Максим Огнев

Пой, Менестрель!

Екатерине Ачиловой, задумавшей эту сказку.

…Именем дороги пройденной,

Это время — мое.

Екатерина Ачилова. Обретение

Баллада о небылом, или Гармония алгебры

Избитая максима: двадцатый век сделал настоящее непостижимым, а прошлое — непредсказуемым. Тем более что и то и другое — лишь на первый взгляд. Но справедливая, поскольку мы этим самым первым взглядом чаще всего и ограничиваемся, руководствуясь, очевидно, другим тезисом, согласно которому первое впечатление — самое верное. Подозреваю, что именно в поисках выхода из этого противоречия литература и родила — заметьте, в том же XX столетии — квазиисторический (он же параисторический) жанр, отменным образчиком которого является роман, который вы держите сейчас в руках.

А противоречие-то и впрямь острое.

Мир усложнился до невероятия, утратил былую (пусть тоже обманчивую) прозрачность и ясность; разобраться в напластованиях его, казалось бы, взаимоисключающих реальностей и клубке пронизывающих его взаимосвязей представляется делом бесперспективным и безнадежным. Правда, литература и тут придумала некое противоядие или, точнее, подобие прививки. Прекрасный петербуржский писатель Лев Васильевич Успенский не раз говорил, что его поколению гимназистов, вброшенных историей в кровавую круговерть Первой мировой, российских революций и прочих катаклизмов, эту прививку сделал своими романами Герберт Уэллс, ставший для них «поводырем по неведомому». Но прививка — она ведь не для всех годится: у кого-то аллергическую реакцию вызывает, у другого не срабатывает, третий попросту ее не делает. Да и вообще, панацеи пока еще никто не сыскал.

Но что настоящее! С прошлым, которое, казалось бы, уже отлилось в свои бронзовые формы раз и навсегда, происходят метаморфозы, прямо скажем, фантастические. Отчасти повинно в этом позитивное знание, развитие науки, благодаря которому за последние сто лет о былых тысячелетиях стало известно куда больше, чем за несколько предшествовавших веков. Но это процесс, так сказать, естественный. А с ним соседствует и противоестественный, антинаучные интеллектуальные спекуляции в духе почетного академика Морозова, академика Фоменко и иже с ними. Колеблется ведь почва под ногами, когда тебя убеждают, что Древний Рим выдумали иезуиты с масонами; маршал Сталин вошел в китайскую историю под именем Цинь Шихуан-ди; египетские пирамиды строили из бетона, как Эмпайр-Стейт билдинг; а Великую Китайскую стену возвели по указанию великого же кормчего. Ну как тут знать историю? И как писать исторический роман в духе Вальтера Скотта, Георга Эберса или даже горячо любимого мною Александра Дюма-отца? Вот и приходит на смену добрая старая сказка — в некотором царстве, в некотором государстве, за горами, за морями, за дремучими лесами жил некогда… (Притом, смею напомнить, сказка-то хоть и быль, да в ней всегда, как известно, намек, коим и живет испокон веков вся изящная словесность.) Не зря же обильное и плодовитое в XIX веке племя исторических романистов в следующем столетии прозябало, скудело и чахло, тогда как на литературную арену обильными потоками вливались орды творцов альтернативной и квазиистории. Последнее, замечу, само по себе никоим образом не плохо — если, конечно, не вытесняет, а дополняет.

Появляется мир в себе. От нашего изолированный, самодостаточный, управляемый собственными законами. Но главное — логически понятный, даже если в нем махрово цветет колдовство, маги воюют с богами, а монархи управляют демократичнейшим образом, являя образец светлой мудрости и политкорректности. Это не Уэллсова прививка, это передышка на пути, захватывающая история, рассказанная у бивачного костра. Впрочем, не торопитесь обвинять всех этих авторов вкупе с их читателями в эскапизме (если в нем, конечно, стоит обвинять). На поверку и тут все не так-то просто. Подтверждением чему служит и «Пой, Менестрель!» Максима Огнева.

Но прежде чем перейти к нему, позволю себе маленькое отступление.

Предисловие — жанр коварный. С одной стороны, надо поговорить о произведении, коему оно предпосылается, но с другой — нельзя наперед ничего раскрывать, дабы не испортить почтенному читателю предстоящего удовольствия. Пат. И обычно приходится говорить либо об авторе, либо о жанре вообще. Но сегодняшняя задачка и того сложнее, ибо об авторе сказать ровным счетом нечего. Он вынырнул из небытия — судя по тексту, готовый, сложившийся автор, но до сих пор о нем никто слыхом не слыхивал. Этакий новоявленный Бруно Травен. И, как некогда о Травене, о нем можно лишь гадать, отыскивая в романе явные и неявные намеки на личность, круг знаний, интересы и характер писателя — чистый детектив.

Многого, впрочем, тут не накопаешь. Судя по некоторым мелким реалиям, историю с археологией автор романа, повторю, квазиисторического, знает или по крайней мере представляет себе достаточно неплохо. Есть, например, там описание — буквально в две строки — наконечника для стрелы; но чтобы так написать, его надо было на ладони подержать, вес ощутить, пальцами острые грани пощупать. А если по ткани повествования судить, по вниманию к слову, умению строить фразу, не нарушать собственного стиля, должен быть автор не чужд филологии. Стиль, надо сказать, вообще в современных литературных кущах зверь редкостный, впору в Красную книгу заносить. А тут — на тебе, привольно разгуливает, красуется, но притом ненавязчиво, так, промелькнет силуэт меж стволов и растворится, потом опять. Если посмотреть, как выписана психология персонажей, причем не только главных героев, но и сугубо второстепенных (тех, на которых всякое повествование, кстати, и держится) — получается, что должен быть у автора изрядный жизненный опыт. Зато светлая вера в правду сказки скорее присуща юности. Повышенное же внимание к точно описанным деталям гардероба и вовсе скорее свойственно женскому взгляду. В довершение всего фамилия. Всякие, конечно, бывают. У меня, например, до сих пор хранится в коллекции визитная карточка человека по фамилии Спичкин-Огнев. И все-таки чутье подсказывает, что пахнет здесь псевдонимом. Но тогда — кто за ним? Вот и разберись тут!

Так что, как видите, об авторе толком поговорить не получается, а посему вернемся к нашему жанру.

Рискну сказать, что литературная традиция романа восходит не к породившему неисчислимую плеяду эпигонов Говарду, а скорее к Александру Грину. Ему ведь тоже недостаточно было просто перенести действие в какие-нибудь вполне конкретные, существующие заморские края, но в собственный, своими извилинами и биениями сердца сотворенный мир Зурбаганов и Лиссов. Что ж, здешние Каралдоры и Бархазы им вполне под стать. И в этом есть своя логика, потому что, как справедливо замечает устами одного из персонажей Максим Огнев, «если пьеса действительно хороша, сказанное в ней будет верно для любых времен и народов».

В том-то и заключен главный фокус квазиисторических построений. Отрешенный от реальной, прожитой родом людским истории, вымышленный мир подобного рода сочинений тем не менее с нею коррелирует и компарируется. Происходит непрерывная взаимная проекция двух миров друг на друга, порою в какой-нибудь проходной вроде бы детали дарящая нечаянную радость узнавания, но непременно приводящая к лучшему пониманию окружающего. Тоже поводырь, вроде Уэллсова, только на иной лад.

А впрочем, почему на иной? Ведь и футуристические построения Герберта Дж. Уэллса были столь же отвлечены от реальности. А это значит, что на место арифметики с конкретными значениями величин тут приходит алгебра с ее куда более универсальными формулами, применимыми к самым разным значениям — знай себе подставляй, и кажущаяся непостижимость мира, может быть, обернется строгой логикой и естественной гармонией. Говорю «может быть», ибо никакая формула не может быть приложена ко всему, у нее имеется свой — и все-таки достаточно ограниченный — ареал применения, за пределами которого она, само собой, бессильна. По-моему, именно чувствуя эту «алгебраичность» жанра, Максим Огнев многих своих персонажей лишил собственных имен, оставив им лишь функциональные — Флейтист, Оружейник, Скрипач, Рыжий Плут, Стрелок, Менестрель. Не дважды пять, но икс на игрек.

Кстати, о Менестреле. Его пронизывающие роман баллады и все произведение превращают в некую балладу о небылом, и это отнюдь не авторский произвол. Квазиисторический жанр — суть область фантастики, а еще полвека назад географ, писатель и очень интересный мыслитель Игорь Забелин в блестящем эссе «Человечество — для чего оно?» подметил глубинное, органическое, сутевое родство фантастики и поэзии. И неважно, что стихи в романе не свои, не огневские, а принадлежат перу Екатерины Ачиловой, — срастание здесь произошло полное, без малейшего намека на отторжение литературных тканей (случай, кстати говоря, достаточно редкий).

И все-таки под конец не могу удержаться, чтобы не сказать хотя бы нескольких слов не о жанре вообще, не об особенностях романа, но о его существе, клятвенно обязуясь не касаться ни фабулы, ни сюжета — словом, не раскрывать ничего, способного испортить вам предстоящее удовольствие. Меня «Пой, Менестрель!» подкупил тем, что он не просто о борьбе добра и зла, неизбежно присутствующей во всяком уважающем себя художественном произведении. Он — об искушении, перед которым немногим дано устоять, — об искушении властью. О тех, о ком сказано в Евангелии от Луки: «Которые, когда услышат слово, с радостью принимают, но которые не имеют корня, и временем веруют, а во время искушения отпадают». Но что особенно радостно — автор не обряжается сам в судейскую мантию и не напяливает ее на героев. Ибо способность прощать намного выше права судить. А потому в романе нет черного и белого — есть лишь многоцветье, единственно приличествующее миру, не суть важно, реально существующему или сотворенному воображением писателя.

Но каким бы ни был роман Максима Огнева — фэнтезийным, квази- или параисторическим, приключенческим или любовным (готов допустить даже такую трактовку), в основе своей он все-таки прежде всего остается сказкой. И потому, в pendant Менестрелю, хочется закончить разговор о нем стихами:

Это старая сказка,

Это сладкая боль,

Только в сказке остаться

И возможно собой.

Лично мне эта способность сказки сохранять и оживлять в человеке человеческое невероятно дорога. Может быть, это вообще самое главное из того, на что способно искусство.

Ну а дальше — дальше пусть вам поет Менестрель.

Андрей БАЛАБУХА

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Пролог к роману

Когда сомкнётся лес над головой

И за спиной стеной деревья станут,

Ты — дома. Не бродяга, не изгой.

Ведет тропа, укрытая туманом,

Вдоль озера холодного, под сень

Дубов священных — древних, непреклонных.

Так величав непуганый олень —

Ты выстрелить не сможешь, пораженный.

Рассвет тебя застанет одного,

Забрезжит рыжий луч в высокой кроне.

Здесь птицы не боятся ничего,

Они слетятся на твои ладони.

Так дивная зеленая страна,

Приняв тебя, сольется вдруг с тобою.

Забудешь постепенно вкус вина

И жажду утолишь лесной водою.

И ветер — или лютня, или дождь —

Тебе подарит тысячи мелодий,

А тему для стихов ты сам найдешь:

В сказаньях о неведомом народе

И в предрассветном шелесте листвы,

И в голосе малиновки беспечной,

Она уже в душе, уже в крови,

Она уже в тебе пребудет вечно.

Так контуром намеченный сюжет

И глубину и краски обретает,

В нем тени проявляются и свет,

Характеры и лица узнавая,

Ты ждешь, когда появится герой:

Король ли, воин… И в одно мгновенье

Он этот мир, придуманный тобой,

Вдруг оживит — одним прикосновеньем.

* * *

Зазвенела тетива, стрела вонзилась в мишень — круглую деревяшку с алой отметиной в середине. Лучник, однако, был недоволен: стрела угодила не в алую сердцевину, воткнулась на два пальца левее. Он пробормотал что-то неодобрительное, повертел в руках новый лук, переменил тетиву, вынул из колчана другую стрелу и замер, рассчитывая ветер. Второй выстрел оказался удачнее. Стрела не только попала в центр мишени, но пробила деревяшку насквозь. Выпустив еще с десяток стрел и превратив мишень в подобие ежа, лучник, озорничая, сбил несколько шишек с сосны. Он ни разу не промахнулся и решил наконец признать лук годным. Аккуратно собрав стрелы и сложив их в висевший у пояса кожаный колчан, Стрелок снял тетиву и внимательно оглядел лук, проверяя, не треснуло ли где дерево, не отошли ли роговые пластины, посаженные на густой осетровый клей. Он знал, как трудно раздобыть хороший лук. Этот он сделал сам. Не меньше сотни кленовых веток срезал, пока нашел подходящую. Укрепил оленьими сухожилиями, на концы приспособил костяные накладки.

От созерцания лука Стрелка отвлекли близкая перекличка рогов, захлебывающийся лай собак, топот коней. В просвете между деревьями мелькнул белоснежный красавец олень. По пятам за ним неслась рыжая свора. Затем промчалась кавалькада — затрещали ломавшиеся кусты, замелькали яркие одеяния, донеслись азартные выкрики, смех.

Впереди на великолепном, не уступавшем по белизне загнанному оленю коне летел светловолосый всадник, одетый в алое. Он на два корпуса опережал остальных, легко справляясь с разгоряченным конем. Вот он вскинул к губам рог и затрубил, и звонко отозвалось эхо.

Удаляясь, людские голоса, перестук копыт, собачий лай слились в один невнятный шум и вскоре затихли. Королевская охота умчалась. Лес замер — даже листья на деревьях не шелестели. Стрелок гневно покачал головой. Он знал, что растревоженный лес будет долго хранить недоброе молчание.

Повесив лук за плечи, направился прочь. Миновал заросли папоротника и вышел на едва заметную тропинку, усыпанную порыжевшими сосновыми иголками. Тропа спускалась в овраг, сосновые корни и камни образовали подобие ступенек, и Стрелок сбежал вниз, к мелкому ручью, струившемуся по песчаному руслу.

На берегу стояла девушка. Темные волосы ее рассыпались по плечам, серебряный обруч сбился набок, подол светлого расшитого серебряными цветами платья намок и был испачкан землей; туфли она сбросила. Стрелок невольно улыбнулся: не часто увидишь придворную даму босоногой.

Рядом склонила к воде голову белогривая лошадь.

Девушка присела, окунула руку в воду, зачерпнула, как показалось Стрелку, горсть мелких камешков. Снова выпрямилась и замерла, следя за медленно проплывавшим облаком.

Стрелку вспомнилось, как в детстве, лежа на спине, он смотрел в облака и видел скользящих по небу белых пушистых зайцев или мохнатых медвежат.

Сейчас он не сомневался: девушка играет в ту же игру — таким озорством загорелось ее лицо, мгновение назад серьезное и сосредоточенное. Вдоволь полюбовавшись облаком, она коснулась ветвей плакучей ивы, прижала листья к щеке.

Стрелок подумал, что девушка ничуть не похожа на придворную даму. Ни одна из них не отстала бы от охоты, ни одна не прильнула бы щекой к ветвям ивы, будто обнимая сестру.

Кобыла подняла изящную голову и тихонько заржала.

Девушка выпрямилась. Бросила камешки на песок, обеими руками надвинула на лоб тонкий серебряный обруч, откинула назад темные волосы. В глазах ее, как в ручье, плясали солнечные блики.

— Я хочу остаться одна, — заявила девушка непреклонно. — Со мной ничего не случится!

— Верю, — откликнулся Стрелок. — Лес защитит вас.

Удивленная, она подалась вперед. Лучник стоял в тени, и разглядеть его хорошенько девушка не могла.

— Кто вы? — В голосе ее чувствовалось недоумение. — Королевский ловчий?

Охотник вышел на свет. Девушка взглянула на него — и долго не отводила глаз. Многие из лордов были высоки и изящны, многих отличала горделивая осанка, но… Стройны люди, а ясени стройнее. Величавы люди, а дубы величавее. Умны люди, да мудрее древесные исполины.

Казалось, незнакомец не в людском суетном племени рожден — молодой тополь обернулся человеком. При взгляде на него почему-то сразу вспоминались прогретые солнцем лесные прогалины, снопы света, бьющие сквозь густую хвою.

Солнечный луч скользнул по его лицу, и девушка увидела, что у незнакомца зеленые глаза. Не темные — в цвет болотных трав, и не яркие — в цвет молодой листвы, а прозрачные, словно пронизанные светом воды лесного озера.

На плечах его лежал плащ — зеленей травы, из-под плаща виднелась куртка, зеленая, как молодые сосновые иглы, за спиной висел лук, у пояса покачивался колчан со стрелами.

Лесной король появился из глубины леса. Деревья приветствовали его покачиванием ветвей, ручей зазвенел громче, а белогривая лошадь весело заржала.

— Кто же вы? — едва слышно повторила девушка.

— Охотник.

Стрелок перепрыгнул через ручей и тут понял, чем занималась девушка. На откосе, в песке, мелкими белыми камешками был выложен скачущий олень. Больше всего Стрелка поразило, как верно передано движение: тонкие ноги, казалось, едва касались земли. Шея была грациозно выгнута, маленькую голову венчали тяжелые ветвистые рога.

Лучника вдруг охватила внезапная радость оттого, что эта сероглазая девушка не пожелала гнать обессилевшего зверя, напротив — воскресила оленя в мозаике.

Девушка стояла рядом, но смотрела не на мозаику, а на Стрелка. В памяти ее ожило предание о Марте-лиственнице. Многие сватались к юной Марте, да получали отказ. Никому не надела красавица венок из полевых цветов. А чтобы женихи не докучали — набросила венок на ветку клена. Звонко смеялись подруги, еще громче хохотали отвергнутые женихи. А на следующий день встретила Марта под кленом своего суженого. Сорок лет прожили вместе. А потом засох клен, и умер муж. Говорили, Марта сгинула без следа — только выросла возле сухого клена высокая лиственница.

Стрелок отступил на шаг, все еще разглядывая мозаику.

— Красиво, — с искренним восхищением проговорил он.

Девушка улыбнулась. Чувствовалось, что незнакомец хвалит не часто и никогда не хвалит зря.

— Замечательно, — продолжал Стрелок. — Не хуже, чем в храме.

— В каком храме?

— Там, в самой глубине леса, — он махнул рукой, — сохранилось древнее святилище…

— Я слышала о нем… — внезапно разволновалась девушка. — Хотела побывать…

— Могу проводить, — вызвался охотник.

Лицо ее словно затопило солнечным светом. Сколько лет она расспрашивала охотников, воинов, а то и просто бродяг. Никто не знал дороги, никто и не слыхал, будто в гуще леса скрыто святилище. Но она до сих пор помнила жаркий шепот старшей сестры: «Там на стене — белый олень. Бег его легок, ноги не знают устали… Обернуться бы и мне оленихой, мчаться по лесам — свободной!»

Девушка порывисто коснулась руки охотника.

— Проводи… — Неожиданно для себя она обратилась к нему на «ты», как не обращалась ни к кому и никогда, разве в далеком детстве — к сестре. — Проводи… — Она запнулась и спросила: — Святилище далеко?

— Да, — честно ответил Стрелок. — Не успеете до темноты возвратиться в город. Вас будут искать?

Девушка молчала, понимая, какой переполох поднимется в замке.

Стрелок ждал ее слов нетерпеливее, чем прилета птиц весной. Знал: горожане лишь обирают лес — наполняют корзины грибами-ягодами, забавляются, стреляя дичь. Холодно, недружелюбно встречает их лес. Застывают-засыпают деревья, затихают птицы, прячутся звери.

Редко забредают в чащу иные гости: поклониться лесным жителям, впитать вековую мудрость дерев. Сероглазая девушка недаром любовалась облаками, приласкала иву, выложила в песке оленя — искала в лесу успокоения и отрады. И лес даровал бы ей утешение, подкрепил силы.

Девушка медлила с ответом. Представила вдруг, что ее несчастная сестра обернулась белой оленихой и мчится без устали по лесной чаще. Как найти ее следы?

Лесной король ведает все дорожки, проведет в самое сердце леса. Деревья расступятся перед ним, ели отведут колючие ветви, болотная жижа обернется твердью, тайные тропы лягут под ноги.

— Идем, — взмолилась она и смолкла.

Победный звук рогов возвестил об удачном конце охоты. Загнанного зверя настигли.

Девушка опустилась на колени и завершила мозаику, черными камешками выложив глаза оленя.

…В то время как Стрелок подсадил девушку в седло и взял под уздцы белогривую лошадь, человек, склонившийся над поверженным оленем, бросил на землю окровавленный кинжал и выпрямился. Это был тот самый ловкий наездник, примеченный Стрелком. Лицо его горело азартом погони, глаза блестели. Он возбужденно засмеялся и оглядел придворных, столь же веселых, наперебой поздравлявших его с великолепной добычей. И вдруг изумленно воскликнул:

— Господа, а где же принцесса?

Напрасно придворные озирались — принцессы в их торжествующем кругу не нашлось. Стали вспоминать, опрашивать егерей — никто не мог сказать, когда именно она исчезла.

— Ах, господа, — смеясь, воскликнул охотник, убивший оленя. — Сразу видно — среди нас нет низких льстецов. Иначе мы глаз не сводили бы с королевской дочери, ища случая угодить.

— Боюсь, лорд Артур, — сказала белокожая красавица, поправляя огненный, в цвет волос, шарф, — угодить ее высочеству можно одним способом — пореже показываясь на глаза.

— В таком случае нас всех надо поздравить, принцессе мы угодили. — Артур выдержал паузу, глаза его смеялись. — Принцессе. Но не королю.

Придворные начали оживленно совещаться, решая, что делать. Впрочем, исчезновение принцессы вызывало больше любопытства, нежели тревоги. Справедливо полагали — королевский гнев изольется на слуг, ловчих и егерей.

Кто-то предложил разделиться и отправиться на поиски. Идею приняли с восторгом, и придворные в одно мгновение разбились по парам: кавалер — дама. Разбрелись в разные стороны. Лорд Артур подал руку рыжекосой леди Амелии. Судя по тому, как много внимания они уделяли друг другу и как мало — окружающему, они не торопились отыскать принцессу.

…Давно уже тропинка затерялась в густых папоротниках, но Стрелок не боялся заблудиться. В лесу и мох на стволах, и ветки, что погуще, указывали путь. В солнечный день и вовсе не было забот — солнце провожало. Стрелок без труда держал направление, хоть и приходилось часто сворачивать, огибать то овраги, то непролазные заросли. Сосны перемежались елями, старыми, высокими, с замшелыми стволами. Нижние ветки, приходившиеся на уровень человеческого роста, были лишены хвои.

Внезапно впереди посветлело, деревья расступились, и Стрелок с девушкой оказались на поляне. Посреди ее рос дуб-великан: вытянулся вверх — солнце загородил, простер в сторону могучие ветви — чуть не всю поляну укрыл. По бокам его вставали дубы поменьше.

Стрелок повернулся к девушке:

— Я слышал от своего отца, а тот — от своего, что король Август Славный принял здесь последнюю битву.

— Говорят, — откликнулась девушка, — враги ворвались в замок, король бежал в лес, но предатель крался по его следам и привел убийц.

— Да. Пал в неравном бою король, пали его дружинники. Там, где пролилась их кровь, поднялись из земли дубы. — Стрелок вскинул руку, приветствуя великана, и дуб, дотоле безмолвный, зашелестел листьями в ответ. — Другого такого дерева во всем королевстве не сыщешь.

— Будь славен, лесной воитель, — промолвила девушка, проведя ладонью по шершавому стволу.

Белогривая лошадь тревожно фыркнула и встала на дыбы. Девушка пыталась успокоить ее ласковыми словами, но лошадь храпела и пятилась. Стрелок положил руку ей на шею, тогда кобыла замерла, дрожа. Девушке показалось, будто две серые тени скользнули между деревьями и скрылись.

— Волки? — спросила она удивленно, но не испуганно — рядом с лесным королем не ведала страха.

— Они не нападут. — Охотник взял лошадь под уздцы и повел вперед.

Коротко рассказал, как в морозную зиму, когда умер отец, схватился с матерым волком. Зима стояла страшная — даже в апреле не пахло весной. Волк сам охотился за охотником. Это был сильный, опытный, хитрый зверь. Стрелок умолчал о том, что стрела не сразила волка насмерть, он прыгнул. На плечах и боку остались отметины от клыков. Удар ножом оказался вернее. За шкуру черного волка он выручил немало денег, купил и крупу, и муку, и масло. Мог уже не бояться голодной смерти.

А день спустя он нашел волчье логово. Волчица рычала и скалила зубы, но драться не могла — была ранена. За ее спиной плакали волчата. Стрелок бросил возле логова убитого зайца. Так он и кормил волков до начала лета. Теперь волчата выросли.

— Ручными не стали, но часто бегут рядом, провожая. И на зов приходят.

— Позови их, — попросила девушка.

Охотник погладил лошадь, крепко сжал узду и коротко свистнул. Беззвучно раздались в стороны высокие папоротники. Два крупных зверя замерли, настороженно принюхиваясь. Лоснился серый мех, золотистые глаза смотрели испытующе и лукаво. Постояв мгновение, волки обернулись и побежали назад, несколько раз качнулись папоротники, и все затихло.

— Они запомнят вас, — сказал охотник, — и никогда не обидят.

Ельник становился все гуще. Высоким частоколом поднимались деревья, ощетинивались иглами. Девушка была очарована мрачным великолепием. Запрокидывала голову, стремясь увидеть усыпанные шишками макушки елей, низко склонялась, рассматривая кочки мха в белых звездочках цветов. «Как в сказке о заповедной поляне, — думала она. — И зимой и летом светит там солнце, и зимой и летом зеленеет молодая трава. Окружает поляну ограда из елей. Можно расцарапать лицо в кровь, порвать одежду в лохмотья — и ни с чем возвратиться назад. Лес не пропустит незваных гостей».

Стрелок повернул, и словно по волшебству открылся просвет среди колючих ветвей. Охотник с девушкой вступили на залитую солнцем прогалину.

— Соловьиное царство. — Лучник невольно понизил голос.

Девушка вздохнула, представляя, как льются на восходе и на закате соловьиные песни.

Стрелок негромко засвистел. Это был уже не тот резкий, повелительный свист, каким он подзывал волков. Нет, с губ лучника сорвалась долгая переливчатая трель. Он помедлил, прислушиваясь, и снова засвистел, прищелкнул языком, подражая голосу соловья.

И вдруг откликнулся лесной певец, затем другой, третий. Качнулись ветки, затрепетали крылья — птахи слетались со всех сторон. Раздавались переливчатые рулады, веселое щебетание, нежный прозрачный посвист, звонкое пощелкивание. Коленце за коленцем выводили соловьи, летела по лесу чарующая песня. Полнилась звуком капели, журчанием ручьев, плачем осенних дождей. Проступали в ней голоса тающих снегов и лопающихся почек, молодой листвы и цветущих подснежников.

Девушка стояла зачарованная. Глядя на нее, Стрелок вспомнил, как пригласил одну юную горожанку соловьев послушать. Не то что птиц — громовых раскатов не услышал. Трещотка в точности поведала, сколько оборок на каждом из ее платьев, сколько ложек возьмет, когда перейдет в дом мужа…

Затаив дыхание, внимала сероглазая девушка соловьям. Только подрагивали ресницы, гася солнечные отблески в глазах.

Когда песня затихла, девушка молча поклонилась лесным певцам.

…Мох пышным ковром устилал землю, поваленные деревья, пни. Становилось сыро. Из-под лошадиных копыт выбивались фонтанчики воды.

Яркий свет полдня сменился предвечерней дымкой, когда Стрелок и его спутница оказались на берегу лесного озера, затянутого тиной. Лишь кое-где в просветах виднелась темная, почти черная вода. У ближнего берега по мелководью расхаживали цапли. Узенькая полоска земли соединяла берег с островком в центре озера. На островке стоял маленький круглый храм. Стены его были выложены из серого камня, обломки колонн оплетал вьюнок, на крыше зеленели березки.

Стрелок помог девушке спешиться. Рука об руку они подошли к храму. Двери его были выломаны, солнечные лучи проникали внутрь. Мраморные полы почти скрылись под покровом мха, в трещины между плитами пробивались пучки осоки.

Девушка первой переступила порог, охотник — следом. Сорвалась с места, захлопала крыльями испуганная птица.

— Смотрите. — Стрелок вытянул руку.

Лучи заходящего солнца падали на стену, высвечивая единственную сохранившуюся фреску, остальные осыпались или потускнели. Казалось, олень летел, опережая ветер. Он мчался, едва касаясь земли, и легкими копытами даже не приминал травы. Пятна света и тени играли на белоснежном боку.

— Наверное, это храм королевы Инир, — промолвила девушка. — Предание гласит: она была добра и прекрасна, щедра и справедлива. Долго и разумно правила своим народом. Когда же пришел ей срок покинуть землю, обернулась белой оленихой… — Девушка еще раз внимательно оглядела святилище. Тихо произнесла: — Здесь… именно здесь королеву Инир просили о помощи…

Прикрыла глаза, удерживая слезы: догадывалась, с какой мольбой приходила ее несчастная сестра в заброшенный храм.

Встревоженный лучник коснулся ее плеча. Девушка глубоко вздохнула, стараясь успокоиться.

— Здесь что-то написано. — Она водила рукой по полустертым буквам. — Олень…

— Надежда твоя — твой Белый Олень… — прокатился под сводами храма чей-то голос.

Оборачиваясь, Стрелок сорвал с плеча лук, накинул тетиву на зарубку. Миг — и трехфутовая стрела нацелилась точно в грудь стоявшему на пороге человеку. Девушка полуобернулась к незнакомцу, одновременно жестом останавливая Стрелка. Строго и вопросительно смотрела она на вошедшего в храм. А в его руках в одно мгновение появилось… не оружие, нет, — появилась лютня. Ударив по струнам, человек пропел:

— Пира ждать или боя? Родные края

Минует ли тень?

Да пребудет с тобою надежда твоя,

Твой Белый Олень.

Солнце скрылось за облаком, и фреска погасла, растворилась в полумраке.

Девушка смотрела на незнакомца радостно и удивленно. Так ребенок, открыв поутру глаза, радуется и удивляется необъятному миру.

А человек был одет в неказистый полинялый плащ, сапоги со стоптанными каблуками, за плечами его висел дорожный мешок. Темные глаза продолжали улыбаться, даже когда улыбка исчезла с губ. Стрелок шагнул вперед и протянул незнакомцу руку. Ладони его коснулась столь же загрубелая и обветренная ладонь, затем незнакомец поклонился девушке — с изяществом придворного и независимостью бродяги. Взглянул ей в лицо и замер. Потом покачал головой, словно отгоняя какую-то мысль. Трудно было угадать его возраст — в первое мгновение Стрелку почудилось, будто певец далеко не юн, однако на лице его почти не было морщин, а в темных волосах лишь изредка блестели серебряные нити.

Девушка ответила на приветствие и спросила певца:

— Ты бывал здесь прежде?

Сердечное «ты» вырвалось у нее так же легко, как и в разговоре со Стрелком.

Певец отозвался не сразу, казалось, больше прислушивался к звуку голоса, чем к словам. Ей пришлось повторить вопрос.

— Да, госпожа, — вежливо ответил он. — Давно. Сейчас снова захотел навестить. Вот и свернул с дороги.

— Куда же ты держишь путь?

— Мы с Певуньей направляемся в город.

— С Певуньей? — переспросил Стрелок, оглядываясь. — Кто же ваша спутница? И где она?

Они вышли из храма в золотисто-алый вечерний свет. Менестрель кинул плащ на поваленную колонну, сел.

— О, моя Певунья — ревнивая возлюбленная и строгая госпожа, — заговорил он. — Она капризна и ненасытна. Не позволяет забыть о себе ни на мгновение. Кажется, принадлежит мне, а на деле — я принадлежу ей. Вечно недовольна мной, а я, не скрою, частенько сержусь на нее. И все же я привязан к ней всем сердцем и надеюсь, она не избрала бы другого хозяина. — И Менестрель положил на колени лютню.

Стрелок и девушка, улыбаясь, переглянулись.

— Приходи в наш город, — позвала девушка.

Менестрель коснулся струн. Лютня издала слабый звук, будто вздохнула.

— Не миновать мне его, — согласился певец.

— Где ты побывал? — с любопытством расспрашивала девушка. — Какие принес новости из дальних краев?

— Новости? — певец улыбнулся. — Что тебя интересует? В Норрифе дамы украшают прически живыми бабочками, а в Лильтере носят такие высокие головные уборы, что вынуждены приседать, когда проходят в двери.

— Неужели? — засмеялась девушка.

— В Бархазе, — Менестрель обращался уже к Стрелку, — на стрелы насаживают костяные свистульки, и летящие стрелы поют… Столица Бархазы увита розами от подножия крепостных стен до шпилей на башнях замка…

Менестрель рассказывал о поэтических состязаниях, устроенных королем Бархазы, о хранилище рукописей в Миасе — королевстве на островах; об обычае адамельцев окунать новорожденных детей в прорубь; о вооружении конных воинов Сотары; о неприступных твердынях Дойма, о которые год за годом разбивается войско царя Урша.

Казалось, Менестрель обошел всю землю. Когда он на мгновение умолк, девушка спросила:

— А в Каралдоре ты не был?

— Был, — коротко ответил Менестрель.

Девушка ждала, но продолжать он явно не собирался. Вместо этого вновь пристально поглядел на нее.

— Так что же? — мягко промолвила она.

— Что можно сказать о королевстве, где убивают своих королев?

Девушка отвернулась.

— Многие верят… — начала она. — Верят, что люди, воззвавшие к королеве Инир, после смерти превращаются в оленей. Бродят по лесной чаще — неуязвимые для стрел.

— Тогда они приходят сюда, — тихо и уверенно отозвался певец.

Наступила тишина. Затянувшееся молчание прервал Стрелок:

— Надо возвращаться. Не успеем в город до закрытия ворот.

— Для меня отопрут ворота, — встрепенулась девушка.

— А мне и вовсе торопиться некуда, — засмеялся Менестрель. — Переночую здесь, в храме.

— Если ты предпочтешь ложу из мха постель из звериных шкур и родниковой воде — глоток доброго вина, я предложу тебе гостеприимство, — улыбнулся Стрелок.

Менестрель с готовностью встал, Стрелок подсадил девушку в седло, и все дружно направились к дому охотника. Стрелок вел под уздцы белогривую лошадь, Менестрель оказывался то рядом, то сзади — как позволяла чащоба. Оглянувшись, лучник спросил певца:

— Ты долго странствовал?

— Более семи лет… За это время многое изменилось.

— Что же именно?

— Сильнее всего — люди. Прежде идешь по селению, всюду песни звучат. Все поют: голосистые и безголосые, в одиночку ли, хором; сидя дома, стоя у ворот, выходя во дворы… Нынче так же красивы дома с островерхими крышами — в Лильтере строят иначе, — у меня, когда с корабля сходил, сердце замерло, едва красную черепицу увидел… Вокруг нарядные палисадники… И почему-то ни песен, ни смеха… Я разговорился с одним. Он: «Скучно, мол, живем». — «Так чего же не поете?» — спрашиваю. «Надоели старые песни». Говорю: «Сложите новые; если душа поет — слова найдутся». Ведь начинаю петь — слушают. Словно из оцепенения выходят, лица светлеют…

Менестрель умолк, и тишину нарушал лишь звук шагов. Под ногами путников шуршала трава да похрустывали ветки.

Золотистая полынья в небе быстро затягивалась. Еще розовела полоса заката, розовые отблески падали на верхушки деревьев. Внизу сгущалась тьма. Но Стрелок шагал уверенно. Не проявляли беспокойства и его спутники, всецело доверившись проводнику.

— Любопытные сказки нынче сказывают, — продолжал Менестрель. — О колдунах да оборотнях…

— Что ж тут удивительного? — не понял Стрелок. — Во всех сказках герой сражается с драконом, или с великаном, или с оборотнем…

Менестрель положил руку ему на плечо, заставляя остановиться.

— Те, кто прежде складывал сказки, хотели сделать людей храбрыми. Показывали — можно, сражаясь с непомерной силой, выйти победителем. Но почему нынче «Сказка о том, как Герой победил оборотня» превратилась просто в «Сказку об оборотне»? Почему речь ведется не о подвигах Героя, а о злодеяниях оборотня? Почему оборотень оказывается умнее и сильнее всех?

— И все же его побеждают? — перебил Стрелок.

— Да. На время… Если прежде в конце сказок оживали люди, обращенные чародеем в камень, то теперь оживают оборотни. Мол, борись не борись — бесполезно, зло бессмертно. В сердцах намеренно поселяют страх и отчаяние.

— Испугать легко, — заметила девушка.

Менестрель и Стрелок обернулись. В полутьме смутно белело ее лицо, поблескивал серебряный обруч.

— Испугать легко, — повторила она. — Легче, чем рассмешить. Много легче, чем растрогать рассказом о великой любви.

— А как просто править трусами, — подхватил Менестрель. — Знаете, кто первым это почуял? Деревенские колдуны, да-да. Раньше они ютились в покосившихся лачугах и держали про запас два товара: приворотное зелье да средство от бородавок. А нынче? В каждом селении свой колдун, и не один. Из столицы доходят слухи о каком-то Магистре. Торговцев амулетами видишь чаще, чем бродячих актеров. Магами забиты постоялые дворы; ведьмы подскакивают к вам в городских воротах, опережая нищих… И чем берут? Страхом. На вас злые чары — мы поможем. В будущем вас ждет удар — мы предотвратим.

Стрелок засмеялся:

— Кто же к ним идет?

— Тот, кто напуган и несчастлив. Кто не имеет ни веры, ни смирения. Торопятся волшебными силами изменить судьбу… Будто можно изменить судьбу, не меняясь самому.

Некоторое время они шли в молчании. Уже совершенно стемнело. Лунный свет не пронизывал густую хвою, и, выбравшись на поляну, путники долго медлили, прежде чем вновь шагнуть во мрак ельника. Деревья обрели небывалую четкость очертаний, высились черными исполинами. Над ними клубились серебристые облака. В разрывах виднелись далекие бледные звезды.

Тем ярче запылали дрова в очаге, когда путники вошли наконец под гостеприимный кров Стрелка. Охотник быстро развел огонь, подогрел вино, нарезал мясо и хлеб. Он двигался легко и стремительно, выполняя привычную работу, но девушке чудилось — Стрелок творит волшебство.

Недаром так быстро разгорелся огонь, зазмеился по веткам, охватил поленья. Недаром горячим и сладким оказалось вино в кружках; двух глотков хватило — и схлынула усталость, утихла печаль о сестре, унялась тревога от рассказов Менестреля. Недаром холодная зайчатина и грубый хлеб были вкуснее изысканных яств.

Уже сто раз девушка напомнила себе, что пора уходить, но так и не тронулась с места. Не в силах была покинуть этот дом — уютный и спокойный, проститься со Стрелком.

— Открыто живешь, хозяин, — заметил Менестрель, отправляя в рот кусок мяса. — На дверях ни замков, ни затворов…

— Так у меня же красть нечего, — рассмеялся Стрелок.

Девушка невольно улыбнулась, соглашаясь. Обвела взглядом комнату. Стол, две скамьи, кое-какая кухонная утварь — ворам не на что было позариться.

Менестрель вытер нож хлебом.

— Хочешь сказать, люди богато жить стали? Богаче, чем прежде?

— Почему?

— Замки на дверях появились. Я глазам не поверил. Никогда у нас дверей не запирали. Путников как долгожданных гостей принимали. Я тут встретил, — он неопределенно махнул рукой, — бродячую труппу. Дождь проливной, грязь по колено, а они составили фургоны кругом, задернули занавески, кутаются в плащи, мокнут, мерзнут… В двух шагах селение. Спрашиваю: «Что же вы в дома не пошли?» А они: «Нас не пустили».

Стрелок недоверчиво пожал плечами:

— Не повезло, неприветливые жители попались…

Менестрель усмехнулся:

— Оставить без крова странника, не поделиться с ним хлебом, выгнать из дома отслужившего свой век пса, повесить на дверь замок больше самой двери — поступки, достойные оборотня. — Менестрель не стал продолжать. Повернулся к девушке: — Невеселую мы затеяли беседу?

Девушка не ответила. Ей все еще слышалась соловьиная песнь, мерещились золотистые, лукавые глаза волков. И белый олень летел, не касаясь земли, не сминая травы…

Жарко потрескивали поленья, весело уносились вверх искры. Язычки пламени отражались в боках грубых глиняных кружек. Девушка с нежностью погладила угол стола, пробежала пальцами по краю резьбы. Ей хотелось приласкать все вещи в доме. Казалось, это поможет сохранить в памяти каждое мгновение долгого счастливого дня. Девушка понимала: подобные дни не повторяются; так легко и радостно она чувствовала себя только в детстве.

Сейчас ее ничто не могло огорчить или напугать.

Рука ее касалась руки лесного короля — вовек не будет опоры крепче и надежнее.

«В замке тревожатся. Надо возвращаться». — Мысль становилась все неотвязней.

Девушка обратилась к Менестрелю:

— Ты придешь в замок? Принцесса Аннабел, — тут девушка отвернулась, и по голосу стало слышно, что она улыбается, — любит звуки лютни.

— Как тебя зовут, госпожа? Кого отыскивать в замке?

Она склонила голову, длинные волосы закрыли лицо.

— Аннабел.

В голосе вновь слышалась улыбка.

Пораженный, Стрелок отставил кружку с вином. Этого он никак не ожидал. Принцесса…

— Так мне не померещилось! — вырвалось у Менестреля.

Аннабел с любопытством взглянула на него, но певец не прибавил больше ни слова.

Девушка встала.

— Мне пора, — вздохнула она.

— Я провожу. — Стрелок поднялся. Повернулся к Менестрелю: — Отдыхай.

…Лучник с девушкой спустились к реке и зашагали вдоль берега. Шли рядом, а сзади, недовольно пофыркивая, брела белогривая лошадь.

Небо посветлело, выцвели звезды. Лес просыпался. Запел дрозд, черной тенью пронесся филин, возвращаясь в дупло. Легкий ветер погнал рябь по реке.

Алая полоса забрезжила на востоке, порозовели облака. Затрепетали деревья, будто стряхивая остатки сна. Предутренний мрак рассеялся, на темном бархате хвои выделялся нежный шелк березовых листьев и сочный атлас — кленовых. Взошло солнце. По небу плыли облака — пышные и золотистые, словно караваи.

Аннабел оглядывалась со щемящим сердцем. Далеко ли до опушки? «Еще далеко, — твердила она. — Надо перейти ручей…»

Опираясь на руку Стрелка, она перепрыгнула с камня на камень, миновала журчащие струи.

«Еще неблизко, — утешала себя Аннабел. — Нужно подняться на горку…»

Шаг за шагом они одолели невысокий откос.

«Еще есть время, — отчаянно надеялась Аннабел. — Впереди березовая роща…»

Она чувствовала, что и охотник считает шаги.

Деревья неуклонно редели. Стрелок с Аннабел вышли на опушку. Принцесса остановилась, будто страшась пересечь незримую черту. Черту, за которой оканчивались владения лесного короля.

Аннабел прислушивалась к прощальному шелесту деревьев. Знала: скоро и Стрелок с ней простится. Возвратится к своим подданным, а она — к своим.

Но он не стал прощаться. Он взял ее за руку и повел к городу, как ведут домой напуганного и уставшего ребенка.

— Лес тебя не обидит — приходи без страха. А не сможешь прийти — позови, сам поспешу.

Этих слов она ждала и боялась не услышать. На мгновение Аннабел почудилось: она вновь стоит на зачарованной поляне, а вокруг гремят соловьи.

— Приду, — откликнулась она.

И тотчас обоим стало ясно, что расстаются они не навсегда. Напротив, эта встреча всю жизнь продлится.

— Сумеешь отыскать мой дом? — спросил он.

— Сумею.

Теперь им шагалось легко и беспечно. «Скоро увидимся вновь». Не доходя городской стены, Аннабел повернулась к Стрелку, положила руку ему на грудь:

— Не ходи дальше.

Лучник понимал: принцесса не хочет, чтобы об их встрече узнали. Он подсадил девушку в седло. Белогривая лошадь неспешной рысью двинулась к воротам. Стрелок провожал Аннабел взглядом. Принцесса окликнула часового, ворота распахнулись и снова захлопнулись, скрыв Аннабел. Лишь тогда охотник повернул назад.

Из караульной навстречу принцессе выбежал высокий широкоплечий человек в темной одежде, с вышитым на куртке гербом — алыми маками над лезвием меча. Стражники проворно расступились перед ним.

— Зачем вы здесь, Драйм? — удивилась принцесса.

Драйм упал на одно колено:

— Лорд Артур отправил меня к воротам. Мы очень беспокоились, ваше высочество.

— Совершенно напрасно, — сдержанно ответила Аннабел, заставляя себя смотреть прямо в глаза Драйму.

Тот, кто впервые встречал этого человека, вздрагивал и спешил отвести взгляд, чтобы не видеть лицо, будто сшитое из разных лоскутков, — когда Драйму было десять лет, его чудом спасли из горящего дома.

— Лорд Артур взял на себя смелость не беспокоить его величество и умолчал о вашем исчезновении, — сообщил Драйм.

— Весьма разумно со стороны лорда Артура, — ответила повеселевшая принцесса и, подхлестнув лошадь, поскакала к замку.

* * *

В королевстве мир, и добрые рыцари предаются забавам. Пенятся кубки, слуги обносят гостей яствами, музыканты и певцы услаждают их слух. Но без кого не обходится ни одно празднество? Чьи пиры веселее всех? Кто умеет направить застольную беседу так, чтобы каждый гость почувствовал себя в центре внимания? Кого полагают знатоком поэзии? Кто, не слагая стихов, бывает захватывающе красноречив? Кто изящнее всех в танце и проворнее на охоте? У кого самый великолепный конь и самая прелестная дама? Кто с рождения обласкан судьбой?

Лорд Артур — алое одеяние заткано серебром, светлые волосы падают на усыпанный жемчугом воротник, плащ ложится изящными складками, на ногах туфли с квадратными носами, — какое смелое решение, каралдорский посол позеленел от зависти. В гербе Артура — маки, алые маки на серебряном поле, и меч, чья рукоять украшена головой грифона. Этот меч существует и в яви, прапрадед нынешнего короля, Август Славный, подарил его одному из предков Артура. Этим мечом рубил Артур врагов в каралдорской сече и в неполные семнадцать лет был посвящен в рыцари прямо на поле боя. Артуру не исполнилось еще и двадцати, когда король ввел его в состав Совета. Теперь, спустя два года, Артур настолько уверился в королевской милости, что осмелился умолчать о затянувшейся прогулке принцессы — дерзость, на которую не отважился бы даже лорд Гаральд, глава Королевского Совета. Не в обычае Артура было приносить дурные вести. К счастью, принцесса нашлась. Правда, ее страсть к дальним прогулкам не иссякла…

— Сюда, ваша светлость.

Драйм разрывался между необходимостью указывать дорогу и привычкой неуклонно следовать позади. Артур тронул коня. Сильное животное легко одолело подъем, и Артур оказался на вершине холма. Здесь травы поднимались так высоко, что задевали стремена всадников. В зелени травы алели необыкновенно крупные ягоды земляники, в воздухе стоял ни с чем не сравнимый аромат спелых ягод и разогретой солнцем земли.

— Вот там. — Драйм указал плетью. — Видите крышу?

Артур поднес ладонь к глазам, загораживаясь от солнца. Горячий воздух дрожал над деревьями, вплотную подступавшими к подножию холма. Лес тянулся до самого горизонта, постепенно растворяясь в туманной дымке. В темную зелень то и дело вкрапливались оттенки посветлее: ельники да сосняки перемежались березовыми и дубовыми рощами, зарослями вербы, осинниками… Змеилась, сверкая под солнцем, узкая лента реки. К ней отовсюду сбегались ручьи, один из которых, быстрый, бурливый, огибал холм и терялся за деревьями.

— Принцесса ехала вдоль ручья, — рассказывал Драйм. — Я боялся потерять ее из виду и в то же время не хотел подступать слишком близко. Мне немалого труда стоило незамеченным следовать за ней от городских ворот…

— Значит, хозяина дома ты не видел?

— Видел, он вышел ее встретить. Они поговорили, и принцесса повернула обратно…

— Да? И каков из себя этот… лесной житель?

— Не успел рассмотреть.

— Почему?

— Не сумел подойти.

— Почему? — настойчиво допытывался Артур. — Там были собаки?

— Нет, ваша светлость. Ему не нужны сторожа — без собак все чует. Я только шагнул ближе, как у него уже стрела на тетиве лежала. А разглядеть меня за деревьями он никак не мог.

— Ну и что? Сорвалась с ветки испуганная птица — считай, чужие…

— Наверное, следовало выйти и заговорить с ним?

— Нет, Драйм, ты поступил правильно. Пусть встреча выглядит случайной. — Тут Артур издал короткий смешок. — Принцесса, конечно, не ожидает подобной дерзости… А могла бы насторожиться. О ее лесных прогулках уже поговаривают. Окажись на нашем месте лорд Гаральд, нынче же вечером сидела бы она взаперти в Круглой башне, как в давнее время ее сестрица… Маргарет в ту пору было девятнадцать. Аннабел как раз достигла ее возраста.

— Так это правда, будто Маргарет была влюблена в бродячего музыканта? Ходили слухи, в Каралдоре она и зачахла от тоски по нему.

— Ты хоть раз видел человека, умершего от тоски? Нет? Я тоже. А вот умерших от яда видел.

Драйм согласно кивнул. Подобное объяснение казалось ему более убедительным. Повинуясь знаку лорда, он снова двинулся вперед. Артур не отставал, и скоро они спешились в тени берез, окружавших дом. На берегу ручья примостились несколько молоденьких ясеней, пышно разрослись кусты шиповника, боярышника, сирени. Сирень уже отцвела, а возле нежных лепестков шиповника вились крупные шмели.

Артур взбежал на крыльцо, решительно постучал.

— Эй, дома хозяин?.. Здесь не заперто, — бросил он через плечо Драйму.

Вошли. Дом дышал чистотой и прохладой. Большой квадратный стол; скамьи вдоль стен, сделанные из какого-то светлого дерева, вероятно березы, украшенные затейливой резьбой; глиняная посуда на полках, очаг в углу.

— Небогато, — заявил Артур, осмотревшись.

Опустился на скамью, вытянул ноги. Солнечный луч, пробившись сквозь неплотно притворенные ставни, заиграл в кадке с водой. Блики плясали на двери, ведшей во вторую комнату. Драйм вопросительно посмотрел на Артура.

— Не надо. Дождемся хозяина.

Драйм снял со стены два висевших там лука.

— Превосходное оружие. Такой, — он показал Артуру лук, что побольше, — не хуже моего будет. Похоже, один мастер делал. — Драйм положил рядом собственный лук. — Так и есть, вот клеймо. Обри его звали. Я мальчишкой был, когда он последний раз приходил в город. Говорят, умер от какой-то хвори. Замечательные луки мастерил, — Драйм любовно провел пальцем по дереву.

Артур слегка пожал плечами:

— Если человек кормится охотой, без хорошего оружия не обойтись.

— Только ли охотой?

— Думаешь, он из тех бравых мблодцев, что освобождают запоздалых путников от кошельков?

— Или из тех, к кому его величество обращается в час беды… Когда, например, надо перехватить гонца, посланного…

Артур предостерегающе поднял палец, и Драйм умолк на полуслове.

— Нет, вряд ли, — сказал Артур после паузы. — Такие люди недоверчивы и не забывают, уходя из дому, запирать двери. Впрочем, легко проверить.

Артур поднялся, взял плетеный колчан и высыпал его содержимое на стол.

— Взгляни, это же срезни. — Он указал на стрелы с раздвоенными наконечниками. — С ними только на охоту ходить. А такими вот даже зверя не убьешь, разве что оглушишь… Вместо острия — деревянный конус.

— Знаю, — сказал Драйм. — Ими бьют, чтобы не попортить шкуры…

Артур быстро перебирал стрелы.

— Здесь просто не с чем идти на человека… Тем более на воина в кольчуге. Ни одного трех- или четырехгранного бронебойного наконечника…

Громко заржал конь Артура, привязанный под окном. Артур поднял голову, торопливо собрал в колчан стрелы. Едва Драйм успел пристроить колчан на прежнее место, дверь отворилась и вошел хозяин. Мгновенная тень разочарования скользнула по его лицу — охотник явно надеялся увидеть кого-то другого.

«Потому и дверь не запер, — решил Артур. — Ждал Аннабел. А она сегодня из замка не выберется…» Артур с нескрываемым любопытством разглядывал лучника, стараясь понять, чем тот приворожил принцессу. Вошедший казался одних лет с Артуром и даже походил на него какой-то особенной ловкостью движений: у Артура врожденной, у Стрелка — приобретенной за годы жизни в лесу. Улыбался открыто и дружелюбно — так улыбаются люди, убежденные, будто мир хорош и жизнь чрезвычайно приятная штука. Лицо у него было смуглое и обветренное, волосы темные. Глаза…

В глазах его было больше силы, чем в глазах воинов, больше гордости, чем в глазах сеньоров, больше ясности, чем в глазах мудрецов. В зеленых глазах отразилось спокойствие лесных озер, веселье ручьев, тепло солнечных лучей.

И еще глаза охотника полнились нетерпеливым ожиданием: незваные гости могли оказаться посланцами Аннабел. Но такую опасную игру Артур затевать не хотел.

— Простите наше вторжение, — заговорил он, пуская в ход самую приветливую из своих улыбок.

Драйм покосился на Артура. Знатный лорд обращался на «вы» к простому охотнику. Считался с выбором принцессы? Или и сам почувствовал в этом человеке нечто, требующее уважительного обращения?

— Мы возвращались в город, вздумали сократить дорогу и поехали напрямик, уверенные, будто эту часть леса знаем прекрасно. К стыду своему, заблудились.

Артур развел руками и засмеялся, признавая собственный промах. Стрелок чуть улыбнулся, его всегда забавляла беспомощность горожан перед лесом.

— Вам еще повезло — не забрели в топи.

— Я говорил то же самое, — воскликнул Артур, живо оборачиваясь к Драйму.

Драйм пробормотал нечто утвердительное. Артур вновь повернулся к Стрелку.

— Я лорд Артур, — запоздало назвался он. — А это сын моей кормилицы, мой названый брат — Драйм.

Стрелка удивило это двойное побратимство, тем более что Драйм держался не как ровня, а скорее как слуга лорда. Что же до Артура… Едва увидев его, Стрелок сразу вспомнил — мокрые от пота оленьи бока, звонкий зов рога, одетый в алое всадник, будто сросшийся с конем… Стрелку претило убийство ради забавы, и взирал он на Артура без особой симпатии. К тому же настораживала улыбка Артура — чересчур любезная.

— Я провожу вас до города, — вызвался Стрелок.

— Вам, конечно, ведомы все тропинки? Кормитесь охотой? — все так же приветливо спрашивал Артур.

Стрелок ограничился сдержанным «да».

— Вы, разумеется, прекрасный лучник, — продолжал Артур. — Появитесь на состязании?

Стрелок покачал головой.

— Как? — в один голос воскликнули удивленные Артур и Драйм.

— С таким замечательным луком, — Драйм указал на оружие, отмеченное клеймом мастера. — Да и второй не хуже.

Стрелок ласково коснулся старого лука:

— Этот достался мне от отца. Он был настоящим мастером. А новый я сделал сам.

— Так ваш отец — тот самый Обри? — В голосе Драйма слышалось неприкрытое восхищение. — Мне доводилось держать разные луки, но ни один нельзя было сравнить… И вы не хотите принять участие в состязании?

— Не забывайте о залоге, который вносят участники. Все эти деньги потом получит победитель. Король платит за своих дружинников, знатные лорды — за своих вассалов. У меня такой суммы нет.

— Только в этом дело? — оживился Артур. — А если я внесу залог, выйдете к черте?

К его досаде, лучник не спешил соглашаться и благодарить.

— Предположим, я проиграю?

— Моя потеря будет невелика, — улыбнулся Артур. — А ваше участие сделает зрелище особенно захватывающим. Если же вы победите, выступая под моим гербом, часть славы достанется и мне.

— Хотите увидеть… — Стрелок протянул руку к оружию.

— …Какого лучника выставляю? — подхватил Артур. — Не откажусь.

Он не желал упускать случая подружиться с этим человеком. Артур привык завоевывать сердца — впрок.

Они вышли из дома.

— Состязания происходят в три приема, — объяснял Артур. — Сначала целят по обычной мишени, которую относят все дальше. Потом стрельба навскидку. И последнее — бьют мечеными стрелами по движущейся мишени… Скорее всего вашим соперником окажется Гирсель-южанин. Его выставляет лорд Гаральд. Гирсель уже дважды побеждал лучших королевских лучников…

Стрелок спросил, не хочет ли Артур сам выбрать ему мишень. Тот, долго не раздумывая, указал на одну из берез, хороводом окружавших дом. Стрелок поморщился и попросил Драйма привязать к стволу узкую доску — не подобало стрелять в живое дерево. Беря прицел, понял — Артур не без умысла поставил его против солнца. Лорд хотел знать, на что способен лучник. Одна за другой сорвались с тетивы три стрелы, и Артур не сдержал восхищенного возгласа — стрелы были пущены так точно, что расщепили одна другую.

— Это убедит кого угодно. Не думаю, чтобы Гирсель сумел повторить подобное.

— Укажите новую мишень.

— Стоит ли даром тратить силы? Уверен, вам любая цель окажется по плечу. Для меня большой честью явится ваше выступление под «алыми маками».

Драйм подметил, каким испытующим взглядом окинул Стрелок Артура, и подумал, что не стоило бы лорду выказывать такую нарочитую любезность.

Артур, прищурившись, тоже наблюдал за лучником. Стрелок повторил:

— Что ж, еще испытание?

— Пожалуй, — неожиданно согласился Артур.

Глаза его озорно блеснули. Артур не спеша направился к березе, служившей Стрелку мишенью.

Лучник и Драйм, переглянувшись, последовали за ним. Оба почувствовали — Артур замыслил что-то особенное. Он жестом велел им оставаться на месте. Отвязал дощечку, повертел в руках. Откинул со лба волосы, улыбнулся. И поднял дощечку на уровень груди. Стрелок опустил лук.

Драйм, поначалу решивший, будто Артур медлит, подыскивая мишень, по движению Стрелка угадал истину. Задохнулся.

— Ваша светлость!

Артур не обратил на побратима ни малейшего внимания. Крикнул весело:

— Стреляйте!

Видно было, как он улыбается. Драйм обернулся к Стрелку:

— Ты… Если ты…

— Отойди в сторону, Драйм, — приказал Артур. — Не мешай лучнику.

Стрелок молча смотрел на него. Артур держал дощечку на вытянутых руках. Держал прямо перед собой… Узкая желтая дощечка. Светлое пятно на алом фоне. Чуть выше — стрела в горло. Чуть ниже — стрела в живот. На красном кровь незаметна…

— Что же вы? — подзадоривал Артур.

Стрелок медлил. Лорд Артур, вы любите смертельную игру? Риск упоителен, опасность рождает жар в крови? Желаете испытать лучника? Судьбу? Или доказать свое превосходство? Ведь это важно для вас — всегда быть первым. Немалое мужество нужно, чтобы встать под стрелы. Еще большее — чтобы выстрелить.

Безмолвный поединок длился несколько мгновений. Стрелок испытывал смущение, досаду, все сильнее разгоравшийся гнев. Артур хотел, чтобы он бросил лук. Стрелок не желал уступать.

Постепенно, дюйм за дюймом, он поднимал оружие, проверяя выдержку Артура. Тот не шевелился. Наконечник стрелы поднялся на уровень его груди. Пальцы Артура крепко держали дощечку, глаза щурились, с губ не сходила улыбка.

Стрелок всем телом ощутил, как напрягся Драйм. Не скрываясь, схватился за рукоять кинжала. Красноречивый жест — за промах заплатишь жизнью.

Стрелок спустил тетиву. Запела костяная свистулька, насаженная на черенок. Стрела вонзилась в дощечку. Драйм присел на корточки, несколько раз провел ладонями по лицу. Артур отшвырнул деревяшку. Он так и не перестал улыбаться. Правда, в улыбке этой сквозило уже не торжество, а растерянность.

…Поздним вечером Артур и Драйм спешились во дворе замка. Со Стрелком они распрощались на Ратушной площади. Драйм перехватил у Артура повод.

— Ваша светлость…

— Что скажешь, Драйм? Как тебе показался этот Стрелок? — И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Я ведь не думал, что он выстрелит, можешь поверить? Полагал — духу не хватит… Решительный малый… — Артур умолчал о том, как неуютно почувствовал себя под внимательным взглядом зеленых глаз. — Теперь ясно, чем он понравился принцессе. Надеюсь, — и тут Артур засмеялся, — надеюсь, лорду Гаральду мой новый лучник понравится также.

* * *

Герб Каралдора — черный ворон, раскинувший крылья, парит над башнями крепости. Войско Каралдора — тьма несчитанная; замки его — неприступные твердыни. Рыцари его — доблестны, вассалы — смирны, богатства — немерены. Ни в чем не привык встречать отказа каралдорский король. Гордо держат головы его посланцы.

— Как идут, — Артур полуобернулся к лорду Гаральду, на губах его играла язвительная улыбка. — Уверены, будто мы им вручим принцессу и королевство в придачу.

— Когда король каралдорский просил руки принцессы Маргарет, наш повелитель отвечал согласием.

— Разумеется. Он мирился с соседом и оставлял наследницей престола младшую дочь. Но теперь…

Лорд Гаральд вздохнул:

— Удивительно, до чего быстро последовала смерть Маргарет в Каралдоре.

— На мой взгляд, не удивительно.

Артур посмотрел на принцессу. Она стояла спиной к дверям тронного зала, за которыми скрылись посланцы, и разговаривала с лордом Бертрамом. Обычно Аннабел предпочитала одежды неярких тонов, но для торжественного случая облачилась в густо-синее платье, поверх которого накинула еще одно, пунцовое. По мнению Артура, держалась она безукоризненно: ни одного беспокойного взгляда, ни одного жеста, выдающего волнение, а ведь за закрытыми дверями решалась ее судьба. Десятки любопытных взглядов были устремлены на принцессу, но ей ни разу не изменила выдержка.

Артур приближался к ней, лавируя в толпе придворных. Отдавал поклоны, обменивался улыбками. Аннабел вежливо ответила на его приветствие.

— Властитель Каралдора умен, не правда ли? — тихо промолвил Артур. — Сватаясь к единственной наследнице, рассчитывает присоединить к своим владениям наше королевство.

— Отказ будет означать войну, — произнесла принцесса ровным голосом.

— А мы каралдорцев бивали и прежде, — улыбаясь, заявил Артур. — Соизвольте, ваше высочество, вспомнить битву у Черного Брода. — Артур помолчал и добавил ласково: — Не тревожьтесь, послы уедут ни с чем.

В устах придворного подобная фраза могла показаться дерзостью. Но тон Артура был исполнен искренней заботы. Принцесса взглянула не сердито, а удивленно и скорее благодарно. В детстве они дружили, однако прежней близости не осталось, и Аннабел никак не ожидала встретить сочувствие. Она была растрогана.

— Надеюсь, вы окажетесь правы, милорд.

— Ответ его величества решит участь всех нас. — Артур еще понизил голос. — Я тоже не хочу оказаться под пятой каралдорского короля… Принцессе Маргарет не на кого было опереться. Вы, ваше высочество, можете рассчитывать на мою помощь.

Наклоном головы принцесса поблагодарила Артура за добрые слова. В это время увитые розами двери тронного зала распахнулись и показалась четверка послов.

Надменны были их взгляды, суровы лица. Важно прошествовали послы через раздавшуюся толпу, никого и словом не удостоили. От глаз многоопытных придворных, однако, не укрылась краска гнева, заливавшая их щеки. Артур и Аннабел глядели вслед каралдорским посланцам, когда из дверей тронного зала выскочил насмерть перепуганный алебардщик:

— Королевского лекаря!

Принцесса обернулась. Мгновение Артур видел ее расширившиеся глаза, потом она быстро проследовала за лекарем в тронный зал. Двери захлопнулись. Толпа встревоженно загудела. Из уст в уста полетела весть, будто стоявшие у дверей видели короля, распростертого на полу.

Артур не мог пошевелиться. Он, как и все, слышал о болезни короля, однако не догадывался, насколько она серьезна. Знал ли об этом сам король? Успел ли изъявить свою волю, назначить Великого Лорда?

Принцесса не замужем. Значит, пока она не изберет мужа и не возведет его на трон, будет править сама… Точнее, поручит все дела Великому Лорду, в подчинении у которого окажется Королевский Совет. Кого же король сделает Великим Лордом?

Толпа придворных пришла в движение. Артур поднял голову. На пороге появилась Аннабел — прямая, спокойная. Коротко сказала обступившим ее дамам и кавалерам:

— Его величеству лучше.

Шагнула вперед. Артур протиснулся к ней. Принцесса оперлась на его руку и позволила проводить себя до башенных покоев. Артуру было искренне жаль ее. Помнил, в каком отчаянии пребывал сам, когда в битве у Черного Брода смертельно ранили отца.

— Аннабел, — он назвал ее по имени, полагая, что сердечность сейчас важнее этикета, — я не знал, как болен ваш отец. Мне очень жаль.

Принцесса горько взглянула на него.

— Да, Артур, — только и ответила она, — он очень болен.

Будто горячая волна прошла по телу Артура. Надежды не осталось. Король умирает. Кто же станет Великим Лордом?

Он чуть сжал руку Аннабел:

— Рассчитывайте на меня.

Простившись с принцессой низким поклоном, Артур едва не бегом кинулся к своим комнатам. Ему, как и всем лордам Совета, отводились в королевском замке отдельные покои.

— Драйм! — провозгласил он с порога. — Король умирает!

Побратим перекрестился и стал ждать продолжения.

— Наместником стал бы лорд Квентин — если бы не это досадное падение на охоте. Прикованный к постели человек не может быть Великим Лордом.

Драйм молча наблюдал за побратимом, стремительно расхаживавшим по комнате.

— Лорд Гаральд… Возраст, опыт, заслуги… Но… не полководец. Был бы назван Великим Лордом в любое другое время, только не в преддверии войны с Каралдором. Следом — лорд Бертрам. У этого доблести не отнимешь. Всем хорош. Одна беда — слишком явно пытался навязать своего сына в мужья принцессе. Не станет Аннабел терпеть бесконечные домогательства. Возникнет распря, а распря между правителями ведет к гибели королевства. Кто же еще? Кто?

— Вы, — ответил Драйм то, что от него ждали.

— Я. — Артур замер, плечи его дрогнули, словно ощутив тяжесть мантии Великого Лорда. — Я, — повторил он. — Почему бы и нет? Я расторопнее старика Гаральда и покладистее Бертрама. Аннабел от меня притеснений не будет. Я разобью каралдорцев, вернусь с добычей, заново отстрою столицу… Право же, у меня побольше вкуса и фантазии, чем у всех лордов Королевского Совета, вместе взятых… Как бы узнать, избрал уже король Великого Лорда?

В дверь просунул голову слуга.

— Что там? — сердито крикнул Артур.

— Письмо, ваша светлость. — Слуга протягивал свернутое в трубку послание.

Драйм взял его, передал Артуру и выпроводил слугу. Артур нетерпеливым движением сломал печать, пробежал письмо глазами.

— Дурные новости? — встревожился Драйм, ибо Артур уж слишком долго молчал.

Лорд повернулся к нему. Такого странного выражения лица у названого брата Драйм никогда не видел.

— Чудеса, — дрогнувшим голосом отвечал Артур. — Тут всего одна фраза: «Магистр приветствует Великого Лорда».

* * *

Человек, вошедший в комнату, был приземист, широкоплеч, коренаст. Длинное иссиня-черное одеяние тяжелыми складками ниспадало с его плеч. Странно было видеть над этим одеянием ученого лицо, подходившее скорее лавочнику, — круглое, полное, обрамленное короткими седеющими волосами.

— Приветствую милорда, — возгласил Магистр.

Артур учтиво поклонился. Усадил гостя и сам устроился напротив. Одет Артур был в темно-лиловый бархат, и за спиной его на гобелене, аллегорически изображавшем весну, лиловели кущи сирени.

Магистр задержал взгляд на гобелене, исподлобья посмотрел на Артура и принял из рук Драйма кубок с вином.

— Здоровье хозяина.

Вино было испробовано, и воздана хвала королевским погребам, и, отставив яшмовый кубок, Магистр сказал:

— Милорд, мое появление было внезапным, но я пришел предсказать вам величие. Я обладаю тайным знанием и умею заглядывать в будущее. Нынче ночью в неурочный час пропел петух, а приготовленные для гадания внутренности животных смешались. Это говорит о грядущих переменах в королевском доме.

— Более определенно об этом говорит болезнь короля, — вкрадчиво заметил Артур.

Магистр энергично кивнул:

— Да, но я утверждаю: Великим Лордом будете вы.

Лицо Артура оставалось бесстрастным.

— Откуда вы знаете?

— Я видел вас в Магическом зеркале. С мантией Великого Лорда на плечах.

Драйм тихо хмыкнул. Артур поскучнел.

— Благодарю за доброе предсказание, — откликнулся он. — Если других дел у вас ко мне нет…

Магистр поднялся, оперся руками о стол и уставился на Артура маленькими, в красных прожилках, глазками. Артур слегка отодвинулся.

— Не отвергайте помощи силы, которой я обладаю, милорд, — Магистр не повышал голоса, но тем явственнее в его словах чувствовалась угроза. — Великими становятся правители, сумевшие поставить эту силу себе на службу. Ремеслу ткача обучиться можно, и все же мало мастеров, способных сделать такой знатный коврик. — Он ткнул пальцем в сторону гобелена.

Артур едва не подскочил в кресле от выражения «знатный коврик», а пуще — от жеста.

— Властвовать над людьми труднее, нежели над тканью, вот почему великие короли — исключение. Во все времена несколько посвященных управляли толпами непосвященных. Только тот, кто овладел силами земли, кому ведомо тайное знание, может диктовать миру свою волю.

— По-моему, вы упоминаете о запретном знании.

— Запрет… — В голосе Магистра появились маслянистые нотки продавца, которому покупатель попытался всучить фальшивую монету. — Разве запреты могут остановить вас? Запреты существуют для трусов. Смелые люди слушаются только своих желаний. А трусы и слабаки разводят разговоры о добре и зле. Так-то, мол, поступать дурно. Кто сказал «дурно»? Трусы и слабаки, которые не могут поступить так же. Рады бы, да не смеют.

— И вы уверяете, что владеете силой? — спросил Артур, ни словом не возразив на тираду Магистра.

— Желаете убедиться?

— Да. — Артур переглянулся с Драймом. — Покажите нам какое-нибудь чудо.

Внушительная фигура Магистра продолжала нависать над столом.

— Хотите разговаривать с душами умерших? Хотите знать, отчего умерла принцесса Маргарет? Хотите услышать, что поведал король Редрик на смертном ложе своему сыну?

От слов Магистра веяло жутью, но дело несколько портил его тон, тон ярмарочного зазывалы: «Хотите увидеть женщину с бородой? Только десять монет! Входите, не пожалеете. Кто желает взглянуть на двухголового младенца? Чудо из чудес! Почтеннейшая публика, не жалейте денег!»

— Бог с ним, с королем Редриком, — отмахнулся Артур. Прибавил раздумчиво: — Я бы желал знать, отчего умерла принцесса Маргарет.

Откуда-то из глубин своего широченного одеяния Магистр извлек хрустальный шар и резко опустил на стол. Коротко потребовал:

— Свечу.

Драйм поставил одну свечу перед ним и погасил остальные. Магистр сел, положил руки на стол ладонями вниз. Подался вперед, сверля взглядом шар. Пухлое лицо его свела гримаса напряжения. Прошло мгновение, другое… Словно порыв ветра задул свечу, и шар начал тускло светиться. От шара свет сообщился рукам Магистра. Какое-то время Артур с Драймом только и видели что две ставшие красноватыми ладони, парившие над шаром. Постепенно свечение угасло. Магистр с глубоким вздохом откинулся в кресле. Драйм, ни слова не говоря, плеснул ему вина. Вновь высек огонь.

Короткими толстыми пальцами Магистр потирал виски.

— Нелегкая задача, ваша светлость… Обычно я прибегаю к услугам магического зеркала… Однако посылать за ним было бы слишком долго… Я видел Маргарет, — бросил он отрывисто.

Артур сложил руки на груди.

— Да?

— Ее задушили.

Брови Артура поползли вверх — молва твердила о яде.

— Неужели? — процедил он, не скрывая недоверия.

— Да. Задушили. Зеленым шарфом. Я отчетливо видел узор на ткани. Гирлянду из сирени и роз.

Артур так резко отодвинул кубок, что вино выплеснулось на стол. Несколько мгновений они с Магистром пристально смотрели друг другу в глаза. Артур первым отвел взгляд.

— Хорошо, — произнес он после паузы. — Я готов принять вашу службу. Только в чем она будет заключаться?

— Время покажет, — торжественно провозгласил Магистр. — Настанет время, и вы придете ко мне за помощью. Я сделаю для вас то, что не смогут другие.

Магистр поклонился, набросил на голову капюшон и направился к дверям. Драйм вышел его проводить. Едва успел вернуться, как Артур нетерпеливо спросил:

— Что скажешь?

Драйм неопределенно повел плечом, но Артур, не дожидаясь ответа, заговорил сам:

— Откуда он мог узнать о зеленом шарфе?

— О чем?

— О шарфе, которым задушили Маргарет.

— Придумал.

Артур ударил кулаком по столу:

— В том-то и дело, что нет. Я ждал каких-нибудь откровений, вроде: «Вижу, как поднимается бархатная портьера и чья-то рука, унизанная перстнями, всыпает яд в украшенный сапфирами кубок…» Но он упомянул только одну деталь — зеленый шарф.

— Вы уверены, что шарф существовал на самом деле?

Артур повернулся к нему:

— Я видел, как Аннабел его вышивала. Готовила подарок сестре. Долго не могла решить, какие нитки выбрать для сирени — белые или лиловые. Взяла за образец этот гобелен.

Драйм озадаченно глядел на побратима.

— Маргарет до отъезда этот шарф не надевала ни разу. Пребывала в таком унынии, что не желала наряжаться. В Каралдоре же, как говорят, она появлялась только в черных или темно-синих одеждах. Кто мог увидеть и запомнить рисунок на шарфе?

— Убийца, — ответил Драйм. — Или тот, кто первым увидел труп.

Наступила тишина.

— Верно, — вымолвил наконец Артур. — Но ни тот, ни другой не стали бы болтать. Тем более удивительна осведомленность Магистра. Все твердят: Маргарет была отравлена. А он заявил — задушена. — Артура передернуло. — Ужасная смерть. Бедная Маргарет.

— Что ж, думаете, Магистр и впрямь колдун? — не выдержал Драйм.

Артур покачал головой:

— Я не столь легковерен. Потому меня и интересует его осведомленность… Признаюсь, ему удалось меня удивить.

Артур говорил улыбаясь, однако Драйм видел, что побратим встревожен куда серьезнее, нежели хочет показать. Драйм понимал: Артура взволновало не только упоминание о пресловутом шарфе, но и твердое обещание для него самого мантии Великого Лорда.

— По-моему, Магистр — шарлатан, — буркнул Драйм.

— Не все ли равно, маг или шарлатан, если сумеет быть полезен? Сила в нем, бесспорно, чувствуется.

Драйм упрямо покачал головой:

— Магистр рассчитывает, что это вы будете ему полезны.

Артур засмеялся.

— Пусть рассчитывает.

— Он может быть опасен.

— Я тоже.

— Гнали бы вы его подальше, — упорствовал Драйм. — Не знаешь, чего ждать. Что за человек?

— Лицом и манерами наш маг невыносимо смахивает на лавочника.

* * *

Тяжко болен король. Силы оставляют его. Отнимаются руки и ноги. Меркнет свет в глазах. Но не от слабости стонет король. Слышится ему топот тысяч коней. Всадники в блестящих доспехах, с развевающимися на шлемах перьями скачут без устали день и ночь, приближаясь к границам его страны. Грозно звенят доспехи, сотрясают землю удары копыт, гремит боевой клич. Реет над войском знамя каралдорского короля.

Как остановить эту силу? Как уберечь королевство и дочь Аннабел? Кому оставить власть, на кого возложить тяжкое бремя? Мечется король в жару, сминает тонкие простыни, не находит ответа.

— Аннабел!

Принцесса подняла голову. Она сидела в кресле, опираясь ногами на низенькую скамеечку. Эту скамеечку почти скрывал шлейф длинного бирюзового одеяния, ставшего в последние дни для принцессы чересчур просторным. Ее пальцы, державшие иглу, казались прозрачными. Принцесса вышивала, выбрав узором вместо обычных гирлянд цветов болотные травы; в просветах между травой алела вода, переступали с кочки на кочку длинноногие цапли.

— Аннабел! Я должен назвать Великого Лорда, пока еще в силах это сделать.

Принцесса отложила вышивку, зябко обхватила руками плечи. Она не могла согреться, хотя на дворе стоял жаркий день и непрерывно топился очаг в королевской опочивальне. Причудливые тени играли на дубовых панелях, заставляли оживать резные фигуры: львы, поднявшиеся на задние лапы, казалось, готовились ударить, драконы свивали чешуйчатые хвосты. Мерцали, отражая огонь очага, узкие высокие зеркала. Десятки розовых свечей озаряли комнату. Из подвешенной к потолку серебряной курильницы поднимался ароматный дымок.

Благовония привозили из Каралдора, и сейчас, в дни мира, ими были полны все лавки в городе.

— Аннабел, — король приподнялся, облокотился на парчовую подушку, — нужен человек, способный справиться и с войском, и с лордами Королевского Совета, и с Каралдором. И тебе он должен быть приятен.

Аннабел промолчала, но, видимо, в глазах ее появилось особенное выражение, ибо король молвил:

— Я уговорил Маргарет выйти замуж, несмотря на то что брак с каралдорцем был противен и сердцу ее, и рассудку. Я настоял. И этим навлек беду на всех нас. Маргарет умерла не своей смертью, и теперь повелитель Каралдора претендует на руку единственной наследницы престола. Я хотел мира с Каралдором, но только содействовал войне. Нелегкое наследство я оставляю тебе, ибо земля, на которой совершилось зло, долго хранит память о том. Зло притягивает зло. Я, как могу, хочу облегчить твою ношу. Кого из лордов Совета желала бы ты видеть по правую руку от себя?

Аннабел снова взялась за иглу.

— Какой совет подадите мне вы, отец? На ком остановить выбор?

Король заговорил о мудрости лорда Гаральда, о доблести лорда Бертрама, упомянул о несомненных талантах лорда Дана и лорда Мэя и печально закончил:

— Увы, ни один из них не воплощает в себе всех достоинств.

Аннабел, не отрывая взгляда от шитья, промолвила:

— Вы не назвали еще одного человека.

— Кого же?

— Лорда Артура.

Отец пристально посмотрел на дочь.

— Я полагал, вы давно охладели друг к другу. Оказывается, нет?

Принцесса покачала головой. Она вспомнила, как Артур, которому едва исполнилось одиннадцать лет, вытирал кровь с рассеченной губы. От него пятились сыновья придворных: один прижимал ладонь к заплывшему глазу, другой пытался унять кровь из разбитого носа. Рядом с Артуром стоял Драйм — его страшные ожоги только начали подживать. Артур положил руку на плечо брата:

— Никто и никогда не посмеет обидеть тебя, пока я жив.

…Аннабел откинула назад прядь волос, упавшую на глаза. Артур сдержал слово. Никто не смел задеть Драйма. Нынче Артур обещал заступничество и ей. Она этому рада: сейчас без верных друзей не обойтись.

— В горький час он поддержал меня, — ответила принцесса. — Полагаю, что бы ни случилось, Артур останется надежным другом.

— Он слишком молод.

— Вы не вспоминали о годах Артура, когда вводили его в Королевский Совет.

— Что ж, мне ни разу не довелось пожалеть о милостях, оказанных лорду Артуру. Он показал себя храбрецом на поле боя и разумным советником в мирные дни.

Король замолчал, задумавшись, и за время этого молчания принцесса трижды воткнула иголку себе в палец. Наконец с глубоким вздохом человека, сделавшего окончательный выбор, король сказал:

— Если ты хочешь видеть Артура Великим Лордом… Быть по сему.

Провел языком по пересохшим губам. Принцесса отложила шитье, поднялась, подала отцу серебряный кубок.

Король отпил глоток, другой. Промолвил негромко:

— Аннабел! Покажи, запомнила ли ты потайную дверь.

Принцесса поставила кубок на низенький столик у кровати, пересекла комнату и, безошибочно выбрав резного льва, нажала. Часть стены пришла в движение, открылся черный проем. Потянуло холодом, пламя свечей затрепетало.

— Хорошо, — проговорил король. — Чтобы запереть дверь…

— Нужно повернуть вот эту лилию, — указала Аннабел, — тогда снаружи нельзя будет открыть.

— Отыскать вход в лесу сумеешь?

— Да.

— Если каралдорцы возьмут город в осаду, этот ход спасет тебе жизнь, как спас Маргарите Решительной, убегавшей от своего сына… Или королю Редрику… Запертый в собственных покоях, он бежал подземным ходом, лесом пробрался в Тург, поднял дружину и в один час расправился с мятежниками. Также и Хромой Иаков…

Аннабел невольно улыбнулась. Хромой Иаков был воплощенным неудачником. Бежать из замка он сумел, но в полумиле от города намертво увяз в грязи.

— Аннабел! Ты не должна доверять тайну подземного хода никому: ни Великому Лорду, ни Главе Совета. Лишь своему супругу — королю.

* * *

— Кланяйтесь ниже, лорд Гаральд, — насмешливо зашептал лорд Бертрам. — Возможно, нынче мы приветствуем будущего государя.

— Не торопитесь, милорд. До сих пор принцесса Аннабел не почтила лорда Артура вниманием. Надеюсь, проявит стойкость и впредь.

— До сих пор ее не пугала тень каралдорца. Кланяйтесь, милорд, кланяйтесь…

Королевский герб — черный лев на белом поле, сжимающий в лапах обнаженный меч. Отныне рядом с ним всегда будут появляться пылающие маки дома Артура. Маки и меч «Грифон».

Ярко горели факелы, воткнутые в железные кольца. На обнаженном клинке играли отблески пламени. Рука Артура, сжимавшая меч, заметно дрожала. Однако голос звучал твердо, гулко отдавались под каменными сводами слова клятвы.

— …И служить моей госпоже, как надлежит рыцарю, не щадя жизни своей, и превыше нее почитать только Бога…

На возвышении стоял трон короля, на ступень ниже — кресло принцессы. Недвижно сидели властители, строго и сосредоточенно внимали клятве Артура.

Тускло багровели настенные росписи. Когда-то зал отводился для пиршеств, потому и украшали его сцены охоты да пиров: собаки несли в зубах подстреленных птиц, столы ломились от яств, тугими струями лилось в кубки вино, лица гостей лучились весельем и жизнелюбием.

Тем мрачнее казались лица лордов Королевского Совета — каждый из них рассчитывал удостоиться королевского выбора. Лорды стояли полукругом за спиной коленопреклоненного Артура.

— И не освободит меня от этой клятвы никто до самой смерти…

Изо всех сил старался Артур сдерживаться, не выказывать чрезмерной радости, и все же лицо его светилось.

— Принимаю вашу клятву и надеюсь на вашу службу, — отвечала принцесса.

Король устало склонил голову, едва выдерживая тяжесть венца. Его срок настал, дела земные завершались.

Артур поднялся, вложил меч в ножны. И тогда лорд Гаральд, Глава Королевского Совета, набросил на его плечи пурпурную мантию Великого Лорда. Лицо Артура вспыхнуло, заиграла на губах торжествующая улыбка.

* * *

Ранним утром из ворот замка выходила праздничная процессия. Впереди выступал отряд латников в сверкающих доспехах. Знаменосец нес штандарт с черным львом. За латниками следовали пажи с тем же гербом, вышитым на одежде. Они несли корзины роз и полными горстями бросали цветы под копыта белогривой лошади, на которой ехала принцесса. Белоснежные шелка ее одеяний были пропитаны духами, в темных волосах поблескивал узкий серебряный обруч. Принцесса склоняла голову и милостиво улыбалась горожанам, стоявшим плотными рядами вдоль дороги. Звучали приветственные крики, взлетали в воздух разноцветные шляпы.

Отставая от принцессы строго на полкорпуса, ехал лорд Артур — алый всадник на белом тонконогом коне, в гриву которого были вплетены серебряные нити. Лицо Артура озаряла лучезарная улыбка. Взгляды всех женщин, вышедших полюбоваться процессией, обращались к нему.

Принцессу и Великого Лорда сопровождали лорды Королевского Совета, затем — придворные дамы и кавалеры, нарядные, смеющиеся, второй отряд латников, толпа замковой прислуги, получившей разрешение посмотреть на праздник.

Замок возвышался над городом, и поначалу всадники могли видеть лишь черепичные крыши, утопавшие в зелени. В синеве неба парили флюгера, и когда они под порывом ветра разом поворачивались, над городом плыл протяжный, скрипучий звук, создавая вместе с колокольным звоном ни с чем не сравнимую мелодию. Крутые мощеные улочки вились меж разноцветных домов; яркие фасады в честь празднества украсились флагами, ставни были распахнуты, и в окнах мелькали любопытные физиономии горожан, желавших поглазеть на праздничное шествие.

Процессия въехала на Ратушную площадь, где к ней присоединились почтенные господа из городского Совета, задержалась у собора — к алтарю в такой день обычно возлагали богатые дары — и направилась к городским воротам.

Поле, отведенное для состязаний, уже с восхода пестрело праздничными одеяниями горожан. Для принцессы и ее свиты отводились места на увитом цветами помосте; зрители попроще устраивались прямо на траве.

Леди Амелия, улучив минуту, присела перед Великим Лордом в глубоком реверансе:

— Милорд усердно служит своей госпоже. Можно подумать, им движет не долг, а чувство.

— Сегодня вечером постараюсь убедить вас в обратном, — с готовностью откликнулся Артур. — Жаль, что уже не могу принять участие в поединках. Каждый удар «Грифона» я посвятил бы вам…

Он поднялся на помост и занял место по левую руку от принцессы. По правую — расположился осанистый белобородый старик в темно-синем расшитом золотом одеянии.

— Лорд Гаральд, — обратился к вельможе Артур, — думаю, состязания лучников нас порадуют.

Лорд Гаральд величественно пожал плечами:

— Как говорится, юность надеется… Я не ожидаю ничего нового. Не трудно угадать победителя, если знаешь, что в состязании участвует Гирсель.

— Спору нет, ваш лучник хорош, но, чтобы выиграть, ему придется превзойти самого себя.

— Вот как? — усмехнулся лорд Гаральд. — Кого же вы прочите ему в соперники? Уж не королевского ли Томелла, которого мой лучник побивал дважды? Или, возможно, доблестный лорд Бертрам опять возьмется за лук и не станет ссылаться на негодную тетиву, как в прошлый раз?

— О намерениях лорда Бертрама мне ничего не известно, — откликнулся Артур, бросая взгляд на скамью, где сидел упомянутый лорд, пунцовый от гнева, — он прекрасно все слышал. — Я сам выставлю лучника, против которого Гирсель-южанин окажется слабоват.

— Как, лорд Артур, — вмешалась в беседу принцесса, — вы изменяете своим пристрастиям? До сих пор ваше сердце принадлежало мечникам.

— Я был сражен искусством этого лучника, — признался Артур.

Лорд Гаральд презрительно рассмеялся:

— Чтобы победить Гирселя, ваш лучник должен творить чудеса.

— Предлагаю любой залог, какой вам угодно будет принять.

— Хорошо, — разгорячился лорд Гаральд. — Ваш конь против моего.

— Согласен.

— Милорд, — обратилась к Артуру принцесса, заинтересованная разговором, — я знаю, как вы дорожите своим Турмом. Неужели настолько уверены…

— В своем лучнике? Да. — Артур лукаво улыбнулся. — Надеюсь, он понравится и вам.

Аннабел говорила с Артуром, но смотрела не на него, а на поле, куда выезжали закованные в броню противники.

— Где же вы его отыскали?

— Совсем близко. В лесу.

Принцесса внимательно посмотрела на Артура. Но теперь он улыбался самым невинным образом, и Аннабел вновь обратила взгляд к ристалищу. Артур подал знак герольдам, запели трубы, и двое рыцарей на великолепных боевых конях понеслись навстречу друг другу.

…Сшибались всадники, ломались копья, разбивались на куски щиты, падали на землю поверженные противники, летел над толпой приветственный рев, и следующая пара выезжала на взрытое копытами поле.

Девять пар сошлись в поединке, девять раз герольды выкрикивали имена победителей, девять рыцарей выслушали похвальные речи принцессы, девятерых раненых унесли с поля боя.

Артур искоса наблюдал за принцессой. Она не забывала рукоплескать и одаривать улыбками победителей, но было видно, что турнир ей безразличен, ничья победа не радует, ничье поражение не огорчает. Конечно, могла ли она искренне наслаждаться зрелищем, помня о болезни отца? И все же к переживаниям за отца примешивалось волнение иного рода. Артур подметил несколько взглядов, брошенных Аннабел в ту сторону, где дожидались своей очереди лучники.

Добрую сотню лучников окружала толпа зевак. Здесь пытались угадать победителя, заключали пари, вспоминали прошлогодние состязания: как удачен был выстрел такого-то или как всех удивил такой-то — известный своей меткостью стрелок, — промазавший с пятидесяти ярдов по мишени размером с воинский щит. И конечно, повсюду звучало имя Гирселя-южанина.

Сами лучники делали вид, будто не слышат обидных или, напротив, лестных замечаний, но ловили каждое слово. Невольно поворачивались в сторону худощавого темнолицего паренька, одетого в синее с белым — цвета дома Гаральда, сохранявшего на лице выражение полнейшего безразличия. В руках он держал дальнобойный лук со спущенной тетивой, из колчана выглядывали стрелы, приметные: древки выкрашены в белый цвет, перья — в синий.

Драйм, проталкивавшийся сквозь толпу в поисках Стрелка, наградил сине-белого лучника оценивающим взглядом, ответа на который не последовало. Паренек оставался по-прежнему бесстрастен.

В толпе лучников Драйм Стрелка не нашел и отправился к раскинутым в отдалении шатрам, предназначенным для отдыха принцессы и ее свиты. Над одним из них реял стяг с алыми маками. Подле шатра дожидался Стрелок. Он был не один. Рядом стоял высокий темноволосый человек в видавшем виды дорожном плаще. Завидев Драйма, Стрелок приветственно взмахнул рукой, его спутник обернулся и поклонился.

— Лорд Артур просил встретить вас, известить, что залог внесен, и предложить помощь, какая только в моих силах, — обратился Драйм к Стрелку.

— Благодарю, — откликнулся тот, — но лук и стрелы при мне, а больше ничего и не требуется.

— Смотрю, вы отдали предпочтение оружию мастера Обри? Если хотите оценить на снаряжение остальных, можем подойти поближе…

— Увижу во время состязания.

— Гирсель-южанин уже здесь, а погода, как на грех, портится.

Все трое подняли глаза к небу, исполосованному белыми перьями облаков.

— Ветер крепчает.

Драйм хмуро взглянул на Стрелка:

— Нелегко вам придется.

— Плох лучник, которому ветер помехой, — беспечно отозвался тот.

Приятель Стрелка хлопнул его по плечу:

— Выдюжишь. Встретимся в «Золотом олене».

Он с небрежным изяществом поклонился Драйму и зашагал прочь — легкой походкой человека, проведшего жизнь в дороге.

— Кто это? — спросил Драйм, глядя уходящему в спину.

— Бродячий певец.

Драйм очень удивился.

— В замке я на придворных певцов насмотрелся, он на них ничуть не похож. Решил по повадке — он воин.

Драйм разочарованно покачал головой. «Жонглировать словами, что за занятие для мужчины?» Обратился к Стрелку:

— Если желаете отдохнуть, шатер его светлости к вашим услугам.

— Мне бы хотелось подойти к помосту.

— Сейчас туда не протиснуться, — возразил Драйм.

Увитый цветами помост окружало людское море. С того места, где стояли Драйм со Стрелком, можно было рассмотреть фигуры сидевших людей, но не лица. Толпа дружно взревела. Драйм увидел, как Артур вскочил в увлечении, но, что происходило на ристалище, разглядеть не мог.

— Вас еще подведут к помосту, — успокоил Стрелка Драйм. — Как победителя.

— Уже известно, что я победитель? — заинтересовался Стрелок. — К чему же тогда состязания?

— Лорд Артур сулит вам победу, а у него верный глаз, — с глубоким убеждением заявил Драйм.

Они вошли в шатер, и Драйм подал Стрелку куртку с вышитым на ней гербом Артура и плащ, украшенный серебряным шитьем.

— Лорд Артур просит принять этот подарок в знак его расположения.

Стрелок взял плащ и поблагодарил, облачился в куртку с «алыми маками» и в сопровождении Драйма отправился на тот край поля, где собрались лучники.

Драйм исподволь наблюдал за ним. Стрелок не был похож на прочих. Драйм затруднился бы сказать, в чем отличие. В особой неспешности, выверенности и в то же время широте движений… Лучник словно принес с собою дыхание леса, его первозданную чистоту и мощь. Здесь, в толпе, он невольно приковывал взгляд. Держался просто, но с таким достоинством, что любители затевать ссоры, каких немало в любой толпе, крепко бы поразмыслили, прежде чем решились его задеть.

Запели трубы, сзывая участников состязания. На помосте еще царило оживление — обсуждали предыдущие поединки. Артур, взволнованный так, будто сам вернулся из боя, восклицал:

— Это был мастерский удар. Будь в руках Гильома настоящий меч…

— Что ж, посмотрим, кому из лучников достанется победа, — проговорил лорд Гаральд.

Артур скосил глаза на принцессу. Загородившись рукой от солнца, вытянув шею, ее высочество разглядывала участников состязания, первый из которых уже шагнул к черте.

Мишень отстояла на пятьдесят ярдов, и в безветренную погоду на первом этапе состязаний отсеялись бы лишь самые невезучие. Но ветер все усиливался, налетал резкими порывами. Из сотни лучников, выстреливших по первому разу, больше половины отправились восвояси под свист и насмешки зрителей.

Мишень отодвинули, лучники сделали по второму выстрелу, и опять число соперников сократилось вдвое. Мишень на расстоянии двухсот ярдов поразили двенадцать стрел, трехсот ярдов — семь. Когда мишень отнесли последний раз — теперь она стояла на расстоянии трехсот пятидесяти ярдов, — на лицах по крайней мере четверых лучников из удачливой семерки отразилось глубокое уныние. Однако без боя не желал сдаваться никто.

Стрелок смотрел, как они целятся. Первым вышел к черте королевский дружинник. Стрелок предположил, что он промахнется — слишком высоко брал прицел. Так и вышло. Второй метил верно, да стрела оказалась легка и неустойчива на ветру. Третьего подвел лук: в момент выстрела лопнула тетива, стрела упала в нескольких шагах, но повторить попытку не разрешалось.

Четвертым оказался тот худенький юноша, на которого Драйм указал Стрелку как на главного противника, — Гирсель-южанин. Небольшой лук он держал прямо перед собой и натягивал тетиву к груди, а не к плечу. Лишь мгновение промедлил Гирсель у черты, и стрела вонзилась точно в центр мишени. Гирсель отошел, не слушая приветственных возгласов, держась подчеркнуто равнодушно.

Пятый и шестой лучники — братья-близнецы — целились долго, в мишень попали оба, но по их лицам можно было заключить, что свою удачу они приписывают лишь исключительной милости небес.

Стрелок выбрал из колчана стрелу с посаженными наискось перьями — как раз для ветреной погоды, — поднял несравненное изделие мастера Обри. Помедлил, примериваясь к порывам ветра, и выстрелил — прекрасно. Отходя, поймал брошенный исподлобья взгляд Гирселя, внимательный и недобрый.

Артур повернулся к лорду Гаральду:

— Что скажете?

— Рано еще что-либо говорить, — отрезал тот.

— По крайней мере признайте, я обещал захватывающее зрелище и сдержал слово. Не так ли, ваше высочество?

— Бесспорно, — промолвила Аннабел. — Тот, кто получит награду, завоюет ее в нелегкой борьбе.

Гирсель-южанин выстрелил навскидку столь же метко, как и прежде. Толпа ликовала, казалось, он может взять мишень и с завязанными глазами. Гирсель не удержался и бросил на Стрелка торжествующий взгляд. Поочередно зазвенели тетивы луков обоих братьев, и близнецы покинули поле, чтобы присоединиться к зрителям. Оба промахнулись.

Стрелка охватил азарт борьбы. Он помнил о наблюдавшей за ним с помоста Аннабел, но и не будь Аннабел, стремился бы к победе ради победы. Неужели опытный охотник уступит мальчишке?

Резко развернувшись к мишени, выстрелил. Досада исказила лицо Гирселя — его противник попал в цель.

Оставалось последнее испытание. Артур, напряженно следивший за своим лучником, поднялся. Едва удержался от улыбки, увидев, как рядом встала принцесса. За ней — лорд Гаральд. Один за другим поднимались взволнованные кавалеры и дамы. Зрители притихли, не было слышно обычных шуточек, какими подбадривали бойцов; никто из почитавших себя знатоками не пытался давать советы.

Высоко в воздух взлетел глиняный ком, оплетенный ивовыми прутьями. И рухнул вниз — меж прутьев застряли две стрелы. Зрители не просто рукоплескали — заходились от восторга. Ветер срывал шляпы и швырял песок в глаза. Глиняный ком подбросили вторично, и снова обе стрелы встретились в одной точке. На этот раз в криках зрителей слышалось скорее недоумение, чем восторг: как определить победителя?

— Поделим награду? — спросила принцесса, оборачиваясь к Артуру.

Но тот во что бы то ни стало желал победы своего лучника.

— Пусть бьют по третьему разу. Если опять попадут оба — поделим.

Решение сообщили соперникам. Оба уже устали, а с каждым новым испытанием напряжение возрастало, теперь дело решало не только мастерство, но и хладнокровие, выдержка. Стрелок понимал — Гирселю приходится труднее. Все ждали, что победитель двух предыдущих состязаний одолеет никому не известного новичка. Южанин так боялся неудачи, что руки перестали повиноваться. Третья стрела прошла мимо. На трибунах еще не разобрались, кто из двоих одержал победу, но Стрелок уже видел, что попал, а Гирсель — нет. Юнец тоже понял это. Опустил лук. Южанин был молод и не умел проигрывать. Стрелку стало не по себе, когда увидел, как побелел мальчишка. Словно лишился чего-то большего, нежели звания победителя и денежного приза.

— Послушай, — обратился к нему Стрелок, — ты достойно показал себя. Исход решила случайность… Мне просто повезло.

Южанин бросил на него взгляд, исполненный такой ненависти, что Стрелок осекся. Гирсель ударом о колено сломал лук, швырнул обломки на землю, развернулся и пошел прочь. Толпа расступилась перед ним. Стрелок пожалел, что отнял у мальчишки победу.

Но долго раздумывать об этом ему не дали. Уже герольды выкрикивали его имя, уже Драйм, оказавшийся в нужную минуту рядом, обхватил за плечи и повел прочь из круга любопытных, сообщив, что лорд Артур очень доволен.

Вот уже стоял Стрелок перед помостом. Труба запела еще раз, призывая к тишине. Над полем полетел звонкий голос Аннабел:

— Приветствую победителя! Пусть сегодняшняя удача пребудет с вами всегда. Король желает видеть на своей службе таких удальцов. Этот браслет, — принцесса взяла из рук пажа массивное золотое украшение, — послужит не только наградой, но и пропуском в замок, если пожелаете прийти… — И принцесса сошла с помоста, чтобы лично надеть браслет победителю.

Пока придворные шепотом обсуждали неслыханную милость, оказанную принцессой простому лучнику, Артур успел подметить, что Аннабел обменялась со Стрелком несколькими фразами, неположенными по этикету. Вероятно, охотник услышал нечто приятное, ибо покинул поле, сияя.

…Турнир окончился, принцесса удалилась в свой шатер, зрители начали расходиться.

— Лорду Гаральду самое время посылать за другим конем, если не хочет возвращаться в замок пешим! — заявил Артур, откидывая полог своего шатра.

Внутри уже дожидались Драйм и Стрелок, и три наполненных кубка.

— Пьем за победителя! — воскликнул Артур, осушая кубок. — Я же вам предсказывал успех! Теперь ваше имя прогремит по всему королевству. Хотел бы я слышать, что скажет лорд Гаральд своему хваленому лучнику.

При этих словах Стрелок нахмурился.

— Победитель состязаний может рассчитывать на почетную должность начальника замковой стражи. Но я предлагаю вам иное, — радостно и возбужденно говорил Артур. — Ожидается война с Каралдором. Возглавить войско предстоит мне. И я не вижу лучшего командира лучников, нежели вы.

— Война с Каралдором? — мрачно переспросил Стрелок.

— Да. Это неизбежно. Подумайте над моим предложением. Я не тороплю вас, — откликнулся Артур. — А сейчас надо отпраздновать вашу победу. До вечера я ее высочеству не понадоблюсь. Драйм сказал, вы должны встретиться со своим приятелем. Где же?

— В таверне «Золотой олень».

— Прекрасно. Отправимся туда вместе. Драйм, подай-ка мне темный плащ.

В эту минуту в шатер заглянул слуга, одетый в синее с белым:

— Мой господин лорд Гаральд вручает вам, милорд, проигранный залог.

— Пойдемте взглянем, — пригласил Артур.

У входа в шатер другой слуга держал под уздцы коня в богатой сбруе.

— Передайте своему господину, — заявил Артур, принимая из рук слуги повод, — пусть в следующий раз держит пари осмотрительнее. — И тут же подарил скакуна Стрелку.

* * *

Таверна, где Стрелок условился встретиться с Менестрелем, была до отказа заполнена народом. Артур, Драйм и Стрелок едва протиснулись внутрь — в дверях столпились любопытные, привлеченные доносившимися из таверны звуками лютни. Всеобщее внимание приковывал Менестрель. Он стоял на скамье в центре зала и отвешивал низкие поклоны публике. Судя по громким выкрикам и требовательному топоту ног, его выступление пришлось по душе слушателям, и они жаждали продолжения. Увидев Стрелка, Артура и Драйма, Менестрель указал на них хозяину, и тот отыскал (правда, с величайшим трудом) места в углу у очага.

Артур поморщился. В очаге на вертеле жарилась баранья туша, во все стороны с шипением разлетались брызги жира. Запах бараньего жира мешался с застоявшимся кислым запахом плохо пропеченного хлеба. Хозяин поставил перед гостями полные кружки вина, и Менестрель, раскрасневшийся — каждый слушатель почитал за честь угостить певца, — зычно провозгласил:

— Хвала победителю состязаний!

Внимание посетителей сосредоточилось на Стрелке. Пришлось тому подниматься и раскланиваться, а с ближайшими соседями так и пить вкруговую. Спутников Стрелка тоже разглядывали пристально, и Артур, недовольный, плотнее запахнулся в плащ, стремясь скрыть великолепие одежды. Не хватало только быть узнанным.

Впрочем, любопытные взгляды тревожили недолго. Здесь, в таверне, героем был Менестрель. Горожане нетерпеливо просили его исполнить ту или иную полюбившуюся песенку.

— Что-нибудь новенькое! — громко крикнул кто-то.

Пальцы Менестреля прошлись по струнам лютни, будто лаская. Он засмеялся и запел:

— И в голове — безветрие,

Дорога прямиком.

Ловя лучи рассветные,

Шагаю босиком.

Без кучера, без вестника,

Без мысли, без коня.

А что до новой песенки —

Надейтесь на меня.

Без плахи нету площади,

Без дерева — листвы,

Нет без уздечки лошади,

Без шляпы — головы.

То вверх, то вниз по лесенке,

То — маска, то — броня,

А что до новой песенки —

Надейтесь на меня.

Без города и дома я

Болтаюсь сам собой,

Мерещится знакомая

Петля над головой.

Ай, петелька-чудесенка,

Ай, середина дня!..

Но что до новой песенки —

Надейтесь на меня.

Я не любитель вечности,

Как не любитель крыс.

Мне уши и конечности

Ласкает легкий бриз.

Душе и пяткам весело,

Синяк с лица слинял,

И что до новой песенки —

Надейтесь на меня.

Мелодия неслась легкая, стремительная, сразу запоминавшаяся. А голос певца полнился такой искристой радостью и задором, что никого не оставлял равнодушным. Уже после второго куплета завсегдатаи дружно подхватили припев. Запел Артур, забывший о чопорности Великого Лорда, запели развеселившиеся Драйм и Стрелок. Какой-то горожанин, судя по огромным красным мозолистым рукам — кузнец или оружейник, трубил самозабвенно, не соблюдая мелодии, прямо в ухо Стрелку.

Артур решил непременно зазвать певца в замок. Ему, Артуру, это принесло бы немалую славу, сумей он — после состязаний лучников — устроить состязания певцов и музыкантов.

Менестрель спрыгнул со скамьи и протиснулся к столу, за которым сидели Стрелок, Артур и Драйм. Не присаживаясь, отхлебнул вина и снова взялся за лютню. Слушатели просили песен, но он и сам уже не мог остановиться. Не надо было рыться в памяти, песни приходили одна за другой, просились на язык, пальцы рвались к струнам. Менестрель подмигнул Стрелку, сказал, перегнувшись через стол:

— Я припас и для тебя песенку, — взмахнул рукой, требуя тишины.

— Ночной порой, ночной порой

По лестнице по винтовой

Сбегу в притихший сад.

Благоухает резеда,

Уснула в озере вода,

И птицы в гнездах спят.

Ночной порой, ночной порой

В роскошной спальне спит король,

Спит под охраной слуг,

Сопит на кухне домовой,

На шпиле, освещен луной,

Спит флюгерный петух.

Пусть дремлет стражник у ворот,

Пусть у камина дремлет кот,

Собаки — в конуре…

…Он мне сказал: «Ночной порой

Пусть будет конь оседлан твой,

Привязан на дворе.

Ночной порой, ночной порой,

Ночной порой вдвоем с тобой

Верхом умчимся прочь!»

Пусть королю приснится сон:

Конь вороной, уносит он

Его родную дочь.

Ночной порой, ночной порой

В роскошной спальне спит король,

Спит под охраной слуг.

Сопит на кухне домовой,

На шпиле, освещен луной,

Спит флюгерный петух.

Радостно захохотали слушатели, приветствуя находчивых влюбленных. Дружно взлетели кружки — посетители пили за здоровье певца. С вертела сняли баранью тушу, и первый, лучший кусок хозяин поднес Менестрелю. Тот принял с поклоном, поблагодарил, присел на краешек стола. Хозяин взялся потчевать остальных гостей.

Артур заявил:

— Бесконечно счастлив, что сумел услышать вас. Чем была бы наша жизнь без музыки и поэзии? Мир изменяется мечом, но украшается словом…

Менестрель сидел на краешке стола, покачивал ногой и изучающе смотрел темными глазами в лицо Артура. При его последних словах губы певца дрогнули, однако он ничего не сказал. Артур продолжал рассыпаться в похвалах.

— Надеюсь, не откажетесь прийти в замок? Обидно будет, если истинные ценители поэзии не услышат эти замечательные песни.

Менестрель сдержанно поклонился в ответ на учтивые речи. Артур, желавший заручиться твердым обещанием, продолжал уговоры. Стрелок едва удержался от улыбки, вспомнив, как Артур расточал любезности ему — после удачного выстрела. Похоже, Артур считал необходимым завоевать каждое сердце.

В это время в зале произошло какое-то движение. К столу пробился невысокий черноглазый человек, облаченный в золотисто-оранжевую куртку. Обменялся несколькими словами с Менестрелем и махнул рукой кому-то в глубине зала.

— Что ему надо было? — спросил Стрелок, когда «оранжевая куртка» удалилась.

Менестрель тоже указал куда-то в угол.

— Бродячие актеры, — пояснил он. — Просят разрешения выступить, пока певец отдыхает…

— Вряд ли их кто-то станет слушать — после вас… — начал было Артур.

И тут на большой дубовый стол вспрыгнула огненно-рыжая девчонка, наряженная в красное платье со множеством оборок — словно факел зажгли в полутемном зале.

Маленькие ручки вскинули над головой бубен. Девушка медленно двинулась по столу — ступала плавно, мелкими шажками, плыла, едва покачиваясь, под напев флейты.

Вот к флейте присоединилась скрипка. Артур удивился: трактирные музыканты играли превосходно. Мелодия убыстрялась, лилась — звонкая, как первая капель, и веселая, как игра солнечных бликов в весеннем ручье.

Девчонка и сама, точно солнечный зайчик, освещала лица зрителей. Каждый, кто смотрел на нее, начинал улыбаться.

Все стремительнее становились движения Плясуньи. Скользящий шаг вперед, взмах широкой юбки, резкий прогиб назад — и снова скользящий шаг, а потом бешеное вращение. Алый подол обратился в сплошной огненный круг, руки сплелись над головой, короткий звон рассыпал бубен.

Кружась, Плясунья пролетела по всему столу, замерла на краю и понеслась назад. Все резче, сильнее ударяла она в бубен. Зрители топали ногами в такт, колотили по столу глиняными кружками. Кто-то, увлекшись, разбил кружку в черепки.

Смолкли скрипка и флейта. Девчонка отшвырнула бубен. Теперь она плясала под перестук собственных каблучков. За движениями ее рук трудно было уследить. Казалось, веселье переполняло ее, и только танец мог дать ему выход. «Посмотрите-ка! — восклицали, взлетая, ее руки. — Надо мной небо! Прислушайтесь! — выбивали звонкую дробь каблучки. — Подо мной земля! Я радуюсь, радуюсь, радуюсь!» Рыжие волосы рассыпались по плечам, бились, словно языки пламени. Бешено стучали каблучки. И вот, когда почудилось — темпа не выдержать, выпрыгнет сердце, Плясунья рухнула на колени и откинулась назад, так что волосы ее волной накрыли стол.

Завопили зрители. Артур изумленно оглянулся, потому что Драйм вел себя не лучше простолюдинов — орал и колотил по столу кружкой. Потом ему и этого показалось мало: вскочил на скамью и забарабанил кулаком по стене, так что запрыгали стоявшие на полках горшки и кувшины.

Менестрель и Стрелок, смеясь, выкрикивали что-то одобрительное. Рыжая Плясунья раскланялась, спрыгнула со стола и с бубном в руках принялась обходить зрителей. Монеты сыпались щедро, все, правда, мелочь: медь и немного серебра.

За каждым столом находились желающие зазвать Плясунью к себе. Она отшучивалась, порой хлопала по рукам самых дерзких, но ни к кому не подсаживалась. Артур нетерпеливо прищелкнул пальцами, ожидая, когда Плясунья подойдет к ним. Менестрель подмигнул Стрелку:

— Кто-то еще сомневался, будут ли актеры иметь успех…

Артур не соизволил услышать это замечание. Наконец девушка оказалась рядом. Артур бросил в бубен горсть золотых. А когда девушка от удивления едва не рассыпала монеты, откинул капюшон и одарил Плясунью сияющей улыбкой. По мнению Стрелка, это была самая ослепительная из всех ослепительных улыбок Артура.

— Посиди с нами, красавица, и позволь выпить за твое здоровье.

Во взгляде девушки отразилось сомнение. Щедрость Артура, равно как и его ласковая улыбка, пришлись ей по сердцу. Принять приглашение, однако, она не решилась, к столу не подсела, хоть и не ушла прочь. Пока она стойко боролась с искушением, приблизился Флейтист, взял из ее рук бубен. Менестрель, вглядевшись в седоусого музыканта, вдруг воскликнул:

— Не ты ли выступал в труппе старика Дейла?

— Было дело, — удивленно отозвался музыкант. Покачал головой: — Не думал, что кто-то еще нас помнит.

Менестрель поперхнулся от негодования.

— Что? Забыть эту труппу? Семь лет я бродил по свету и не видел ничего подобного. Что могло доставить людям большую радость, нежели приход в город комедиантов Дейла? — обратился он уже ко всем сидевшим за столом. — Народ с ночи стекался на площадь; все спешили протиснуться поближе к подмосткам. Помню, во время одного из представлений произошел забавный случай. По ходу действия героя заковывали в цепи. Так несколько зрителей не утерпели и выскочили на помост, спеша его освободить. От восторженных криков и аплодисментов оглохнуть можно было. А из цветов сложить гору повыше собора.

Музыкант невесело усмехнулся:

— Поверишь, если скажу: мы трое — все, что осталось от труппы Дейла?

Менестрель в немом изумлении уставился на него. Артур сделал приглашающий жест, уговаривая музыкантов и Плясунью подсесть к столу. Плясунья и Скрипач вопросительно глянули на Флейтиста. Несомненно, его считали за старшего — и не только по возрасту. В нем чувствовалась основательность, как в человеке, привыкшем принимать решения. Вероятно, именно он распоряжался, в каком городе или селении остановиться, сколько дать представлений, как истратить полученные деньги… Флейтист кивнул, и в одно мгновение рядом оказался хозяин таверны, на столе появилось обильное угощение. Скамьи сдвинули, и Плясунья, чрезвычайно довольная таким оборотом дела, устроилась за столом. Рядом присели музыканты.

— Я видел как-то выступление этой труппы, — сказал Артур. — Король выиграл битву у Черного Брода, и в городе устроили большое празднество… Замечательное было представление. Правда, главного украшения труппы, — тут он посмотрел на Плясунью, — нам тогда не показали.

Девушка засмеялась.

— Так что же случилось? — серьезно и настойчиво спросил Менестрель.

— Старый Дейл умер, и дела наши пошли вкривь и вкось, — ответил Флейтист. — Появился новый сочинитель. Сказал, что комедии Дейла всем наскучили, публика жаждет чего-нибудь свеженького. Правда, под «свеженьким» он почему-то понимал самое низменное. Более того, утверждал, будто только низменное и есть жизнь. Мол, о героях и добрых волшебниках сказано достаточно. Вот мы и перестали изображать героев и волшебников…

— И даже просто добрых людей, — дополнила Плясунья.

— Персонажи наши заговорили языком кузнеца, хватившего себя молотом по пальцу…

— Да, — с издевкой подхватил Менестрель, — можно подумать, королевство населяют лишь уличные девицы да разбойники с большой дороги…

— А если они и есть, — заметил Флейтист, — то с каких пор с их присутствием начали мириться? Больше того, приветствовать как героев?

— О, нам уже доводилось слышать, что героев нет, все это сплошное притворство! — воскликнул Скрипач.

Артур и Драйм взглянули изумленно — до этого Скрипач участия в беседе не принимал. Сидел с рассеянным видом, иногда плавно взмахивал рукой, будто повинуясь слышной ему одному музыке. Фразу он выпалил с такой скоростью, словно пытался успеть между двумя аккордами. И, не дождавшись ответа, вновь погрузился в мечты — черные глаза затуманились, ожили руки… Флейтист покосился на него, добродушно усмехнулся и продолжал рассказ:

— Поначалу новые представления даже имели успех…

— Ага, — встряла Плясунья. — Легко привлечь внимание, задрав юбку выше колен. Тут и танцевать не надо уметь.

Мужчины дружно расхохотались.

— Труднее придумать красивый танец…

— Вам это удалось, — заявил Артур.

— Дух захватывает, — промолвил вдруг молчавший до той поры Драйм.

— Тогда я еще спляшу, — охотно вызвалась девушка.

К удовольствию публики, представление продолжалось. На этот раз танец был совсем иным. Скорее печальным, нежели веселым. Прежнего огня и задора не осталось ни в мелодии, ни в движениях Плясуньи. Вступила скрипка. Ее глубокий, чарующий голос поразил Артура. На несколько мгновений он забыл о Плясунье и смотрел только на Скрипача — маленький, неказистый человечек в нелепой оранжевой куртке творил волшебство. И инструмент в его руках был волшебный. Артур еще не слышал, чтобы скрипка так звучала, а ведь на пиры он приглашал лучших музыкантов королевства, каждый из которых гордился своим инструментом.

…Мелодия обволакивала, Плясунья растворялась в ней, выпевала каждое движение.

Она опустилась на колени, подняла руки над головой, сомкнула маленькие ладони. Хрупкий росток пробивался из-под земли. Поднимался медленно, съеживаясь от порывов ветра, сжимаясь от холода. Трепетали пальцы-листья, тянулись вверх руки-ветви. Нежный росток искал тепла и света. Ладони раскрылись, вбирая солнечные лучи, впитывая влагу летних дождей.

На глазах зрителей творилось волшебство. Слабый росток обернулся стройным гибким деревцем. Клонились до земли ветви, тонкий ствол раскачивался, вторя напеву скрипки и флейты. И, повинуясь этому напеву, деревце превратилось в девушку.

Плясунья подхватила бубен, медленно закружилась. Порхали руки, бубен звенел тихо, еле слышно. Как и деревце, девушка сгибалась от ветра и страшилась холода. Как и деревце, жаждала тепла и света. Она доверчиво простирала руки, прося любви и защиты.

Плясунья казалась нежной, мягкой, влюбленной и сумела растрогать зрителей. Зал притих. Люди начали проникновенно вздыхать — у каждого нашлось воспоминание, подходящее минуте. Менестрель взял лютню и принялся подыгрывать. Стрелок, улыбаясь, вертел на руке золотой браслет. Артур толкнул Драйма локтем:

— Поменяйся со мной местами.

Драйм замешкался. Когда имеешь вместо лица сплошной шрам, не слишком приятно очутиться на ярком свету. Особенно если за стол с тобой усаживается красивая девушка.

— Живее, — поторопил Артур, и Драйм безмолвно передвинулся к очагу.

Плясунья уже спрыгнула со стола. Увидев, что ей приготовлено место рядом с Артуром, заметно обрадовалась. Невольно оглянулась на Драйма. Дрова в очаге пылали ярко… Глаза Плясуньи расширились. Драйм отвернулся. Желая загладить неловкость, девушка заговорила с Менестрелем:

— Теперь твоя очередь. Спой что-нибудь… о любви.

Просьбу поддержали и Стрелок, и Артур. Менестрель выслушал их, обвел взглядом притихший зал, поднялся.

— Владей душой моей, владей!

Взовьется стая лебедей

К безоблачному своду,

А ты к окошку подойдешь

И след их на небе найдешь…

Прощай, моя свобода!

От стрел охотничьих людей

Укрыться стаям лебедей

Дано в небесных далях.

А здесь теряется во мгле

Наш путь единый на земле,

И мы — пути в начале.

Но если чувство — сердца плен,

То я певец тюремных стен,

Мой рай — моя темница,

Моя свобода — глупый гнет,

Мне звон цепей как птице взлет,

Как солнцу колесница.

Но, помню, преступив закон,

Погиб безумный Фаэтон,

От страсти — жажды неба.

Я буду кроток оттого,

Что люди знают про него,

А прославляют Феба.

Ловушка юных, страстный пыл…

И я там был, я не забыл,

Кому о чем молился,

И над душой смеялась плоть,

Тогда печалился Господь,

А дьявол веселился.

Владей душой моей, владей!

Так в небе пара лебедей

И радостно, и вечно,

Что им, влюбленным, смертный страх,

Их души вместе в небесах

Пребудут бесконечно.

В этот раз Менестрель, казалось, превзошел самого себя. Слушатели сидели, не в силах пошевелиться, словно приросли к скамьям. Плясунья обратила внимание на человека за соседним столом, наливавшего вино в кружку. Вино давно перелилось через край и растекалось по столу, но он не замечал. Было что-то в голосе Менестреля, заставлявшее забыть обо всем. Когда он замолчал, в зале на несколько мгновений воцарилась тишина. Завсегдатаи таверны тревожно прислушивались к себе, обнаружив, что способны испытывать чувства, о которых даже не подозревали. Растерянность длилась недолго. Первым опомнился человек, наливавший вино. Отшвырнул пустую бутылку, ударил в ладоши, и вот уже полутемный зал взорвался криками и рукоплесканиями.

Плясунья, хлопая, воображала, как приятно было бы услышать подобную песню, сложенную для нее. В роли певца она видела Артура. Стрелок повторял и повторял запомнившиеся строчки — Менестрель словно угадал его собственные чувства.

Драйм думал, что и сумей он найти красивые слова, ни одна женщина не пожелает их выслушать от него.

Менестрель поклонился, объявил, что это была последняя песня, и поблагодарил слушателей. Зал загудел — песнями не насытились, просили еще и еще. Громче всех запротестовала Плясунья.

— Наш друг загордился, — заметил Артур.

Плясунья вгляделась в лицо Менестреля.

— Нет, — промолвила она. — Не надо больше. Все сказано. Я-то должна это понимать. Нельзя плясать, когда силы исчерпаны.

Постепенно разговор за столом возобновился. Только Артур и Плясунья не принимали в нем участия. Сидели — голова к голове — и вполголоса обсуждали что-то чрезвычайно увлекательное для обоих. Остальные искоса на них поглядывали и обменивались улыбками. Флейтист вновь завел речь о злосчастьях труппы:

— После первого успеха, когда народ сбегался посмотреть на голые коленки да послушать речь пьяных погонщиков мулов, провал следовал за провалом. Труппа разделилась. Нас набралось человек двадцать, желавших показывать старые пьесы. Какое-то время казалось, что все наладится и дела пойдут по-прежнему. С людьми, однако, начало твориться нечто странное. Словно все забыли, зачем пришли в труппу.

— Дело в том, — снова неожиданно ворвался в разговор Скрипач, — что богато мы никогда не жили. Раньше, конечно, легче было: нас всегда в дома приглашали и сытно кормили. Но в парчу и атлас никто не рядился…

Драйм услышал, как Артур сказал:

— Такая девушка не должна жить в бедности…

Он еще понизил голос, и по заблестевшим глазам Плясуньи можно было угадать продолжение — Артур объяснял, как надлежит жить подобной красавице.

— Бедность не сладка, — откликнулась девушка, опуская глаза и мысленно примеряя на голову жемчужный венец. — Только всегда выбирать приходится. По мне, не танцевать — значит не жить. Так уж лучше жить бедно, чем не жить вовсе.

Что ответил Артур, Драйм не услышал. Впрочем, и сомневаться нельзя было — ответ найдется. А рядом громко сетовал Флейтист:

— Пошли речи: трубочисты и то богаче живут. За разговорами дела последовали… Ирис, если помнишь ее, первых красавиц играла…

— Помню, — откликнулся Менестрель, — у нее был дивный голос, чистый, звонкий; сердце переворачивалось, когда она пела.

— Ирис вышла за лавочника — он бисером торговал. Присматривает за лавкой в отсутствие мужа. Чарующим голосом расхваливает товар… Постепенно разбрелись и остальные. Кто булочками торговать, кто благовония из Каралдора возить. Но хуже всех поступил Шорк.

— Дрянь такая! — вскричала Плясунья, прерывая нежную беседу.

Все удивленно воззрились на нее. Самый обескураженный вид был у Артура.

— Сорвал нам представление! — бушевала Плясунья. — Хочешь уходить — уходи, но зачем же подличать? Никого не предупредил, все выяснилось перед выходом на подмостки!

Видя, что, кроме музыкантов, никто ничего не понимает, она, все еще пылая гневом, взялась объяснять:

— Старый Дейл научил его кое-каким фокусам. Надо отдать должное, Шорк быстро все схватывал, виртуозно проделывал — одно удовольствие смотреть было. Но… год, другой, третий… потребовалось показать что-нибудь новое. Придумать новый фокус — не шутка. Тут семь потов сойдет. А Шорк был не из тех, кто согласен проливать пот. Публике он наскучил, сборы упали. Сначала он злился, бранил и нас, и зрителей… Меня и вовсе возненавидел, потому что я имела успех… Хоть деньги мы всегда делили поровну. Потом ушел — конечно, не мог не сделать гадость напоследок.

— Так и получилось, что от труппы старика Дейла осталось нас трое, — невесело заключил Флейтист.

— Славы вы добудете не меньше, — заметил Артур. — Господа из замка заплатят дорого, дабы увидеть то, что видели мы. Думаю, не откажетесь вечером выступить в замке?

Девушка всплеснула руками от радости. Гордо взглянула на музыкантов: «Это я! Это благодаря мне! Это меня приглашают».

— В замке! Мы и мечтать об этом не смели! — воскликнула она.

— Сегодня же вечером, — вдохновенно подтвердил Артур, сжимая пальцы девушки.

Неожиданно запнулся на полуслове, улыбка сбежала с губ. В дверях таверны, пристально разглядывая посетителей, стоял королевский гонец. Артур поднялся из-за стола. Плясунья удивленно нахмурилась. Гонец заметил Великого Лорда и устремился к нему. Королевскому гонцу полагалось носить одежду черно-белых цветов. Он же был облачен в черное. С ног до головы — в черное.

Обо всем забыл в тот момент Артур. О пальцах Плясуньи, лежавших в его руке; об обещании, данном актерам; о Стрелке, добывшем ему славу своей победой; о песнях Менестреля… Обо всем забыл и с пересохшим горлом ждал только слов гонца.

— Ваша светлость, Великий Лорд! Король, государь наш, умер.

Собравшихся за столом, всех, кроме Артура, новость застала врасплох. Кое-какие слухи о болезни короля ходили в народе, но кто же знал, что так скоро… Музыканты обреченно переглянулись. Представление в замке срывалось, и если бы этой одной печалью дело ограничилось. Что теперь будет? Чего ждать от завтрашнего дня? Бояться или надеяться? Пора перемен — тревожная пора. Опыт подсказывает — перемены редко бывают к лучшему. Принцесса молода… Сумеет ли удержать власть? Или перессорятся сеньоры ее, разорвут на клочки королевство, разорят подданных; и тот, кто не поляжет в сече, защищая своего господина, побредет в рубище по дорогам?

Плясунья осторожно высвободила руку, горько взглянула на Артура. Понимала — он уже не здесь, не с нею. Летит впереди войска на белом коне в атаку на каралдорцев или держит речь перед лордами Королевского Совета… Так что не будет для нее ни представления в замке, ни рукоплесканий восхищенных зрителей, ни улыбки Артура… Пыльная дорога ждет ее — как обычно… Хорошо, можно не стыдиться слез: верноподданной должно оплакивать своего монарха.

Стрелок думал об Аннабел. Каково ей сейчас. Праздник обернулся трауром. На этом свете у нее не осталось ни одного родного человека… Он-то хорошо знал, что такое оказаться в одиночестве.

Артур жестом отпустил гонца, обернулся к сотрапезникам:

— Прошу простить меня. Удары судьбы страшны и внезапны. Я должен немедленно вернуться в замок.

Он говорил тихо, вкрадчиво, но в голосе прорывалась дрожь внутреннего возбуждения. Сдернув с пальца перстень с печатью, Артур протянул его Плясунье:

— Прими на память, красавица. Свидимся в лучшие времена. Приходи в замок, когда окончится траур. Покажешь перстень — стража пропустит.

Плясунья сжала в кулачке подарок. Еще раз с надеждой взглянула на Артура. Тот уже прощался со Стрелком и Менестрелем, подталкивал не спешившего уходить Драйма.

Наконец блистательный вельможа покинул таверну. Плясунья взглянула на перстень, лежавший на ладони.

— Великий Лорд… Почти король, — прошептала она. И вздрогнула, потому что за спиной ее эхом прозвучал голос Менестреля:

— Почти король.

* * *

Ветер стремительно гнал низкие тучи. Они клубились, разлетались лохмотьями, сливались в одно целое. Поминутно выглядывала и вновь исчезала луна. По воде бежала мелкая рябь, дрожало и дробилось лунное отражение. Ивы, росшие по краям рва, вспыхивали серебристым светом и сразу же растворялись во тьме. Близилась гроза.

Внизу, в домах, ярко горели огни, из распахнутых дверей таверн падали широкие полосы света, доносились громкие хмельные голоса, песни, смех — горожане еще ничего не знали.

Темная громада замка была погружена в молчание. Тишину нарушали только шаги часовых на башнях. Страже в воротах Стрелок показал браслет, выигранный в состязании. Вручая награду, Аннабел говорила: браслет послужит пропуском в замок.

…Юный паж почти бежал, спеша указать Стрелку дорогу. Затем паж исчез, и Стрелок остался один в пустом просторном зале, выходы из которого закрывали гобелены, два огромных полотна, изображавших спор между Жизнью и Смертью. На одном из них багрово-черный закат горел над залитой кровью землей. Отовсюду слетались вороны — крупные, черные, с лоснящимися перьями. Усаживались на разрубленные доспехи, алые от крови и солнечных лучей. На другом — глянцевые зеленые листья оплетали стены разрушенной крепости. И мальчишка, укрывшийся в зарослях диких роз и вьюнка, вырезал из дерева остроклювую чайку.

Внезапно полотно откинулось, и в проеме двери черной тенью появилась принцесса. У нее было потускневшее, измученное, застывшее лицо, как у человека, обессилевшего от горя, когда слезы иссякают и приходит состояние тяжкого оцепенения. Поймав исполненный сочувствия взгляд Стрелка, Аннабел с новой силой ощутила свою утрату. Губы ее задрожали и ресницы намокли, но она не расплакалась. Взяв Стрелка за руку, провела в свои покои.

Они присели рядом у очага. Над городом уже бушевала гроза. Плотно закрытые ставни вздрагивали под напором ветра. Пламя свечей то опадало, то вытягивалось вверх. Свет играл на расшитых серебром стенных драпировках, золотил струны стоявшей в углу арфы. Узкий серебряный обруч Аннабел вспыхивал алым, словно раскаленный в пламени.

— Я не успела проститься с отцом, — тихо произнесла Аннабел. — Это случилось, когда мы возвращались с турнира… Не надо мне было слушать отца. Он настоял… Я предлагала отложить празднество… до его выздоровления…

— Он, наверное, предчувствовал, — осторожно промолвил Стрелок, — и хотел, чтобы горожане всласть повеселились, перед тем как… оденутся в траур.

— Я надеялась, — прошептала Аннабел. — Знала, как серьезно он болен, но не ждала, что так скоро… Лорд Гаральд привез бархазского лекаря…

Она опустила голову, глотая слезы. Некоторое время оба молчали. Стрелок сидел так близко, что принцесса слышала его дыхание, чувствовала исходившее от него тепло. Не приди он, ей предстояло бы провести ночь в одиночестве в замковой часовне. Никого из придворных звать с собой не хотела, даже Артура. Ясно представляла, как скользнет по его красивому лицу гримаса неудовольствия. Великому Лорду некогда скорбеть. Надо собирать войско, воевать с Каралдором, удерживать вечно готовых взбунтоваться северных лордов — оплакивать короля нет ни сил, ни времени. Ей же предстояло отдать последний долг умершему. Когда Аннабел думала о каменных стенах и полах часовни, ее охватывал ужас. Камень, только холодный камень кругом, ни живой души… Стылый воздух… Тишина… Этот камень к утру высосет все силы.

Стрелок коснулся ее руки. Аннабел сжала его пальцы. Крепко. Так воин сжимает меч, корабельщик — весло.

— Он был славным королем… — проговорил Стрелок. — Доблестным воином.

— Да, это так. О его доблести говорили все. Мало кто знал, каким он был хорошим отцом. Мне редко доводилось слышать от него нежные слова… Отец вообще многословием не отличался… Лишь со времени болезни стал поверять мне то, что таил на сердце. Лишь тогда я поняла, как сильно он любил нас. Когда умерла сестра, я отдалась своему горю и ни разу не задумалась, каково отцу, — Маргарет была его любимицей…

Стрелок пошевелился, и Аннабел взглянула на него. По лицу охотника скользнула тень.

— Что случилось?

Стрелок помедлил.

— Говорят, король выдал дочь замуж насильно…

Аннабел чуть отстранилась.

— Маргарет никто не принуждал. Сама согласилась.

— Сама?..

— Маргарет согласилась сама, — тихо повторила Аннабел. — Отец упрашивал ее, придворные уговаривали… но никто связанную в церковь не повез бы и корону каралдорской королевы насильно не надел. Выбор оставался за сестрой, — говорила Аннабел, думая, что и за ней сейчас по пятам начнут ходить сторонники союза с Каралдором. Она уже слышала вздохи: «Мы остались беззащитными перед каралдорской угрозой!» — Тяжко противиться уговорам тех, кого любишь. Отец умолял ее: «Согласись на брак с каралдорцем — и предотвратишь войну». Отец всего лишь человек, и он ошибался. Достань Маргарет смелости поступить иначе, была бы теперь нашей королевой. От каралдорцев давным-давно отбились бы. Выиграли же битву у Черного Брода.

— Она думала, что поступает как лучше.

Аннабел не отрывала взгляда от пляшущих языков пламени. Так же пылал огонь в очаге в тот холодный зимний день, когда Маргарет приняла решение. Аннабел зажмурилась, но, и зажмурившись, видела сестру, склонившуюся к шитью. Маргарет сидела боком к очагу, и одна половина ее лица огнем горела, другая — белела снегом. За окном ровной пеленой ложился снег. Исчезали крепостные стены, крыши и кроны деревьев. Мир погружался в белизну и безмолвие. Иголка так и мелькала в пальцах сестры. Лучшие швеи не сумели бы угнаться за Маргарет. Вот нитка оборвалась, сестра вдела новую, но при первом же стежке нитка лопнула. Маргарет взяла другую, и нитка вновь оборвалась. Оборвалась и четвертая, и пятая… Увидев, что Маргарет упорно вдевает следующую, Аннабел закричала: «Перестань!» Маргарет повернулась к ней: «Прочь! Прочь отсюда!» Метнулись по углам уродливые тени… И сейчас Аннабел так же ясно, как и семь лет назад, когда в слезах бежала по галереям и коридорам замка, видела перед собой лицо сестры. Ее губы, выдохнувшие: «Прочь!»

Аннабел отвернулась от очага. Перед глазами ее плавали огненные круги.

— Я сразу поняла, что от решения Маргарет добра не будет. Они с отцом испугались: вдруг нападут каралдорцы, вдруг не отобьемся… Разве позволительно из страха перед тем плохим, что еще только может случиться, жертвовать тем хорошим, что уже имеешь? Растоптав настоящее, не выстроишь будущего. Когда из сломанного ростка вырастал могучий ствол?.. Поздно гадать, как сложилась бы жизнь, поступи Маргарет по-своему. Однако известно, к чему привела ее покорность. Маргарет умерла (или ее убили), каралдорцы вторглись в королевство — и были изгнаны, а теперь снова мечтают о наших землях. Не удалось предотвратить ничего из того, что так пугало отца и Маргарет. Сестра напрасно погубила себя. — Аннабел до хруста стиснула пальцы. — Всем известно вероломство каралдорского короля. Как можно было заключать с ним союз?

Стрелок согласился:

— Нелепо идти на уступки злу, надеясь таким образом от него избавиться. Все равно что класть руку в пасть волку и верить, будто он отпустит добычу с миром.

Они помолчали. Гроза удалялась: постепенно затихали раскаты грома, все реже барабанили дождевые капли.

Аннабел разворошила уголья. Двигалась она медленно, думая о чем-то своем.

— Маргарет себя не обманывала, — промолвила принцесса, вновь опускаясь на колени. — Сделанный выбор виделся ей отнюдь не геройским. Она словно сердце вырвала из груди. А кого способен осчастливить бессердечный человек? Я хорошо усвоила: если разум одобряет, но сердце противится — не делай.

— Она пожертвовала собой, — возразил Стрелок.

— Она изменила себе, — через силу произнесла Аннабел. — И предала человека, любившего ее.

Стрелок протянул ладонь к огню. До сих пор он не думал о возлюбленном Маргарет. Чем для того человека явилось известие о замужестве принцессы? Что ж, это лучник мог хорошо представить.

— Долг… — начал было он, но осекся.

Аннабел повторила негромко:

— Долг ли? В чем же заключается долг, как не в верности назначенному пути? Маргарет воспитывалась как наследница и должна была стать королевой здесь. Взойти на трон со своим избранником… Если бы не испугалась. Она отреклась от любви и от нашего престола. Когда человек совершает зло, пусть по слабости, это никому не приносит счастья.

— Разве не могло случиться так, что каралдорец довольствовался бы приданым Маргарет?

Аннабел невесело улыбнулась:

— Могло, окажись он благородным человеком. Только в таком случае он и не посватался бы к ней. Теперь ясно, для чего это делалось. Будь Маргарет единственной дочерью, каралдорец, женившись на ней, присоединил бы к своему королевству наше. Однако подрастала еще и я. Потому Маргарет, выходя замуж за короля, навсегда теряла права на эти земли, а я становилась наследницей. Обвенчайся Маргарет с простым смертным, она бы сделала его нашим королем, а этого каралдорец допустить не мог. Оставалось самому жениться на ней, а впоследствии избавиться от жены и посвататься ко мне.

Аннабел сжала губы. Лицо ее приобрело упрямое, почти гневное выражение. Она обещала себе, что урок Маргарет не пропадет даром. С ней, Аннабел, подобного не случится. Она не позволит себя запугать и сломить, не поддастся на уговоры. Не совершит самоубийства.

— Когда из Каралдора пришло известие о смерти сестры, отец не решался мне сказать… Догадалась сама.

Аннабел замолчала, отвела от лица прядь волос. Рассказывая о Маргарет, она на миг позабыла о смерти отца и теперь пережила горе заново. Согнулась, прижала ладони к лицу. Стрелок обнял ее. Он так хотел защитить ее и утешить, что готов был против всех каралдорских полчищ выйти в одиночку.

Они не знали, долго ли просидели обнявшись… Аннабел отстранилась, потянулась за теплой накидкой.

— Пойдем к отцу…

Мерно звучали шаги часовых на башнях. Казалось, ночи не будет конца, как не будет конца узкой галерее, ведшей в замковую часовню. Каждый раз, как Стрелок или Аннабел случайно касались рукой стены, их обжигало холодом. С протяжным скрипом отворилась дверь в часовню, и этому скрипу вторил протяжный и жалобный крик ночной птицы. Дождь уныло моросил за окнами. Словно весь мир в эту ночь оплакивал своего короля.

* * *

Паж принцессы вывел Стрелка во двор, вымощенный каменными плитами. Дождь уже кончился. Небо очистилось, мокрые плиты блестели в лунном свете. Стрелок отослал пажа и направился к воротам. Еще не успел пересечь двор, когда услышал за спиной торопливые шаги, эхом отзывавшиеся по камню. Испытывая непонятную уверенность, что это спешат вдогонку за ним, Стрелок обернулся. Увидел мальчика лет двенадцати, одетого в черное. Запыхавшись, тот вымолвил:

— Ее высочество просит вас вернуться.

И вот они снова в замке. Миновали широкую многооконную галерею и свернули в коридор, в котором с трудом могли бы разминуться два человека. Окон в коридоре не было, от факелов, воткнутых в железные кольца, по стенам и потолку расползались жирные пятна копоти. Из узкого коридора Стрелок и его проводник попали в огромный зал, очертания которого терялись во мраке. Факел в руках мальчика не мог осветить зал целиком. В пятно света попадали тяжелые дубовые столы, заблестела вода в круглой чаше фонтана, озарилась фреска: чье-то скорбное лицо, увенчанное короной. Вдруг вспыхнула золотом ажурная оконная решетка, промелькнули темные очертания пышных крон, пахнуло ароматом сада…

Стрелок невольно замедлил шаг, сообразив, что мальчик ведет его иной дорогой, нежели ранее вел паж принцессы. Тогда, в спешке, Стрелок не слишком внимательно оглядывался по сторонам. Все же привычки охотника взяли верх, и сейчас он ясно вспомнил прежний путь: широкую галерею, две проходные комнаты, коридор, еще одну галерею…

Тотчас Стрелок подумал о времени. Чересчур долго они с мальчиком шли. Уже давно должны были достичь покоев принцессы. Еще оставалась надежда, будто мальчик по какой-то причине выбрал окольный путь. Стрелок мельком взглянул в окно. Внизу волновались и шелестели кроны деревьев. Это означало, что мальчик привел его в южное крыло замка, ибо все покои северного крыла и комнаты принцессы, располагавшиеся в Круглой Башне, выходили окнами во двор. Южное крыло казалось нежилым — темнота, тишина, безлюдье.

Стрелок шагал бесшумно, мальчик то и дело оборачивался, проверяя, идет ли за ним гость. Каждый раз Стрелку чудилось, будто темные глаза мальчика расширяются от страха. Теперь охотник знал точно: направляются они не к принцессе. Он машинально поднял руку к плечу, нащупывая лук, но пальцы лишь скользнули по глади куртки — Стрелок отдал оружие часовому в воротах замка.

Внезапно мальчик воткнул факел в кольцо на стене, отдернул какой-то занавес, пискнул:

— Вам туда, — и прежде, чем Стрелок успел сказать хоть слово, растворился во тьме.

Охотник не привык отступать. Ему хотелось узнать, кто ждет за этим порогом. Он взял факел и шагнул вперед.

…Комната была пуста. Более того, пустовала она много лет.

Стрелок понял это, едва переступил порог, едва вдохнул сырой воздух, какой бывает в нежилых помещениях. Факел дрогнул в его руке, пламя на мгновение съежилось и разгорелось вновь.

Он стоял в комнате Аннабел. Тотчас узнал: и тяжелые драпировки, и ковер на полу, и кресла с высокими резными спинками. Только, словно по воле злого чародея, цветение обернулось тлением. Меж струнами арфы серебрились нити паутины. Очаг остыл, огонь в нем умер много лет назад. Драпировки на стенах покрывал такой толстый слой пыли, что непонятно было, какого же они цвета.

Несколько мгновений охотник потерянно озирался. Мир вдруг утратил свою реальность. Дождь давно кончился, капли не барабанили по крыше, наступила абсолютная тишина… Он поднял факел повыше, стремясь охватить взглядом всю комнату, и лишь теперь увидел висевший на стене портрет. И, уже не в силах отвести взгляд, медленно, словно завороженный, приблизился.

На холсте застыла девушка в королевском венце; она сжимала в руках ветку сирени. Побеги плюща обвивали каменную арку, на фоне которой была изображена девушка, последние лучи заходящего солнца золотили легкие облака.

Мастерство художника сомнений не вызывало. Он сумел передать и блеск рубинов в королевском венце, и мягкость бархата, и трепет листвы, и даже тепло разогретого солнцем камня. В его картине все жило и дышало — небо, облака, плющ, сирень в руке девушки… И только лицо ее было застывшим, мертвым. Она не вдыхала аромата сирени, не чувствовала ласки теплого ветерка. Тусклые, неподвижные глаза ее казались незрячими. Портрет напоминал посмертную маску.

Стрелок стиснул зубы. Отвернулся. Он понял, в чьи комнаты попал. Маргарет… Он с силой дернул драпировку, стряхивая пыль. Ткань оказалась темно-бордовой, и по ней золотой нитью были вышиты раскинувшие крылья лебеди.

Стрелок медленно пошел вдоль стены. Теперь он уже замечал только отличия: зеркало — другой формы; ручки кресел украшены резьбой в виде голов коршунов, а не львов; шкаф с книгами массивнее, нежели в комнате Аннабел, дверцы приоткрыты, корешки книг погрызены мышами…

Он изо всех сил избегал смотреть на портрет, но тот притягивал взгляд. Словно искушал: «Взгляни еще раз. Заметил сходство? Убедись, тебе не померещилось. Аннабел — копия сестры. Вообрази, будто смотришь на портрет Аннабел».

Теперь Стрелок знал, зачем его заманили в эту комнату. Кто-то неведомый желал показать ему Аннабел — мертвой.

* * *

Чем дальше уходил Стрелок от города, тем тревожнее становились его мысли. Он оказался в плену самого мучительного из всех страхов — страха за другого человека. Некая сила вторглась в их с Аннабел жизнь, принеся ощущение неясной, но близкой угрозы. И как было противостоять этой незримой мощи, если он не знал ни источника ее, ни цели? Зачем привели его в комнату Маргарет и показали портрет? Хотели предостеречь или напугать?

До рассвета было еще далеко. Новая туча заходила над лесом. Ветер стих, на деревьях не трепетал ни один листок.

Пройти лес из края в край означало пройти добрую треть королевства. Города и селения лепились по опушке. Дороги причудливо вились, повторяя очертания леса, равно как дороги у побережья повторяют очертания берега. Были, конечно, тропы, соединявшие деревни напрямую… Но и они в самую глубь не вдавались, проходили краем. Подле каждого селения существовал свой «исхоженный» участок леса, условной границей которому служил ручей, или овраг, или канава. Забираться дальше отваживались лишь старожилы, разбойники да вольные охотники вроде Стрелка. Правда, Стрелку случалось набредать в самой чаще леса на остатки древних поселений, но что за люди здесь жили и как давно — сказать он не мог.

…Стрелок спустился к реке, когда резким порывом налетел ветер, словно нехотя упали тяжелые капли дождя. Чуть ниже брода река делала петлю, окаймляя изрядный кусок леса — излюбленное место королевских охот и забав. Дом Стрелка стоял в стороне, не так уж далеко от опушки, еще придвинувшейся после прошлогодних вырубок. В округе дома Стрелок знал каждое деревце, каждый куст, дорогу мог найти с завязанными глазами.

Дождь между тем усилился, и лес наполнился ровным шорохом падающих капель. Тем неприятнее казался Стрелку этот звук, что уж очень напоминал крадущиеся человеческие шаги. Охотник не мог избавиться от ощущения, будто за ним кто-то идет, будто в спину ему устремлен пристальный и недобрый взгляд. Невольно он ускорял шаги, не раз застывал, внимательно приглядываясь и прислушиваясь.

Внезапно новый звук примешался к звуку падающих капель. Под ногами Стрелка захлюпала вода. Он остановился, озадаченный. Как бы сильно ни хлестал дождь, после трехнедельной суши земля жадно впитывала влагу и никаких ручьев на тропе к дому быть не могло. Однако же вот, чавкало. Следовательно, он потерял тропу и попал в болото.

Стрелка разом бросило в жар. Как он мог сбиться с хоженого-перехоженого пути? Что за морок напал? И винить чью-то злую волю не приходилось: в комнату Маргарет его завели, но сюда-то забрел сам. Он рывком обернулся. Невмочь было оставаться спиной к черным слепым провалам между деревьями. Стрелок отскочил, привалился спиной к неохватному стволу. Прошла минута, другая… Кругом все было тихо. Он огляделся, пытаясь сообразить, где находится и куда надо идти. Стоял на небольшой поляне, окруженной густым кустарником. Таких полян в лесу сотни.

Что же с ним творится? Никогда он не боялся леса. Забредая за многие мили от дома, знал: по тем или иным приметам найдет обратную дорогу, вернется. Тем беспомощнее чувствовал себя сейчас, заблудившись в двух шагах от дома. Постарался успокоиться, рассудить здраво. В лес он вступил никак не больше часа назад. Значит, до Гнилой трясины дойти не успел и всего лишь попал в Приречную топь… Открытие это неприятно поразило Стрелка. Получалось, он прошел мимо собственного дома.

Дождевые струи поредели. Стрелок взглянул вверх, нетерпеливо ожидая, не выглянет ли луна. Рядом хрустнула ветка. Охотник мгновенно обернулся. Из темной гущи листвы на него смотрели глаза. Огромные, удлиненные, нечеловеческие. Словно по волшебству, прекратился дождь, полная белая луна выплыла из-за облаков. Глаза — озера лунного света — приблизились, с мокрых веток на Стрелка обильно посыпались дождевые капли, и белый олень не спеша выступил из зарослей. Стрелок не шевелился. Олень стоял в двух шагах. Влажная шкура его серебрилась в лунном свете, дождевые капли поблескивали на ветвистых рогах, словно драгоценные камни в короне. Вот он изогнул шею и взглянул человеку прямо в глаза. Затем медленно, осыпая капли с трепещущих ветвей, удалился.

Стрелок вдруг сообразил, где находится. Он стоял под огромным, насчитывавшим не одну сотню лет дубом. Впереди и впрямь была топь, а сзади, в нескольких минутах ходьбы, — дом.

* * *

В очаге пылал огонь, по комнате разливался аромат жаркого. Менестрель повернул вертел. С кусков крольчатины в очаг закапал сок, зашипел на поленьях.

— Заходи, — дружелюбно предложил Менестрель хозяину. — Через минуту будет готово. Можешь пока заняться бужениной, она у тебя отменная. Да ступай переоденься, ты весь мокрый. Как раз и мясо дожарится.

Наконец они уселись за стол и воздали должное ужину. Когда с едой было покончено, Менестрель спросил:

— Что случилось? На тебе лица нет.

Стрелок устало засмеялся.

— Да… Себе дивлюсь. Только что мимо дома промчался. Знаешь, как заяц бежит: глаза в разные стороны, ничего перед собой не видит. Эдак, если хорошо разогнаться, можно и невесту мимо алтаря провести.

Менестрель не принял шутливого тона.

— Спрашиваю, что случилось.

— Побывал в замке.

Менестрель кивнул:

— Я так и думал.

— Меня провели в комнаты Аннабел, и некоторое время мы разговаривали там, потом прошли в часовню, а потом… Понимаешь, мне удалось убедить Аннабел прилечь отдохнуть, иначе она не выдержала бы завтрашнего дня. Я ушел затемно. И вот во дворе… меня нагнали и, якобы от имени Аннабел, попросили вернуться.

— Дальше. — Менестрель напряженно смотрел на него.

— Привели в комнаты, где много лет никто не жил. В комнаты, точь-в-точь похожие на покои Аннабел.

— Что?

— Поначалу я решил, что с ума схожу. Затем догадался. Это были комнаты ее умершей сестры.

Менестрель стиснул край стола. Глядя на его побелевшие пальцы, Стрелок вспомнил судорожно сжатые руки Аннабел.

— Ты уверен? — спросил Менестрель.

— Да, там висел ее портрет… Не могу взять в толк, кому и зачем понадобилось приводить меня туда… Кругом паутина — гуще, чем в лесу, пыль, книги мышами погрызены…

— Постой, — Менестрель тер рукой лоб, пытаясь собраться с мыслями, — о чем вы с Аннабел говорили?

— О ее отце, конечно… Аннабел страшно горюет. Я не знал… не думал, что они с отцом были так привязаны друг к другу. Короли обычно плохо ладят с наследниками: те дышат в затылок. А тут еще и слухи о короле-тиране, насильно выдавшем дочь замуж. Это ложь, понимаешь?

— Да, — откликнулся Менестрель. — Ее никто не сумел бы принудить. Никто и никогда. Никто не совладал бы с ней, не уступи сама…

— Ты знал ее? — удивленно начал Стрелок, но тут же вспомнил: Менестрель бывал в этих краях, а король охотно приглашал ко двору певцов и поэтов… Интересно, что заставило певца покинуть королевство на долгих семь лет? — Подожди. Получается, ты ушел, когда Маргарет выдали замуж?

Менестрель не ответил. Вряд ли он вообще слышал вопрос. Стрелок вдруг совершенно отчетливо представил день, когда они встретились с певцом в покинутом храме. Как внимательно Менестрель разглядывал Аннабел, вслушивался в звук ее голоса, словно принцесса ему кого-то напомнила; как на ее вопрос о Каралдоре отрезал: «Что можно сказать о королевстве, где убивают своих королев».

Стрелку все стало ясно — словно две узкие извилистые тропы сошлись в широкую прямую дорожку.

В лесном храме встречался певец с принцессой Маргарет. Потому и свернул с дороги, чтобы вновь взглянуть на заброшенное святилище. Аннабел слышала о лесном храме от сестры, вот и захотела туда отправиться.

И тотчас в ушах Стрелка зазвучал тихий, печальный голос Аннабел: «Говорят, что люди, воззвавшие к королеве Инир, после смерти превращаются в оленей. Бродят по лесной чаще — неуязвимые для стрел».

Верил ли в это певец? Хотел верить!

…Менестрель перевел дыхание и огляделся с видом человека, напрочь забывшего, где он находится. Встал, подошел к окну, отворил ставни. Из окна потянуло холодом, запахом сырой земли. Уже рассвело. Ветер потревожил деревья, застучали по крыше капли. Глядя в окно, Менестрель сказал:

— Я последовал за ней в Каралдор… Но ничем уже не мог помочь.

Стрелок провел рукой по столу, словно сметая невидимый сор. И суток не прошло с того момента, как он гадал: кто был возлюбленным Маргарет, что с ним случилось, как пережил удар?

— Как же ты?..

Менестрель привычным движением подхватил лютню:

— Певунья… С ней я был обручен прежде, чем с Маргарет. Она удержала…

И лязгнул зловеще засов за спиною,

И лопнула, вздрогнув, струна.

Ваш голос затих отзвеневшей струною,

А в небе погасла луна.

И грустно смеяться, и весело плакать,

В ночи у ограды стою…

Но — прочь от ворот! Вас оплачет собака

И в церкви потом отпоют.

Идти ли направо, идти ли налево,

Рвануться вперед иль вернуться назад,

А в замке уснула навек королева,

Певцу подарившая взгляд.

Идти ли направо, идти ли налево,

Уйти ли под землю иль ввысь воспарить?

Вы жили без света, моя королева,

Но свет Вы умели дарить.

Дорога налево, дорога направо,

И титул, и слава тому, кто свернет,

Но петь об ушедших даровано право

Дорогой, ведущей вперед.

И с горечи я перепутал дороги,

Бреду — то ль в бреду, то ль во сне,

Я — конь. Мне дороги стреножили ноги,

Что страны далекие мне?

Я — волк-одиночка, мечтавший о крыльях,

Печально влюбленный в луну,

Я — плющ, я ползу по ограде могильной

И к небу побеги тяну.

Идти ли направо, идти ли налево,

В грядущее броситься, в прошлом тонуть?

Вы были луною, моя королева,

Во тьме освещающей путь.

Очаг ли направо, любовь ли налево,

Безлунные ночи вдвойне холодней…

Я Вас не забуду, клянусь, королева,

Прямою дорогой моей.

Дорога налево, дорога направо,

И общее «браво» тому, кто свернет,

Но петь об ушедших даровано право

Дорогой, ведущей вперед.

Ветер шевелил высокие травы, серебрившиеся от дождевых капель. Ветви берез, раскачиваясь, заглядывали прямо в окно. Солнечные лучи пронизывали трепещущую листву, по ярко-белым стволам скользили зеленоватые тени.

— Видишь ли, — негромко произнес Менестрель, — надежда и спасение тут в одном. Выбрав путь — не отступай и не сворачивай.

Стрелок резко сказал:

— Знать бы, кто этот неведомый враг… Что ему нужно?

— Нужно, чтобы ты исчез. Лучше всего добровольно. Вот и пытаются напугать. Вспомни, мол, историю Маргарет…

Стрелок прикрыл глаза. В это мгновение ему с особенной четкостью припомнился портрет. Кто бы ни был тот неведомый, рассчитал он точно. Теперь от тревоги за Аннабел сердце не на месте.

— В одном я уверен, — проронил Менестрель, — это не лорд Артур.

Стрелок удивился:

— При чем здесь лорд Артур?

— Он Великий Лорд до тех лишь пор, пока в королевстве нет короля. Другими словами, пока вы с Аннабел не поженитесь.

— Артур и Аннабел — друзья детства. Он не сможет предать принцессу.

— Ты уверен? — с легкой насмешкой спросил Менестрель.

Стрелок вспомнил свое первое впечатление — Артур не слишком ему понравился. Правда, вельможа умел расположить к себе.

— От лорда Артура я видел только хорошее.

— Этому вельможе ты нужен, пока служишь его тщеславию.

Стрелок упрямо покачал головой. И король, и принцесса доверили Артуру мантию Великого Лорда. Им ли не ведать, кто из придворных был этого достоин?

— Что мы знаем о твоем неведомом враге? — заговорил Менестрель, загибая пальцы. — Он вхож в замок или живет там. Успел подкупить слуг или нашел добровольных помощников.

— Почему так думаешь?

— Тебя заманили в комнаты Маргарет, не сомневаясь, что это произведет впечатление. Значит, подслушали ваш с Аннабел разговор — беседовали вы как раз о Маргарет. Чтобы выслеживать принцессу, надо чувствовать себя очень уверенно… Твой враг решителен и действовал без промедления… И какой артист: не ограничился обычной угрожающей запиской — целое представление разыграл. Нет, конечно, это не лорд Артур. У того слишком хороший вкус, чтобы прибегать к подобным дешевым эффектам. Он бы поступил проще — яд в кубке или кинжал в спину.

Стрелок невольно улыбнулся.

— Не могу представить Артура, крадущегося с кинжалом.

— Представь эту его вечную тень — Драйма, — отрезал Менестрель.

Солнечный луч нырнул в открытое окно. Друзья, сощурившись, невольно подались в стороны.

— Кого же ты подозреваешь? — спросил Стрелок.

Менестрель поднялся, прошелся по комнате.

— Не знаю, есть ли смысл говорить об этом… Подозреваю… Нет, это даже не подозрение, а предощущение какое-то… Слыхал ли ты о Магистре?

Стрелок от удивления опустил руку, на свету глаза его вспыхнули, словно капли росы на зеленом листе.

— Магистр? Ты шутишь? В городе последние дни ни о ком другом и не говорят. Знаменитый маг, врачеватель… Никто не знает, откуда он взялся, а уже твердят о сотне исцеленных и осчастливленных. Любопытные слухи, правда? Лечиться-то у Магистра по карману разве что обитателям замка. В замке он действительно частый гость.

— Даже придворным я не советовал бы прибегать к услугам Магистра, — усмехнулся Менестрель. — Настоящий целитель предан своему ремеслу и думает об излечении больного, а не о наполнении кошелька. Если в силах помочь — поможет бескорыстно.

— О бескорыстии Магистра слышать не приходилось.

— За минувший месяц он сумел проторить дорогу в замок. Лестью ли, подкупом — средства неизвестны, но цель ясна. Он алчет власти.

— Почему ты так уверен?

Менестрель пожал плечами:

— Ты ведь знаешь, когда хищник будет отдыхать, а когда нападет… Магистр не лекарь и не колдун. Будь он наделен магической силой, не рвался бы к власти. Зачем земная корона тому, кто может увенчать себя звездами? Человек, умеющий повелевать ветрами и ураганами, не пожелает вмешиваться в мелкие людские распри. Власть нужна тому, кто лишен настоящей силы. Власти жаждут бездарности. Кто не утвердился за счет собственного таланта, пытается утвердиться за счет принижения других. Власть дает ощущение собственной значительности, тем и упоительна. Говорят, власть меняет людей. На самом деле рваться к власти человек начинает, уже утратив лучшее в себе.

Стрелок задумчиво вырезал на столе имя принцессы.

— Не понимаю. Ты обвиняешь Артура во властолюбии, но трудно отыскать человека талантливее его.

— Артур сейчас на распутье. Все будет зависеть от того, куда он свернет. Если мои опасения оправдаются, увидишь, во что превратится Артур. Клыки у оборотня вырастают не сразу.

Воцарилось молчание. Скреблись о подоконник ветки березы. Солнце палило не на шутку. Менестрель распустил шнуровку куртки. Стрелок зачерпнул воды. Солнечный зайчик запрыгал в ковше, осветил лицо охотника.

— Время упущено, — продолжал Менестрель после паузы. — Мы с Маргарет не сделали того, что надлежало сделать, и семь лет пропали даром.

— О чем ты говоришь? — не понял Стрелок.

— О судьбе королевства. Случись что с Аннабел, это окажется не только твоим несчастьем. Я недаром упомянул об упущенном времени. За прошедшие семь лет изменились люди. Неслучайно многие живут так, будто забыли, ради чего пришли в этот мир. Будто дороже мягкой перины и куска сладкого пирога ничего нет. Они полюбили неживое больше живого. Словно на месте сердца — раскрытый кошелек. Только: «Дай! Дай!» Готовы вышвырнуть за дверь старого пса — не кормить же даром; избить до синяков ребенка — за порванную одежду. Послушаешь, как юные матери кричат на маленьких детей, — страшно становится. Животных не любят, детей не любят; друг от друга заборами отгораживаются — выше крыш и чтоб ни единой щелочки…

— Да еще в довершение всех бед Магистр появился, — ввернул Стрелок.

— Магистр не мог не появиться, — тихо откликнулся Менестрель.

— Отчего же это не случилось семь лет назад?

— Семь лет назад Магистру трудновато было бы сыскать сподвижников. А теперь многие, очень многие служат ему, сами того не сознавая… Жадность и трусость идут рука об руку. Жадные и трусливые рано или поздно попадут в рабство к Магистру.

— Какое отношение ко всему этому имел выбор Маргарет? То, что она уступила?

— Маргарет не из крестьянской семьи, из королевской. Поступки королей эхом отзываются по всей стране. Певцы при дворе поют славу высоким чувствам, восхваляют любовь… Король и принцесса благосклонно внимают им. Соглашаются: да, любовь — высшее благо. А потом либо король насильно выдает дочь замуж, либо она сама отвергает возлюбленного ради соседнего монарха… Слухи разносятся быстро. Король и дальше может заслушиваться прекрасными песнями, но подданные уже усвоили: любовь — красивая сказка, а истинное благо — власть и деньги. Во имя их и стоит жить. — Менестрель подался вперед. Пальцы его снова сжимали край стола. — У вас с Аннабел нет времени, — с силой произнес он. — Тебе корона не нужна, значит, только тебе и можно ее доверить. Если вы поженитесь — и каралдорцу, и Магистру, и Артуру придется примириться с тем, что в стране появился король. Конечно, могут быть и покушения, но время ты выиграешь, разрушишь их планы. Если же позволишь им сделать первый шаг — погубишь и себя, и Аннабел, и королевство…

— День свадьбы назначать не мне, — возразил Стрелок.

Менестрель с минуту глядел на него, сказал неожиданно:

— Знаешь, песни по-разному сочиняются. Самые лучшие словно являются откуда-то, едва строчки запомнить успеваешь, не понимаешь еще, что к чему. Потом споешь целиком, видишь — получилось, да такое, что и в мыслях не держал. — Он помолчал. — В тот день, когда мы встретились в лесном храме, пришла мне в голову одна песенка. О Белом Олене… Если не возражаешь, спою. Вдруг пригодится? — Он потянулся за лютней.

— Что золоту солнца до злата земного,

Хоть солнечный луч животворен и гневен?

Что злату земному до горя людского,

До скорби и слез златоликих царевен?

Зачем ты рожден и к чему предназначен?

Терзайся вопросом, трудись над ответом,

Но помни, что выбор всегда однозначен —

Меж светом и тьмою, меж тьмою и светом.

Знамений не счесть, да суметь бы прочесть —

Напрасная речь,

Из дорог лишь одна бережет имена

Всех будущих встреч.

Пира ждать или боя? Родные края

Минует ли тень?

Да пребудет с тобою надежда твоя,

Твой Белый Олень.

Есть в золоте листьев предчувствие снега,

А в золоте снов потаенные дали,

И легкая лодка у дальнего брега,

Волнами колеблема, ждет не тебя ли?

Так лучшие сказки, родившись весною,

В дороги судьбы превращаются летом,

Но все они станут дорогой одною —

Меж светом и тьмою, меж тьмою и светом.

Ослепнув, прозрев, словно в детской игре —

Замри, оживи.

Жизнь, как песня, звенит, если сердце хранит

Доверье любви.

Долгожданный король — не насмешка, не роль,

Твой завтрашний день.

В нем земли твоей соль, в нем любви твоей боль,

Твой Белый Олень.

* * *

Длинная узкая галерея ведет в часовню. В кольца на стенах воткнуты факелы, копоть лохмотьями поднимается к потолку. Медленно проходят по галерее придворные. Их лица торжественны, шаги размеренны. В неизменном ритме колышутся тени: то сжимаются в комок, то вырастают до потолка. Процессия движется словно под музыку.

Через день траурная музыка разносится по всему городу. Ее вызванивают колокола, выпевают трубы органа. Под нее бредут путники и катятся повозки, готовится еда и стираются пеленки. Ее отзвук слышен как в скрипе колес, так и в колыбельных песнях. В ее ритме колышется людское море у дверей собора. Она приглушает речи и рождает смятение в сердцах.

Привычный порядок жизни нарушен, лавки закрыты, празднества отменены. В королевстве траур.

К собору стекаются толпы народа — в последний раз взглянуть на короля. Величав и покоен лик его. В лицах же пришедших тревога затмевает скорбь. Один и тот же вопрос у всех на устах: что будет дальше? Черной тенью надвинулась война с Каралдором. Сумеет ли принцесса отстоять страну? Если да, то какой ценой? Не призовет ли на помощь иноземцев? Не рассядутся ли по городам бархазские наместники, жирея на чужом горе, как воронье на жнивье?

Взгляды горожан невольно обращаются к Великому Лорду. Если и ждать спасения, так от него. Лицо Артура спокойно, взгляд сосредоточен, движения властны. Он не поддастся панике. Ему известно, что делать, ведомы ответы на все вопросы. Лорд Артур — надежда королевства.

Понимают это и владетельные сеньоры, ибо кланяются Великому Лорду ниже, чем принцессе. Аннабел, с ног до головы одетая в черное, приветствует каждого.

— Благодарю, милорд, что прибыли почтить память моего отца…

— Вы, милорд, были верным другом моего отца, надеюсь, и я заслужу вашу дружбу…

— Благодарю, милорд, и никогда не забуду услуг, оказанных вами нашему семейству…

Речи Артура иные.

— Сразу после похорон я выезжаю к войскам. Вы, милорды, присоединитесь ко мне со своими отрядами там-то и там-то… Вы, милорд, займете оборону Черного Брода… На вас, милорд, возлагается защита города Арча…

Неделю длится прощание. Неделю с утра до ночи выстаивают в соборе принцесса и лорды. Неделю созывается по ночам Королевский Совет. Десятки вопросов требуют решения. На севере лорды не выставили положенные отряды. Как усмирить смутьянов? Где взять денег — оплатить наемную часть войска? На каких условиях заключить союз с Бархазой?

До утра лежит без сна Аннабел, смотрит, как течет по подсвечникам розовый воск. Горе не унимается, тяжкая ноша давит, не по силам ей это, ей бы со Стрелком в лесные просторы… Хорошо, Артур рядом. Верный, надежный друг. Поможет, поддержит, посоветует…

В день похорон следуют принцесса и лорды в траурной процессии к собору, к королевской усыпальнице. Со ступеней собора Великий Лорд произносит речь:

— …Тридцать лет длилось царствование достойнейшего из монархов. Он взошел на престол в годину великих бедствий, когда владетельные сеньоры обратили оружие друг против друга, сосед шел на соседа и брат на брата. На востоке жители королевства не знали спасения от набегов свирепых бархазцев, а на юге каралдорский ворон отрывал от наших земель кусок за куском.

Великим правителем показал себя унаследовавший престол юноша. Подчинил своей власти мятежных вассалов, отвоевал земли за рекой Неспешной, отстроил крепости. Дважды терпели урон рати Каралдора. Маленькая, раздираемая на части страна превратилась в великое королевство, с которым вынуждены считаться все соседи.

За тридцать лет благословенного правления расцвели ремесла и торговля, были проложены дороги, отстроены новые города, возведены соборы… Жители позабыли слово «голод», достаток пришел в каждый дом.

Долго говорил Артур и думал в то время, какие восторженные речи зазвучат в его честь; какие он, будучи Великим Лордом и сосредоточив в своих руках власть, воздвигнет города, какую военную добычу возьмет, какие земли завоюет, каких поэтов и музыкантов соберет при дворе — на зависть всем владыкам мира…

…Закрылась дверь усыпальницы. Припала к холодному камню Аннабел. От несчастья к беде — ее дорога. Великий Лорд ведет войска на битву с каралдорцами. С ними уходит Стрелок, поставленный командиром лучников. Горше горького разлука.

* * *

Белая крепостная стена окружала замок. С южной стороны, на холмах, у белокаменных сторожевых башен, раскинулся сад.

Белая метель поднималась в саду в пору цветения яблонь и вишен. В знойный июльский полдень сад принадлежал розам и лилиям.

Артур прошел по дорожке, устланной пурпурными, розовыми, белыми, алыми лепестками. На каменной скамье под заметно поредевшим цветочным навесом ожидала принцесса, одетая в черное. На звук шагов Аннабел обернулась. Принцесса похудела и побледнела, на лице только глаза и остались. Артур покачал головой. Горе никого не красит: скоро она браслеты свои сможет носить как обручи — на талии.

Встретив его взгляд, Аннабел заговорила:

— Как хорошо нынче в саду. Жаль, розы отцветают… — Голос ее звучал мягко, ровно.

Аннабел по-прежнему безукоризненно владела собой. Артур понимал, какой ценой давалось ей спокойствие.

— Какой аромат, даже голова кружится, — продолжала Аннабел.

— Это лилии.

Артуру хотелось ее поддержать. Сказать, что горе утихнет, придет не забвение, нет, — смирение. И потом, он с ней. Будет сражаться с каралдорцами не только за свои владения и мантию Великого Лорда, но и за ее свободу и жизнь.

— Аннабел, — начал он, — помните, как мы играли детьми? Я не боялся проникнуть в жилище дракона ради моей принцессы…

Жилищем дракона у них считался чердак Круглой башни — излюбленное место для игр. Там обитал Одноглазый — залетевший из леса искалеченный филин. Крыло его было повреждено, а мыши, в изобилии водившиеся на чердаке, являлись легкой добычей. К людям Одноглазый относился недружелюбно. Стоило кому-то переступить порог, филин принимался угрожающе щелкать клювом, бить здоровым крылом, не советуя приближаться. Артур терпеливо умасливал Одноглазого, кормил кусочками мяса, чтобы однажды на глазах Аннабел погладить взъерошенные перья. Конечно, Аннабел была сражена. Постепенно филин проникся доверием к Артуру, даже позволял брать себя на руки. Случалось, и Аннабел осмеливалась протягивать ему кусочки мяса, которые он благосклонно брал с ладони. Потом раненое крыло зажило, и филин улетел в лес. Долго еще и Артур, и Аннабел, просыпаясь по ночам, подбегали к открытым окнам: не послышится ли знакомое уханье?

Угадав по лицам друг друга, что думают об одном, они улыбнулись.

— Мне и в самом деле нужна поддержка, Артур. Я уже говорила с вами о своем избраннике. Так вот, я хочу сыграть свадьбу как можно скорее… До того, как войско выступит в поход.

Артур вскочил так резко, что задел цветочный навес над скамьей. Сверху хлынул дождь розовых лепестков. Бледно-розовые благоухающие лепестки, трепещущие, словно крылья бабочек, плащом накрыли траурные одеяния.

— Нет, это невозможно! — воскликнул Великий Лорд.

— Почему?

— Почему? — Артур растерянно стряхивал лепестки.

Он искренне желал счастья Аннабел и Стрелку, но… Сразу после свадьбы наследница престола и ее супруг будут коронованы. Так велит закон. Едва в стране появится король, власть Великого Лорда кончится. Он, Артур, вновь окажется одним из доброго десятка советников. Для чего же было возлагать на его плечи мантию Великого Лорда? Он же ничего сделать не успеет! Какие там новые города, соборы… Даже слава победителя каралдорцев достанется другому.

— Почему, Артур? — тревожно спрашивала принцесса.

— Но, но… — Он никак не мог найти возражений. — У вас только что умер отец… В стране траур… Ни о каком празднестве не может быть речи.

— Артур! И вы, и мой отец утверждали: каралдорский король желает получить наше королевство, взяв меня в жены. Если же я буду замужем…

Артур вздрогнул. О зеленом шарфе подумалось ему, о зеленом шарфе с лиловыми гроздьями сирени… По совести, не отговаривать Аннабел нужно, а торопить! Лишь замужество избавит принцессу от домогательств каралдорца.

— Аннабел! — горячо начал Артур. И запнулся. Новые доводы пришли на ум. Артур изложил их тем охотнее, что они отвечали его тайным желаниям. — Войны не удастся избежать. Каралдорец все равно нападет… Поспешная свадьба только восстановит против вас подданных, — с жаром добавил он.

Аннабел подняла к нему лицо:

— Я потеряла отца… Могу потерять и жениха…

Как объяснить Артуру? Для него ее замужество — вопрос нескольких месяцев. А для нее — целая жизнь, либо прожитая, либо нет. Что если… подумать страшно… Нельзя допускать подобных мыслей… И все же одно видение преследует ее: Стрелок убит. Все минуло, словно ничего и не бывало. С годами она начнет спрашивать себя: вправду ли сердце отозвалось? Не померещилось ли?

Аннабел сжала руки. Нет, она знает точно — встреча была. Она избрала себе мужа, стране — государя… Зачем это скрывать? Есть в подобном умолчании что-то нехорошее. Словно она отступается от того, кого любит.

Артуру стало не по себе. А вдруг Стрелок и впрямь погибнет? Как тогда смотреть в лицо принцессе? Аннабел не леди Амелия, другим кавалером не утешится. Артур помнил, как его мать, леди Арна, ждала отца из походов… Лишить Аннабел краткого мига счастья, обречь вечной скорби… Артур готов был уже воскликнуть: «Воля ваша, принцесса!» Но тут представилась ему грузная фигура Магистра. «Смелые люди слушаются только своих желаний, а трусы и слабаки разводят разговоры о добре и зле». Магистр умер бы от смеха, узнав, что Артур сам, добровольно, отказался от мантии Великого Лорда, испугавшись женских слез. Да и не только в глазах Магистра он станет посмешищем. И месяца не носил мантии. Едва успел возмечтать о власти, просторе для деятельности…

— Аннабел, от того, как вы поведете себя сейчас, зависит успех всего царствования, а в конечном счете — судьба королевства. Доблесть воинов, которых я поведу в бой, покоится на их любви и верности своей принцессе. Вы можете невольно настроить их и против вас, и против вашего избранника. Стрелок для них человек новый. Дайте ему возможность проявить себя.

Аннабел отвела взгляд. Артур рассуждал здраво. Чересчур здраво. От друга детства она ждала иных речей.

— Прошу вас, Аннабел, — продолжал он умоляюще. — Помогите мне хоть немного. Подождите несколько месяцев. Выиграем войну. Жених ваш вернется, овеянный славой. Не сомневаюсь, Стрелок покажет себя достойно. Тогда и войско будет стоять за него горой.

Аннабел не отвечала, машинально отдирая лепившийся по краю скамейки мох. Разговор с любым другим вельможей она завершила бы фразой: «Потрудитесь, милорд, исполнить мою волю». Артур, однако, был другом и заботился о ее же благе. «Так и Маргарет, — подумалось вдруг ей, — не смогла отвергнуть совет отца». Правда, Артур не требовал, чтобы она отказалась от любви, предала Стрелка. Он просил всего-навсего об отсрочке и для такой просьбы имел все основания. Чем умереннее была просьба, тем жестче, грубее прозвучал бы отказ.

Артур напряженно наблюдал за ней. Достаточно Аннабел проявить свою волю, достаточно, вопреки логике и рассудку, заявить: «Я хочу», и он не сумеет воспрепятствовать. Он спрятал руки за спину, чтобы дрожью пальцев не выдать себя.

— Вы уходите на войну, — тихо проговорила Аннабел. — Если я его потеряю?

Артур понял, что победил. Это «если» было отступлением. Но радости победы он не ощутил. Неуверенно поклонился. Принцесса жестом позволила ему удалиться. Дойдя до поворота дорожки, Артур оглянулся. Аннабел все так же сидела на скамье, бессильно уронив руки на колени. Артур с трудом удержался, чтобы не кинуться назад. Гадкое, тошнотворное чувство не покидало его, как было однажды, когда случайно затоптал перепуганного птенца. Стоит вернуться: «Аннабел, я передумал…» — и на сердце полегчает. Усилием воли Артур подавил это желание. Отказаться от достигнутого? Что может быть глупее? Да и Аннабел заподозрит неладное.

«Нет, — говорил он себе, удаляясь от скамьи. — Пусть на мою долю выпадет хотя бы честь победы над каралдорцами. Выиграю битву, вернусь со славой — тогда Стрелок и станет королем. Никто не осмелится заявить, будто я носил мантию Великого Лорда зря. Мое имя останется в памяти…»

Шаги Артура становились все легче — ведь он уже не мог видеть Аннабел.

* * *

Кратки слова прощания. Того, что на сердце, не выскажешь.

— Вернись.

— Вернусь.

Кони взнузданы, в седлах всадники, взвиваются стяги — королевский лев выступает навстречу черному ворону Каралдора.

Ряд за рядом выезжают из ворот всадники — Великий Лорд выводит из города королевскую дружину.

Так же как в день празднества, стоят по обеим сторонам дороги горожане. Только не слышно ни шуток, ни смеха. Мужчины хмурятся, женщины вытирают покрасневшие глаза. Мерно стучат копыта. Пыль столбом поднимается в воздух. На небе ни облачка, на сверкающие доспехи всадников больно смотреть.

Великий Лорд едет впереди. За плечами его — пурпурный плащ, у бедра — знаменитый «Грифон», светлые волосы скрыты под шлемом, но забрало поднято, и прежняя чарующая улыбка обещает подданным победу, благополучие, безмятежные дни…

* * *

И рассвет не покажется ясным,

И полнеба застелет дым.

Солнце встало щитом черно-красным,

Только черен город под ним.

Весельчак, пересмешник бродяга,

Черт-не-брат! и жизнь — благодать.

Под каким неизвестным флагом

Ты опять ушел воевать?

Кем ты призван и кем ты отмечен,

По какому идешь пути?

Я тебя никогда не встречу,

Ты меня не сможешь найти.

Я уйду, не закончив сраженья,

А тебе — умирать в бою.

И не встретятся наши тени

Даже в том, далеком краю.

Мчатся всадники, дышат кони,

И хороших не жди вестей.

Черный город на алом фоне

Убивает своих детей.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Корону за коня — и в путь-дорогу.

Еще не выпал снег, и листья клена

Еще красны. Еще тепла немного

Успеешь получить. Еще вороны

Не разорвали криком небосклона.

Еще светло, твой путь еще нетруден,

Еще мороз дыхания не студит,

Пути еще открыты и легки.

Зазолотится лес — и ты забудешь…

Еще не сбиты ржавые замки.

И день тебя хранит — и ночь в подмогу.

Строй замки из фанеры и картона

И прочь гони нежданную тревогу.

Увядшее опять раскрась зеленым,

Представь тебя забывшего — влюбленным,

И пусть его влюбленность вечной будет,

И кончится позор проклятых буден,

И все печали будут далеки.

Там, в кладовой для пыточных орудий,

Еще не сбиты ржавые замки.

Как смертна красота и как убого

Под небом установлены законы!

Дорога монотонна и полога.

И всяк, к своей судьбе приговоренный,

Куда-то рвется, бьется, окрыленный

Или бескрылый… Полно, все там будем.

Любой корабль в нужный порт прибудет,

Приколоты к бумаге мотыльки,

И лишь до той поры свободны люди,

Пока не сбиты ржавые замки.

Так прочь! Еще не властен прокаженный,

Еще не пробуждаются драконы,

Еще не поумнели дураки.

Еще не пахнет в воздухе паленым,

Еще не сбиты ржавые замки.

* * *

Победа! Загоняя коней, мчатся в столицу гонцы. Победа! На всех площадях под пение труб выкрикивают глашатаи великую новость. Победа! Великий Лорд разбил каралдорцев. Могуч каралдорский король. Вывел он бессчетное войско на равнину к Поющим Камням. И стояли войска друг против друга двое суток. Ждал каралдорский король счастливого часа. Но не помогли ему ни маги, ни предсказатели, как сшиблись у Поющих Камней воины, как лев и ворон принялись рвать и терзать друг друга. Да разве под силу ворону заклевать льва? Падаль — пища его. Бежал с поля боя каралдорский король и войско его: и пешие, и конные, и лучники, и рыцари. Знамя с черным львом утвердилось на равнине. А подле него — стяг с алыми маками и блистающим мечом, каждый удар которого прославляли придворные поэты.

…Войско возвращалось из похода. Наемные отряды, составлявшие ударную силу, были размещены в укрепленных лагерях у границы. Владетельные сеньоры со своими воинами направлялись к родовым замкам. К столице приближалась лишь королевская дружина.

Кончался октябрь. Землю укрывала побуревшая листва. Низкие, набухшие тучи пророчили снегопады. Грязь на дорогах затвердела, и поутру лужи похрустывали ледком. Днем, правда, разогревало, и некоторые смельчаки скидывали теплые плащи и даже куртки, но к вечеру налетали студеные ветра, напоминая, что зима не за горами. Разводились костры, руки с жадностью тянулись к пламени. Дымящийся в кружках напиток бодрил тело, а душу согревали песни.

Стрелок подкинул веток в костер, пламя взметнулось выше, высвечивая лицо и руки Менестреля, сидевшего на поваленном стволе. Вокруг собрались королевские дружинники — за исключением часовых, проклинавших свою невеселую участь.

Задорно и сердечно звучал голос певца:

— Если монет много у вас,

Значит, ваш друг — бес.

Если у вас тысяча глаз,

Значит, ваш друг — лес.

Если саднит след от оков,

Значит, ваш друг — лук,

Если у вас много врагов,

Значит, погиб друг.

Если у вас много вина,

Значит, ваш друг — хмель,

Если вы пьете кубок до дна,

Значит, ваш друг — эль.

Если у вас свадебный пир —

Другу хвала и честь,

Если в душе боль или мир,

Значит, ваш друг есть.

Если всесильный барон вам не брат,

Значит, ваш друг — граф.

Если у вас щеки горят,

Значит, ваш друг прав.

Если ваш дом другом забыт,

Значит, ваш друг лжив,

Если у вас песня звучит,

Значит, ваш друг жив.

Если вы замерли у креста —

Друг вас любил, как мог.

Если у вас совесть чиста,

Значит, ваш друг — Бог.

Лорд Артур, устроившийся на земле с тем же небрежным изяществом, с каким устраивался в обтянутом парчой кресле, поднял кубок:

— Здоровье певца! Благословляю час, когда вы решили присоединиться к войску. Внимая вам, воины становятся вдвое мужественнее.

Менестрель, как того требовала учтивость, встал и поклонился, но не сказал ни слова.

Артур поднялся на ноги. От вина лицо его разгорелось, глаза блестели. Вспыхивали в отсветах костра драгоценные камни, украшавшие одежду, сиял золотой кубок.

— Лишь настоящие мужчины, прошедшие кровавую сечу, презревшие боль и смерть, знают истинную цену дружбы. Изведали, что такое стоять на ратном поле, глядеть в глаза наступающим врагам и чувствовать рядом плечо друга. Мы сражались бок о бок, теряли друзей и лишь теснее смыкали ряды. Мы были чужими — стали братьями. За вас, друзья мои!

Хор восторженных и растроганных голосов отвечал Великому Лорду, и в этом общем хоре не слышалось лишь голоса Менестреля.

…Догорел костер, допито было вино, воины разбрелись по палаткам. У костра оставались только Стрелок и Менестрель. Певец рассеянно перебирал струны, Стрелок ворошил веткой угли. Наконец спросил:

— Артур не возражает против твоего отъезда?

— Не возражает, хотя «и не представляет, как отряд будет жить без песен». — В голосе Менестреля явно проступили приторные интонации Артура. — Не возражает, — повторил он. — Да у меня самого сердце не лежит ехать.

Стрелок исподлобья взглянул на него:

— Желай лорд Артур от меня избавиться, давно бы избавился. На войне возможностей хватало, стоило ли ожидать возвращения в столицу? Опасность скорее будет грозить Аннабел. Особенно теперь, когда пришло известие о победе и ожидается возвращение Великого Лорда с дружиной.

Менестрель неопределенно повел плечом:

— Наследница нужна живой… Впрочем, если настаиваешь, я отправлюсь немедленно.

По лицу Стрелка было видно, что он настаивает. Менестрель улыбнулся, хлопнул приятеля по плечу:

— Не хмурься. Поеду вперед, велю Аннабел наряд свадебный готовить.

Стрелок сказал без улыбки:

— Как в сказках: получил принцессу и венец в придачу. Говоря по чести, я бы охотно взял Аннабел без приданого.

— И кому бы оставил королевство?

— Трудно поверить, что не найдется человека достойнее меня. Любой из лордов…

— Любой из лордов? — раздельно повторил Менестрель. — Да, верно, ты рожден не в замке. И в этом твоя сила. Ты видел народ, которым будешь править, не из окон богатых покоев. Что такое голод и холод — знаешь по себе.

Стрелок молчал, вспоминая страшный год смерти отца. В пятнадцать лет он остался один. Из припасов только горсть муки — все прочее за время болезни отца было съедено. Из богатства — лук и стрелы. Мороз в ту зиму стоял такой, что птицы падали на лету…

Менестрель посмотрел на него, сказал уже иным тоном:

— Август Славный тоже не был королем по рождению. И потом, даже король не обязан все решать в одиночку. Никто не помешает тебе прислушаться к доброму совету.

Стрелок поднялся.

— Это пустой разговор. Я не могу покинуть и предать Аннабел. Но не могу и не сомневаться в собственных силах.

Менестрель ухмыльнулся:

— В собственных силах не сомневаются только глупцы и мерзавцы.

— Тебе пора ехать, — напомнил Стрелок.

Взялся седлать коня. Во взгляде Менестреля сквозила ирония.

— Как трогательно друзья заботятся о нас… когда торопятся спровадить.

Стрелок не выдержал, рассмеялся.

— Не зацепись языком в первой же таверне. Все мои усилия прахом пойдут, если возьмешься историю похода излагать…

Менестрель перекинул через седло дорожную сумку, наклонился к Стрелку:

— Все же я неохотно покидаю тебя. Прошу, будь осторожен.

— Непременно, — отозвался Стрелок, хлопая лошадь Менестреля по крупу.

…Лорд Артур, приподняв полог шатра, наблюдал за отъездом певца. Когда Менестрель скрылся в темноте, а Стрелок ушел в свою палатку, Великий Лорд опустил полог и обернулся к Драйму.

— Наконец-то! — не то выдохнул, не то воскликнул он.

Драйм удивленно поднял голову. Они с Артуром были в шатре вдвоем — слуги и оруженосцы располагались отдельно. Единственная свеча скорее ослепляла, нежели разгоняла сумрак. Драйму пришлось отклониться и загородиться рукой от света. Артур, словно намеренно избегая его взгляда, отошел в дальний угол. Заговорил негромко:

— Завтра утром отправишься в замок лорда Орвэя. Повезешь письмо, Стрелок будет сопровождать…

— Зачем? — возразил Драйм. — Я найду дорогу.

Артур пропустил возражение мимо ушей. Продолжал все тише и быстрее:

— Дорога пролегает лесом. Ехать долго, и вам, и лошадям понадобится отдых. Место для привала выберешь сам, подальше от тропы.

Артур на мгновение замолчал, выравнивая дыхание. Он запыхался, словно после долгого бега. Драйму неожиданно стало холодно. Плащ лежал под рукой, но Драйм, не смея пошевелиться, ждал слов Артура.

— Людей рядом не будет. На помощь никто не придет. Ты легко с ним справишься, — закончил Артур резко и неожиданно громко.

Драйм сидел не двигаясь, уставясь широко открытыми глазами на пламя свечи. Убить Стрелка! Артур хочет, чтобы он убил Стрелка!

— Ну! Что же ты! — почти крикнул Артур, чувствуя, что молчание затягивается. — Столько твердил о своей преданности. Пришла пора ее доказать.

Артур подошел ближе, оперся руками о стол, подавшись к Драйму. Теперь побратим видел его шевелящиеся губы, но слышал иные слова: «Изведали, что такое стоять на ратном поле, глядеть в глаза наступающим врагам и чувствовать рядом плечо друга. Мы сражались бок о бок…» И это было правдой. Когда Артур сам повел в бой королевскую дружину и попал в западню, на помощь подоспели лучники. Когда Артур и Драйм спина к спине отбивались от наседавших противников, их выручили лучники. Это Стрелок помог Драйму вырезать трехгранный наконечник, засевший в плече. Это со Стрелком они сидели рядом у костра, пили из одной фляги, смеялись одним шуткам.

— Ты мой названый брат, — проговорил Артур. — С детства мы были неразлучны: где один, там и другой. Защищая друг друга, против всего мира готовы были идти. — В голосе Артура послышалась горечь. — Подумать не мог, что придет день и ты отступишься от меня.

Драйм отвернулся от свечки, перед глазами плавали разноцветные круги. Артур говорил правду. Они всегда, сколько себя помнят, были вместе. После того как Драйм обгорел, Артур защищал побратима от жестоких нападок сверстников, пока тот сам не научился давать отпор шутникам. Артур сумел вколотить всем и каждому уважение к своему названому брату. Не будь Артура, Драйм давно бы повесился или дал себя убить в какой-нибудь стычке.

— Я никогда… не отступлюсь от вас, — выговорил он с трудом, губы одеревенели и не повиновались.

— Ты убьешь его? — жестко спросил Артур.

— Но… ваша светлость…

— Ты убьешь его?

— Да.

Пальцы Артура стиснули плечо Драйма.

— Хорошо. Пойми, это необходимо сделать. — Голос Артура звучал совсем иначе — мягко, вкрадчиво. — Добром Стрелок от принцессы не откажется. Подумай, что нас ждет с таким королем? Капканы на лисиц он отменно ставит, да вряд ли подобное умение пригодится…

Говоря все это, Артур думал: «Разве для лесного жителя, вольного охотника, уготован престол? Его ли судьба одарила чутьем правителя и полководца, умением речами зажигать сердца, изысканным вкусом и безупречными манерами? По какому праву на трон взойдет поставщик дичи, а я останусь не у дел? Только потому, что Стрелок приглянулся принцессе?.. Я должен спасти королевство».

Драйм искоса посматривал на него. «Почему не скажет прямо: «Сам хочу властвовать». Ведь знает — я все равно помогу. Или оправдывается перед самим собой?»

— Почему вы… не убили его на войне? — спросил Драйм, снова вперяясь взглядом в ослепляющее пламя. — Было бы легче.

— Он был мне нужен. Согласись, исход битвы решили лучники. Не расстреляй они вовремя резерв каралдорцев…

Драйм наклонил голову. «Да, исход битвы решили лучники. Не зря командиру лучников повсюду звучат хвалы — спас королевскую дружину, спас жизнь Великому Лорду».

— Да и Менестрель сослужил службу, — продолжал Артур. — Право, каких бы пылких речей о долге и доблести я ни произносил, вряд ли сумел бы вдохновить воинов так, как вдохновил он… песнями о любви и доме.

— Вы… и его? — тихо спросил Драйм.

Артур резко повернулся:

— Что? Менестреля? Нет, нет. Исчезнет… только на время. Слишком подозрителен. Когда Стрелка с почестями предадут земле, пусть возвращается… прославить в песнях мое правление. — Артур снова оказался рядом с Драймом. — Я знал, что могу на тебя положиться. Друга преданнее у меня не будет.

Драйм, против обыкновения, не просиял от этих слов. Убить Стрелка! Да тут все войско поднимется, ринутся искать виновных.

— Завтра вы поедете вдвоем лесной дорогой, — повторил Артур.

* * *

Драйму хотелось, чтобы утро никогда не наступило. Увы, рассвет не посчитался с его желанием. В положенное время взошло солнце, трубач заиграл зорю. Выйдя из шатра после бессонной ночи, Драйм увидел выбеленные инеем травы, кое-где выбивавшиеся из-под полусгнившей листвы. Землю схватило морозом. Вода, собравшаяся в отпечатках лошадиных копыт, застыла ледяной корочкой, хрустко ломавшейся под ногами. Не обращая внимания на шум и суету пробуждавшегося лагеря, Драйм подошел к коновязи. Повинуясь усвоенной с детства заповеди — твоего коня не должны касаться чужие руки, — сам принялся седлать Лихого. Рядом бил копытом Турм — конь Артура. Драйм имел обыкновение приносить ему лакомые кусочки, и сейчас Турм потянулся к нему, ожидая подачки. Драйм даже не заметил этого движения. Не получив угощения, Турм недовольно фыркнул.

Драйм уронил седло. Поднял и уронил снова. Уздечку умудрился затянуть узлом. Распутывая, поранил металлической бляхой палец, остервенев, с размаху швырнул уздечку на землю.

— Так ее, — послышался за спиной насмешливый голос Стрелка. — Пусть знает, негодница.

Смуглые пальцы охотника подхватили злосчастную уздечку, в одно мгновение распутали и возвратили Драйму. Тот взял и… выронил.

— Драйм, — укоризненно протянул Стрелок, — не стоит столь невоздержанно праздновать победу.

Драйм молча взнуздал коня. Он знал, что должен взять себя в руки, иначе Стрелок заподозрит неладное. Охотник наблюдал за ним, и Драйм все больше терялся. Начал торопиться, бестолково поворачивался из стороны в сторону, схватил седельные сумки, зачем-то вновь положил. Вспотел, скинул плащ. И все время чувствовал на себе пристальный взгляд Стрелка.

— Что с тобой, Драйм? — спросил наконец охотник. — Ты на себя не похож.

— Все в порядке, — невнятно откликнулся Драйм.

Стрелок еще раз пристально посмотрел на него. Пожал плечами, спросил:

— Письмо при тебе?

— Письмо? Какое письмо?

— Очнись. Зачем мы едем? Письмо к лорду Орвэю.

— При мне.

— Нет уж, покажи, — весело потребовал Стрелок. — Не желаю возвращаться с полдороги.

Драйм негнущимися пальцами расшнуровал куртку и вытащил свиток, заблаговременно врученный Артуром.

— Вот.

— Хорошо.

Драйм попытался спрятать свиток за пазуху и выронил. Привалился спиной к коновязи. Нагнуться, поднять не было сил. Стрелок без улыбки поглядел на него:

— Что с тобой творится? Хочешь, поеду один? Скажу лорду Артуру, что ты болен.

Драйм замотал головой и даже схватил Стрелка за руку, запрещая идти к лорду Артуру.

— Ладно. Как знаешь. Письмо я оставлю у себя — для пущей сохранности.

Драйм наконец оказался в седле. Стрелок, ни слова не говоря, подал ему плащ, забытый у коновязи.

…Гулко стучали копыта по смерзшейся земле. Ветра не было, лес застыл в студеном безмолвии. Деревья уже оголились, лишь изредка мелькали на ветках ржавые листья. Лес казался прозрачным. Солнце все выше карабкалось в блеклое осеннее небо. Начало пригревать. Влажно заблестели прелые листья, устилавшие дорогу. Глинистая почва размякла, четкий перестук копыт сменился чавканьем и шлепаньем.

…Драйм натянул поводья.

— Здесь есть озеро. Отдохнем, — сказал он, не глядя на Стрелка.

Охотник, следуя за Драймом по едва заметной тропинке, гадал: что же могло так расстроить его спутника?

Деревья вплотную подступили к самой тропе, растопырили ветви: зазеваешься — хлестнет по лицу, а то и выбьет из седла.

Вода в маленьком лесном озерце казалась коричневой от илистого дна. Землю сплошь покрывал ковер из палых березовых листьев. Драйм отвязал от пояса флягу, высвободил ноги из стремян, будто хотел соскочить наземь, но передумал. Протянул флягу Стрелку:

— Зачерпни воды.

Стрелок спешился и, скользя по размокшей глине и листьям, сбежал к воде. Наклонился, погрузил флягу. Она заполнялась, наружу с бульканьем вырывались пузырьки воздуха. Раздалось чавканье копыт по грязи — Драйм подъехал ближе. Стрелок выпрямился, заткнул флягу.

Что заставило его в следующее мгновение метнуться в сторону — сам не смог бы сказать. То ли подозрительный шорох, то ли, напротив, сгустившаяся тишина, то ли ему вспомнилось странное поведение Драйма, но, так или иначе, а Стрелок отскочил. Успел подумать, каким болваном покажется Драйму и как будет объяснять свою нелепую выходку. И тотчас ощутил удар по плечу — вспоров кожаную куртку, кинжал Драйма упал в воду. Едва успев сообразить, что произошло, Стрелок развернулся и швырнул в нападавшего флягу с водой. Драйм вскинул руку для защиты, но поздно, тяжелая фляга угодила ему в голову. Драйм вылетел из седла и остался лежать без движения. Испуганный Лихой взвился на дыбы. Стрелок стоял, растерянно глядя на распростертого на земле Драйма. Охвативший охотника гнев мгновенно унялся, стоило взглянуть на беспомощного противника. Стрелок молча опустил лук, за который невольно схватился. Оглянулся, словно ожидая появления кого-то неведомого, способного объяснить, что произошло. Какое безумие охватило Драйма?

Поблизости не было ни души. Охотник склонился над Драймом. Тот был жив — Стрелок слышал его дыхание. Охотник призадумался. Можно попытаться добиться от Драйма правды — да тот, если не захочет говорить, скорее умрет. Стрелок медлил, не зная, что делать. Рука Драйма слабо шевельнулась: он приходил в себя.

Стрелок принял решение. Свистом подозвал коня, вскочил в седло. Поспешил в сторону лагеря.

Драйм слышал, как он уезжал. Понимал, что должен подняться, кинуться, остановить. И не двигался. Не было сил. Странное оцепенение охватило его.

Сколько времени Драйм так пролежал, он не знал. Какая-то пташка, обманутая его неподвижностью, слетела на землю, уселась у самого лица. Драйм поднял голову. Перепуганная птица, выронив добытого из-под листвы жука, вспорхнула на дерево. Драйм встал на колени. Ощупал голову. По лбу текла кровь. Драйм выпрямился и некоторое время стоял пошатываясь. Затем направился к воде, поскользнулся и съехал боком по глине. Повернулся на живот и некоторое время лежал, уткнувшись лицом в прелые листья. Потом зачерпнул воды, напился, приложил холодную ладонь ко лбу. Обхватил руками голову, застонал. Как он вернется к Артуру? Не сделав того, что должен был сделать. Погубил и себя, и Артура… Стрелок прискачет в лагерь, расскажет…

Драйм, постанывая, искал в воде кинжал. Артур не простит. Прогонит прочь. И поделом. Он потерпел неудачу потому, что не хотел убивать Стрелка. Если бы помнил, чем обязан Артуру, и думал, и чувствовал бы иначе. А так… Он предал Артура.

Драйм вынул из воды покрасневшую руку, вытер о куртку кинжал, сунул в ножны. Подозвал Лихого. Собравшись с силами, вскарабкался в седло. Он должен возвратиться в лагерь и принять на себя заслуженный гнев Артура.

…Стрелок молча гнал коня. Он знал, что ведомые Артуром дружинники следующий привал устроят в Приовражье. Пусть Артур сам разбирается с названым братом, выясняет, что на того нашло…

Стрелок натянул поводья так резко, что конь его (тот самый, выигранный Артуром у лорда Гаральда) взвился на дыбы. Стрелок даже рассмеялся — так поразила его собственная глупость. Драйм — верная тень своего побратима. И никогда ничего без позволения Артура не сделает. Если уж замахнулся кинжалом — то по приказу лорда Артура. Стрелок почувствовал, как вся его злость на Драйма разом иссякла. Теперь он испытывал жалость к бедняге, не посмевшему противиться своему повелителю. А приказ-то пришелся не по сердцу…

Загадка разрешилась, и Стрелок мог испытывать лишь горечь оттого, что дал завлечь себя в ловушку. Менестрель же предупреждал! Вспомнив Менестреля, Стрелок похолодел. Несомненно, певцу грозит опасность — Артур должен был угадать в Менестреле врага. Впрочем, вспышка тревоги за Менестреля не могла сравниться с холодным ужасом, сдавившем сердце, стоило подумать об Аннабел. Он не настоял на немедленной свадьбе, а теперь Аннабел осталась беззащитной в руках Магистра и предателя Артура.

Стрелок пришпорил коня. Он должен успеть в столицу прежде Артура. Добираться придется окольной дорогой — чтобы избежать встречи с войском. И все же он обязан, обязан прибыть первым.

* * *

— Жив?! Он жив?! — Артур схватил Драйма за ворот куртки, рванул на себя. — Ты посмел его упустить?! — Зрачки Артура расширились во весь глаз, лицо — белое как мел. — Ты…

Он тряс побратима, будто желая выколотить иной ответ. Голова Драйма беспомощно моталась. Он был так же бледен, как Артур. На лбу кровоподтек, глаза запали.

Артур отпихнул его. Заметался по шатру.

«Все погибло. Охотник, верно, уже на пути в столицу. А там Аннабел ждет не дождется своего ненаглядного. Стыд и совесть забыла, так хотела его в мужья получить, в день похорон свадьбу готовилась сыграть. Стоит этому герою рассказать о неудачном покушении, и все будет кончено. Даже если отдать на расправу Драйма — не поможет. Любому ясно, кто стоял за ним. Прощай мантия Великого Лорда, прощай место в Королевском Совете… Хвалите судьбу, лорд Артур, если владения ваши за вами оставят. Отправитесь в изгнание и будете униженно благодарить поставщика дичи за великую милость…»

Артур остановился, ударил кулаком о кулак. Нет. Этого не будет. Он так просто не сдастся. И, словно не было изнуряющего и бессмысленного припадка ярости, спокойно распорядился:

— Немедленно поднять лагерь. Я буду говорить с воинами.

Когда звук труб сменился возбужденными голосами собравшихся к палатке людей, Артур повернулся к Драйму.

— А теперь слушай, что я скажу. — Он стиснул плечо побратима, скорчившегося в углу. — И не вздумай забыть или перепутать хоть слово. Не посмотрю, что мой брат… Запомни: на вас напали люди в одежде без герба. Ты видел шестерых, но их могло быть и больше. Тебя оглушили в первую же минуту. Обыскали, забрали письмо.

— Письмо было у Стрелка, — ответил Драйм и пригнулся, словно ожидая удара.

— Вот как? — Артур дернул плечом. — Неважно. Даже если вскроет, ничего любопытного не вычитает… Ты чувствовал, как тебя обыскивают, хотя сопротивляться не мог. И еще померещилось (учти, только померещилось), будто нападавшие переговариваются по-каралдорски. Когда очнулся — рядом никого не было. Исчез и Стрелок. Ты попытался идти по следу нападавших, но конники разделились… — Артур прислушался к ровному шуму дождя. — Хорошо, хоть следы смоет. Никто тебя не уличит… Поняв, что в одиночку не справиться, ты вернулся. — Артур мгновение помолчал. — Запомнил?

— Да.

Артур всмотрелся в его лицо.

— Хорошо, — откинул полог шатра. Ударили в лицо холодные капли дождя. Зашипело пламя вынесенных из шатров факелов.

Великий Лорд оглядел ряды воинов, выстроившихся перед шатром.

— Друзья мои! Случилось небывалое. В центре королевства, в двух днях пути от столицы, на моих гонцов напали каралдорские наемники. Один из гонцов тяжело ранен, другой пропал… Скорее всего убит.

И тут ему пришлось замолчать — такой поднялся шум. Всем известно было, о каких гонцах речь — о начальнике лучников и брате Великого Лорда. Драйм вернулся. Значит, погиб Стрелок. Пал не на поле брани, был сражен подло, исподтишка. Человек, так доблестно бившийся, спасший столь многих — стал жертвой предательского нападения!

Артур расширившимися глазами смотрел на своих дружинников. Он не ожидал, что сообщение о гибели Стрелка вызовет такую бурю. Когда же этот лесной житель сумел завоевать все сердца? У Артура холодок пробежал по спине. Если обман раскроется…

С еще большим гневом в голосе он продолжал:

— Каралдорцы не смогли одолеть нас на поле боя — так стремятся нанести удар в спину. Опасность может угрожать и ее высочеству. Мои воины! Только вам я могу полностью доверять. От вас зависит судьба королевства. Необходимо перехватить вражеских лазутчиков и оберечь жизнь ее высочества. Сто человек под предводительством Гольда отправятся в столицу. Сотня Эгиля — образует заставы на дорогах. Остальным — разделиться на десятки и прочесывать лес. Найдите моего гонца — живым или мертвым. Полагаюсь на вас, воины.

Дружный рев был ему ответом.

И вот уже Гольд, седовласый, иссеченный шрамами рубака, стоял в шатре Артура, выслушивая указания.

— Пятьдесят человек оставите в городе, пятьдесят — в замке. Строжайшим образом досматривать всех входящих в город. Подозрительных — немедленно ко мне. Обещайте награду тому, кто найдет Стрелка. Невероятно, но он может оказаться в сговоре с каралдорцами…

И тотчас по взгляду Гольда Артур понял, что зря это сказал. Поспешил загладить промах:

— Сам не хочу в это верить. Однако почему он исчез? Зачем понадобился каралдорцам? Как удалось каралдорцам выследить гонцов?

— Я думаю, — сухо и твердо ответил Гольд, — что всему найдется иное объяснение.

Артур отвернулся, чтобы гримасой злобы не выдать себя.

— Ни один человек не должен ни войти в замок, ни выйти из него. Примите начальство над замковой стражей. Попросите принцессу Аннабел от моего имени подчиниться этому решению, но о случившемся не рассказывайте. Сам все объясню при встрече. Проследите, чтобы ваши люди держали языки за зубами, не допустите никаких сплетен. Не медлите, Гольд! В дорогу!

Старый вояка вышел, и Артур вновь оказался наедине с побратимом.

— Ваша светлость, — позвал Драйм, — как я могу искупить… Что мне делать?

Артур холодно посмотрел на него:

— Не знаю, Драйм. Не так-то легко исправить то, что ты натворил. Оставайся со мной. Покажешь место нападения… — он усмехнулся, — каралдорцев.

Артур вновь принялся расхаживать по палатке. Ступал бесшумно, и когда оказывался за спиной Драйма, тому начинало мерещиться, будто Артур исчез. Словно черный провал раскрывался сзади. Какое-то время Драйм пытался бороться. Потом не выдерживал и оборачивался.

— Драйм! — Голос Артура прозвучал так резко, что побратим вздрогнул. — Двух надежных человек — ко мне.

Драйм наморщил лоб, пытаясь сообразить, о чем идет речь.

Артур остановился перед ним:

— Ты понимаешь? Нужны люди догадливые… и услужливые.

— Есть такие. — Драйм обрадовался, что наконец-то может пригодиться. — Рох и Альсад из десятка…

— Неважно, — перебил Артур. — Сюда их.

Рассвело. Дождь еще продолжал накрапывать, но в разрывах туч проглядывало голубое небо. Артур приказал откинуть полог шатра и погасить свечи. В неярком утреннем свете лица дружинников, явившихся на зов, казались одинаково серыми. Рох выглядел много старше Альсада и, судя по выговору, был уроженцем гор. Рыжеволосый и светлокожий Альсад скорее всего появился на свет на севере, в приморье.

— Вы двое, — приказал Артур, — возьмете лучших лошадей и поскачете в столицу. Найдете человека, называющего себя Магистром…

Драйм, услышав эти слова, вскинул голову.

— Моим именем прикажете Магистру прибыть сюда, в лагерь. Чем быстрее обернетесь, тем выше будет награда.

— Можно идти? — спросил Рох, сразу усвоивший последнее обещание.

— Да.

Рох выскользнул из шатра, Альсад задержался на мгновение. Спросил:

— Награда ожидает того, кто найдет Стрелка живым или мертвым?

— Да. Живым или… — Артур выдержал паузу. — Мертвым.

Мгновение он и Альсад смотрели друг другу в глаза. Потом северянин исчез.

* * *

Дождь хлестал весь день. К вечеру тучи разошлись, вызвездилось небо. Ночь обещала быть ясной и холодной.

Воины, выбившись из сил, один за другим возвращались в лагерь, приносили неутешительные вести: начальника лучников найти не удалось. Лорд Артур молча выслушал сообщения, скомандовал отрывисто:

— С утра продолжить поиски.

Развернулся, ушел в шатер. В лагере запылали костры, воины первой ночной стражи заняли свои посты. Иззябшие и проголодавшиеся люди собрались у костров. Разговоры не вязались, угрюмое молчание повисло над лагерем. Все думали об одном: сотни прекрасно вооруженных и обученных воинов не в силах избавить Стрелка от беды. Не могут спасти. Даже похоронить с честью не могут.

…В час второй ночной стражи резкий окрик часового вспорол ночную тишь. Успокоительно прозвучал ответ, зачавкали по грязи копыта, и какой-то человек тяжело спрыгнул с лошади у шатра Великого Лорда. Постоял немного, цепляясь за луку седла, с трудом переводя дыхание; бросил короткую фразу стражнику, охранявшему шатер, и вошел.

Артур, полуодетый, лежал на походной кровати. Он проснулся мгновенно. Драйм уже был на ногах. Щелкнуло огниво, затеплилось пламя свечи. Приподнявшись на локте, морщась от света, Артур разглядывал вошедшего. Это был Рох — с ног до головы забрызганный грязью, в разорванном плаще, с окровавленными шпорами. Его пошатывало от усталости. Артур указал на стул, и Рох свалился мешком. Вытер рукавом разгоряченное лицо.

— Магистр? — спросил Артур.

Рох закашлялся, сглотнул.

— Едет следом.

Артур щелкнул пальцами, Драйм наполнил кубок, протянул Роху. Тот припал с жадностью, осушил крупными глотками. Глубоко вздохнул.

— Альсад сопровождает его. Они отправились в путь сразу после меня. Обещали торопиться. К утру будут здесь.

— Хорошо. Ступай отдохни. Завтра явишься за наградой.

Едва за Рохом опустился полог, Артур вскочил:

— Выедем навстречу. Незачем Магистру показываться в лагере.

Драйм догадывался, что не осторожность, а нетерпение гонит Артура вперед. Великий Лорд уже надевал под куртку тонкую кольчугу.

— Ваша светлость! — решился Драйм. — Не встречайтесь с Магистром. Отошлите его прочь.

Артур застегивал перевязь с «Грифоном». Не завершив движения, удивленный, обернулся к побратиму:

— Это еще почему?

— Магистру нельзя доверять. Предаст.

— У меня другого выхода нет, — холодно отозвался Артур.

— Ваша светлость! Позвольте мне во всем сознаться принцессе.

— Что?!

— Скажу, будто возненавидел Стрелка из-за того, что вы благоволили к нему. Потому и пытался убить.

— Ты, кажется, забываешь. Мне не только оправдаться перед Аннабел надо, но и от Стрелка избавиться навсегда. — Артур застегнул перевязь, набросил теплый, подбитый мехом плащ, низко надвинул капюшон. — Едем.

…Дорога вилась по самому берегу реки. Росшие вдоль воды ивы со стоном склонялись под порывами ветра. С треском терлись друг о дружку сухие стебли камыша. В лунном свете ясно виднелись пожухлые пучки травы в придорожной канаве, голый склон холма.

— Драйм, поднимемся и оглядимся.

С холма открылась дальняя стена леса, прямая, как стрела, дорога, уходящая от реки.

— Драйм, взгляни-ка. Там, у самой кромки леса, что-то движется. Или меня обманывают глаза?

Драйм, сощурившись, напряженно вглядывался в темноту.

— Вроде как двое едут.

— Должно быть, они.

Драйм знаком предложил спуститься в закрытую от ветра ложбину. Артур согласно кивнул.

— Надо осмотреться: те ли это, кого ждем.

Вскоре стали отчетливо видны силуэты двух всадников. Кони шли крупной рысью, и человек, ехавший впереди, с заметным нетерпением оборачивался к своему спутнику.

— Да, они, — сказал Артур. — Узнаю выправку королевского дружинника.

Второй человек держался в седле много хуже.

— Эта грузная фигура, конечно, Магистр, — заметил Драйм и добавил что-то про мешок с мукой.

Артур усмехнулся коротко и нервно и поднялся наверх. Первый всадник резко осадил коня, схватился за меч.

— Дорогу! — крикнул он повелительно.

Конь Магистра затоптался, меся копытами грязь. Драйм заметил, как Магистр покачнулся в седле. Артур откинул капюшон.

— Великий Лорд! — изумленно воскликнул Альсад, со стуком вгоняя меч в ножны.

Кони сошлись голова к голове. Магистр тоже приподнял капюшон, и Артур увидел набрякшие веки и бледное лицо крайне утомленного человека.

— Спустимся в ложбину, — отрывисто сказал Артур. — Там не так дует.

С лошадьми оставили Альсада. Магистр поскользнулся на влажном склоне, и Драйму пришлось его поддержать. Оказавшись на дне ложбины, Артур и Магистр какое-то время испытующе разглядывали друг друга. Драйм заметил, что Магистр тоже нервничает: руки дрожали, он поспешил спрятать пальцы в рукава просторного черного одеяния.

— Вы обещали служить мне, — проговорил Артур. — Пришло время исполнять обещание.

— Как видите, милорд, я поспешил на зов.

— Благодарю, — ответил Артур с легкой усмешкой, относившейся к измученному виду горе-наездника.

Магистр слегка поклонился:

— Я весь внимание.

— Думаю, будет излишним напоминать: дело должно остаться между нами, — заговорил Артур. — Один из моих людей исчез, и я не могу его найти. Вы в силах помочь?

Магистр помедлил.

— В вашем распоряжении все воины королевства. Перекройте дороги, объявите награду за его голову.

— Это сделано.

— Тогда ждите. Рано или поздно ваши люди его поймают.

— Рано или поздно! — вскинулся Артур. — Если не поймают сейчас, то уже никогда не изловят. Через неделю внимание стражей неизбежно ослабеет.

— Ну и что? К тому времени беглец не посмеет носу высунуть из убежища, если найдет такое. Каких неприятностей ждать от затравленного человека?

— Вы его не знаете! — воскликнул Артур. — Он не будет сидеть забившись в нору. Не ровен час, проберется в замок, а тогда…

— Этот человек — жених принцессы? — неожиданно перебил Магистр.

Ответа не последовало. Магистр ждал. Слышно было, как сухо шелестит камыш да стонут деревья.

— Вам лучше быть откровенным со мной, ваша светлость. Этот человек — жених принцессы?

— Да.

— Почему он исчез?

Артур молчал.

— Пытались убить, не вышло, он скрылся? И теперь боитесь — он встретится с принцессой?

— Да, — вынужден был подтвердить Артур.

Драйм сжал под плащом руки. Почему Артур не повелел убить Магистра? Тут бы он не промахнулся.

— Объявите его умершим, и дело с концом. Женитесь на принцессе. Станете королем — пусть тогда является.

— Не получится! — воскликнул Артур с живостью, показывавшей, что эта мысль уже приходила ему в голову. — Аннабел не поверит. Будет ждать.

Магистр задумался. Артур стоял недвижно, стараясь унять дрожь.

— Значит, необходимо показать труп Стрелка?

— Да.

— Покажете, — с уверенностью заявил Магистр.

— Как, если Стрелок жив и здоров?

— В моей власти, — громко и грозно проговорил Магистр, — придать умершему сходство с живым.

Снова воцарилось молчание. Драйм слышал частое и неровное дыхание Артура.

— Завтра же вы получите тело умершего, — пообещал Магистр, — и первым заявите: «Это Стрелок». Вслед за вами это повторят и остальные.

Артур недоверчиво дернул плечом, однако, как отметил Драйм, возразить не решился.

— Завтра вечером, — сказал Магистр, — Альсад приедет за вами в лагерь и проводит ко мне. Тогда, милорд, увидите, послужил ли я вам так, как не смогли другие.

Он величественно склонил голову и направился к лошадям. Артур и Драйм увидели, как Альсад подсаживает Магистра в седло. Дрогнуло, разбилось под копытами коней лунное отражение в луже. Названые братья остались одни.

* * *

День простоял теплый и ясный, и, пока солнце не зашло, воины продолжали прочесывать лес. Вечером из столицы прискакал гонец. Ее высочество вручила Гольду послание для Стрелка. Гольд, не зная, что делать, и не решаясь открыть принцессе правду, отослал письмо Великому Лорду. Артур, преодолев мгновенное замешательство, принял из рук гонца свиток. Осмотрел печать и, справившись с невольным искушением, на глазах гонца поднес пергамент к огню.

Теперь Артур знал наверняка: Стрелок в город не пробрался, но успокоиться не мог. Да еще гонец Магистра заставлял себя ждать. К тому времени как он наконец явился, Артур, безостановочно круживший по шатру, успел прошагать многие мили.

Альсад склонился перед Великим Лордом:

— Магистр ожидает вас.

Артур, не глядя, протянул руку, Драйм подал плащ. Великий Лорд небрежным движением накинул плащ на плечи, взял из шкатулки золотую застежку и, не менее изящным движением, воткнул ее вместо плаща в палец. Выдернул, изумленно оглядел, слизнул показавшуюся на пальце каплю крови, примерился вторично. Застежка была как заколдованная. Как Артур ее ни поворачивал, игла неизменно втыкалась в палец. С губ Великого Лорда сорвалось проклятие. Прежде чем Драйм успел помочь, Артур отшвырнул застежку, стянул концы плаща в узел и вышел из шатра.

…Тропинка тянулась по дну глубокого оврага. Тяжелые еловые лапы нависали над головами всадников, загораживали небо. Моросил дождь. Капли не проникали сквозь густую крону, слышался лишь легкий шелест дождя, временами заглушавшийся ударами копыт о корни деревьев.

Когда всадники выбрались из леса, им показалось, будто ночь светлая, хотя сквозь плотные тучи не пробивался ни один лунный луч.

Альсад плетью указал на домишки, лепившиеся у подножия холма:

— Приовражье. Великий Магистр ожидает там.

— Великий Магистр, — повторил Артур, делая ударение на первом слове.

Драйм уловил в голосе брата привычные насмешливые нотки и с надеждой заглянул в лицо Артура: «Повернем назад?» Артур, не ответив на его взгляд, тронул коня.

— Сюда, ваша светлость. — Альсад направился к дому, стоявшему особняком от других.

Свет горел в единственном окне, обращенном к лесу. Спешившись у плетеной изгороди, Артур бросил поводья Альсаду.

— Входите, ваша светлость.

— Кто в доме?

— Только господин Магистр и двое его людей.

— А где хозяева?

— Ночуют в другом месте. Им заплачено.

Артур шагнул к ступеням. Драйм, украдкой проверив, легко ли вынимается меч из ножен, последовал за ним, едва не наступая на пятки.

Когда Артур поднялся на крыльцо, дверь распахнулась, какой-то человек с поклоном отступил в сторону.

— Входите, милорд. Вас ждут.

Артур вошел в дом. Сразу направился к Магистру, черной тенью застывшему на пороге комнаты. Драйм, следовавший по пятам за побратимом, огляделся и приметил в дальнем углу человека. Покрепче сжал рукоять меча. Человек, впрочем, враждебных намерений не проявлял, и Драйм, ускорив шаги, догнал Артура.

Магистр, стоя в дверях, преграждал Артуру дорогу.

— Ваша светлость! Данной мне силой я исполнил обещанное. — Густой голос Магистра звучал торжественно; внушительно выглядела закутанная в черное фигура. — Вы желали видеть Стрелка мертвым — и увидите его мертвым. Входите, ваша светлость.

Магистр посторонился, пропуская Артура и Драйма.

Комната, похоже, была трапезной. Об этом говорило ее убранство — длинный стол, широкие скамьи вокруг, очаг. Горели свечи, во множестве расставленные на столе и полках. Драйм подивился такому их обилию. Он-то полагал: Магистру потребуется полумрак для какого-нибудь трюка. На столе, укрытый по горло плащом, лежал человек.

Артур, не скрывая охватившего его нетерпения, шагнул вперед. Драйм, державшийся сзади, вытянул шею. Артур быстро обернулся и схватил побратима за плечо. Драйм ответил ему смятенным взглядом и снова воззрился на лежавшего. Как было не узнать высокий лоб, прикрытый спутанными кольцами темных волос, четко очерченные губы — сейчас выцветшие и потрескавшиеся. Отблески пламени играли на желтоватых, словно восковых, скулах. Драйм чувствовал, как пальцы Артура все крепче стискивают его плечо. Он и сам был поражен, так поражен, что на какой-то миг даже поверил в волшебную силу Магистра. А тот стоял рядом, не торопил их ни жестом, ни словом, давая возможность по достоинству оценить работу. Артур взглянул на него, и в этом взгляде Драйм угадал страх. И впрямь человека, способного сделать то, что сделал Магистр, следовало бояться. Драйм упрямо мотнул головой. «Нет. Не знаю, как он своего добился, но только не колдовством. Магистр не колдун. Кто угодно, но не колдун».

— Ваша светлость, довольны мной? — спросил Магистр тоном человека, сознающего, что настала минута его триумфа.

Артур кивнул. Говорить он еще не мог. Понизив голос, Магистр доверительно сказал:

— Счастье, что усопшим закрывают глаза. Глаза нельзя изменить.

— Кто, — Артур сглотнул, — кто этот человек?

— Какой-то крестьянин. Мой помощник перекупил тело у родни.

Артур с брезгливой гримасой накинул на лицо покойного край плаща.

Вновь наступила тишина. Драйм понимал, что Артур в последний раз обдумывает, принять ли страшную службу Магистра. Вот он глубоко вздохнул — сделал выбор.

Магистр спросил:

— Как быть с телом, ваша светлость? Бросить в лесу?

Артур повернулся к Драйму.

— Останется слишком много свежих следов, — возразил побратим.

— Да, верно. Поступим проще. Велите своим людям, Магистр, отвезти убитого к приречной дороге. Они непременно наткнутся на заставу. Пусть объявят, будто нашли тело в каком-нибудь овраге и решили похоронить как подобает.

— Как угодно, ваша светлость.

Артур молча кивнул. Помедлив, спросил:

— Принцесса ничего не заподозрит?

— Нет, ваша светлость, — успокоил Магистр. — Вы подготовите ее, сообщите о смерти Стрелка. Вам принцесса поверит. Не возникнет и тени сомнения. А колдовство рассеется лишь в том случае, если кто-нибудь крикнет: «Это не Стрелок». Надеюсь, подобного не случится. — Он выразительно посмотрел на Драйма.

Перехватив взгляд Магистра, Артур обернулся и в свою очередь оглядел побратима с ног до головы.

— Этого не случится, — холодно подтвердил Великий Лорд.

— Тогда успех обеспечен. Согласитесь, ваша светлость, сходство огромно. — Магистр снова откинул плащ.

— Да-да, — торопливо проговорил Артур, избегая смотреть на мертвого. — Благодарность за мной.

Магистр поправил плащ. Драйму показалось, что при этом он усмехнулся.

— Пора возвращаться. Магистр, я призову вас к себе, едва прибуду в столицу. Властителю необходимо иметь на службе подобного человека.

Артур говорил с прежней уверенностью, да стоила эта уверенность недорого — достаточно было заметить, с какой поспешностью направился он к двери. И снова на губах Магистра мелькнула усмешка.

Выбравшись из дома, Артур облегченно вздохнул. Оглянулся, отыскивая коней.

— Они за изгородью, под присмотром Альсада, — напомнил Драйм.

Всю дорогу Артур молчал, и Драйм лишь искоса поглядывал на побратима. Когда же, добравшись до лагеря, Артур скинул одежду и растянулся на походной кровати, стало ясно — обсуждать происшедшее он не намерен.

Драйм спросил:

— Ваша светлость, заметили человека, остававшегося в передней?

Артур, облокотившись о подушку, равнодушно ответил:

— Нет.

— Это был Гирсель-южанин. Я узнал его.

— Вот как? — Артур зевнул. — Значит, лорд Гаральд прогнал неудачливого лучника? — Сказал после паузы: — Я устрою Стрелку поистине королевские похороны. Дружинники будут довольны.

Драйм молча отвернулся от побратима, но Артур не обратил на это внимания.

* * *

…Разноцветными флагами украшена столица. Заново окрашены фасады домов, до блеска намыты окна, медные вывески лавок надраены так, что слепят глаза. Гостеприимно распахнуты двери таверн. Возвращаются победители. Тугие кошельки их позванивают золотом. Прольется золотой дождь, потекут винные реки. Лавочники раскладывают лучшие товары. Женщины прихорашиваются перед зеркалами: возвращаются мужья, братья, возлюбленные. У многих сердце замирает — вернется ли долгожданный? Что как остался на бранном поле в пищу воронам? Гонят женщины недобрые мысли, надеются, хлопочут по хозяйству, готовят лакомые блюда. Ломятся столы от яств — вся столица будет пировать. Для беднейших горожан выкатывают на площади бочки с вином, накрывают столы — сегодня каждый наестся до отвала. Щедры дары принцессы…

С утра вдоль дороги стоят любопытные. В полдень, когда солнце начинает разогревать смерзшуюся за ночь землю, вдали показывается отряд. Словно серебряная река устремляется в низину — это блестят на солнце доспехи всадников. Впереди едут оруженосцы, везут стяги с гербами славных рыцарей, принимавших участие в битве. Вот белый лебедь на синем фоне — герб лорда Мэя, вот хищно оскалил клыки волк лорда Бертрама. Вот трепещет, рвется ввысь орел лорда Гильома. Конечно, впереди всех — черный королевский лев, а за ним алые маки и прославленный меч «Грифон». Кричат горожане, летят под копыта коней охапки цветов. Отчаянный зов женщин, не нашедших в блистательном строю своих близких, заглушён ликующими воплями. По приказанию лорда Артура в толпу швыряют пригоршни монет.

Наконец показывается сам победитель. Он без шлема, пурпурная мантия развевается за плечами. Лицо сияет, рука поднята в приветственном жесте. Нет предела восторгу толпы. Летит по рядам шепоток — быть бы Артуру королем…

Великий Лорд направляется к замку. Надлежит Артуру предстать пред очи принцессы и лордов Королевского Совета, подробно и правдиво поведать о битве. А потом будет дружинникам великий пир. Спешит Артур послать пажа к принцессе: просит о беседе с глазу на глаз.

…Аннабел поднимается на башню, подходит к зубчатому парапету, смотрит вдаль. Не видны лица воинов. Невмочь ждать. Птицей бы полетела.

…Не утерпев, Аннабел отправилась навстречу Великому Лорду и столкнулась с ним на участке внутренней стены, соединявшей северное крыло замка с Круглой башней. Какое-то мгновение они молча смотрели друг на друга. Аннабел так запыхалась, что не могла вымолвить ни слова. Растерялся и Артур, не успевший придать своему лицу надлежаще скорбного выражения. К тому же его удивила сама Аннабел. Она могла служить лучшим доказательством тому, как влюбленная женщина хорошеет. От ее оживленного лица трудно было отвести взгляд. Поверх бледно-серого одеяния, по подолу густо затканного серебряными цветами, Аннабел накинула еще одно, цвета спелой вишни, украшенное нитями жемчуга. Волосы собрала в высокую прическу — Артур не помнил, чтобы она так причесывалась прежде.

— Что… Стрелок? — выдохнула Аннабел.

Вспыхнула — разве так надлежало приветствовать друга детства, разбившего каралдорцев, спасшего и ее саму, и страну?

Артур рухнул на колени.

— Аннабел! — воскликнул он, хватая ее за подол платья. — Аннабел, простите меня. Это я, я виноват. Если бы я мог предвидеть. Я должен был вам уступить, должен был выдать вас замуж. Но я не ждал. Клянусь вам, не мог даже подумать… — Он низко склонил голову, торопился и задыхался.

Только бы она не перебила! Только бы не кинулась с расспросами к Драйму, к остальным… в часовню. Если не успеет ее подготовить, заклятие Магистра не подействует. Тогда… тогда…

— Аннабел, кто мог знать, что беда настигнет не на поле боя, нет, в самом центре королевства. Аннабел, он сражался геройски. Многие ему обязаны жизнью, не солгу, сказав, что его все любили и были бы рады видеть государем. Но… на пути в столицу, когда опасность, казалось, осталась позади… — Он продолжал цепляться за подол ее платья. Напрасно приказывал себе: «Подними глаза». Не мог, не смел взглянуть на нее. — Лучше бы я сам повез письмо!

Как изменилось ее лицо? Побелело? Искажено отчаянием? Гневом?

— Каралдорцы нанесли предательский удар. Мой брат уцелел чудом, скорее благодаря умению лекарей, нежели милости врагов. А Стрелок, Стрелок…

Артур закрыл лицо руками. Ждал: Аннабел закричит или заплачет. Принцесса молчала.

— Я до последнего мига не терял надежды. Видит Бог, Аннабел, я сделал все возможное. Воины день и ночь прочесывали лес… Выставил заставы на дорогах…

Почему она молчит? Почему не кинется с криком прочь? Почему не упадет в обморок?

— Аннабел, я сулил золотые горы, молился, давал обеты. Все напрасно, напрасно. Прогоните меня прочь, велите казнить — я не смог его спасти. Он погиб. Аннабел!

Взгляд Аннабел придавливал Артура к земле. Сколько можно молчать и смотреть на него? Он уже сказал все, что хотел. Хоть бы спросила, как это случилось.

— Аннабел, я проклинаю себя. Проклинаю тот день, когда помешал вам стать его женой. — Язык Артура начал деревенеть. — Если бы я мог предвидеть! Сам торопил бы со свадьбой. — Почувствовав, что повторяется, Артур умолк.

«Что мне — по камням кататься? Волосы на себе рвать? Каких еще проявлений скорби она ждет?» Молчание затягивалось, становилось нестерпимым. «Чего она хочет? Чтобы я встал и сказал: не верьте ни единому слову. Я вас обманул. Стрелок жив. Я не сумел его убить».

— Артур, — произнесла Аннабел, — ты ошибаешься. Стрелок жив.

Четыре каменных изваяния возвышаются при входе в замковую часовню. Имена им: Милосердие, Надежда, Ужас и Отчаяние.

Нежный лик Милосердия обращен к входящим. Никого не минует улыбка утешения.

Надежда в цепях, но что ей цепи, если взгляд устремлен ввысь.

Отчаяние слепо, весь мир его — черная, беспросветная ночь.

Что до Ужаса, то эту фигуру сейчас точно копировал Артур. Он прирос к каменным плитам, рот раскрылся в беззвучном крике, глаза остекленели. «Знает. Она знает. Стрелок пробрался в замок. Куда смотрел Гольд, будь он проклят! Трижды будь проклят растяпа Драйм!»

— Конечно, он жив, — убежденно повторила Аннабел. — Я не могла не почувствовать беды. Он жив.

Артур со свистом втянул воздух. Вынужден был ухватиться за парапет: оцепенение прошло, однако ноги еще не повиновались. «Не знает. Просто не хочет верить». Цепляясь за парапет, он поднялся и, в бешенстве из-за пережитого страха, резко сказал:

— Не обманывайте себя. Он умер. Спуститесь в часовню, я приказал перенести тело туда.

Аннабел повернулась и направилась в часовню. Артур последовал за ней. Его снова охватил страх. Любовь сделала Аннабел проницательной. Что если чары Магистра рассеются?

Аннабел шла быстро. Артур, заходя то справа, то слева, твердил:

— Он умер, умер. Не нужно лгать себе. У вас достанет сил принять истину. Поверьте, правда, пусть даже горькая, лучше. Он умер, вы должны оплакать его.

Принцесса, почти пробежав дорогу до часовни, перед дверьми остановилась. Перевела дыхание. Потом выбросила руку вперед, с силой толкнула дверь. Чугунные петли, взвизгнув, повернулись. Протяжный гул прокатился под каменными сводами. Принцесса переступила порог и медленно пошла к лежавшему на возвышении телу, освещенному пламенем двух свечей. Подле стоял невысокий плотный человек в черной одежде.

— Мы скорбим вместе с вами, — промолвил он густым гулким голосом.

Принцесса мельком взглянула на него, потом на Артура, не понимая, кто этот человек, зачем он здесь? Артур отвернулся.

— Он погиб как герой, — продолжал Магистр, не сводя с принцессы тяжелого, упорного взгляда.

Аннабел застыла, глядя на умершего. Магистр отступил в тень.

— Это не он, — прошептала принцесса.

Артур уловил в ее голосе дрожь неуверенности. Сердце ей говорило одно, глаза — другое.

— Это он, — с силой произнес Артур. — Его лоб, губы, глаза… — Артур запнулся. Успокоил себя: «Глаза закрыты». Повторил настойчиво: — Его глаза. Волосы. Руки… — убеждал Артур, тщательно избегая смотреть и на принцессу, и на умершего.

Ни слова не говоря, Аннабел повернулась и пошла прочь. Она не понимала, что с ней творится. Ей надлежало отдать последний долг усопшему. Упасть на грудь, осыпать поцелуями лицо и руки, омыть слезами… Ей должно было бодрствовать день и ночь подле тела, молиться за его душу, как молилась за душу отца.

Ничего этого Аннабел не сделала. Она не могла заставить себя пасть на колени, не то что поцеловать — дотронуться до умершего. При взгляде на него она испытывала страх, гадкий, тошнотворный, — и это не был страх перед мертвым, касалась же она отца. Лежавшее тело было оболочкой, скорлупой — она не могла заставить себя почувствовать, что в часовне покоится Стрелок, ее Стрелок.

Аннабел поднялась на стену. Вспомнила, как несколько минут назад, взволнованная, спешила навстречу Артуру. Верила: за спиной Артура увидит Стрелка. Не увидела. Никогда больше не увидит. И тут ужас потери навалился на нее, обретя форму и звучание в слове «никогда». Стрелок больше не спустится по лесной тропинке к ручью — лук за спиной, колчан у пояса, в глазах зелень летних просторов… Не набросит свой плащ ей на плечи, не подведет к вековому дубу — полюбуйся лесным исполином… Никогда… Аннабел почувствовала на своем локте пальцы Артура. Услышала его шепот:

— Аннабел, моя жизнь принадлежит вам. Распоряжайтесь ею. Прикажете уйти — уйду. Потребуете службы — голову сложу за вас.

Аннабел повернулась и долгое мгновение смотрела на него. Такое долгое, что лицо Артура покрылось красными пятнами. Он так и не осмелился поднять глаза.

— Это не он! — сказала Аннабел.

Артур развернулся и, прыгая через ступеньку, бросился вниз по крутой лестнице, ведшей со стены во двор. Больше он вынести не мог.

* * *

— Не следовало выезжать из замка, ваше высочество. Вы еще не оправились после болезни.

Аннабел не ответила. Одолела слабость, перестала цепляться за шею лошади, жестом поблагодарила Артура и отказалась от помощи, поднялась на крыльцо. Снег на ступенях лежал чистый, нетронутый. Давно уже никто не входил в дом и не выходил из него. Аннабел прислонилась спиной к двери, откинула капюшон и осмотрелась.

Снег припорошил землю. Из-под снега выглядывали прелые листья и пожухлая трава. Аннабел напряженно ждала, не скрипнет ли дерево, не перемахнет ли с ветки на ветку пушистая белка, не мелькнут ли меж стволов серые тени — давние знакомые, неразлучные провожатые Стрелка.

Скованные холодом деревья были неподвижны, звери попрятались. Умолк ручей, скрытый корочкой льда. Тяжелое безмолвие воцарилось в лесу. Мертвое безмолвие.

«А сама я — жива?» — думала Аннабел. Стылый холод, проникший в сердце вместе с гибельной вестью, не отпускал.

— Ваше высочество, — запротестовал Артур, — не стойте с непокрытой головой. Вы еще слишком слабы.

Аннабел покорно позволила набросить на себя капюшон, помедлила мгновение, затем вошла в дом. Артур переступил порог следом за ней. Оставил дверь открытой. В доме было темно — ставни заперты. Темно, холодно, пусто. На полу виднелись мышиные следы — в доме много дней не появлялся хозяин. Аннабел отворила ставни.

— Я хочу разжечь очаг.

Артур вышел и вскоре вернулся со взятыми из-под навеса березовыми поленьями. Снова вышел — собрать бересты для растопки.

Аннабел опустилась на скамью. Вспомнила, как они вместе со Стрелком сидели на скамье у очага. Не верилось, будто охотника больше нет. Вот же: скамья — на месте, очаг — на месте. Она сама — на месте. Живы ее воспоминания. Так где же Стрелок?

«Он умер, умер», — повторяла она, стремясь постичь и не постигая. Она чувствовала его присутствие. Стрелок был рядом, за спиной, она торопилась обернуться, поймать взглядом. Но он опережал — ловкий охотник, — Ускользал от ее ищущего взора. И снова она замирала, и снова оборачивалась — впустую.

Так же оборачивался и Артур. Не мог удержаться, чтобы поминутно не оглядываться, хоть и знал: люди Гольда оцепили поляну. Он не сумел воспротивиться желанию Аннабел приехать сюда и теперь изнывал, ожидая, когда принцесса соблаговолит вернуться. Он помнил об одном: где-то в чаще прячется Стрелок. Не сомневался: охотник жив. Лес укрывал его. Отныне лес стал Артуру врагом. Охоты, долгие прогулки утратили для Великого Лорда былую прелесть. Он радовался, что болезнь Аннабел сделала невозможными подобные забавы.

Острая щепка царапнула его по щеке, сорвала капюшон. Артур в бешенстве выпрямился. Березы растопырили голые ветви, будто желая хлестнуть по лицу. Старые ели пытались дотянуться до него колючими лапами. Великий Лорд невольно попятился, сполна ощутив холодную, несокрушимую мощь. Лес гнал его прочь.

…Когда Артур вернулся, Аннабел сидела в прежней позе, крепко ухватившись за скамью, словно боялась упасть. Даже не откинула капюшон.

Артур встал на колени у очага, разводя огонь. Пламя побежало по веткам. Не поднимая глаз, Артур проговорил:

— Его похоронили достойно. Три дня шли службы в соборе. Все дружинники явились проститься…

«Только я не простилась», — думала Аннабел. Неделю она не могла подняться на ноги и еще неделю — шагнуть за порог опочивальни.

— Когда закрывали гроб, я велел знаменосцам преклонить колена. Стрелок заслужил эти почести. Исход каралдорской битвы решили лучники… Он спас жизнь не только мне — многим воинам.

Аннабел провела рукой по лбу, пытаясь сосредоточиться: Артур рассказывал о Стрелке. Но она ловила себя на том, что постоянно отвлекается. В ее ушах вместо слов Артура раздавались трели соловьев и журчание ручья.

Ей виделся Стрелок — живой. Он сбегал к ручью по крутой тропе. Нагнулся, зачерпнул горсть воды, поднес к губам. Пронизанные солнцем капли срывались с пальцев.

— Много добрых слов прозвучало, много было пролито горьких слез, — твердил Артур. — Велика утрата, непоправима. Поверьте, я сознаю это…

Аннабел растерянно посмотрела на Артура. Не могла понять, почему в доме Стрелка, у очага Стрелка стоит кто-то чужой. Это мешало. Казалось, сумей она сосредоточиться, восстановить все точь-в-точь как было, появится Стрелок.

— Довольно, Артур. Благодарю вас. Ступайте. — Потом, стараясь придать мягкость голосу, добавила: — Я скоро приду.

Присела на корточки у очага, подбросила дров. Взлетел сноп искр. Пламя охотно перекинулось на поленья, в лицо пахнуло жаром. Аннабел отодвинулась.

Она старалась в точности припомнить улыбку Стрелка — ясную, как отражение облаков в спокойной воде, его поступь — легкую, будто летний ветер. Вспоминала глаза охотника, впитавшие солнечный свет и зелень листвы.

«Вернись, вернись, вернись, — звала Аннабел. — Я чувствую, ты близко. Быть может, ты стал белым оленем — легконогим вестником королевы Инир? Или ясенем-великаном, лесным стражем? Покажись, дай себя узнать. Я не верю, что тебя больше нет».

Потрескивая, горели дрова, превращаясь в черные головешки. Аннабел подула на них. На мгновение вспыхнули красным трещины, затем поленья рассыпались угольками.

И ничего не произошло.

* * *

Великий Лорд вертел в руках кубок, пожалованный ему некогда самим монархом. Был этот кубок выточен из куска нефрита, отшлифованного до тонкости лепестка и почти прозрачного. Артур поймал кубком солнечный луч, заискрилось золотистое вино, заплясали по столу блики.

— Лазутчики доносят, будто каралдорец вновь собирает войска.

Артур искоса взглянул на Аннабел. Она передвинулась так, чтобы видеть его лицо, — солнечный свет, отражаясь от висевшего на стене щита, бил ей в глаза. Щит принадлежал еще отцу Артура — лорду Гирэю. Изготовил его знаменитый оружейник Ансельм. В центре изобразил самого лорда, вонзившего меч в грудь каралдорского воина. Щит во многих местах был смят и покорежен — лорд Гирэй принимал им удары во время последней битвы.

— Ваше высочество… Не считайте мои слова дерзостью. Поверьте, без крайней необходимости я не осмелился бы заговорить об этом.

Аннабел с некоторым изумлением наблюдала, как Артур мнется, не находя слов. Кажется, язык впервые не повиновался Великому Лорду. Артур был очень бледен, двигался беспокойно и как-то излишне торопливо. Аннабел подумала, что и для него все случившееся не прошло даром. Он потер рукой лоб, коротко посмотрел на Аннабел. Артур был очень похож на свою мать — портрет леди Арны украшал покои, Аннабел невольно остановила на нем взгляд. По ее мнению, портрет не передавал всего очарования уроженки Лильтере. Сама принцесса помнила лишь одну встречу с леди Арной — та умерла, едва Аннабел исполнилось пять лет. Они с Артуром, крадучись, поднимались по винтовой лестнице — играли: спасались из подземелья двуглавого великана; наверху распахнулась дверь, и в потоке света появилась леди Арна, тонкая и золотистая, как солнечный луч.

Артур отбросил со лба светлые волосы.

— Аннабел, я только Великий Лорд, и со мной каралдорец считаться не станет. Он не успокоится, пока в нашей стране не появится король.

Аннабел начала поворачиваться, и Артур, опасаясь, что его прервут, выдохнул:

— Выходите за меня замуж.

Аннабел не произнесла ни слова, только взглянула, но долго еще Артур кусал губы, вспоминая этот взгляд. Чем дольше тянулось молчание, тем яснее становилось обоим, как нелепо, дико, кощунственно его предложение. Артур понимал: принцесса ждет, что он заговорит о другом и никогда больше не вернется к данной теме; и Аннабел окажется столь великодушна, что позабудет неуместные слова. Однако молчать он не мог. От ее согласия зависела его жизнь. Стрелок на свободе, значит, рано или поздно встретится с принцессой. А тогда… Артур содрогнулся. Попытайся он после неудачного покушения свалить вину на Драйма, возможно, заставил бы Аннабел себе поверить. Теперь же, введя в замок Магистра, окружив город стражей, слишком явно обнаружил свое участие. Аннабел не простит: он видел, как она умирала от отчаяния, и молчал. Единственное спасение — завладеть венцом. Пусть тогда Стрелок является — королю нечего бояться.

— Я говорю только о видимости замужества. Знаю, вы не любите меня…

— Нет, — оборвала Аннабел с невольным жестом отвращения.

У Артура побелели губы. Однако он пересилил гнев и вкрадчиво заговорил:

— Вы вправе отказать мне, но, прошу, прежде выслушайте. Я затеял этот разговор без охоты и потому лишь, что клятвенно обещал заботиться о вас и королевстве. Меня обязывает слово, данное вашему отцу.

Аннабел сидела, прикрыв глаза и стиснув зубы, словно с приступом боли боролась. Артур посмотрел на нее почти с ненавистью:

— Как полагаете, зачем лорд Бертрам и лорд Дан опять призвали в замок своих сыновей? Вас станут осаждать бесконечные женихи.

— Позаботьтесь избавить меня от них.

— В государстве начнутся раздоры, — живо возразил Артур. — Короля другого не выберешь, а Великого Лорда — можно. Советники ваши не о делах королевства радеть станут, а о том, как бы заполучить пурпурную мантию. Поверьте, Аннабел, я не о себе пекусь. Просто хочу искупить причиненное вам зло.

— Понимаю, милорд, — откликнулась принцесса, смягчившись.

— Аннабел, как вы намерены удерживать каралдорцев? Я готов вновь и вновь давать им отпор на поле боя. Но вы знаете, в какой упадок приходят государства, непрерывно ведущие войны. Все усилия вашего отца пойдут прахом. Королевство превратится в страну разоренных крестьян и разбойников с большой дороги.

Артур наклонился вперед. Аннабел видела, как побелели костяшки его руки, сжатой в кулак. Он едва сдерживался, чтобы не подкреплять каждое слово ударом кулака по столу.

Поддаваясь скорее его напору, нежели доводам, Аннабел спросила:

— Что изменит мое замужество? — и тут же воскликнула: — Все равно, об этом не может идти речи!

— Что изменит? — переспросил Артур, словно не слыша ее восклицания. — В стране появится государь. И каралдорец, и ваши подданные вынуждены будут смириться, оставить честолюбивые помыслы.

— Я не могу.

— Погубите королевство, — холодно бросил он.

— Разве необходимо торопиться со свадьбой? — Аннабел с надеждой заглянула ему в лицо. — Вы только что разбили каралдорцев.

— Что даст отсрочка? — спросил он жестко. — Или вы надеетесь встретить другого человека?

Аннабел откинулась на спинку кресла. Сняла серебряный обруч, прижала ко лбу холодную ладонь. Артур с испугом подумал, не перестарался ли?

— Не знаю, Артур, — проронила наконец принцесса. — Наверное, вами движут лучшие чувства. И все же не следовало говорить подобное.

— Возможно, я излишне резок, — запальчиво начал Артур, но тут же умело переменил тон. — Я хочу помочь. И потом, вопрос «Когда же в стране появится король?» на устах у всех. На днях мне его задали городские старшины.

Она устало кивнула.

— Аннабел, если вы не надеетесь на новую встречу, почему отвергаете мою дружбу? Я готов стать королем — но не вашим мужем. Вы сохраните прежнюю свободу, избавитесь от всяческих домогательств, пресечете раздоры. Разве так велика жертва?

Аннабел смотрела мимо. Вспоминала, как в доме Стрелка, над очагом Стрелка нагнулся Артур. Да, они дружили с детства, но Артур не был тем человеком, с кем она бесстрашно и радостно брела рука об руку сквозь лесную чащу. С кем не испугалась бы нищеты, изгнания… Даже тяжести королевского венца не испугалась бы. Нынче, едва подумает о том, что отвечает за все происходящее в королевстве, — руки опускаются. А со Стрелком…

Как допустить, чтобы ее мужем называли кого-то другого? Каждый раз будет вздрагивать, как вздрогнула тогда, в доме.

— Ваше высочество…

— Милорд, вы-то как можете на это согласиться?

Артур крайне изумился:

— Что?

— Разве никого не любите?

Артур едва удержался от усмешки. Леди Амелия хороша, и еще лучше рыжеволосая Плясунья, но неужели ради них он позабудет о королевском венце?

Аннабел покачала головой:

— Вы не понимаете…

— Я понимаю одно: если лорды перессорятся, королевство погибнет. Вы измучены, но уже сегодня должны присутствовать на совете. За время вашей болезни скопилось множество дел, требующих немедленного…

— Сегодня? — переспросила Аннабел со страхом.

Занять место рядом с Главой Совета, слушать о налогах, войсках, мятежах, безденежье… Все обдумать, всем распорядиться, принять единственно верное решение, — где взять сил? Ей хочется одного — упасть ничком: на кровать, опустить полог, никого не видеть…

— Разве вы, Артур…

— Я только Великий Лорд, — отвечал он с полупоклоном. — Будь я королем, приказывал бы сам, а так — последнее слово остается за вами. Мы тратим время зря. Сейчас я распоряжусь принести свитки, вам следует рассудить старую земельную распрю между лордом Лендумом и лордом Рассом.

Артур встал, желая призвать слуг. Принцесса остановила его лсестом, тоже поднялась.

— Не теперь.

— Рано или поздно придется этим заняться. Я не могу все решать единолично. Станут говорить, будто я взял слишком много власти. Простите, но сила наветов мне известна, а я не хочу лишиться вашей дружбы. Пусть лучше мантию Великого Лорда носит кто-то другой.

Аннабел беззвучно вскрикнула. Остаться без такого помощника, как Артур?

И вдруг заметалась по комнате — так птица, залетев с яркого света, слепнет и бьется о стены.

— Ваше высочество! — испуганно воскликнул Артур. — Ваше высочество! — И тут же себя одернул: «Что ж, пожалей ее, скажи: все ложь, Стрелок жив. Я заставил вас пройти через эту муку, ибо мечтал о венце. Скажи. Любопытно, пожалеет она тебя после такого?» Он прибег к последнему средству: — Аннабел, я вижу, вы мне не доверяете.

Она остановилась, протестующе подняла руку, но Артур упрямо продолжал.

— Мы знаем друг друга с детства. Может, я вас обманывал? Или был жесток? Или…

— Нет, Артур, нет.

В детстве они дня не могли прожить друг без друга, но последние годы ограничивались любезными приветствиями. Часто Аннабел спрашивала себя: когда и почему началось это охлаждение? Ей казалось — после смерти Маргарет. Несчастье было ужасно, необъяснимо. Дни и ночи она думала о сестре, стараясь понять, как такое могло случиться? В каком мире она живет, если там вершится подобное? Аннабел стала допоздна засиживаться в мрачной замковой библиотеке. Открывала потемневшие от времени переплеты, читала летописи королевства… Читал и Артур, но как-то иначе, легко запоминая имена и даты и в то же время, словно не заглядывая в глубину, не отыскивая причин событий. В судьбах давно умерших властителей он не видел связи со своей судьбой…

Он предпочитал пиры, охоты, все те забавы, где мог, как едко думала Аннабел, показать себя. Ссоры между ними не было. Они просто наскучили друг другу.

— Ваше высочество, — сухо продолжал Артур, — вы не опровергли ни одного моего довода. Поэтому ваш упорный отказ я объясняю лишь недоверием ко мне. Больше я не смею надоедать. — Он поклонился.

Принцесса шагнула к нему. Она не могла потерять единственного друга.

— Подождите, Артур… Я согласна.

Едва вымолвив это, Аннабел ужаснулась. Что она делает? Нет, нет, надо отказаться! Взять слово назад.

— Артур…

Лицо его исказилось гримасой отчаяния и усталости. Аннабел запнулась на полуслове. Она не думала, что Артур так сильно все переживает. Из жалости к нему она смолчала. Тогда он неуверенно спросил:

— Могу я объявить лордам?

Она не ответила. Не было сил подтвердить. С последней надеждой ждала. Чего?

— Я объявлю. — Артур быстро вышел из комнаты.

* * *

Звонит столичный колокол. Далеко разносится голос его. Вставайте! Спешите! Празднуйте! Нынче великий день. Нынче играется свадьба. Нынче принцесса обретает мужа, а страна — государя.

Выбегают на улицу нарядно одетые горожане, спешат к собору. У собора уже толпятся люди, пришедшие затемно. Отряхиваются — снег так и метет. Зычными голосами подзывают торговцев: дымящийся медвяный напиток нынче самый расхожий товар. Большим спросом пользуются горячие пирожки и булочки.

Толпа у собора все увеличивается. Собираются крестьяне из ближайших деревень. Прислушиваются к ударам колокола. Торопят время.

Лорд Артур подходит к окну, потом к двери, снова к окну. Мечутся слуги, ни в чем не могут угодить господину. Голос Артура резок, то и дело срывается на крик. Выдержка изменяет Великому Лорду. Несколько часов отделяют его от заветной цели. Артур стискивает зубы. Поскорее бы! Повсюду ему мерещится Стрелок — в последнюю минуту проберется в город, появится у алтаря.

Принцессу из замка не увезешь и тайно свадьбу не сыграешь. Весть о предстоящем торжестве разнеслась по всему королевству. Стоит Стрелку прослышать о том — ничто его не остановит. Вот и повторяют небылицы о каралдорских наемниках, расставляют на всех углах стражников. И все же нет лорду Артуру покоя. Идет он к принцессе, предлагает совершить обряд в замковой часовне.

Подвенечный наряд принцессы — алый, ибо алый цвет в гербе жениха. По алому фону серебряной нитью вышито дерево: по вороту — листья, на рукавах — согнувшиеся под тяжестью плодов ветви.

Подходит Аннабел к зеркалу, видит лицо свое — худое, с темными полукружиями под глазами. Представляет, как придирчиво изучала бы свое отражение, будь женихом Стрелок. Сколько работы задала бы швеям, сколько раз переделывала прическу, как тщательно подбирала украшения…

Принцесса думает об этом без слез. Собственное спокойствие удивляет ее.

Она уже перестала оборачиваться, отыскивая взглядом Стрелка. Если в лесу он не отозвался на ее зов — не отзовется никогда. Так не все ли равно — какое платье надеть, как волосы причесать, за кого замуж выйти? Никто не сравнится с лесным королем, никто не заменит Стрелка. Она осуждена на вечное одиночество. Впереди — череда долгих лет, бесцветных, тоскливых.

Пройдут годы, и в памяти сотрется лицо Стрелка, его движения, голос. Что же ей останется? Искать воспоминания о нем в посвисте птиц, шелесте листвы, стуке дождевых капель? Молить королеву Инир: «Позволь — когда пробьет и мой час — встретиться с ним в лесном храме, позволь нам превратиться в оленей?»

Принцесса оборачивается к Великому Лорду:

— Нет, Артур. Обвенчаемся в соборе. Понимаю, вы щадите меня, хотите все сделать как можно скромнее. Однако я разницы не почувствую, а народ нельзя лишать праздника.

Артур едва удерживается от злой усмешки. Конечно, больше ему не о чем думать — только о ее душевном спокойствии.

…Снег сыплет густо. Наметает целые сугробы на плечи горожан. Ожидание тягостно. Люди притопывают ногами, похлопывают себя по бокам. Больше повезло тем, кто успел занять места в соборе. Правда, счастливцы немногочисленны. Ближайшие к алтарю места отведены для знати, и все же у самых дверей толпится горстка любопытных горожан.

Великолепен столичный собор. На строительство со всех сторон призваны были каменщики и кровельщики, плотники, резчики по дереву, стекольщики. Сложен собор из плит бархазского камня — серого с серебряной искрой. Высоко над городом возносятся шпили. Дальних селений достигает песнь колоколов.

Когда процессия достигает собора, из-за туч показывается солнце. Придворные сбрасывают плащи, открывают великолепие праздничных нарядов. Искрятся золотые и серебряные нити, сверкают драгоценные камни, пестрят разноцветные вышивки.

Толпа в едином порыве подается вперед. Слышны стоны и ругательства: кого-то придавили. Впрочем, перебранки быстро стихают. Всеобщее внимание приковано к жениху с невестой. Войдут в собор принцесса и Великий Лорд, выйдут — король с королевой. Пусть до коронации величать их будут по-прежнему — разве это важно? Главное, в стране появится государь.

Артур — в фиолетовых одеждах, расшитых золотом, с непокрытой головой. Скоро на его светлых волосах заблестит золотой обруч короны. Артур не может успокоиться, хоть стражи Гольда оцепили собор, а в толпе шныряют соглядатаи Магистра. Влажными пальцами сжимает Артур руку принцессы, ведет к алтарю.

Внутри собора полыхают сотни свечей в золотых канделябрах. Стены окрашены пурпуром; потолок — яркая синь, и по синему — золотые звезды. В окнах — витражи, льют потоки алого, синего, золотистого света.

Аннабел не в силах поверить, будто все это происходит наяву. Она должна была войти в собор вместе со Стрелком. Принцесса словно со стороны наблюдает за собой, стоящей у алтаря. К ней, Аннабел, церемония не имеет никакого отношения. Ей хочется потерять сознание, но беспамятство не приходит, церемония движется назначенным порядком. Звучит обязательный вопрос. На мгновение принцесса представляет, что будет, если ответить: «Нет». Как растеряются священники, в какой восторг придут зрители: еще бы, подобного не случалось за всю историю королевства. На миг ею овладевает искушение. Принцесса искоса взглядывает на Артура. Бедняга не заслужил такого удара; изо всех сил пытался угодить. Нет, отказываться надо было прежде. Теперь поздно. Ровным, ясным голосом принцесса произносит: «Да».

И чувствует, как исчезает какое-то неудобство. Не сразу понимает, что случилось. Оказывается, Артур отпустил ее руку. Все это время он до боли стискивал ее пальцы.

Артур наклоняется к ней с поцелуем — бережным и холодным. Аннабел замечает капли пота, выступившие у него на лбу и висках.

Гремят колокола, толпа разражается ликующими воплями. И лишь один человек вытирает слезы. Маленькая рыжая Плясунья поворачивается к музыкантам, говорит, всхлипывая:

— Вовсе она не красивая. Он женится потому, что она принцесса.

* * *

Артур не пьян, его покачивает от радости. В замке — великий пир. Рекой льется вино, со звоном ударяются друг о друга серебряные кубки. Поют струны, жонглеры в разноцветных одеждах развлекают гостей. Принцесса со своими придворными дамами встает из-за стола. Ей предстоит подняться в покои, некогда принадлежавшие ее матери. Великий Лорд после коронации должен будет занять комнаты короля.

— В моих прежних покоях поселишься ты, — обещает Артур Драйму.

Смеется. «Прав был Магистр. Стоило ли бояться! Стрелок забился в нору, носа не смеет высунуть».

Драйм хмурится. Спрашивает, глазами указывая на принцессу:

— Как быть с ней?

— Как? — Губы Артура дергаются от смеха. — Чуть позже сумею убедить ее, что стране нужен наследник. Ее высочество такая сговорчивая, так заботится о благе подданных… — Артур залпом осушает кубок и протягивает виночерпию. Упругой розовой струей льется вино. Охотничий пес, белый с черными подпалинами, ставит лапы на колени Артуру, Великий Лорд бросает ему кусок оленины. — Родит ребенка, а там пусть выбирает монастырь по вкусу и скорбит всю оставшуюся жизнь. Мы-то плакать не станем… Мы с рыжей Плясуньей. — Он подмигивает Драйму. Поднимается, опираясь на плечи побратима.

Пылают факелы в руках слуг. Кавалеры отпускают шутки, провожая Великого Лорда в покои принцессы. Аннабел отсылает своих дам, Великий Лорд — кавалеров. Захлопывается тяжелая дубовая дверь. Аннабел и Артур остаются в комнате, озаренной пламенем единственной свечи. Аннабел, стараясь, чтобы движения ее не выглядели торопливыми, набрасывает поверх нижнего бирюзового одеяния верхнее платье — бледно-лиловое, затканное белыми цветами. Артур едва удерживается от заявления, будто предпочитает бирюзовый цвет.

Не без улыбки обсуждают они, где Артуру провести ночь. Приходится Великому Лорду, будущему королю, словно пажу, устроиться в кресле у дверей опочивальни.

Уже засыпая, принцесса вспоминает, что забыла поведать Артуру про подземный ход. Только королям и наследникам престола ведома эта тайна. «Успеется, — думает принцесса, — после коронации». Закидывает руки за голову. Неужели все это творится с нею? Каким образом она оказалась одна в богато убранных брачных покоях? Ведь любила и была любима, ждала жениха из похода…

Аннабел даже заплакать не может, такой нелепостью кажется происходящее. Что же, отныне твердить себе: «Ты одинока, вовек не узнаешь любви и ласки»? Аннабел закрывает глаза. «Неправда. Не может такого быть». И все же знает: надо привыкать к этой мысли.

* * *

Бледно-розовый опал украшает венец королевы. Изумрудами усыпана корона короля — золотой обруч с тремя зубцами. От этих изумрудов зеленый отблеск появляется в глазах Артура. Аннабел недоуменно смотрит на друга детства. Мгновение назад он был бледен, теперь лицо его пылает. Аннабел касается руки Артура и чувствует, что он весь охвачен лихорадочной дрожью. Аннабел неприятно удивлена и этой дрожью, и ярким блеском в глазах. Также удивляет ее присутствие на церемонии Магистра. Он буквально тенью следует за Артуром.

Король и королева выходят из дверей собора. На мгновение глохнут от приветственных криков.

Колокола разносят великую весть по всей округе. Свершилось. Государь взошел на престол. Артур, уже прозванный в народе Доблестным, коронован.

Семь дней будет пировать столица. Семь дней будут накрывать на площадях столы и выкатывать бочки с вином. Семь дней, с восхода до заката, станут давать представления бродячие актеры, воины — состязаться в силе и ловкости, поэты — читать стихи. Лучшие певцы и музыканты выйдут на площади. И конечно, день-деньской подданные смогут лицезреть короля с королевой.

— Артур! — ревет толпа.

— Гирэй! — срывается ответный крик с губ короля — имя его отца, боевой клич, с которым Артур бросался в бой.

В упоении он не замечает удивленного и встревоженного взгляда Аннабел. О Стрелке и думать забыл: какое дело королю до жалкого охотника. Он король! Это его страна, его столица, его народ. Все эти люди, что толпятся на площади, крича от восторга, принадлежат ему. Он может повелевать всеми: и тем здоровяком с огромными кулаками, с эмблемой оружейного цеха, вышитой на куртке; и толстым улыбчивым пекарем; и торговцем с мутными глазами; и человеком, стоящим у самых ступеней собора, интересно, кто он, чересчур уверенно держится — один из людей Магистра? О нет, не может быть… Стрелок!

Аннабел качнулась вперед. Артур успел ощутить это движение, но не сумел помешать. Цепенея, представил, как смешается торжественная процессия, когда королева кинется к Стрелку… Королева, его жена, бросится в объятия к какому-то проходимцу…

Драйм обеими руками схватил Аннабел — и не пускал. Она не помнила ни о чем, не видела никого, кроме Стрелка, и не могла даже понять, что ее держат. Испытывала лишь ужас человека, во сне пытающегося бежать: он напрягает все силы — и не может сдвинуться с места.

Артур обрел голос.

— Оборотень! Это оборотень! — закричал он во всю мощь своих легких. — И голос его, как это случалось на поле боя, перекрыл царивший на площади шум. — Держите его!

Стрелок нырнул в толпу. Следом рванулись люди Магистра. Пронзительно заверещали женщины. Поднялась паника. Горожане начали разбегаться во все стороны. Стоявшие ближе напирали на задние ряды, еще не разобравшиеся, что произошло. Толкались, спотыкались, падали. Началась давка. Королевские дружинники тоже кинулись вслед за Стрелком — догнать, убедиться, он ли? Неужели он? Нет, такого не может быть!

Аннабел рывком повернулась к Артуру. Увидела белое застывшее лицо с прилипшей ко лбу прядью волос. На прокушенной губе повисла капля крови. Палец окостенел в указующем жесте.

Мир внезапно выцвел, утратил привычные краски, стал белым, как лицо короля. Артур так и не успел сдвинуться с места. Королеву подхватил Драйм.

* * *

«Жив! Он жив!» Аннабел вскинула ладони к лицу, торопясь очнуться, стряхнуть пелену дурмана. Сколько раз во сне Стрелок приходил к ней, и каким горьким оказывалось пробуждение. Нынче сбылось невозможное: он пришел в яви. Он жив! Значит, и ее жизнь не кончена. Еще час назад будущее представлялось ей чередой серых безрадостных дней. Не жизнь — прозябание. А теперь мир обрел краски. Мгновение она разглядывала фреску, украшавшую стену. Могучий ствол ветвями тянулся к облакам, корнями уходил в океан. На ветвях среди бордовых листьев пламенели ярко-оранжевые плоды. Фреска была старой, но цвета с годами не потускнели, по-прежнему, радовали взгляд.

— Ваше величество… — начал лекарь, склоняясь над ней.

Аннабел не дала ему закончить:

— Прочь.

Лекарь, до крайности пораженный, затоптался на месте. Брови королевы поползли вверх, и целитель бросился вон, в спешке роняя пузырьки и склянки.

Аннабел села и хлопнула в ладоши.

— Лорда Гаральда ко мне, — приказала она, едва на пороге появился паж.

…Лорд Гаральд выглядел внушительно. Больше всего он напоминал льва, застывшего на королевском гербе: то же сознание собственного достоинства, та же грозная сила и спокойное величие. Одного взгляда на эту осанистую фигуру хватало, чтобы проникнуться невольным уважением. Лорд Гаральд был высок, с годами не согнулся, и для него по-прежнему представляли некоторую опасность дверные притолоки. Благообразное лицо обрамляли совершенно седые волосы и белая окладистая борода. А из-под седых бровей смотрели молодые, цепкие, пронзительные глаза.

Лорд Гаральд имел полное право удивляться. В замке только и твердили, что о внезапном недомогании ее величества. По мнению лорда Гаральда, сейчас королева менее всего нуждалась в услугах лекаря. Она выглядела на редкость здоровой и просто светилась от радости. Жаль, того же нельзя было сказать о короле. Его величество, уединившийся в собственных покоях, имел вид бледный и встревоженный. Лорд Гаральд отметил, как по-разному воздействовало на царственных супругов странное происшествие на площади, и почтительно осведомился о здоровье королевы.

— Благодарю за заботу, милорд, — отвечала Аннабел, прикладывая ко лбу белую руку. — Чувствую я себя действительно неважно.

Лорд Гаральд покивал головой. Если королеве угодно считать себя больной, он не посмеет вывести её из этого заблуждения.

— К тому же мне не внушает доверия лекарь…

Лорд Гаральд вновь явил на лице искреннее сочувствие. Оно и понятно. Какому лекарю под силу вылечить здорового человека? Тем не менее лорд Гаральд выказал возможное участие:

— Позвольте, ваше величество, рекомендовать одного целителя. Он великий знаток трав и кореньев…

— Вы говорите о господине Магистре?

Повисла пауза. Лорд Гаральд поглаживал бороду, не спеша отвечать.

— Мне не приходилось прибегать к услугам господина Магистра, — медленно и веско выговорил он.

Королева казалась очень удивленной.

— Как? Разве этого знаменитого лекаря пригласили в замок не вы?

— Я даже не знал, что он лекарь, — ответил лорд Гаральд, перебирая пальцами звенья тяжелой золотой цепи, висевшей на груди. Цепь была длинной, и Аннабел поняла, что лорд Гаральд не скоро отвлечется от этого занятия. Пришлось заговорить самой:

— Чем же объясняется неожиданное возвышение Магистра?

Цепь была позабыта. Вопрос королевы означал, что и она не одобряет благодеяний, расточаемых королем Великому Магистру. В противном случае она расспрашивала бы о Магистре не лорда Гаральда, а своего супруга.

— Обычно люди возвышаются, оказав услугу. Чем важнее услуга, тем стремительней взлет.

— Из этого следует, что услуга Магистра была поистине неоценимой?

— Выходит, так, — улыбнулся лорд Гаральд.

— Магистра считают врачевателем и колдуном… — задумчиво промолвила королева.

— Вряд ли он мог пригодиться как врачеватель. Никто не припомнит, чтобы его величество болел, — живо возразил лорд Гаральд.

Аннабел тоже невольно улыбнулась:

— Воздаете должное заслугам мага?

— Не я. Король.

— Какой же помощи его величество искал у колдуна?

Лорд Гаральд обладал удивительной памятью. Мог с легкостью узнать человека, хоть раз оказавшегося на пути. Восстановить любое, пусть самое незначительное событие. Например, лорд Гаральд вспомнил день состязаний, зеленоглазого лучника, одержавшего победу… Вспомнил, как принцесса, в нарушение традиций, сама надела браслет победителю; обменялась с ним несколькими неположенными по этикету фразами, с просветлевшим лицом вновь взошла на помост.

Победителя состязаний Артур поставил начальником лучников. Говорили, он доблестно сражался. А потом поднялась эта непонятная суета с каралдорскими лазутчиками, пышными похоронами…

Лорд Гаральд не мог ошибиться. Человек, стоявший у ступеней собора, был тем самым недавно погребенным начальником лучников. Королева также его узнала. Узнал и король. И закричал: «Оборотень!»

— Какой же помощи его величество искал у колдуна? — повторила Аннабел.

— Защиты от оборотня? — внушительно и негромко промолвил лорд Гаральд.

Королева взглянула в упор, и лорд Гаральд не отвел глаз. Долго и внимательно смотрели они друг на друга.

Аннабел снова чуть улыбнулась:

— Благодарю, милорд. Вижу, вы по-прежнему остаетесь верным помощником. — Она помолчала, давая лорду Гаральду возможность оценить сказанное. Затем продолжила: — Пришлите своего лекаря, если в нем не нуждаетесь.

— Нынче же будет у вашего величества.

С поклоном отступая к дверям, лорд Гаральд думал: «Чем же начальник лучников не угодил Великому Лорду? Тем, что был дорог принцессе?»

* * *

Едва лорд Гаральд удалился, королева повелела:

— Начальника стражи — ко мне.

Начальником стражи Артур назначил Гольда. Аннабел заставила его прождать около получаса. Когда Гольд вошел, пред ним предстала королева — в золотом венце с переливчатым опалом, в тяжелом парчовом одеянии, придававшем величавость ее худенькой фигурке. Лицо королевы было холодно и надменно. Гольд поклонился и замер у дверей. Прошла целая минута, прежде чем Аннабел подняла руку и жестом велела Гольду приблизиться. Он подошел, невольно робея. Губы королевы были плотно сжаты, она не проронила ни слова. Старый вояка не мог понять: чем же прогневал ее величество?

— Гольд! — шквальный ветер в голосе. Хочется съежиться и закрыть глаза. — Некогда я отдала вам письмо для начальника лучников. Вы вручили мое послание?

Гольд растерялся под гневным взглядом королевы. Подобного вопроса он не ждал. Полагал, Артур давно все объяснил.

— Гольд! — возвысила голос Аннабел.

Казалось, от ее дыхания по стеклу пойдут ледяные зоры.

— Нет, — заторопился Гольд. — Не отдал.

— Почему?

— Вы знаете, ваше величество. Начальник лучников уже был мертв.

— Почему вы не сказали мне об этом?

— Выполнял приказание Великого Лорда, — попытался оправдаться Гольд.

Королева поднялась. Кресло ее стояло на возвышении и, взирая на Гольда сверху вниз, Аннабел отчеканила:

— Вы обязаны были подчиниться мне, наследнице престола, а не Великому Лорду. Вы совершили измену, Гольд. И вам известно, как карают изменников.

Подавленный Гольд молчал.

— Рассчитываете на заступничество его величества? — спросила Аннабел. — Напрасно. Король обязан соблюдать закон. Кроме того, я не уверена, захочет ли его величество держать на службе изменника.

Гольд собрался с силами.

— Ваше величество, я не прошу о снисхождении. Если я нарушил закон, то должен понести наказание. Только поверьте, ваше величество, я действовал без злого умысла, веря, что служу вам. Клянусь в том честью воина.

Аннабел вновь опустилась в кресло. Как бы в великом сомнении помолчала.

— Хорошо, Гольд. Расскажите все по порядку.

Через четверть часа Аннабел знала о поездке Драйма и Стрелка, предполагаемом нападении каралдорцев и мерах, принятых Великим Лордом.

— Судите сами, ваше величество, — закончил рассказ воин. — Так ли я виноват.

— Хорошо, Гольд, — промолвила королева, смягчившись. — Ступайте. Я решу, как с вами быть.

Когда Гольд ушел, Аннабел сидела некоторое время неподвижно, подперев кулаком щеку. Картина случившегося все ярче открывалась ей.

— Магистр, — пробормотала она. — Услуга… Нетрудно догадаться, какая услуга…

И все же она не хотела верить. Вспомнила, как Артур в отчаянии бился на каменных плитах, сообщая о смерти Стрелка… Сколько твердил о своей вине. Нет, не мог он так лицемерить. Как смеет она подозревать друга детства? Артур сам был обманут, введен в заблуждение… И все же… Что за услугу оказал ему Магистр?

Аннабел тряхнула головой. Она должна знать наверняка.

Королева призвала Ральда, распоряжавшегося в лагере после отъезда Гольда в столицу. Любезно с ним побеседовав, Аннабел выяснила, как было найдено тело Стрелка. Ральд также сообщил королеве об отлучках лорда Артура из лагеря.

— Зачем милорд покидал лагерь?

— Неизвестно.

— Кто его сопровождал?

— Господин Драйм и королевский дружинник Альсад.

— Драйм? — переспросила королева. — Значит, рана позволяла ему держаться в седле?

— Рана? — удивился Ральд. — Его оглушили, это верно. Но ничего серьезного… Будь он тяжело ранен, разве сумел бы добраться до лагеря?

Аннабел сжала губы. Ложь Артура становилась очевидной. Казалось, можно выносить приговор. Однако Аннабел упорно продолжала цепляться за отчаянную надежду: вдруг, вопреки всему, ее друг детства окажется невиновен?

Королева милостиво распрощалась с воином. Предстоял последний разговор — с дружинником Альсадом.

…Королевский дружинник застыл в почтительной позе, но взгляд его вовсе не был почтительным. Взгляд человека, готового как к внезапной милости, так и к неожиданной опале. Вряд ли Альсада можно было смутить упреками, как Гольда. Глядя в дерзкие глаза, Аннабел спросила:

— Сколько вам заплатил Великий Лорд за молчание?

Мгновенно и без запинки, словно ждал от королевы именно этого вопроса, Альсад выпалил сумму.

Королева улыбнулась:

— Вы преувеличили ровно вдвое.

Подобие уважения промелькнуло в блестящих глазах Альсада.

— Я побоялся поставить под сомнение щедрость его величества.

— Какой же суммой исчерпывается ваша верность, Альсад?

— Ваше величество, неужто склоняете меня к измене?

Аннабел вновь не смогла сдержать улыбки. Альсад словно передразнивал ее разговор с Гольдом.

— Разве служба королеве может считаться изменой?

— Моя жизнь принадлежит королю.

— Смотрите, Альсад. Вашу жизнь легко получить у короля и даром.

Альсад мгновенно усвоил сказанное: Артуру незачем беречь опасного свидетеля.

Аннабел пришла ему на помощь:

— Возможно, вы предпочтете сами распорядиться своею жизнью.

— Надеюсь, ваше величество, вы дорого цените жизни подданных? — умоляюще спросил Альсад.

— Предлагаю втрое против названной вами суммы.

— И двух добрых коней, чтобы домчаться до границы с Бархазой, — подхватил Альсад.

Королева кивнула.

— И еще сто золотых на обустройство в чужой стране.

— Нет, Альсад. Хватит с вас полученного от господина Магистра.

Впервые изумление промелькнуло на лице Альсада: зачем королева пытается подкупить его, если все знает? Впрочем, он быстро нашелся:

— Господин Магистр дал мне амулет от дурного глаза.

— Альсад, — протянула королева, покачивая головой, — неужто вы довольствовались амулетом?

Дружинник засмеялся:

— Так ведь он из чистого золота.

— Чем же вы заслужили подобную милость?

— Ничем особенным, ваше величество. Бывают службы и потрудней. Мне было велено отправиться в столицу и привезти господина Магистра. Я это сделал. Великий Лорд выехал нам навстречу и долго беседовал с Магистром.

— О чем?

— Не знаю.

— Альсад! — возвысила голос королева. — Я плачу за правду.

— Клянусь, ваше величество. Там был господин Драйм. Он меня и на десяток шагов не подпустил бы.

— Хорошо. Что дальше?

— Великий Лорд вернулся в лагерь, господин Магистр отправился в Приовражье — это селение неподалеку… Мне наказал привезти двух его помощников, а те пусть добудут тело мужчины лет двадцати — двадцати пяти… Желательно темноволосого, лицо чтоб такое, — он принялся жестикулировать, — высокий лоб…

— Так, — беззвучно промолвила Аннабел. — Продолжайте.

— Они привезли мертвеца в Приовражье… А потом туда же пожаловал Великий Лорд. Меня в дом не пустили.

Альсад замолчал. Королева выразительно на него посмотрела.

— Тогда я подкрался и заглянул в окно, — признался Альсад с притворным вздохом. — Беспокоился за Великого Лорда.

— Понимаю, — без улыбки отозвалась королева. — Дальше.

Альсад взглянул на нее и уже без ужимок сообщил:

— Все они столпились возле тела и разговаривали. Только мне показалось, что там, на столе, лежит уже совсем другой человек. А потом Великий Лорд и господин Драйм вернулись в лагерь. Я проводил Магистра в столицу. Двое его помощников повезли в сторону лагеря умершего… Вскоре я узнал, что нашли Стрелка…

Аннабел молчала. Вот она подняла голову, и Альсад побледнел.

— Альсад, — выговорила королева, — получите деньги и скачите в Бархазу. Торопите коней, Альсад. Если вздумаете вернуться, окажетесь на виселице. Хорошенько это запомните.

* * *

Аннабел распахнула окно. Холодный воздух ворвался в комнату. Королева подставила ладонь снегу. Лицо ее горело. Аннабел изо всех сил уговаривала себя не спешить, успокоиться, не поддаваться гневу.

Все было ясно. Аннабел могла только дивиться: как не догадалась раньше? Но заподозрить человека в подобной низости? И кого — сына леди Арны! Не побоялся своей подлостью память матери оскорбить. Или думал похвалиться великой доблестью?

Аннабел прижала ко лбу ладонь, снежинки таяли на горячей коже. Она и не подозревала, что может испытывать такой гнев. Хочется взглянуть другу детства в глаза, спросить… Впрочем, что тут спрашивать? Все известно. Артур подло предал, предал в тот час, когда она потеряла отца, когда нуждалась в поддержке. Знал, на чем может сыграть: на детских воспоминаниях! Пытался убить Стрелка! Так жаждал власти, мечтал о короне!

Аннабел соскребла со стекла налипший снег, сжала в кулаке. Снег растаял, в рукав потекла вода. Аннабел тряхнула рукой, капли посыпались на пол. Захлопнула окно.

Все это время она оплакивала Стрелка, места от тоски не находила. А он был жив. Нет, Артур предал ее не единожды! Предавал каждый день и каждый час! Видел, как она убивается, знал, что Стрелок жив, — и молчал! Да признайся он ей во всем, пожалей о содеянном — простила бы, все простила на радостях. Когда она умирала от горя, мог одним словом исцелить — и молчал. Упорно принуждал к замужеству. Не пощадил.

Аннабел вновь распахнула окно. Она задыхалась. Все это время Артур искал способ умертвить Стрелка! Вот зачем к городу стягивал отряды, выставлял заставы на дорогах.

А она была слишком занята своим горем. Ничего не заподозрила, не задала ни одного вопроса. Чем безмерно Артуру помогла! Что теперь думает Стрелок? Ее обманули? Уверили, будто он умер? Недолго же предавалась скорби!

Аннабел начала дрожать от холода, но машинально продолжала соскребать со стекол снег и наледь. С Артуром все было ясно, отныне ее мыслей друг детства не занимал. Терзало королеву сознание собственной вины.

Дважды уступила. Первый раз — согласившись свадьбу отложить. Повторила ошибку Маргарет. Знала: если разум одобряет, но сердце противится — не делай. Голоса сердца не послушалась. Позволила себя убедить. Передоверилась. Чудо, что Артур Стрелка не убил — она предоставила для этого полную возможность! Да еще замуж за Артура согласилась выйти! Жестоко осуждала сестру: мол, Маргарет струсила, убоялась каралдорцев, тяготы правления принять не захотела. А сама? Точь-в-точь действовала. Артур каралдорским нашествием грозил, распрями сеньоров. Испугалась. Неужто подождать не могла? Мнение Главы Совета спросить? Осмотреться — так ли дела обстоят? Не захотела. Решила — слишком хлопотно. Как, о собственных подданных радеть? Нет, нет, пусть о них кто угодно заботится, только не я! Меня, пожалуйста, оставьте в покое, мне себя жалко, мне бы лицом в подушку уткнуться, выплакаться. Земельный спор рассудить? Нет, нет, избавьте! Это непосильная задача, я слишком слаба.

Аннабел наконец затворила створки окна. Сейчас от нее ничего не зависит. Вся власть у короля. Пожелай она Стрелка защитить — не сумеет! И винить некого — сама возвела Артура на престол. Он будет повелевать королевством, народом и ею… Остается повиноваться!

Аннабел тряхнула головой. Никогда! Она могла быть доброй и покладистой, пока верила Артуру, уважала и считала другом. Теперь же… Что делать? Бежать? Сердце затрепетало… Бежать прочь из каменных стен в лес, на простор, к Стрелку… Белогривая лошадь легко одолеет дорогу.

Она невольно сделала шаг к двери. Бежать? Но Артур не выпустит ее из замка — слишком напуган. Выскользнуть тайком, переодевшись? Королева покачала головой. Нелепо. В замке все знают ее в лицо… Воспользоваться тайным ходом? Правда, он начинается в покоях короля… Можно улучить минуту, отвлечь Артура… Далеко ли уйдет пешей? И потом, лес велик. Где искать Стрелка? А если чудом отыщет, где укрыться? Нет неприступной твердыни. На беглую королеву возведут напраслину, никто из лордов не вступится…

Бежать на чужбину? Тайком пробираться в Бархазу или Лильтере? Стать изгнанниками? Так не лучше ли изгнать Артура? Она вольна воззвать к Королевскому Совету. Артур обманом женился на ней, обманом получил венец. И он вовсе не муж ей.

Королева перешла в смежную комнату. Раскрыла лежавший на столе огромный том в кованом переплете. Память не обманула ее. В летописях королевства нашлось упоминание о том, как Маргарита Решительная отвергла своего супруга. Правда, случилось это более трехсот лет назад…

Аннабел захлопнула книгу. Через мгновение перед королевой стоял паж.

— Проси лордов Совета прийти ко мне.

* * *

Артур, лично допросив вернувшихся ни с чем стражников, лично проверив караулы — не хватало только встретиться со Стрелком в королевских покоях, — метался по комнате вне себя от гнева и страха. За всю жизнь он не произнес столько бранных слов, сколько за последний час. На что годится его охрана, эти бравые вояки во главе с Гольдом? Куда смотрели соглядатаи Магистра? Белым днем под самым носом у бдительных стражей появился Стрелок. Он еще и в замок проберется…

— Предупреди Аннабел, я хочу поговорить с ней, — велел Артур Драйму.

Побратим безмолвно исчез. Артур, уговаривая себя успокоиться, опустился в кресло, вытянул ноги. В конце концов, ничего непоправимого не случилось. Стрелок с Аннабел не успели и словом перемолвиться. Артур хмыкнул. Вот уж встреча так встреча… Давно ли похоронили? То-то она сознания лишилась.

Провел рукой по влажному лбу. «Аннабел я сумею успокоить. Скажу, будто ей привиделось. Мои люди поймали и уже выяснили. Случайное сходство… Аннабел не опасна. Необходимо избавиться от Стрелка».

Его величество вознамерился позвать слуг — снять тяжелое церемониальное одеяние, когда в пооеме двери показался Драйм, с порога выпалил:

— К покоям ее величества собираются лорды Совета.

Артур застыл с разведенными в стороны руками.

— Лорды Совета? Что им понадобилось? Дружно явились справиться о здоровье?

Драйм не ответил. Артур, выругавшись, кинулся к покоям королевы. Драйм поспешал за ним след в след. Артур избрал короткий путь: промчался коридором, напрямую соединявшим комнаты короля и королевы.

В галерее, у дверей покоев ее величества, толпились лорды Королевского Совета. Артур быстро оглядел их. Двоих не хватало. Маленький паж поджидал опоздавших, чтобы доложить королеве и ввести к ней собравшихся. В следующий миг, торопясь, подошли лорд Бертрам и лорд Вэйн. Артур знаком запретил пажу трогаться с места и отчеканил:

— Ее величество больна и никого принять не может.

Ему пришлось повторить дважды — лорды не спешили расходиться. После некоторого замешательства поочередно откланялись. Последним удалился лорд Гаральд.

Проводив его взглядом, Артур ворвался в покои королевы. Он полагал найти супругу в опочивальне. Однако застал ее в Мозаичном зале — просторной комнате, на стенах которой были выложены гербы славных рыцарей королевства.

На звук шагов Аннабел обернулась. Артур невольно остановился. Королева, в белом плаще с золотой окантовкой, в золотом венце с переливчатым опалом, ждала, положив ладонь на раскрытую книгу. Она стояла спиной к свету, и Артур не видел ее лица. Однако то, как спокойно она держалась, его удивило и сбило с толку. Он думал, королева, едва очнувшись от беспамятства, в слезах и смятении бросится к нему с вопросами.

Аннабел молчала, и Артур понял, что начинать придется самому. От души подосадовал: предпочел бы узнать прежде мысли и настроение Аннабел.

— Драйм сообщил, вас осаждают лорды Совета. Я поспешил избавить ваше величество от досужего любопытства.

Аннабел захлопнула книгу. В один миг осознала, какую совершила ошибку. Артур видел Стрелка на площади, должен был понять — обман раскрыт, его жизнь повисла на волоске. Прежде чем созывать лордов, следовало взять Артура под стражу. Король? Пусть король. Нашла бы десяток алебардщиков, преданных ей лично. Теперь поздно.

Она спокойно, без тени страха и замешательства, разглядывала Артура. Молча дивилась: как могла верить этой улыбке? Или слащавому голосу? Разве не видела холодных беспощадных глаз? Как могла принять лицемерные речи за знак участия?

Сейчас в лице Артура она ясно читала подавленное смущение, тревогу, а главное — желание выведать ее мысли и чувства.

— Садитесь, Артур.

Как ни прислушивался Артур, а все же не смог по голосу угадать настроение и намерения королевы. Неуверенно оглянулся на Драйма, которого Аннабел вроде бы и не заметила. Затем, повинуясь движению тонкой белой руки, шагнул вперед, опустился в кресло, стиснул подлокотники, выполненные в виде голов грифонов.

Аннабел продолжала спокойно его рассматривать. Что он сделает? Как всегда, прибегнет ко лжи. А потом, когда убедится, что ложь более не имеет силы? Попытается убить? Не осмелится! Тогда… Повелит запереть, глаз не спускать? Да, именно так он и поступит. Охрану поручит Магистру, не иначе.

На мгновение Аннабел пришла в отчаяние: не увидит Стрелка, не сможет поговорить с ним! Но тут же овладела собой. Она отыщет способ известить охотника.

— Ваше величество, — осторожно, вкрадчиво начал Артур, — как вы себя чувствуете? Меня, как и всех, напугало ваше неожиданное недомогание.

— Понимаю. Вы всегда преданно заботились обо мне, Артур. С той самой минуты, как я лишилась отца, были мне опорой и поддержкой. Не так ли?

Артур склонил голову, предпочитая увильнуть от прямого ответа. После случившегося на площади он не решался открыто принять благодарность, опасаясь подвоха.

Аннабел посмотрела в окно. Снег валил густо. Несколько мгновений она задумчиво созерцала снегопад, затем взяла предназначенный для вышивания кусок полотна, расстелила на столе. Огромное полотнище целиком закрыло столешницу.

— Артур, вы каждый раз приходили на помощь, проявляя полную самоотверженность и бескорыстие. — И слова Аннабел, и голос выражали самую пылкую признательность.

Артур чувствовал себя все более неловко, но молчать дольше было нельзя, и он ответил:

— Я лишь исполнял долг.

— Разве? По-моему, вы сделали гораздо больше, чем от вас требовалось! Выказали удивительное усердие… — Тон Аннабел становился все любезнее.

Артур беспокойно ерзал в кресле. Вполне возможно, Аннабел говорит искренне. О покушении на Стрелка она не знает. Начать оправдываться — только подозрения возбуждать. И все же…

— Ваше величество, вы мною недовольны?

— Отчего же мне быть недовольной? Разве вы не служили, как того требовала клятва — «…не щадя жизни своей и превыше госпожи почитая только Бога»?

Артур вонзил ногти в ладони. Ему хотелось сорваться с места, пересечь зал, схватить Аннабел за плечи, развернуть лицом к свету. Он жаждал ясности, но не мог дать себе воли. Аннабел не должна видеть его волнение. Если в душе ее зародились сомнения, его растерянность их только укрепит.

Драйм медленно, шаг за шагом, передвигался вдоль стены. Драйм тоже знал Аннабел с детства. Они никогда не дружили, но Аннабел вела себя по отношению к нему безукоризненно вежливо. То, что королева сейчас даже не сочла нужным его заметить, означало одно: ей все известно. Как Артур этого не понимает?

Аннабел склонилась над столом, нанося рисунок на ткань.

— Если бы не вы, Артур, сколько ошибок я могла совершить. Каждый раз вы предостерегали меня. Взывали к памяти детской дружбы.

Тут Аннабел подняла голову и бросила на Артура короткий взгляд. Артур ничего не заметил, но Драйм, стоявший ближе, этот взгляд перехватил. Королева смотрела на Артура так, как не смотрела ни на кого и никогда. Драйм однажды видел, как она спугнула гревшуюся на солнце крысу. Даже тогда в лице Аннабел не мелькнуло такой смеси удивления и гадливости.

— Я не в силах был поступать иначе, — отозвался Артур. После паузы добавил: — Если я и ошибался, то был искренен.

Драйма корчило от стыда. Не мог он этого видеть. Не мог видеть, как жалко Артур лжет, не догадываясь, что обман раскрыт, вызывая у Аннабел все большее презрение.

— Подумать только, Артур, — продолжала королева, — какие неоценимые услуги вы мне оказали. Отговорили от замужества, избавили от бремени власти, все хлопоты правления на себя приняли…

На этот раз в ее голосе звучала такая издевка, что даже Артур не обманулся.

— Аннабел, вы говорите со мной недопустимым тоном! Понимаю, взволнованы, расстроены ужасным происшествием…

— Да, происшествие ужасное. Вы так старались: войска к столице стянули, на каждом перекрестке алебардщиков поставили, в воротах караул утроили — и все напрасно. Не помогли заклинания Магистра! Стрелок пробрался в город, и куда — к самому собору пожаловал. Нет чтобы в нору забиться: отняли невесту и корону, сказал бы спасибо, что жив остался! Как люди неблагодарны…

— Аннабел! — вскричал Артур. — Как, вы обвиняете меня?! Если так мало цените мою дружбу, то почему не позволили мне отказаться от мантии Великого Лорда?

Драйм закрыл глаза.

— Поймите же, это роковая ошибка, — горячо убеждал Артур. — Голодранец, так вас смутивший и напугавший, уже пойман… допрошен… Поверьте, я первый протянул бы руку Стрелку, войди он сейчас в эту комнату. Увы, он погиб. Спросите у моего брата.

Аннабел повернулась к Драйму. Тот привалился к стене — белый как полотно. Артур волен его убить, но подтвердить эту ложь он не в силах.

— Ну! — резко сказал Артур. — У тебя язык отнялся?

— Только искусство лекаря спасло вашего брата, — язвительно подхватила Аннабел. — Полагаю, этим лекарем оказался Магистр. Как видно, он наделен необыкновенными талантами. Это же надо: за несколько месяцев сумел заставить вас позабыть все, чему учили лорд Гирэй и леди Арна! Ваши нынешние правдивость, искренность и бескорыстие сразили бы ваших родителей наповал.

Артур побелел от злобы. Королева не дала ему возразить:

— В одном вы не солгали. Невольно, чудом сказали правду. Заявили, что в королевстве появился оборотень. Верно. Этот оборотень — король!

Артур вскочил, словно ужаленный.

— Бедное королевство! — говорила Аннабел. — Скоро подданные взвоют по-волчьи. Не надейтесь, Артур, снискать славу и почет. Оборотень способен лишь принести плач и страдание в каждый дом. Придет час, все проклянут вас, как проклинаю я. Придет час, вас предадут так же, как вы предали меня.

— Я вас предал?! — закричал Артур. — Нет, это вы хотели предать королевство, доверив его какому-то охотнику! И меня вы рассчитываете предать! Думаете столковаться с лордами? — Он хватил кулаком по кованому переплету книги. — У меня хорошая память! В пору нашей дружбы, о которой вы теперь вспоминаете с таким отвращением, мы читали одни книги. Надеетесь повторить судьбу Маргариты Решительной? Править единолично? Нет, Аннабел. Я король. Страна принадлежит мне. Все будет так, как я захочу! И вы останетесь в живых, только если я пожелаю!

— Наследница престола — я. Если умру, не родив ребенка, вы лишитесь права на престол. И тогда Королевский Совет призовет соседнего монарха.

Артур молчал долго, а когда заговорил, тон и манеры его изменились совершенно. Это была вкрадчивая речь торговца.

— Для нас обоих будет лучше прийти к соглашению. Заключим союз.

Удивление Аннабел пересилило даже ее гнев. Артур предлагает союз? Ждет, что она одобрит покушение на Стрелка? Это что: безумие или крайняя подлость?

— Мир? Хорошо! Но с одним условием. Казните его, — королева указала на Драйма. — Он пытался убить Стрелка и должен умереть.

Артур застыл. Королеве известно все? Откуда? Как теперь быть? Пожертвовать Драймом? С губ Артура сорвалось проклятие. Аннабел презрительно усмехнулась.

Драйм прижался к стене.

— Не бывать этому! — вскричал король.

— И все же вы подумали об этом, — бросила королева.

Лицо Артура перекосилось от бешенства. Он замахнулся на Аннабел. Бесконечно долго тянулась пауза. Аннабел не отрывала глаз от лица Артура и в то же время видела его сжатую в кулак, мелко дрожавшую, занесенную для удара руку. Резко выдохнув, Артур повернулся на каблуках и отошел к окну. Вернулся. Лицо его еще дышало гневом, губы подергивались.

— Ладно! — воскликнул он. — Будете жить, покуда это нужно мне. Но отныне вы не переступите порога собственных покоев. Завтра все узнают о тяжкой болезни королевы!

* * *

Недобрые слухи ползут по столице. Королева больна, королеву околдовали. День и ночь рыщут по лесу стражники. За голову оборотня обещана награда. В Турге глухо ропщут дружинники. Не знают, чему верить: словам короля или собственным глазам. Король сказал: «Оборотень». С королем не поспоришь. И все же… Так было бы славно, окажись Стрелок жив. Зачем король поторопился? Зачем назвал зеленоглазого лучника оборотнем, не дотронувшись до него, не поговорив с ним?

Угрюмое молчание нависло над городом. Празднества отменены, да горожанам и не до празднеств. В сердцах поселился страх. Вдруг оборотень вновь проберется в город? Каждый может стать его жертвой. Крепко запираются засовы. Неприветливыми взглядами окидывают горожане чужаков. Бойко расходятся амулеты, сделанные «самим господином Великим Магистром». Амулеты предохраняют от сглаза, от порчи, от встречи с оборотнем… Амулеты дороги, горожане ворчат, но покупают.

Сам Великий Магистр покидает дом на окраине и поселяется в замке, ибо этого желает король.

— Я не могу поручить охрану королевы дворцовым стражникам, — объясняет Магистру Артур. — Уверен, в душе они хранят ей верность. Сыщите надежных людей.

— Как угодно вашему величеству, — кланяется человек в черном одеянии. — Я найду людей.

Наблюдая этот неуклюжий поклон, Артур размышляет о манерах лавочника. Однако не позволяет себе и тени усмешки.

— Ваши прежние покои не заняты? Позвольте мне поселиться там, — заявляет Магистр с дерзостью человека, чувствующего себя незаменимым.

Король прекрасно помнит, что обещал эти комнаты Драйму. Сейчас, однако, важнее заручиться поддержкой Магистра. С Драймом он как-нибудь договорится.

Встречи с королевой настойчиво добиваются лорды Королевского Совета. Более всех усердствует лорд Дан, друг лорда Гаральда. Он даже пытается подкупить одного из охраников и обменяться с ее величеством записками. Следующим утром лорда Дана находят мертвым в его опочивальне. Больше никому не хочется задавать Артуру вопросов. Опустевшее кресло в зале Королевского Совета занимает Магистр.

* * *

Черны башни городской темницы. Грозно звучат шаги часовых. Взвизгивают, поворачиваясь, ржавые петли. Коптят факелы, не могут рассеять тьму. Все ниже и ниже ведут ступени, туда, где в глубоких подземельях томятся узники. Каменные плиты под ногами становятся скользкими, по стенам сочится вода. Позванивают связки ключей за поясами стражников. Человек в черном одеянии, боясь поскользнуться, невольно опирается о стену и тотчас отдергивает руку, морщась, вытирает о плащ.

Лестница кончается. Наклоняясь, чтобы не стукнуться головой о низкие своды, обходят стражники камеры, похожие на узкие лисьи норы.

— Кто сидит здесь? — спрашивает человек в черном.

— Этот зарезал жену и двоих детей… Тот убил священника и ограбил церковь… А вот этот наводил страх на всю округу.

Человек в черном кивает, улыбается. Этим людям не на что надеяться. Их ждет веревка.

— Я всех забираю.

— Всех? — недоверчиво переспрашивает стражник.

— Да.

Стражники переглядываются в сомнении.

— Но, господин Магистр…

Магистр вытаскивает из-под плаща свиток, скрепленный королевской печатью. Стражники пожимают плечами, отпирают решетки. Изредка спрашивают:

— Неужто и этого отпустите? Всем миром ловили…

Магистр непреклонен. Хмурясь, недовольно покачивая головами, стражники повинуются. Обступают Магистра грязные, заросшие люди. Он чувствует их тяжелое дыхание, прикосновение расползшейся в лохмотья одежды.

— Мне нужны слуги, — говорит Магистр. — Кто пожелает служить мне — выйдет отсюда сегодня же. Кто не пожелает — может дожидаться палача.

Магистр направляется к самой дальней камере и, не дойдя нескольких шагов, останавливается в изумлении. Узник, лежащий на охапке гнилой соломы, поет. Магистр хмурится, презрительно выпячивает губу.

— Славно поет, — замечает стражник.

— Пусть и дальше тешит ваш слух, — с издевкой отзывается Магистр. Поворачивается и уходит.

Распахиваются двери темницы. Горожане в страхе провожают глазами толпу оборванцев. Матери крепче прижимают к себе детей. Улыбается Магистр. Верные люди найдены. Есть кому стеречь королеву.

Хмурятся дружинники. Что же, им нынче нет веры? Почему люди Магистра в чести? Потому, что усердно ищут оборотня? Оборотня ли?..

Смотрит Артур на освобожденных разбойников и кривится от омерзения. Магистр сияет:

— Не беспокойтесь, ваше величество. Умоются, приоденутся — ничем от людей отличаться не будут.

Артур кивает, но резко оборачивается — кажется, что кто-то из новых слуг Магистра проскользнул за спиной. Нет, это лишь тень. Артуру почему-то вспоминается песня, слышанная недавно на площади. Король встряхивает головой, силясь отогнать навязчивый мотив, но песня упорно продолжает звучать в ушах.

— Круги на стене, налей полней,

Налей из того, большого, кувшина,

В нем зелье-вино, а в зелье-вине

Не страшно топить кручину.

Черным-черно это зелье-вино,

Сочится из узкого горла кувшина,

Да так, что за дверью темным-темно.

— То ночь идет, дурачина,

И город по шпили во тьму погружен,

Щепотка соли, щепотка перца,

И каждый из жителей на балкон

Проветрить выставил сердце.

А в деревнях по-черному пьют,

Щепотка соли, щепотка перца,

И на ночь сердце в печку суют,

Сгорит — не замерзнет сердце.

— Пляши веселей, эй-эй, налей,

Налей из того, большого, кувшина!

Круги на стене, а что за ней?

— Долина, браток, равнина.

Равниною так удобно идти,

Налей, налей из большого кувшина.

На ней не тревожат тебя в пути

Ни пропасти, ни вершины.

— А скоро ль окончится эта ночь?

Расколот кувшин, и погасли свечи,

Ты зельем-вином меня не морочь,

Ведь мне расплатиться нечем.

— Я буду стоять за твоей спиной,

Расколот кувшин, и погасли свечи,

Чтоб ты никогда не простился со мной,

Остался бы здесь навечно.

— Круги на стене, эй-эй, полней

Налей из того, другого, кувшина,

Чтоб больше мне не тащить на спине

Кручину, всему причину.

— Глупцам по вкусу мое вино,

Топи кручину, забудь причину,

А сладко ль, горько, светло, темно —

Не все ль равно, дурачина?..

* * *

Прочесывают лес стражники Магистра — ищут оборотня. Не утерпев, выезжает с ними сам король. Мороз невелик, кони по брюхо проваливаются в рыхлый снег. Люди выбиваются из сил. Артур с ненавистью обводит взглядом заснеженные деревья. Будь сейчас лето, а не зима, он приказал бы поджечь лес. В третий раз подходит к нему начальник стражи и просит дать отдых измученным людям.

— Возвращаемся, — бросает Артур сквозь зубы.

В досаде велит сжечь дом Стрелка.

Начинает смеркаться. Низкие тучи нависают над городом. Сыплет снег. Отряд приближается к замку. И вдруг Артур резко натягивает повод. Осаживают коней и его спутники. Смотрят вверх. Призрачная фигура несется по небу. Серебристый олень запрокинул увенчанную тяжелыми рогами голову. Снежинки разлетаются из-под копыт.

Артур встряхивает головой, отгоняя наваждение. Глаза обманули его. Он ясно видит белую башню замка. Под окном королевы на флагштоке укреплено огромное полотнище. По дымчатой ткани серебряной нитью вышит олень. Артур скрипит зубами. Ему понятно, кому подан этот знак.

Люди Магистра срывают полотнище, но уже поутру расползаются по городу странные слухи. Множество горожан видели в облаках оленя, парившего над королевским замком.

* * *

Если надвинется ночь — да храни тебя луч,

Если тяжелый удар — сохрани тебя дар.

Как бы ни был замок скрипуч — повернется мой ключ,

Как бы топор ни остер — отведу я удар.

Если ты тьмой ослеплен — мой светильник зажжен,

Тьма не поглотит весь свет и наступит рассвет.

Синей весной принесен будет сладок твой сон,

Будешь дыханьем согрет — невозможного нет.

Если я в полночь проснусь — не сомкну больше глаз,

В сердце рождается стук — отзывается звук.

Если твой голос угас — он окрепнет тотчас,

Да сохранит тебя круг неразомкнутых рук.

Если надвинется ночь — не затупится меч,

Даже в далеком краю, даже в смертном бою.

Луч твой и свет твой и речь — я смогу уберечь.

Знаю, что нежность мою никогда не убьют.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Он вернулся. Старела луна,

Ее серп был уже неширок,

Да и свет ее выдать не мог

Беглеца. У реки тишина

Прерывалась дыханьем воды,

Плеском рыб и русалочьих рук.

Затихая, непрошеный звук

Не рождал в нем предчувствья беды.

Лес застыл. И, боясь шевельнуть

Даже веткой, бродягу укрыл

От недоброго глаза. И был

Мягок мох. И хотелось уснуть,

Позабыть, что настанет рассвет

И опять его будут искать,

И помчится погоня опять,

И собаки возьмут его след.

Он вернулся, он дома, он смог…

Что за грех оставаться живым?

Он вздохнул. Повторяя за ним

Этот вздох, налетел ветерок,

Нежно-нежно коснулся волос.

«Спи! Еще далеко до утра,

Еще рано тебе умирать,

Спи! Еще не сбылось, не сбылось.

Спи! Ты дома, здесь тишь и покой,

Лес не выдаст своих сыновей,

Спи под крышей из темных ветвей,

К корню дуба прижавшись щекой.

Здесь никто не отыщет следов,

Здесь никто не отыщет пути.

(Шелохнулся еще и затих,

Уходя в дивный мир странных снов.)

Спи, мой мальчик! Мой чудный герой,

Мой малыш! Ты прекрасен во сне.

(Он тянулся навстречу луне,

Одеваясь прохладной корой.)

Успокойся! Ведь в этой глуши

Даже псы тебя сыщут едва.

(Он кудрями тряхнул, и листва

Задрожала без ветра в тиши.)

Все забудь, не грусти ни о ком,

Верь лишь мне… Наконец-то уснул!»

(Словно руку, он ветку тянул

С пятипалым кленовым листком.)

…Он очнулся. Был пасмурным день,

Ветер слабо листву шевелил,

Лес спокоен и сумрачен был.

Отряхнувши с локтей и колен

Влажный сор, он продолжил свой путь.

Ничего о погоне не знал,

Только в спину никто не дышал,

Только стрелы не целили в грудь,

Только псы, от хозяев сбежав,

Рядом шли. И виляли хвосты.

А внизу, среди листьев и трав,

Попадались то плащ, то сапог.

И деревья стояли вокруг,

Словно люди. Внезапный испуг

Их заставил застыть. Он не мог

Вспомнить сон… Ветер что-то шептал,

Или лес говорил с беглецом,

Или Кто-то, Чей голос знаком,

Только Имени он не узнал?

…Так он шел. И в руке уносил

Ярко-алый кленовый листок.

А зачем? Объяснить бы не смог,

Но расстаться с ним не было сил.

* * *

Красив старинный город Арч. Красивы двенадцать его разноцветных башен, вздымающихся над белыми стенами, красив герб его: белоснежный лебедь, несущий в клюве золотой ключ. Любят жители Арча свой город. Любят его славную историю, яркие праздники… Любят большую осеннюю ярмарку. Ах, арчинские ярмарки — чуть свет, а уж на поле у самых городских стен пестрят разноцветные шатры, торговцы созывают покупателей. Чего только не увидишь на ярмарке. Тут и мед, и пшеница, и длинные золотистые косы лука, лотки с пряниками и пирогами, в корзинах квохчут куры и гогочут гуси, у коновязей бьют копытами дивные скакуны и смирнехонько стоят усердные крестьянские лошадки. Тут овцы, козы, коровы… Ржание, блеяние, мекание, мычание… Всякий найдет на ярмарке товары по вкусу… Тут и серьги, и бусы — девушки примеряют, достают зеркальца, любуются. На кавалерах поскрипывают новенькие башмаки…

Ах, ярмарка…

— Плохо нынче на ярмарке, — сказал пожилой крестьянин, останавливаясь передохнуть и перекинуться парой слов со своим земляком, только еще прибывшим и распрягавшим лошадь.

— Почему? — спросил земляк. — Товаров, наверное, много.

— Товаров много, — задумчиво протянул крестьянин. — А уезжаю с пустыми руками.

— Не сторговался?

— Сторгуешься, когда все одну цену держат. Да и товары мне такие не нужны.

— Какие «такие»?

— А ты походи, приглядись, — напутствовал пожилой крестьянин. — Да с кошелька глаз не спускай. Опомниться не успеешь — срежут. — И он, выругавшись, указал на завязки у пояса, где должен был крепиться кошелек.

Земляк присвистнул и торопливо переложил кожаный кошель за пазуху.

Тут к нему подскочил маленький вертлявый человечек с бегающими черными глазками и предложил купить всю пшеницу. Разом.

Крестьянин привез две телеги пшеницы и такому предложению обрадовался. Чем весь день самому стоять, да еще продашь или нет… Ну в деньгах немного потеряешь, зато хлопот меньше.

— И сколько предложишь?

Когда перекупщик назвал цену, крестьянин озадаченно поскреб затылок. То ли он туговат на ухо стал, то ли торговец шутит?

— Сколько-сколько?

Тот повторил. Лицо крестьянина налилось багрянцем.

— А ну проваливай!

Перекупщик не обиделся:

— Ты постой, подумай. С бывалыми людьми посоветуйся. Я скоро вернусь.

Крестьянин плюнул ему вслед. В это время подошел невысокий светлоглазый человек; крестьянин узнал его тотчас: в прошлом году их возы стояли рядом на ярмарке.

— Нет, ты только послушай… — возмущенно начал крестьянин.

— Не кричи. — Светлоглазый говорил шепотом и как-то странно оглядываясь.

— А что такое? — Крестьянин невольно понизил голос.

— У тебя зерно хотят купить? Соглашайся.

— Да ты что! — завопил крестьянин. — По такой цене!

— Тише, — сердито буркнул сзетлоглазый. — Не вздумай артачиться. Дядю моего помнишь? Упрям был не в меру. Убили. А соседа, спасибо, добрые люди подобрали, водой отлили, травы приложили. Может, выживет.

— Куда же стражники смотрели? — ужаснулся крестьянин.

— Стражники с ними в сговоре. Сам видел, как кошель из рук в руки передавали. Лучше не спорь. Предлагают — продай.

— Да я в Милип поеду…

— Думаешь, там другие порядки?

— В Милип, — засмеялся невысокий человечек, судя по выговору из северных селений. Он пересчитывал на ладони монеты и прислушивался к разговору. — Разориться хочешь? Попробуй добраться до Милипа! Дороги чуть не через каждую милю рогатками перегорожены. Надо проехать? Плати.

— Погоди, — не понял крестьянин. — Мы уже платили налог на дороги.

— Так то королю, а теперь каждый лорд требует.

— По закону… — попытался возразить крестьянин.

— Мало ли что по закону. — Северянин высыпал монеты в кошель. Встряхнул, прислушался, как звенит. Вздохнул: не много заработал. — У них сила.

— Это не все, — подхватил светлоглазый. — Я пока из Дубравья добрался — намучался! Заплатил, миновал рогатки. И тут, откуда ни возьмись, подлетают дюжие молодцы на добрых конях. Опять плати!

— Надо лорду пожаловаться, — заикнулся было крестьянин.

Собеседники его дружно расхохотались.

— Поди пожалуйся! Эти молодцы денег не требуют. Сам отсыплешь им монет, да еще умолять станешь, чтобы взяли.

— Почему?

— Они тебя остановят, объяснят: мол, оборотня ищут. Если не сообразишь вовремя завязки кошелька распустить, то в поисках этого самого оборотня так твое добро разворошат — мало что уцелеет.

— Ну что, надумал? — Как из-под земли вырос перекупщик.

Крестьянин махнул рукой и согласился. Едва деньги были отсчитаны, подскочил сборщик налогов, потребовал выплатить положенное. Глядя на оставшиеся гроши, крестьянин уныло раздумывал, что коня купить не сумеет.

Жена его, все это время робко стоявшая рядом, расплакалась.

— Пойдем, — сказал крестьянин, — хоть взглянем на ярмарку.

Покружив полдня по ярмарке, он понял, почему собрат уехал с пустыми руками. Товаров и впрямь было много. Да что проку крестьянину в таких товарах? Ну зачем ему бархазские благовония? Все эти дорогие ароматы для господского замка… Замок-то на всю округу один, а возле замка десятки селений, где приходится думать о хлебе… Неужели жена его пойдет в поле в одежде, привезенной из Лильтере, даром что глаза у нее разгорелись. Одежда эта как молодой бычок стоит. Витые подсвечники и зеркала в резных рамах хороши, спору нет, но для кого они? Только для богатых… Расшитых серебром седел — хоть отбавляй, а простой упряжи для крестьянской лошаденки не найти. Никто не делает: мол, слишком дешево стоит!

Но когда крестьянин увидел, по какой цене продают его зерно на ярмарке, — онемел от ярости. Это что же? Он год надрывался, а перекупщик получит вдесятеро больше?!

Потом ему стало страшно. Почем же станут отпускать в лавках муку, изготовленную из этого зерна? Кто сможет купить булочку из такой муки?

Теперь он понял, почему торг полнился каралдорскими и бархазскими лакомствами. Лишь несколько простаков, вроде него, привезли свое зерно, да с десяток женщин продавали молоко, творог, сыр. Словно по всему королевству разом перестали сеять и жать. Еще бы! Он тоже теперь умнее будет. Поле вспашет — чтоб самому хватило… А на продажу — за такие гроши — охота была надрываться! Что налоги не съедят — воры отнимут!

Жена устала и проголодалась, и у самого живот подвело. Разных булочек, лепешек, овощей, жареного мяса продавалось вдосталь. Крестьянин попробовал прицениться, но только безнадежно рукой махнул. Это в былые времена, уезжая с ярмарки, пояса распускали — и одного лакомства успевали отведать, и другого, и пятого, и десятого… А сейчас… Смешно отдать за пару лепешек и жареную рыбешку половину жалкой выручки.

— До дома потерпишь, — строго сказал он жене.

Так и продолжал ходить и сердиться. То и дело тревожно схватывался за грудь, проверял — на месте ли кошель. Неожиданно в одном из рядов увидел давнего своего знакомого — сапожника. Тот продавал расшитые бисером головные уборы. Разумеется, привезенные из Лильтере.

— Сколько же такая красота стоит? — не удержался крестьянин.

Сапожник сообщил, что, конечно, старому другу отдаст почти даром. И назвал несусветную цену. Крестьянин ощущал, как цепко пальцы жены обхватили его локоть, потому не ушел сразу. Только нахмурился, припомнив, как в голодный год подкармливал семью сапожника.

— Что же ты, ремесло свое совсем забросил? — спросил он.

— Мало я спину гнул? — откликнулся словоохотливый торговец. — День целый сидишь, надрываешься, весь кожей провоняешь, грязь в руки въестся — не отмыть. И что получаешь? Того гляди, ноги с голоду протянешь… А теперь? Два убора продам… — И он сделал жест, означавший: летать буду вольной птицей.

— Жаль, — сказал крестьянин, — башмаки ты славные мастерил. Соседские сорванцы как раз подросли, надеялись, ты их обуешь.

Сапожник развеселился:

— Ну, платили бы мне за башмаки золотом…

Крестьянин покачал головой:

— Ты бы нашел, где платят еще больше. Если все равно, чем заниматься…

Сапожник перестал улыбаться.

— А ты давай трудись от рассвета до заката. Не досыпай, не доедай, исходи потом… Ты же вот стоишь, наряд своей жене купить не можешь, детей гостинцами не порадуешь…

Крестьянин молчал. Он думал в тот миг о льнущих к руке тяжелых золотых колосьях, о клочке земли, на котором трудились еще его дед и прадед. Он знал каждую неровность почвы, помнил, как впервые разминал в руке теплый ком земли. Эта земля была настоящей. Вечной. Он уйдет, а земля останется. Будет вновь укрываться снегом, дышать, принимать семена… И тот, кто польет ее своим потом и придет снять урожай, невольно вспомнит его, нынешнего, как вспоминает он своих предков. И связь между ними не прервется. Эта земля — дорога в прошлое и будущее. Разве могут открыть подобную дорогу бархазские побрякушки? Ну а чтобы соседушка не слишком задавался…

Крестьянин вывернул кошель на прилавок:

— Считай.

Тихо ахнула жена, скорее испуганная, чем обрадованная. Крестьянин и сам уже чесал в затылке, дивясь, почему вдруг изменила практическая сметка? Мгновение — и жена прижимала к груди нарядный убор.

— О, да ты разбогател, — враждебно сказал сапожник.

Все еще недоумевая, крестьянин побрел к своей повозке. Вдруг в самой толчее жена его опустилась на колени, что-то торопливо собирая в передник.

— Что случилось?

Жена подняла на него полные слез глаза. Оказалось, убор был сделан весьма небрежно. Одну из нитей не закрепили как следует, и бисер рассыпался по земле.

* * *

В последний день ярмарки актеры обычно давали большое представление. И в этот раз один актерский фургончик приткнулся на обочине дороги. Два музыканта и Плясунья удрученно разглядывали луг, на котором после свертывания ярмарочных шатров высились горы мусора.

— Нет, — решительно заявила Плясунья, — мы все это убрать не сможем. Даже если расчистим объедки и поставим фургон, зрителям негде будет разместиться. Придется давать представление на другом берегу реки.

— Кажется, я начинаю понимать стариков, — вздохнул Флейтист. — С их вечными сетованиями: мол, в прежние времена было лучше. И впрямь подобного безобразия что-то не припомню. Раньше возле каждого торгового ряда выставляли огромные корзины для мусора. Одно время даже была забава — кто такую корзину лучше украсит. Оплетали бумажными цветами, привязывали банты, рисовали смешные рожицы… Кстати, уборка мусора позволяла беднякам заработать. Городские старшины платили щедро.

— Долго плести корзины, так почему было не выкопать яму? Побросали бы все туда, а потом засыпали.

— Так это же копать надо, — желчно отозвался второй музыкант. — Самим трудиться неохота, нанять кого-то — денег нет…

— При чем здесь деньги? — рассвирепела Плясунья. — Если я иду по улице, а мне на голову из окна выплескивают помои, что это означает? Хозяину лень бежать до выгребной ямы, и он готов в выгребную яму превратить всю улицу.

— Вот что, друзья мои, — заметил седоусый Флейтист. — Мы преисполнились злобы, а это никуда не годится. Как-никак, собираемся играть для этих людей, значит, должны их любить. Иначе все потеряет смысл. Как взывать к сердцу и рассудку тех, кого ненавидишь?

Заплатив пошлину и перебравшись через мост, Плясунья и музыканты направились к лесной опушке. Еще издали заслышали яростный стук топоров.

— Что? — воскликнула Плясунья. — Неужели…

Она соскочила наземь и побежала, опередив медленно катившуюся повозку.

В лесу вовсю кипела работа. Широченные просеки расходились во все стороны. По одной из них двигалась упряжка тягловых лошадей, волочивших огромную сосну. Плясунья мгновенно отметила, что дерево было целым — без дупел и гнили, мощная, крепкая сосна, одна из лучших. И дальше, сколько видел глаз, светились пни. Свежие спилы. Все — сосны вековые, неохватные. Рядом лежали стволы, уже очищенные от веток и коры. На минуту стук топоров стих, со страшным треском надломилось и пошло вниз дерево, ломая примостившиеся подле молоденькие березки и рябины.

— Да что же это! — вскрикнула Плясунья.

Один из лесорубов обернулся к ней.

— В чем дело? Мы сухостой валим, — заявил он, усмехнувшись ей в лицо.

— Сухостой? — Плясунья задохнулась от негодования. Думает, она глаз лишилась: живое дерево от сушняка отличить не может? — Да здесь же ни одного мертвого ствола! Нужен вам сухостой — кто за него заплатит? Вон засохшая сосна. И вон, и вон. — Она в ярости тыкала пальцем. — Что-то не торопитесь их рубить, пусть людям на головы падают!

Она могла бы сказать и больше, да только никто не слушал. В бессильном отчаянии стояла Плясунья, понимая, что не может спасти ни одного дерева. А взгляд ее отмечал все новые разрушения. Земля измята и покорежена; кустарник поломан — срубленные стволы волокли, круша все на пути. Травы затоптаны. Птицы распуганы на многие мили вокруг.

Она поворачивалась из стороны в сторону, пытаясь найти хоть что-то уцелевшее, памятное с детских пор. Она родилась в Арче. В этом лесу резвилась в детстве. Знала манящую тайну лесных тропинок, игру «А что там, за поворотом?». В углублении у корней большой сосны пряталась вместе с другими ребятишками и уверяла, будто оттуда начинается подземный ход в таинственное царство гномов. В день летнего солнцестояния ход откроется, и гномы одарят детей настоящими алмазами. Да, да, в это она верила так же твердо, как и в то, что в лунные ночи на полянах танцуют феи. Приходя в лес, приветствовала деревья, как старых друзей, и те ласково шумели в ответ. Плясунья гордилась тем, что ее узнают и привечают. Еще бы! Она была так мала. А старейшие из деревьев видели, как возводили белые стены Арча. Плясунья склонялась перед их величавым спокойствием. Деревья знали о мире то, что люди никогда знать не будут. Слишком короток людской век, и растрачен он на суету.

…Не было старой сосны, не было знакомых тропинок от мира детства ничего не осталось. Она почувствовала себя так, словно стояла на пепелище родного дома.

Рука Флейтиста легла ей на плечо.

— Что поделаешь, — сказал он с горечью. — За бархазские да каралдорские безделушки приходится платить. Платить тем, что имеет настоящую цену.

Плясунья вскинула над головой маленькие кулачки.

— Ну, ваше величество! — крикнула она, обратясь лицом на север, в сторону столицы. — Я простила вашу женитьбу. Но этого леса вовек не прощу.

…Когда фургончик Плясуньи и музыкантов снова оказался у городских стен, выяснилось, что представление все-таки состоится. Деревянные подмостки соорудили на обрыве у реки. В прежние времена все желающие не смогли бы там разместиться, но в этот раз, заявила Плясунья, столпотворения не ожидается. К их фургону присоединились еще несколько повозок. В одной прикатили певцы и жонглеры, а в остальных… О, это была настоящая труппа. Актеры, фокусники и акробаты. Ими распоряжался полный высокий человек, державшийся с поистине королевским достоинством.

— Знаешь, кто это? — проговорил Флейтист, наклоняясь к Плясунье. — Сам Овайль… Когда-то он соперничал с Дейлом.

— Сам Овайль? — Девушка благоговейно взглянула на главу труппы. — Как же ему удалось сохранить актеров в нынешние времена?

— Вот и спроси у него.

— Думаешь, он нам обрадуется? — усомнилась Плясунья. — Соперник Дейла.

И в самом деле, величественный Овайль нахмурился, едва завидел Флейтиста. Узнав, однако, что танцовщица и два музыканта согласны не устраивать собственного представления, а выходить на подмостки лишь в паузах между картинами его пьесы, — подобрел.

— Следует позабыть старые распри, — пробасил Овайль. — Взгляните, все, кто наживается на наших бедах: торговцы, и сборщики налогов, и господа из городского Совета…

— И Магистр со своей сворой, — ввернул Флейтист.

Овайль бросил на него взгляд из-под нахмуренных бровей. Старый глава труппы не был трусом. Громко, раскатисто повторил:

— И Магистр со своей сворой… Все они друг за дружку горой, все они вместе. А каждый из нас — сам за себя, в одиночку.

— Неудивительно, — откликнулась Плясунья. — Каждый из нас занят своим делом. Если я, вместо того чтобы плясать, начну ездить из города в город, ища поддержки… Мои ноги просто перестанут слушаться.

— А разбойники издавна объединяются в шайки, это известно, — заключил Флейтист.

— Не все, — раздался голос за его спиной.

Актеры живо обернулись. Перед Плясуньей мелькнуло чье-то веснушчатое лицо, вихры волос не менее огненных, чем ее собственные. Прежде чем она успела хорошенько разглядеть незнакомца, он исчез — как сквозь землю провалился. Беседа прервалась, актеры недоуменно оглядывались, к тому же и на обрыве, где начали собираться зрители, царило смятение. Плясунья слышала резкие женские крики и ропот мужчин. Один из актеров Овайля объяснил причину переполоха:

— Кошелек срезали у богатой горожанки, а у рыцаря золотые шпоры сняли.

Овайль схватился за пояс и успокоенно вздохнул. Его кошелек уцелел.

— Если преданно служишь своему ремеслу, — продолжал, возвращаясь к прерванному разговору, Овайль, — непременно встретишь единомышленников. Разве мог я надеяться собрать новую труппу? Теперь, когда живут в достатке лишь торговцы да прихвостни Магистра? Все прежние друзья меня покинули… Однако появились новые. Разное между нами бывало, но труппа жива, и мы играем…

Он произнес это слово значительно, можно было не сомневаться, что дела важнее Овайль не представляет. И в беседе с самим монархом он бы сказал снисходительно: «Ваше величество правит, а мы (великолепная, многозначительная пауза) — мы играем».

Актеры согласно закивали. По их мнению, Овайль должен был сейчас произнести похвальное слово в их честь. А он вдруг зарычал:

— Живо одеваться! Начинаем.

Плясунья влетела в фургончик. Платье было приготовлено, висело, перекинутое через веревку: ярко-желтое платье и оранжевый пояс, осенний наряд, в котором так хорошо танцевать на обрыве у реки. Плясунья дергала платье, от волнения никак не могла попасть в рукава. Внезапно движения ее замедлились, она оправила наряд, аккуратно закрыла коробку с гримом, собрала и спрятала в мешок парики и накладные бороды, — все разворошили, у одного из актеров Овайля не нашлось подходящего парика. Плясунья завязала узел, из которого пару часов назад выдернула желтое платье, присела на прибитую к полу скамью. Радостное оживление покинуло ее, стоило вспомнить: не кромку леса увидит она с обрыва, а костры лесорубов. Ей уже не хотелось танцевать. Вместо этого — выйти на подмостки и закричать: «Люди, куда же вы смотрите! Глаза ваши прикованы к бархазским и каралдорским побрякушкам, а настоящее сокровище теряете. Почему молчите? Неужто я одна выросла на пороге этого леса? Неужто вам не нравилось в жаркий полдень находить в траве душистые ягоды земляники? Ворошить прелую листву в поисках грибов? Нанизывать бусы из ярких ягод рябины? Неужто прежде не замечали красоты и нынешнее безобразие не разъедает глаза?» Плясунья готова была выкрикнуть все это, да только знала — ноги слушаются ее много лучше, чем язык.

— Ты готова? — Откинув плотную кожаную занавеску, в фургончик заглянул Флейтист.

— Не хочу танцевать.

Ее одолевала злость на жителей Арча, не сумевших отстоять леса.

Флейтист ступил на подножку. Он был высок, головой касался крыши, и широк в плечах, так что когда шагнул внутрь — в фургончике сразу стало тесно. Флейтист стоял подбоченившись и сверху вниз сердито смотрел на Плясунью, а она — на него, с некоторой робостью, догадываясь: сказала что-то не то.

— Правильно, зло так и пойдет расходиться кругами. Тот, кто убивает красоту, будет доволен. Он и хочет, чтобы у тебя опустились руки. Лесорубы лишили жителей Арча леса, ты оставишь их без праздника… Нет, ты должна танцевать — вопреки всему. Танцевать, хотя бы у тебя сердце рвалось на части… Хотя бы все вокруг было охвачено огнем! — Он поднес к губам флейту и взял несколько нот. — Нам не под силу прогнать лесорубов. Так давай делать, что можем. Кинув людям в лицо слова ненависти, вызовешь скорее всего ответную ненависть. Разве ты этого хочешь? Попытайся воззвать к их сердцам, растрогать..

— Как?

— Как умеешь. Танцем.

— Идем, — сказала Плясунья.

От реки тянуло холодом, но Плясунья знала, что уже через несколько мгновений ей будет жарко. Флейтист стал справа, Скрипач слева, она — в центре помоста. С двух сторон, ограждая помост, тянулись к небу мощные арчинские сосны. В вечернем свете стволы их казались розоватыми. Сзади круто обрывался к реке песчаный берег. Впереди полукругом устроились зрители.

Вечерело. На небе можно было уже различить бледный серп месяца и одну-две звезды. Следом за Плясуньей на подмостки должны были выйти жонглеры с факелами, а за ними — актеры Овайля.

Плясунья топнула ногой по наспех сколоченному настилу, и в воздух поднялось маленькое облачко пыли и опилок. Вскинула над головой руки, и тотчас к шуму сосен присоединился иной звук — поначалу тихий, еле слышный, он набирал и набирал силу. Это пела флейта. Вступила скрипка. Маленький, сухонький человечек всем телом повторял движения смычка. Казалось, не он держит смычок в руке и водит по струнам, а оживший смычок завладел этими длинными белыми пальцами и заставляет их танцевать.

Подхваченная мелодией, полетела в танце Плясунья. Сейчас она была осенним листом. Лист медленно парил в недвижном воздухе и, едва коснувшись травы, взвивался вверх. Ветер швырял его из стороны в сторону, взметал к облакам и прибивал к земле. Лист покачивался на глади озера, бился, запутавшись, в ветвях кустарника и, вновь обретя свободу, летел, летел… Хлестал по ногам подол, трепетали широкие рукава, метались рыжие пряди, горели глаза, пылали щеки… И уже не ветер, а настоящий вихрь подхватил листок, помчал и закружил его и бросил на помост.

А вокруг толпились люди, кричали и хлопали в ладоши; и все тише звучала мелодия — нет, не мелодия, только ветер шумел в кронах деревьев…

Плясунья раскланялась и спрыгнула с подмостков. Кубарем скатилась к реке, скинула промокшее от пота платье, окунулась в воду, уже по-осеннему обжигающе холодную, вытерлась, переоделась и вновь вскарабкалась на откос. Казалось, она все проделала очень быстро, однако представление уже было в самом разгаре.

Она взобралась на передок фургона и устроилась там рядом с Флейтистом. В двух словах выспросила содержание пьесы, а потом выбранила Флейтиста за то, что он до сих пор не распряг лошадей. Тот отмахнулся — успеется. Зрелище захватило его целиком.

В основу пьесы легло вычитанное грамотеем Овайлем в хрониках славного города Арча сказание об оборотне.

— Конечно, пришлось потрудиться, переделать, — заметил Овайль перед началом представления; заметил как бы между прочим, со скромным достоинством давая понять, что автором пьесы является он сам.

На подмостках стояли двое. Охотник — как окрестила Плясунья персонаж в зеленом одеянии, с луком за плечами и колчаном у пояса. Второй — в темном плаще, безоружный — походил на работника с богатого двора. Как поняла Плясунья, они случайно встретились в лесу и теперь брели вместе по дороге, обмениваясь новостями.

— Кого я только за это время не повидал, — говорил работник, ходивший из деревни в деревню в поисках новых хозяев. — Сначала у пастухов ютился. Отродясь подобных грязнуль и оборванцев не знал. С ними и сидеть-то рядом противно…

Охотник взглянул на попутчика удивленно и неодобрительно.

— Они тебя кормили, — сдержанно промолвил он.

— Подумаешь, велика заслуга. Стадо чужое — чего молока не надоить?

— И хлебом, верно, делились?

— У них лишний был, сами говорили.

— У пастухов? Лишний? Ой ли? Могли сами съесть, а не чужаку отдавать. По доброте делились.

— Потом рыцарей встретил. День с ними путешествовал, едва выдержал. Одно знали — доблестью хвалиться. А в лес въехали — примолкли, по сторонам поглядывали да при малейшем шорохе за мечи хватались. Стоило про оборотня упомянуть, трястись начинали — доспехи звенели.

— Все же они взяли тебя под защиту.

Работник фыркнул:

— Нуждался я в их защите! Сами позвали — чтоб было перед кем покрасоваться.

— Конечно, — усмехнулся охотник. — Забот не хватало — такую обузу с собой тащить. Тебя пожалели.

— А монахи… — начал работник. — Скряги из скряг.

И пошел, и пошел. О ком бы ни упоминал, с языка срывалась одна брань. Те — трусы, а те — лжецы; те — простаки, а те — хитрецы…

Ярко полыхал добрый десяток факелов; в круг света попадали не только подмостки, но и шершавые стволы вплотную подступавших деревьев, внимательные лица зрителей.

Плясунья воздала Овайлю должное. Его актеры были превосходны. Работник не только хаял встречных, но еще и передразнивал их весьма умело. Сумел передать старческое дрожание рук пастуха, отломившего хлеб; затвердевшие на рукояти меча пальцы рыцаря. Ловко изобразил утиную, вперевалочку, походку дородного монаха.

Плясунья не выдержала, засмеялась, и из зрительских рядов плеснул смех, но вскоре смолк. Кривлянье работника становилось все безобразнее, речь все грубее.

Флейтист толкнул локтем Плясунью:

— Вылитый Шорк!

Она обернулась и закивала. Поежилась, вспомнив, какой ненавистью обдал их Шорк перед уходом. Казалось бы, прискучило актерское ремесло — ступай на все четыре стороны, путь свободен. Нет, Шорк повел себя так, словно само существование актерского ремесла являлось для него смертельной обидой. И они, хранящие верность призванию, — смертельными врагами. Каких только гадостей он не нашептывал им друг о друге и каких только оскорблений не бросил в лицо. Плясунья тогда долго дивилась: если и впрямь думал о них подобное, как мог прожить бок о бок несколько лет? И как вообще мог жить человек, имея вместо сердца клубок червей?

Тот же вопрос занимал в пьесе и охотника.

— Слушай, нельзя же так! — воскликнул он, обращаясь к спутнику. — Как ты живешь, если для тебя весь мир черной краской вымазан? Ни о ком доброго слова. Не по-человечески это. Не по-человечески…

И спутник его преобразился. Темный плащ упал с плеч. В свете факелов заблестел обтягивающий тело волчий мех. Руки, спрятанные под плащом, метнулись к горлу охотника. Сверкнули длинные когти. Охотник выхватил их колчана стрелу, и по тому, как заблистал ее наконечник, зрители поняли, что изготовлена стрела была из чистого серебра. С такой только и ходят на оборотня. Оборотень бросился прочь. Охотник — за ним. Под одобрительные крики зрителей они исчезли с подмостков.

Следующее действие происходило в королевском замке. Облаченный в пурпур монарх восседал на троне. Монарх заговорил, и голос его был глубок и грозен. Да только, странное дело, речи его казались прямым повторением речей оборотня. Для него тоже не существовало на свете добрых людей. О ком бы монарх ни упоминал, чувствовалось — человек ему глубоко ненавистен. Точь-в-точь подражая манерам оборотня и его словам, осыпал король бранью своих приближенных. Речи его становились все разнузданнее. А когда не хватило слов, на помощь пришли жесты — дикие, яростные. Он гримасничал и дергался, словно в корчах.

И вдруг за спиной его выросла черная тень. Казалось, она повторяет движения монарха. Приглядевшись, Плясунья поняла, что все происходит наоборот. Монарх, сам того не замечая, повторял безобразные, хищные жесты тени. Холодок пробежал по спине Плясуньи.

Слишком много знала она об актерском ремесле, чтобы счесть зрелище пустым развлечением. Мол, то, что происходит в сказочном королевстве, нас не касается. Давно усвоила: если пьеса действительно хороша, сказанное в ней будет верно для любых времен и народов.

Неужели Артур превратился в существо, ненавидящее всех и вся? Неужто за его спиной выросла черная тень? Так что же будет с остальными людьми? Если опасна одна встреча с оборотнем, что случится, если оборотень окажется правителем целого королевства? Что произойдет в этом королевстве? И Плясунья сама себе ответила. Сведут леса под корень. Разорят крестьян и ремесленников. По дорогам побредут толпы нищих. Торговцы набьют мешки золотом. Потянутся к небесам стены и башни замков приспешников оборотня. В городах воссядут чужеземные наместники, верша свой суд и управу. Перессорятся владетельные сеньоры, разорвут на клочки королевство. Но хуже всего другое. Народ, признавший над собой власть оборотня, станет поклоняться тому, чему поклоняется оборотень. Ценить то, что ценит оборотень. Старая, много раз повторенная истина. Тот, кто деньгами и властью дорожит больше, нежели свободой и призванием, рано или поздно сам превратится в оборотня.

«И Артур… Нет!» — Плясунья замотала головой. Она не хотела этому верить. Страшась посмотреть на короля на подмостках, обвела взглядом зрителей.

Во время первого действия люди смеялись и негодовали, обменивались замечаниями. Сейчас над обрывом повисла мертвая тишина. Напряженные позы, расширенные глаза. И в глазах — сквозь страх — радость. Радость понимания. Как бывает, когда кто-то другой осмеливается высказать то, что сам чувствуешь. Плясунья увидела Овайля. Сцепив пальцы, подавшись вперед, он переживал каждое слово своих актеров, каждый их жест: сумеют ли донести выстраданное?

В следующий миг тишина взорвалась криками. Из темноты прямо на зрителей ринулись черные фигуры. Они вылетали в круг факельного света, и тогда начинали блестеть доспехи. Раздавая мечами удары плашмя, стражники разгоняли толпу. Завизжали женщины. Но, перекрывая визг, чей-то молодой сильный голос закричал актерам: «Браво!» Крик подхватили. Разбегаясь, увертываясь от ударов, зрители кричали: «Браво!»

— Бежим! — заверещала Плясунья.

Вышедший из оцепенения Флейтист хлестнул лошадей, швырнул вожжи Плясунье и мощным рывком втянул в фургон маленького Скрипача. Снова перехватил вожжи у Плясуньи, даже не успевшей их разобрать, взмахнул кнутом, и фургон полетел по дороге вдоль обрыва.

Обернувшись, Плясунья увидела, как величественный Овайль выступил вперед, пытаясь что-то сказать. Его сбили с ног, и в следующий миг запылали подмостки.

Большая часть стражников погнала жителей к городу, но несколько всадников отделились и помчались вслед за фургончиком. Они были еще далеко, но стремительно приближались. Не вызывало сомнений, что актеров настигнут.

— В лес! — закричала насмерть перепуганная Плясунья. — Сворачивай в лес!

Фургон вылетел на мост. Загрохотали по деревянному настилу копыта. Флейтист настегивал лошадей. Животным передался страх людей, и, обезумев, они мчались с невиданной скоростью. Стражники достигли моста, когда фургон катился уже по опушке. Плясунья поминутно оглядывалась. Как длинна просека, как тянется редколесье. Их настигнут прежде, чем чаща укроет. Под колесами хрустели кучи хвороста, брошенные лесорубами. Фургон вилял из стороны в сторону. Промелькнула развилка. Верхняя дорога была разбита. Флейтист направил фургон в низину, откуда серыми пластами поднимался туман. Фургон запрыгал по ухабам, вскоре под колесами захлюпала вода. Внезапно фургон накренился и остановился.

— Завязли, — шепотом, боясь поверить, сказала Плясунья.

Они спрыгнули наземь и тотчас, кто по щиколотку, кто по колено, погрузились в грязь.

— Ты завез нас в болото!

Прислушались. Храпели загнанные лошади, с бульканьем вырывались на поверхность воды пузырьки воздуха.

— Стражники проскочили по верхней дороге. Скоро они обнаружат ошибку и вернутся. Выпрягай лошадей, — скомандовал Флейтист. — Ты знаешь тропу через болото?

— Я… нет, — отшатнулась Плясунья.

— Ты же здесь выросла!

— Я не была в этих краях много лет! Сейчас ночь! Мне не найти дороги!

Флейтист перерезал постромки, схватил лошадей под уздцы.

— Надо пройти.

— Мы завязнем!

В этот миг из темноты, из клочьев тумана, вынырнул человек. Плясунья вскрикнула. Флейтист схватился за висевший на поясе нож, но тут же увидел, что незнакомец, кем бы он ни был, не из стражников. Голову его не покрывал шлем, а из-под распахнутого плаща не блестели доспехи.

— Идите за мной! — скомандовал незнакомец. — Быстрее.

Скрипач кинулся к фургону и вынес драгоценную скрипку. Тогда и Флейтист, оставив лошадей, ворвался в фургон, схватил попавшиеся под руку вещи — флейту он всегда носил за поясом, — кинул Плясунье узел с костюмами и коробку грима. Спрыгнул на землю, держа в каждой руке по тюку, а следом за ним, чуть не до смерти напугав Плясунью, выскочил еще один человек. Случайный зритель, запрыгнувший в фургон во время переполоха и лежавший так тихо, что ни Плясунья, ни музыканты его не заметили.

Неожиданно появившийся проводник, нащупывая длинной слегой путь, уходил тропой через болото. Следом торопилась Плясунья, несла узел с костюмами. За ней Флейтист и злополучный зритель несли тюки и вели лошадей. Последним с кочки на кочку перепрыгивал Скрипач, обеими руками прижимая к груди скрипку.

Они отошли недалеко, когда за их спинами по грязи зачавкали копыта, в тумане замелькали размытые отсветы факелов, черные тени…

Беглецы как один остановились и обернулись. Позади начальник стражи шумел, понукая своих людей преследовать актеров.

— Была охота соваться в болото, — огрызнулся один из стражников. — Сами потонут.

Завязалась перебранка, закончившаяся неожиданным взрывом смеха. В небо взвился огонь — стражники ограничились тем, что подожгли фургон. Плясунья всхлипнула. Восемь лет она не знала иного дома.

Незнакомец скорым шагом повел их в глубь леса. Плясунье казалось, что брели они, скользя, проваливаясь в холодную грязь, поднимаясь и снова нащупывая ногами пружинящие кочки, целую вечность. Наконец она ощутила под ногами твердую землю. Бросила тюк и сама тотчас без сил повалилась на него.

Проводник присел на корточки рядом.

— Надо пройти еще немного, — сказал он. — Впереди есть заброшенная охотничья хижина. Сможем растопить очаг, обсушиться и поужинать.

Он говорил спокойно, уверенно и чуть сочувственно, и от этого ласкового голоса Плясунье немедленно захотелось расплакаться, как обиженному ребенку, которого пожалели. Однако это было бы слишком плохой благодарностью спасшему их человеку. Она всхлипнула разок, другой и спросила:

— Вы кто?

— Я? — В темноте Плясунья не могла рассмотреть лицо незнакомца, но слышала, как он усмехнулся: — Я оборотень.

* * *

Актеры изо всех сил старались рассмотреть в темноте лицо проводника. Он, не выдержав, рассмеялся и посоветовал набраться терпения.

— Голосок-то знакомый, — шепнул Скрипач Плясунье.

Подбодренные собственным любопытством, актеры и незадачливый зритель пустились в путь. Они шагали по пышным, мягко обнимавшим ноги мхам, перебирались через поваленные стволы, уже трухлявые и тоже укутанные одеялом мха, крошившиеся под ногами. А вокруг поднимались старые ели, растопыривали сухие, лишенные хвои ветви.

Хватаясь за вывороченные корни, опираясь о пни, Плясунья чувствовала под пальцами бороды лишайников и влажную осклизлость древесных грибов. Потом ели стали сменяться соснами, мхи — травами, под ногами обнаружилось подобие тропы, идти стало легче, лошадиные копыта мягко застучали по сухой земле, и вскоре тропа привела к двери маленькой, покосившейся хижины с единственным окном, закрытым ставнями.

У дверей хижины был привязан конь — не чета актерским лошаденкам, на таком коне владетельному сеньору гарцевать. Он поднял голову и тихонько заржал, приветствуя хозяина. Незнакомец вынул из кармана корку хлеба, протянул коню, знаком веля актерам привязать лошадей.

Затем все они гурьбой ввалились в маленькую хижину, и едва в очаге пламя побежало по первым веткам, как и актеры, и зритель обернулись к своему провожатому. Он стоял, опершись о косяк, и смеялся над их откровенным нетерпением.

Актеры узнали его тотчас. Невозможно было не узнать эти удивительные глаза, светлые, словно лесные озера в солнечный день. Ни у кого другого во всем королевстве не было таких глаз. Не было такой улыбки — от нее становилось тепло и легко на сердце.

— Победитель состязаний! — воскликнула Плясунья. — Вы приходили в таверну вместе с Ар… вместе с его величеством.

Маленький Скрипач шагнул вперед, снизу вверх взглянул на Стрелка.

— Если не ошибаюсь, не так давно вас с большими почестями похоронили?

Стрелок широко улыбнулся:

— Именно. И ныне, — мрачно промолвил он, — я подстерегаю в лесу запоздалых путников и съедаю.

Актеры смотрели во все глаза. Человек, объявленный оборотнем, смеялся! За ним охотились лучшие воины королевства, за его голову была обещана награда — и он смеялся! Как же смеют они ныть и жаловаться? Разве на их долю выпали такие же бедствия?

И внезапно актеры почувствовали, что все их мытарства закончились. Нечего бояться — теперь, когда Стрелок рядом.

— Вы останетесь с нами? — моляще спросила Плясунья.

Он ответил улыбкой. Актеры разом заговорили, засмеялись и начали рассаживаться вокруг очага. Пол в хижине был земляной. Колченогий стол и скамьи потемнели от времени. В углу стоял глиняный кувшин с отбитой ручкой, на стене висел забытый кем-то из охотников старый пустой колчан.

Стрелок подкинул в очаг поленьев, нанизал на вертел двух жирных уток — у актеров вырвался дружный вздох: с утра ничего не ели. Случайный зритель, присоединившийся к актерам во время бегства, вынул из-за пазухи завернутый в тряпицу хлеб и пару головок чеснока.

— Теперь бы вина глоток, — размечтался Флейтист.

Стрелок только руками развел.

— Деньги у нас есть, — заметил Флейтист, — немного, но на овощи и вино хватит. С утра надо сходить в город… Узнать, что случилось с людьми Овайля…

— Кому идти? — спросила Плясунья.

Черные глаза Скрипача остановились на Стрелке; угадав мысли охотника, музыкант вскрикнул:

— Не вздумайте! Вас в городе поджидают!

— Вряд ли арчинские стражи день и ночь твердят наизусть список моих примет, — откликнулся Стрелок.

— Поэтому вы жалкую хижину предпочитаете городским тавернам? — усмехнулся Флейтист. — Нет, без нужды рисковать не стоит.

— Рано или поздно я бы вошел в Арч, — возразил Стрелок.

— Но не теперь, когда город взбудоражен и стражники бдительны, — поддержала Флейтиста Плясунья.

Тогда все взгляды обратились в сторону случайного попутчика. Он казался очень худым и очень юным. К тому же был рыжим, как огонь, таким рыжим, что Плясунья огорченно вздохнула — она привыкла считать свой цвет волос редким и удивительным. Руки и лицо его густо уснащали веснушки, из-под рыжих ресниц блестели рыжие глаза.

— Мне в городе появляться нельзя, примелькался уже, — засмеялся юноша, дернув себя за волосы. — Цвет неудачный, приметный…

— Чем же ты насолил людям? — подозрительно осведомилась Плясунья, вспомнив о золотых шпорах, якобы снятых с рыцарских сапог.

Рыжий улыбнулся:

— Пришел я в Арч недели две назад. Смотрю, на улице бродячий философ речи ведет, людей уму-разуму учит. Нехорошо, говорит, бранить тех, кто богаче. Браните, значит, завидуете. Сами хотели бы разбогатеть, да не умеете. Богатые — они умные. А если ты умом обижен, кушай тюрю на воде да кланяйся ниже.

Актеры переглянулись — речи были знакомые. Слышали они подобное. Особенно часто в голодные годы.

— Тут меня сомнение взяло, — продолжал рыжий, — так ли умны богатые? Дай, думаю, проверю… Подхожу к лавочнику. Он разодет — куда там лорду, на ногах золотые шпоры позванивают. Говорю: «Я странствующий волшебник. Дозволь, благородный господин, из двух твоих золотых шпор сделать четыре — прямо сейчас». У того глаза загораются. Нажиться, пальцем о палец не ударив… Вот это по-умному! Протягивает шпоры. «Не сумеешь, бездельник, — плети отведаешь». — «Не придется, — отвечаю, — моею недостойной спиной вашу плеть осквернять. Взгляните, мой господин, одна шпора спрятана у вас за поясом».

Рыжий сопровождал слова показом и теперь, к полному удовольствию Стрелка и актеров, извлек золотую шпору из-за пояса Флейтиста.

— Вторая — запуталась в кудрях вашей прелестной дамы.

Он обернулся к Плясунье, та послушно тряхнула головой, и из волос ее выпала золотая шпора, которую рыжий ловко подхватил на лету. Музыканты захлопали.

— Вот третья, — рыжий вытащил острую шпору изо рта.

Скрипач ахнул.

— Так же удивился и лавочник, — заявил рыжий. — А где же четвертая?

Огляделся, с радостным восклицанием сдернул со стены кожаный пустой колчан и протянул музыкантам. На дне колчана лежала золотая шпора.

— Прошу, господин хороший, возьмите.

Флейтист, повинуясь жесту рыжего, сунул шпоры в карман.

— Четыре штуки человеку отдал, еще и награду получил. — Рыжий показал истертый медяк.

Флейтист хлопнул себя по карману, он был пуст.

— Не понимаю, почему этот умник остался недоволен, — закончил Рыжий Плут под общий хохот.

— А в оковы ты угодил за подобную шутку? — Стрелок коснулся шрамов на запястьях Плута.

— Не помню, — отмахнулся тот. — Как упомнишь? Я способен украсть у короля корону, у лентяя его лень…

— А у болтуна… — перебил Стрелок.

Все засмеялись. Рыжий Плут громче всех.

— Как же ты из темницы вышел? — полюбопытствовала Плясунья.

— Магистр всех узников вызволил. — Рыжий Плут подмигнул ей. — Каждый ищет компанию по сердцу.

— Почему же ты не поладил с Магистром?

Рыжий фыркнул:

— Он ловкач, да плутни плутням рознь. Мне случалось резать кошельки, но не людей.

— Освободил всех… — сумрачно повторил Флейтист.

— Нет, одного оставил. Слишком дерзкие песни пел.

Стрелок выпустил вертел.

— Имя певца знаешь?

— Нет.

— А песни? — настаивал Стрелок. — Хоть одну вспомнишь?

— Целиком — нет, вряд ли. А вот отдельные строчки… — Рыжий наморщил лоб. — Пожалуйста.

Зачем ты рожден и к чему предназначен?

Терзайся вопросом, трудись над ответом,

Но помни, что выбор всегда однозначен —

Меж светом и тьмою, меж тьмою и светом.

— Это Менестрель, — сказал Стрелок. — Это он. А я-то его разыскивал, полкоролевства обошел!

Нагнулся к огню, подкинул поленья, заставляя себя двигаться нарочито медленно, стараясь подавить желание броситься прочь из хижины без оглядки, через лес, к столице, на выручку Менестрелю.

И тут вскочила Плясунья.

— Не может быть! — закричала она. — Не приказал бы Артур бросить Менестреля в темницу. Ему нравились песни, и…

Стрелок взглянул на нее, и Плясунья, затихнув, вновь опустилась на скамью.

— А королеву, супругу свою, он тоже держит в заточении? — полюбопытствовал Флейтист.

Плясунья вытянула шею. Все касавшееся супруги Артура ее занимало.

Стрелок сжал губы и ничего не ответил.

— По-видимому, так, — продолжал Флейтист. — Трудновато поверить, что ее околдовал оборотень.

Все с любопытством оглядели упорно молчавшего Стрелка.

— В столице шепчутся, — начал Рыжий Плут, — будто королева поддалась чарам оборотня из-за того, что была… э-э… дружна с человеком, чье обличье и принял оборотень.

Стрелок развернулся к Плуту, но тот уже изучал бревенчатые стены хижины. Стрелок перевел взгляд на музыкантов, но тех, казалось, ничто так не занимало, как мелькание языков пламени в очаге. Одна Плясунья бессовестно поедала охотника глазами.

Стрелок сдался и поведал без утайки обо всем происшедшем: о возвращении войска из похода; об отъезде Менестреля; о роковом утре, когда лорд Артур отправил их с Драймом гонцами к лорду Орвэю. О столкновении с Драймом, своем бегстве…

Плясунья в слабой надежде, будто есть какой-то предел человеческому падению, возразила:

— Не мог ли Драйм действовать на свой страх и риск?

— Зачем же тогда его величество устроил мне столь пышные и столь поспешные похороны? — спросил Стрелок.

Он рассказал, как гнал коня к столице, отказывая себе во сне и отдыхе, и все же не мог опередить королевских гонцов, которых ждали подставы по всей дороге. Когда он добрался до города, ворота были заперты. Несколько дней бродил вокруг, ища способ проникнуть за крепостные стены и ожидая, не выедет ли из города принцесса. Через два дня в столицу прибыл сам Великий Лорд и повел облаву по всем правилам.

— Пытался выследить меня в лесу — загонял своих людей… А мне надо было не прятаться — любой ценой прорываться в замок.

— На верную смерть? — промолвил Флейтист.

— Я думал, в запасе есть время… Понимал: Артур рвется к власти, а стать королем может, лишь женившись на принцессе. Значит, постарается уговорить ее, уверить, будто меня нет в живых. И я не сомневался: это ему не удастся! Я не предвидел Магистра…

На мгновение в хижине воцарилось молчание. Нечто липкое и тяжелое повисло в воздухе, придавив всех к земле.

— Что же, он и впрямь колдун? — негромко спросил Скрипач.

Рыжий Плут расхохотался. Смех его взорвал, смел недобрую тишину, люди зашевелились, за стеной зафыркали кони, языки пламени рванулись вверх.

— Магистр? Колдун? Да чтоб колдуном стать, надо о-го-го сколько трудиться: заклинания учить, травы всякие… Магистр, может, грамоту и осилил, да с первого взгляда видно — он ленивец и невежда.

— Подумаешь, задача — доказать, что человек умер, — подхватил Флейтист, разламывая хлеб и оделяя им каждого. — Изуродуйте мертвецу лицо до неузнаваемости да обрядите в подходящую одежду…

— Нет, — покачал головой Стрелок. — Мне удалось пробраться в город, только поздно…

— Удалось? — перебил Рыжий Плут. — Каким образом, хотелось бы знать… на будущее.

— Поменялся одеждой с нищим, голову тряпкой повязал, лицо и волосы грязью вымазал, оперся о костыль и пошел…

Рыжий Плут уважительно кивнул.

— Прихожу в город, — продолжал Стрелок, — там праздник. Разыскал Оружейника, старого друга отца. Он меня сразу узнал, несмотря на лохмотья. Спрашиваю, что за праздник? Он сообщает: «Коронация». Я не понял: «Кого коронуют?» Отвечает: «Лорда Артура». — «Как?! Он же для этого должен был на принцессе жениться!» — «Он и женился. На минувшей неделе свадьба была, а нынче — коронация».

Стрелок замолчал; актеры тоже молчали, хорошо понимая, что он почувствовал в те минуты.

— Я сказал Оружейнику: «Хочу взглянуть на церемонию». — «Иди, — отвечает. — Только объясни прежде, почему вырядился нищим и кого похоронили вместо тебя?» Так я узнал о собственных похоронах.

— И что, Оружейник видел в гробу человека, похожего на вас?

— Близко он подойти не мог, а издалека разглядишь немногое.

— На это и было рассчитано, — воскликнул Флейтист. — Где стояла принцесса?

— Говорят, принцесса болела, потому в соборе и не была. Но она не поверила бы без серьезных доказательств.

— Грим способен творить чудеса, — со знанием дела промолвил маленький Скрипач.

— Зачем грим, — вмешалась Плясунья. — Зачем что-либо делать с умершим? Не проще ли отвести глаза живым?

К ней обратились вопрошающие взгляды, и Плясунья, торопясь, зачастила:

— Любая деревенская знахарка умеет это. Можно отвести человеку глаза, и ему невесть что примерещится. Я видела такой фокус. Человеку дают держать яблоко, а потом утверждают: никакого яблока нет. Пальцем чувствуешь — яблоко на месте. Смотришь — пустая ладонь. Принцессе со всех сторон твердили: «Стрелок умер». Магистру особенно и стараться не пришлось…

— Принцесса так и не знает, что вы живы? — тихо спросил Флейтист.

— Знает. — Глаза Стрелка блеснули. — Я у Оружейника тряпье сменил на обычную одежду и к собору направился. Видел обоих — Артура и Аннабел. И они меня видели.

— Тогда-то король и объявил вас оборотнем, — догадался Флейтист. — А королеву запер.

— И все же она сумела подать знак, — сказал Стрелок, вспоминая о полотнище с белым оленем. — Я не мог остаться в городе, боялся погубить Оружейника: всюду рыскали соглядатаи Магистра.

— А в лесу — королевские стражники? — дополнил Флейтист.

— Лес велик, но что проку сидеть, словно медведь в берлоге? Я не в силах был помочь королеве, потому отправился разыскивать Менестреля. За три месяца во многих селениях побывал, несколько раз шел по ложному следу, на ярмарку в Арч торопился… Опоздал — на всех дорогах заставы.

— Нам-то как повезло, — вырвалось у Плясуньи.

Музыканты и Плут единодушно подтвердили это. За спиной охотника можно было укрыться от невзгод, как можно укрыться под густой еловой хвоей от непогоды.

Плясунья вздохнула. Если бы королем стал Стрелок! Ей представились арчинские сосны — стоят, как стояли. И актерский фургончик мирно катится по дорогам. Старый Овайль придирчиво следит за игрой своих актеров. О, при таком короле, как Стрелок, не пелись бы хвалы оборотню! О господине Магистре никто бы и не слыхивал. И Артур не обрел бы черной тени за спиной. И Менестрель…

— Менестрель, оказывается… — Лучник покачал головой. — Да, и его лорд Артур отблагодарил за верную службу.

Плясунья низко опустила голову.

— Я должен освободить Менестреля… и королеву, — сказал Стрелок.

Произнеси подобные слова кто-то другой, актеры ответили бы насмешкой: мол, не хочешь ли еще и луну с неба добыть? Но говорил зеленоглазый охотник, спасший их от арчинских стражей. Говорил спокойно и уверенно, как человек, знающий, что ему надлежит делать. От него веяло силой — такой силой не кичатся, не спешат доказать ее всем и каждому и даже вряд ли сознают. И все же актеры не сомневались: в нужный час эта сила проявится.

— Надо вернуться в столицу, — продолжал Стрелок. — Навестим Оружейника, узнаем новости, осмотримся…

Он снял с вертела уток, и тотчас все разговоры смолкли, все планы были оставлены. Друзья накинулись на еду. Потом постелили на полу и скамьях еловые лапы, а поверх — костюмы, спасенные из фургончика, и через несколько минут уже крепко спали.

Среди ночи Стрелок проснулся оттого, что кто-то коснулся его плеча. Он открыл глаза и в свете тлеющих углей разглядел силуэт Плясуньи. Она нагнулась к нему, прошептала:

— Я придумала, как спасти Менестреля.

* * *

Солнечный свет заливал хижину, обнажая царивший беспорядок. Огонь в очаге угас, по скамьям и полу были разбросаны одежды — яркие, пестрые, из дешевых тканей, — такие только издалека да в полумраке можно принять за бархат и парчу. Блестки, украшавшие их, при свете факелов казались драгоценными каменьями, а сейчас лишь подчеркивали бедность актерских нарядов. Впрочем, никто из находившихся в хижине не уделял внимания ни одеждам, ни беспорядку, ни чудесному утру, пророчившему по-летнему теплый день.

Стрелок, музыканты, Рыжий Плут обступили Плясунью, на чьей ладони лежал золотой перстень. Рыжий Плут, испросив позволения, взял его, желая рассмотреть поближе.

— Обнаженный меч, какие-то цветы или звезды… Чья это печать?

— Алые маки и меч «Грифон», — нараспев, как заклинание, произнесла девушка. — Печать Великого Лорда… Ныне — печать короля.

— Подделка? — деловито осведомился Рыжий Плут. — Славно сработано.

— Это не подделка, — возмутилась Плясунья. — Королевский перстень.

Рыжий Плут покрутил головой:

— И на какой же ярмарке тебе его уступили по дешевке?

Негодованию Плясуньи не было предела.

— Мне Артур сам подарил, когда еще был Великим Лордом! — крикнула она запальчиво. — Они все свидетели.

Рыжий повернулся к мужчинам, и те согласно закивали: мол, все чистая правда. Плут отступил на два шага и почтительно поклонился:

— Простите, господа. Я-то думал, повстречался с бродягами, себе под стать. А тут, с одной стороны — жених принцессы. С другой — невеста Великого Лорда…

— Ничего подобного, — вспыхнула Плясунья. — У меня и в мыслях не было. Мы виделись лишь однажды…

— И Великий Лорд подарил первой встречной своё кольцо, — вкрадчиво подсказал Плут.

— Ему понравился мой танец!

— Да, конечно, получить за танец перстень с печатью — дело обычное. На каждом шагу такое встречается…

Этого Плясунья стерпеть не могла. Она вылетела из хижины, громко хлопнув дверью, чего делать не следовало. С ветхого навеса над ступенями сорвалась балка и едва ее не задела. Перепуганная Плясунья ворвалась обратно в дом. Мужчины совершили героическое усилие и не рассмеялись.

— Мы попытаемся освободить Менестреля и передать письмо королеве, — сказал Стрелок. — Надо лишь подождать, пока Артур покинет столицу. Тогда я, переодевшись, явлюсь гонцом к королеве якобы от его имени…

— И угодите в объятия Магистра, — перебил Флейтист. — Никакой грим не поможет. Гонца к королеве рассмотрят со всех сторон, а вас каждый стражник знает в лицо.

— Но…

— Ясно, вам не терпится повидать королеву, — ввернула Плясунья. — Все же не следует ставить под угрозу наш замысел…

— И жизнь ее величества, — поддакнул Скрипач.

Стрелок вынужден был признать их правоту.

— Пойду я, — вызвался Плут.

Он сидел на скамье у окна, обхватив руками одно колено, солнечные зайчики играли в его огненных волосах, наполненные светом глаза сияли, как два маленьких солнца.

— Пойду я. Когда нас выводили из темницы, на мне была броня из грязи. Прежде чем Магистр смог меня рассмотреть, я удрал.

— В темницу приказ об освобождении Менестреля я передам сам, — сказал Стрелок.

Музыканты переглянулись. Плясунья махнула рукой, понимая, что спорить бесполезно.

— Что ж, друзья, тогда в путь, — решил Стрелок.

— Прежде надо узнать, что стало с актерами Овайля, — подал голос Флейтист. — Вдруг им нужна помощь? Я пойду в город. Не думаю, чтобы стражники успели меня рассмотреть и запомнить.

Маленький Скрипач ничего не сказал, только бережно подвинул скрипку в центр стола — чтобы никто не уронил в суматохе — и встал рядом с Флейтистом.

— Я выведу вас на верхнюю дорогу, — сказал Стрелок. — Идти по ней дольше, чем напрямик, через лес, но не в пример легче…

— Да уж, — промолвил Скрипач, ощупывая ушибленную коленку, — болота и коряг с нас хватит.

Рыжий Плут вывернул карманы и протянул музыкантам пару золотых монет:

— Пригодятся.

Потянулся долгий день. Проводив музыкантов до дороги, Стрелок отправился на охоту. Плясунья и Рыжий Плут, потратив полдня на то, чтобы вычистить испачканную в болоте одежду, бродили по лесу, стараясь не удаляться от хижины, собирали хворост и грибы. Грибов этой осенью было множество. Они дважды наполнили объемистые дорожные мешки. Часть грибов нанизали на вертелы и поджарили, часть — развесили сушиться над огнем.

В сосновом лесу осень еще не чувствовалась — трава была зелена, как и кроны деревьев. Лишь изредка попадались пожелтевшие березки, да рябины тяжелыми красными гроздьями пророчили скорую и снежную зиму. Рыжий Плут пригибал ветки, и Плясунья обрывала ягоды. Она еще не рассталась с детской любовью к рябиновым бусам. Потом, рябину можно насушить на зиму — для птиц — и сварить рябиновое варенье. Но это позже, когда ягоды тронет морозом.

Подкрепившись жареными грибами — без хлеба и соли это оказалось не так вкусно, как они надеялись, — Плясунья и Плут уселись на пороге хижины. В одном из тюков девушка разыскала моток ниток и иголку и взялась за починку одежды: в дороге всегда что-нибудь рвется, и этой работе нет конца. Плут развлекал ее рассказами о своих проделках, и если хвастал, то самую капельку. Грех не велик, а Плясунья от души забавлялась. Он тоже исходил почти все королевство, и они с удовольствием поговорили о белых песках Приречья и снеговых вершинах Бархазских гор, вид на которые открывался с южной границы. Беседовали они о ливнях и грозах, обрушивавшихся на их головы, и о палящих солнечных лучах, иссушавших кожу и превращавших дороги в реки белой пыли…

Солнце склонилось к западу, тени удлинились, и сидеть на крыльце стало прохладно. Они вошли в дом, и, едва в очаге запылал огонь, на пороге появился Стрелок, согнувшийся под тяжкой ношей — он добыл дикую свинью.

И вскоре упоительный аромат жаркого из свинины и грибов разлился по хижине. Тут и музыканты вернулись. У обоих был усталый и хмурый вид, вина они не принесли, только пару караваев хлеба, несколько коричневых, сухо шуршащих луковиц да горсть соли.

— Простите, друзья, — виновато промолвил Скрипач. — Все деньги мы отдали людям Овайля.

— Правильно, — в один голос откликнулись Стрелок и Рыжий Плут, а Плясунья добавила:

— Мы не пропадем. Садитесь и ешьте, рассказывать будете потом.

И в хижине начался самый настоящий пир. Истекало соком мясо, положенное на ломти мягкого белого хлеба с чудесной золотистой корочкой. Аппетитно хрустел на зубах лук. Густой запах жареных грибов способен был вызвать муки голода и у сытого.

Когда же на столе остались лишь хлебные крошки да капли жира, Флейтист рассказал о путешествии в город.

— Мы разыскали Овайля. Дела плохи. Двух человек из труппы затоптали во время паники. Сам Овайль болен: упал и повредил плечо, вывих вправили, но он не может оправиться от потрясения. Сгорели все три фургона, декорации, костюмы, парики…

Плясунья не то всхлипнула, не то вздохнула. Флейтист посмотрел на нее.

— А то, что не сгорело — растащили.

— Как? — не поверила Плясунья.

— Пока актеры разыскивали друг друга, проворные горожане поживились их имуществом.

— Всему же есть предел, — пробормотал Рыжий Плут.

Стрелок сумрачно покачал головой.

— Никогда такого не было, — промолвила Плясунья. — Помню, у кого дом горел — всем миром тушили, помогали погорельцам, кто чем мог: один ложки несет, другие скамью тащат, третьи к себе детей уводят — обогреть, накормить… Чтобы украсть у погорельца… волчье сердце должно в груди биться.

— Вот оно, — тихо проговорил Стрелок. — Об этом Менестрель предупреждал. С добрыми людьми никаким магистрам не справиться. Если каждый живет по совести — ни один магистр не войдет в силу. Ничего сделать не сможет. Ни в ком не найдет поддержки… А теперь Магистру раздолье…

— Что же Овайль? — спросила Плясунья. — Где он сейчас?

— Нашлись добрые люди, приютили.

— Не понимаю, что происходит, — удивился Рыжий Плут. — Никогда актеров не трогали. Или указ какой появился?

— Ничего подобного! — воскликнули в один голос Флейтист и Скрипач и, разгорячившись, заговорили, перебивая друг друга.

— Сейчас в самом городе идет представление…

— Прямо на центральной площади…

— О какой-то девице, влюбившейся в оборотня…

— Актеры на четвереньках ползают, катаются по помосту и воют звериными голосами…

— Что же они этим хотят сказать? — удивилась Плясунья.

— Мол, это естественно — иметь в сердце оборотня. Он сидит в каждом, хоть клык да покажет, хоть глазом да сверкнет… Стыдиться этого не нужно. И бороться не нужно. Напротив, надо оборотня лелеять, он часть тебя самого, ненаглядного…

— Научились прятать смысл за красивыми словами, — вздохнула Плясунья. — Постесняются сказать — лелеять собственную трусость, подлость… Или — лелеять жадность, похоть… А лелеять в себе оборотня — сказать можно, как звучит! Ладно… Что думает делать Овайль?

— Он подавлен, — медленно проговорил Флейтист. — Впрочем, насколько я знаю, он не их тех, кто всю оставшуюся жизнь будет сетовать на судьбу и рвать на себе волосы. Кое-кто, конечно, из актеров от него сбежит, но появятся и новые. Мы еще услышим о труппе Овайля.

— Кто-то предложил Овайлю отправиться в Бархазу, — добавил Скрипач, — передохнуть, набраться сил, поднакопить денег… Старик отказался. «Мне нечего сказать бархазцам», — заявил он.

— Может, и есть что сказать, — перебил Флейтист, — да важнее быть услышанным здесь… Мы объяснили, что уходим в столицу.

— Овайль не просил нас остаться? — заволновалась Плясунья.

Скрипач отрицательно мотнул головой.

— Он и денег не хотел брать, — сообщил Флейтист. — Мы потихоньку ссыпали монеты в его мешок… Здесь от нас толку не будет. Едва Овайль встанет на ноги, он сам поможет и себе, и своим людям.

— Тогда — в дорогу. В ближайшем городе дадим представление…

— Если получится, — осторожно промолвил Флейтист.

Рыжий Плут пожал плечами. С голоду они не умрут, пока рядом он сам да Стрелок.

* * *

Две недели путешествия из Арча в столицу пролетели незаметно. Шагалось легко, серо-желтая лента дороги миля за милей убегала назад. Пригревало солнце, лес на глазах менял зеленый убор на золотой; ни разу за это время не сгустились тучи, не задули злые северные ветры. Босые ноги Плясуньи весело шлепали по пыли, — пока стояли теплые дни, обувь следовало поберечь. Иногда Стрелок подсаживал ее на своего коня. Одна из актерских лошаденок везла тюки с уцелевшим добром, на другой по очереди ехали музыканты и Рыжий Плут. Как-то раз в маленькой деревеньке в награду за представление актерам предложили вместо денег новенькую телегу, светлую, еще хранившую запах смолы. Плясунье гораздо больше нравилось ехать в телеге, чем верхом, особенно когда рядом на тюки с одеждой присаживался Скрипач и наигрывал мелодии, такие веселые и легкие, что ноги просились в пляс. Эти мелодии придавали сил, утешали, когда случались какие-нибудь неприятности. Например, когда в Милипе — небольшом городке, расположенном на полпути от Арча до столицы, — им не удалось дать представление. Нет, стражники охотно соглашались пропустить в город Плясунью и музыкантов, только предупредили:

— Если публику потешить захотите — придется платить.

— Платить? — не поняла Плясунья. — Это нам заплатят.

— Нет. Это вы должны заплатить за право выступать в нашем городе.

— Ого! — воскликнули актеры в один голос. — Это что-то новенькое. И сколько?

Стражник назвал сумму, какой актеры и в лучшие времена не имели. Повернувшись, друзья зашагали прочь от города. Мечты о ночлеге под крышей пришлось оставить.

— Замечательно придумано, — пробурчал Флейтист. — Никаких запретов. Перед соседними державами не стыдно. Мол, у нас каждый может заниматься чем хочет. А на деле…

— На деле, — подхватил Скрипач, — выжить смогут лишь те, кого подкармливает господин Магистр. Что по вкусу Магистру — то и остальным смотреть придется. А его вкус известен… В его глазах все злы и ничтожны. Поэтому и стыдиться нечего, можно свою мерзость напоказ выставлять. Скоро о прекрасном и вовсе забудут. А дети так и не узнают. Поверят: ползание в грязи — нормальная жизнь…

В маленьких селениях, где некому было следить за исполнением приказов, Плясунья развлекала жителей танцами. Рыжему Плуту необыкновенно польстила просьба музыкантов показать селянам фокусы со шпорами. Он позабавил народ этими фокусами и еще многими другими. Зрители смеялись и хлопали, но сборы… Сборы были крошечными, как и селения, где приходилось выступать. Благо еще Стрелок умел добыть пищу для всех. Иногда кто-нибудь из крестьян просился в попутчики, желая добраться до соседнего селения. В таких случаях друзья получали подарки — плащ из теплой овечьей шерсти, кусок грубого, но добротного полотна, годившегося на рубахи, а то и просто пару пышных караваев, круг сыра, крынку молока. Путешествовать в одиночку мало кто отваживался, и встречных на дороге почти не было. Правда, дважды их обгоняли купеческие обозы, охранявшиеся бархазскими наемниками. Угрюмо и недоверчиво поглядывали закованные в броню воины. Нечего было и надеяться поболтать с ними, послушать новости…

На подступах к столице народу на дороге стало попадаться больше. По-прежнему, между городом и окрестными селениями шла бойкая торговля. Крестьяне охотно вступали в разговоры. По их словам, в городе было неспокойно, прибыло множество переселенцев с севера, где лорды начали междоусобную войну. Король, желая усмирить их, вывел дружину и осадил мятежников в их замках. Чем бы ни кончилась усобица для самих лордов, ясно было, что жители тех краев не скоро оправятся от потрясений. Поля выжжены, крестьяне разорены, значит, на севере начнется голод. Дороги к столице забиты переселенцами.

Три дня друзья не давали роздыху ни себе, ни лошадям: отсутствием короля следовало воспользоваться. Последний привал устроили перед грядой холмов, с которых должен был открыться вид на город. Сидели на зеленой траве, среди трепетавших золотом осин; смотрели на разноцветные холмы — алые, желтые, зеленые, бурые, над которыми раскинулось пронзительно-синее небо. Плясунья знала, что скоро увидит картину еще краше: черепичные крыши, усыпанные медью осенних листьев, и вознесшиеся над ними белые башни королевского замка. Она принарядилась: надела лучшее желто-оранжевое платье, не забыла рябиновые бусы, а на голову возложила венок из кленовых листьев. Она даже обулась.

Музыканты вытряхнули плащи, умылись и причесались с особым тщанием. Рыжий Плут скрепил концы плата яркой раскрашенной деревянной пряжкой, подаренной крестьянской девушкой.

Позаботиться о своей внешности пришлось и Стрелку, правда иным образом. Скрипач развязал мешок с париками, Флейтист раскрыл коробку с гримом, и вскоре перед Плясуньей и Рыжим Плутом предстал пожилой крестьянин, прятавший улыбку в густой с проседью бороде. Лук и колчан со стрелами уложили на дно телеги и забросали тряпьем.

Наконец плавные изгибы дороги вывели их на вершину холма. Друзья взглянули вниз, но города не увидели. По склону, загораживая от их взоров город, тянулись чудовищной толщины серые каменные стены, ограждавшие замок — тяжелое, уродливое строение с узкими окнами и сторожевой башней, тоже грузной и тяжелой. От него веяло тупой, холодной мощью. Деревья вокруг были вырублены, чтобы враг не мог тайком подобраться. Однако Плясунье показалось, будто лес в ужасе отпрянул от этого безобразного сооружения. Замок нависал над маленькими домишками, лепившимися по склону холма, прибивая их к земле, расплющивая.

Заметив, как вытянулись лица актеров, Стрелок спросил:

— Вы разве не видели этого прежде?

— Нет, — откликнулась Плясунья. — Мы давно не были в столице. Чье это… страшилище?

— Магистра.

— Да как же король ему позволил?

— Думаешь, Магистр спрашивал позволения?..

— Неужели с полными золота сундуками не мог выстроить что-нибудь покраше?

— Нет. Его цель — возвыситься и устрашить. Конечно, можно было возвести замок, который украсил бы эти места, слился и с лесом, и с городом. И даже не задавил бы домишки попроще, как королевский замок не задавил городские дома. Только владельцу надо было любить и лес, и город, и эти домишки… Любить, а не презирать…

Солнце перевалило за полдень, когда друзья миновали городские ворота. Они медленно продвигались в толпе, направляясь к ратушной площади. Кругом звучали злые, сварливые голоса, то и дело вспыхивали перебранки. Толпу преимущественно составляли беглецы из северных деревень — непривычные к городской тесноте и сутолоке, они страдали вдвойне. Сами горожане предпочитали отсиживаться дома и на улицах показывались лишь в случаях крайней необходимости. Окна были плотно закрыты ставнями, на дверях большинства мастерских висели огромные замки. Город выглядел словно в осаде.

Над площадью, забитой телегами со скарбом переселенцев, стоял невообразимый гвалт. Прямо между телегами женщины разводили костры, готовили еду. На протянутых повсюду веревках сушилось белье. В пыли играли дети. Ступени собора облепили нищие. Кругом сновали какие-то странные люди, воровато оглядываясь, стремились подобраться к тем телегам, подле которых не было мужчин и где на руках у женщин оказывались особенно голосистые младенцы. Обычно им это удавалось, и над площадью то и дело взлетали крики несчастных, обнаруживших покражу.

Стрелок и его спутники с трудом пробились к дверям лавки, где торговали оружием: этот товар имел нынче особый спрос, и лавку не запирали ни днем, ни ночью. Внутри толпились человек пятнадцать покупателей, придирчиво рассматривавших разложенные на столе кинжалы с длинными трехгранными лезвиями, так называемые «кинжалы милосердия», ими можно было добить поверженного противника сквозь доспехи. Стрелок обратил внимание на отчетливый северный выговор покупателей. Все они явно прибыли с побережья. Хозяин, крепко сбитый человек лет пятидесяти, в чьих курчавых темных волосах не блестело еще ни одной серебряной нити, вопреки обычной манере лавочников свой товар не расхваливал. Просто стоял рядом, вероятно угадывая в покупателях знатоков. Увидев новых посетителей, хозяин повернулся к ним. Спросил, что угодно. На этот раз он Стрелка не узнал.

— Наконечники для стрел, — улыбаясь в фальшивую бороду, потребовал лучник.

Хозяин принялся раскладывать товар, приговаривая:

— Наконечники для стрел… Нынче спрашивают кинжалы… Ими-то в толпе сподручнее орудовать.

Стрелок взял один из наконечников, осмотрел и склонился к хозяину.

— Мне особые стрелы нужны, — произнес он негромко. — С какими на оборотня выйти не страшно.

Хозяин остро взглянул на него, и Плясунья заметила, как губы Оружейника дрогнули в улыбке. Он поспешно, хотя и не нарушая законов учтивости, принял деньги от северян и отдал кинжалы. Затем торопливо затворил дверь и, сияя, обернулся к Стрелку:

— Наконец-то! Где ты пропадал? Я уж думал — схватили.

— Схватили — так казнили бы на городской площади, — откликнулся Стрелок.

— Что же вестей не подавал? В город приходить не решался?

Стрелок только улыбнулся на это предположение.

— Бродил по селениям, смотрел, что творится.

— Много увидел? — полюбопытствовал хозяин.

— Достаточно, — неопределенно отозвался Стрелок, но хозяин, по-видимому, остался доволен ответом.

Он запер лавку и повел гостей на второй этаж, в жилые комнаты. Оружейник не бедствовал, и дом его, по городским меркам весьма скромный, показался бродячим актерам настоящим дворцом. Хозяин проводил их в трапезную — просторную комнату с двумя окнами. Цветные стекла отбрасывали веселые блики на стол, резные лари с посудой, на два скрещенных меча, висевших на стене, — изделия рук отца нынешнего Оружейника. Места за столом хватило всем: он был рассчитан на большую семью.

— Гильда! — позвал хозяин. — Позаботься о гостях.

Сыновей у Оружейника не было — этим, возможно, и объяснялась его привязанность к Стрелку. Четыре дочери вышли замуж и жили своими домами. Только младшая, Гильда, еще оставалась с отцом. Стрелок нередко задумывался, каким пустым и мрачным станет этот дом, если спокойная, улыбчивая Гильда его покинет.

Она появилась на пороге, держа в руках поднос, уставленный кружками с дымящимся вином, приветливо поздоровалась и не просто поставила поднос на стол, а сама подала каждому гостю кружку, из рук в руки, ритуал, соблюдавшийся в доме Оружейника много лет. Кто будет исполнять его, если Гильда уйдет?

Стрелок догадывался, что, пожелай он взять Гильду в жены и поселиться здесь, отказа бы у ее отца не встретил. Но к Гильде он относился как к младшей сестре.

Сама Гильда — крупная, чуть медлительная в движениях девушка, с двумя длинными черными косами — отличалась таким спокойным и безмятежным нравом, что к ней слова «сердечный трепет» и применить-то нельзя было. Это заставляло отца тревожиться, найдет ли она себе мужа. Гильду этот вопрос не занимал. Глядя, как уверенно, плавно движется она по комнате — расставляет тарелки, нарезает крупными ломтями хлеб и окорок, разводит огонь в очаге, — можно было догадаться, что таким же образом она мечтает провести всю жизнь. Хлопотать по дому, расписывать глиняную посуду — это было любимым ее занятием. Стрелок видел, каким сосредоточенным становилось ее простодушное лицо, стоило Гильде взять в руки кисть, какие точные движения совершали мягкие белые пальцы. Какие диковинные цветы и животные появлялись, превращая глиняные горшки и кувшины в драгоценные сосуды. Когда обед подавали в посуде, расписанной Гильдой, он казался вдвое вкуснее.

Невозможно было представить, чтобы Гильда оставила свой дом, посуду и краски. «Если она и выйдет замуж, — посмеивался Стрелок, — так одним способом. Распахнется дверь, кто-то израненный ввалится в дом, рухнет на пол и взмолится: «Пить!» Пока он будет болен, Гильда позаботится о нем. А когда поправится… Если не окажется последним глупцом, останется здесь на всю жизнь».

Гильда, хоть уже и обедала, вежливо присела с гостями за стол. Вечно голодные бродяги смели все подчистую. Осведомившись, желают ли они еще чего-нибудь, и выслушав благодарный отказ, Гильда увела Плясунью к себе — умыться и отдохнуть.

Мужчины остались одни. Вытянувшись на скамьях, в полудреме или неспешных разговорах провели остаток дня — блаженного дня безделья.

Вечером, когда сквозь цветные стекла не проникало в комнату уже ни капли света, когда весело заплясали в очаге языки пламени, когда хозяин закрыл лавку и присоединился к гостям, а Гильда накрыла стол снова, заговорили о деле. Плясунья извлекла из потайного кармана на платье золотой перстень, и Стрелок посвятил Оружейника в их планы. Гильда присутствовала при разговоре — Стрелок знал, что девушка не болтлива.

Оружейник выслушал, не перебивая. Взвесил на ладони перстень. Сказал, хмурясь:

— Подходящие доспехи я вам добуду.

— Это нас не спасет. — Стрелок задумчиво постукивал пальцами по столу. — Мой конь великолепен, но вчетвером на него не сесть. А на клячах, подобных актерским, королевские посланцы не ездят.

Актеры и Плут растерянно переглянулись. О такой простой и, казалось бы, очевидной вещи они не подумали и теперь вопрошающе посматривали на Стрелка. Оружейник мысленно подсчитывал сбережения.

— Пожалуй, одного коня… — начал он.

Стрелок быстро положил руку ему на плечо:

— Тут можно головы лишиться. Мы переночуем и уйдем в лес, выждем…

— Еще что скажешь? — спросил Оружейник. В голосе прорвались гневные нотки.

— У тебя дочь, — упорствовал Стрелок. — Ты не можешь рисковать.

Гильда, сидевшая на корточках у очага, поднялась и неторопливо подошла к столу.

— Я всегда гордилась отцом, — промолвила она. — Хочу гордиться и впредь.

Оружейник взглянул на дочь почти весело и обратился к Стрелку:

— Нынче времена такие… Как в старых сказках: либо честь спасать, либо голову.

* * *

Утром Плясунья вбежала в трапезную с таким выражением лица, что мужчины, уже принявшиеся за еду, отложили ложки и молча уставились на нее.

— Там кони, — сказала Плясунья.

Актеры переглянулись и снова воззрились на нее.

— Какие кони? Где? — спросил Стрелок.

Плясунья, как истая женщина, взялась объяснять с самого начала, все по порядку:

— Я проснулась рано и решила до завтрака проведать наших лошадей. Пока я умылась и оделась, стало уже не так рано, но я все равно спустилась. А там, в стойле, — два прекрасных скакуна…

— Что ты… — начал Стрелок и, оборвав себя, обернулся к хозяину: — Твоя работа?

Оружейник только беспомощно руками развел: мол, к данному чуду непричастен.

— Взгляните сами, — предложила Плясунья.

Мужчины сбежали по лестнице вслед за Плясуньей. Наверху осталась одна Гильда. Смела со стола крошки, высыпала за окно — птицам. Поправила нарядные покрывала на скамьях. Сложила аккуратной стопкой тарелки и унесла вниз, в кухню, — мыть. Когда она вновь поднялась в трапезную, там стояли гости и, возбужденно размахивая руками, пытались уверить ее отца, будто волшебство совершил он. Оружейник отнекивался, но ему не верили.

— Никто чужой о нашей беде не знал. Лошадей добыл кто-то из домашних, — твердил Стрелок.

— Вспомнила! — воскликнула Плясунья. — Утром меня разбудил стук захлопнувшейся двери. Кто выходил поутру, тот и привел коней.

— Ничего подобного! — горячился Оружейник. — Вечером я сам задвинул засов на входной двери, и, когда поднялся утром, дверь была заперта. Дочка, — хозяин обернулся к Гильде, — ты никому дверей не открывала?

Гильда улыбнулась:

— Открывала.

— Кому? — задохнулся от изумления Оружейник.

— Не скажу.

Она достала горшочки с красками, кисточки, глиняный кувшин — обожженный, но еще не глазурованный — и как ни в чем не бывало уселась к распахнутому окну — расписывать.

Оторопевшие гости с хозяином молча наблюдали за ее приготовлениями. Когда же первая лазоревая волна побежала по узкому горлу кувшина, стало ясно, что большего от Гильды не добиться.

— Кажется, я знаю, чьих это рук дело! — воскликнул вдруг Стрелок, проворно оборачиваясь и хватая за плечо Рыжего Плута, на цыпочках направлявшегося к двери. — Конокрад несчастный! Неужто переселенцев обобрал?

Рыжий Плут оскорбился до крайности.

— Что я, Магистров стервятник? — фыркнул он, пытаясь освободиться и проскользнуть в дверь.

— Значит, не переселенцев. А кого? — Стрелок держал крепко.

— Я никого не грабил. — Рыжий Плут возвысил голос, однако вырываться перестал, поняв тщетность своих усилий.

Стрелок рассердился не на шутку:

— Немедленно отведи коней назад.

— Пожалуйста, — кротко согласился Плут. — Отведу. Господин Магистр будет вам весьма благодарен.

— Магистр? — воскликнули все хором.

— Да. Скакуны из его конюшен.

— Как ты их раздобыл? — не то восхищенно, не то негодующе спросил хозяин.

— Слуги Магистра сами отдали.

— Так мы и поверили!

Плут прикинулся обиженным. По его словам выходило, будто еще затемно ему вздумалось прогуляться. И совершенно случайно ноги принесли его к замку Магистра. Бродя подле замка, Плут встретил слуг, гнавших коней на водопой. Пошел за ними через луг. И на берегу реки, на огромных валунах, они расстелили плащи и затеяли игру в кости.

— Понятно, — сказал Стрелок, а Плясунья засмеялась.

Плут скромно потупил глаза: что поделать, если он такой везучий? Сначала слуги Магистра проиграли все деньги и, поскольку жаждали отыграться, а он в долг поверить не захотел, поставили на кон свою одежду. Постепенно к Плуту перешли два теплых, подбитых куньим мехом плаща, сапоги из прекрасной кожи, со шпорами, правда не золотыми; потом — куртки, а потом и нижняя одежда…

Слугам, понятно, не хотелось возвращаться нагишом, и ставкой сделались два добрых скакуна… Заполучив коней, Плут взглянул в красные от гнева лица незадачливых игроков, готовых схватиться за оружие, благо их ножи давно торчали у него за поясом, и предложил еще партию.

— Зачем? — удивилась Плясунья.

— Надо же было возвратить им одежду. Плащи, впрочем, я оставил — пригодятся.

Теперь уже никто не мог удержаться от смеха, кроме Гильды, продолжавшей невозмутимо расписывать кувшин, — она-то всю историю слышала еще утром.

— Магистр им головы снимет, — проговорил Флейтист безо всякого сочувствия.

— Магистр знать не знает, сколько лошадей в его конюшнях. Главный конюх, конечно, подымет крик, да тем и обойдется, — возразил Рыжий Плут.

— Что ж, — промолвил Оружейник. — Дело за доспехами. Сегодня же подберем…

— Надо еще сочинить приказ, — напомнил Стрелок.

— Вот это задача, — пробормотал Флейтист. — Нам же не только печать, но и королевская подпись потребуется.

Стрелок, отстранив музыкантов, подошел к Гильде, взял её за руку:

— Сумеешь ли ты изобразить королевский росчерк?

Гильда подняла на него безмятежные глаза:

— Сумею, если будет образец.

Стрелок, ни слова не говоря, вышел из комнаты. Друзья переглянулись и остались на местах, полагая, что следует его дождаться. В самом деле, вскоре послышались шаги — охотник возвращался. Он появился в комнате, на ходу разворачивая какую-то тряпицу. Извлек из нее пергаментный свиток.

— С этим посланием Великий Лорд отправил нас с Драймом к лорду Орвэю. Я сохранил письмо.

Гильда развернула свиток, прижала кувшином. Остальные сгрудились вокруг нее, заглядывая через плечо. Свиток обтрепался по краям, но сама подпись была видна четко. Крупная, округлая заглавная буква и мелкие, угловатые строчные.

Гильда несколько раз провела кистью в воздухе, повторяя росчерк.

— Теперь, конечно, он пишет не «Артур, Великий Лорд», а «Артур, король».

Оружейник уже нес перо и чернильницу.

Гильда взмахнула пером. Поначалу линия вышла чересчур жирной. Затем помешала ворсинка. В следующий раз Гильда плохо обмакнула перо, чернила иссякли на середине слова. Лишь с четвертой попытки, не отрывая руки, она вывела королевское имя как положено, с крупной округлой заглавной буквой и мелкими, угловатыми строчными. Потребовала:

— Сходите в лавку и купите мне хорошее перо.

Оружейник и Стрелок отправились в мастерскую, музыканты — к лошадям, Рыжий Плут — в лавку. Плясунья подошла к Гильде, вновь взявшейся за свой кувшин, присела рядом на скамью. Тихо спросила:

— Ты не боишься?

Гильда аккуратно завершила бирюзовый завиток и только после этого отложила кисточку и повернулась к Плясунье:

— Боюсь.

— Но ты так спокойна…

— Я гоню от себя страхи. Если непрерывно думать о том, что может случиться, — жить некогда будет.

— Я тоже гоню, — жалобно вымолвила Плясунья. — Но они возвращаются.

— Попробуй заняться чем-нибудь, — посоветовала Гильда. — Все равно изменить ничего нельзя. Разве что отступить…

— Отступить? Никогда. Сегодняшней трусостью завтрашнего счастья не купишь, как не принесешь воды в разбитом кувшине.

Гильда кивнула и вновь взялась за кисточку. Побежал, зазмеился причудливый узор.

Плясунья вернулась в отведенную ей комнату, отодвинула к стене скамью и стол и целый день разучивала новый танец. К вечеру у нее отнимались ноги, зато ночью она провалилась в глубокий и ровный сон без сновидений.

* * *

Холод источают каменные стены темницы. Холоден самый воздух ее. Стражник вздрагивает, притопывает, плотнее кутается в плащ. Промозгло. С отвращением взирает на небо. Низкие тучи брызжут мелким дождем. Сырость пронизывает до костей. Стражник шагает по двору темницы, не может согреться. Гулко отдаются шаги его по каменным плитам. Стражник вскидывает голову, отводит капюшон от уха — ему чудится цоканье копыт. Мимо? Нет, похоже, едут через мост. Он подходит к решетке. Сквозь пелену дождя видит три размытых силуэта. Неужто привезли нового узника? Вот бедолага. Стражник гонит мысль о каменных подземельях. Цокот копыт становится все отчетливее, всадники приближаются. Влажно поблескивают бока коней. Плащи всадников забрызганы грязью. Гонцы примчались издалека. Из-под плащей виднеются вороненые доспехи королевских дружинников. Первый всадник подъезжает к решетке вплотную. Два других держатся позади. Один из них ведет в поводу оседланного жеребца. Можно подумать, явились за кем-то из узников.

— Кто такие? — ежась, спрашивает стражник.

Всадник, не отвечая, нагибается, просовывает сквозь прутья решетки свиток, скрепленный печатью. Стражник только взглядывает на печать, отступает, и вот уже гремят цепи, и решетка ползет вверх. Всадники въезжают во двор. Тот, кто показывал свиток, спешивается, откидывает капюшон. Он в шлеме, но забрало поднято. Холодные зеленые глаза ощупывают караульного. Губы под черной полоской усов разжимаются, чтобы бросить одну-единственную фразу.

— Капитана сюда.

Стражник пробует воспротивиться. Капитан греется у очага, и горе тому, кто попытается вытащить его из теплой караульной на дождь и ветер.

— Поднимитесь в башню и поговорите с капитаном, — бурчит он.

Королевский гонец не сердится и не повышает голоса. Зеленые глаза его подергиваются пеленой скуки. Равнодушно, небрежно, будто и не слыша пререканий, он бросает:

— Капитана сюда.

Хлещет дождь. Точно каменные изваяния, сидят верховые. Стражника словно ветром сдувает. Ему хорошо знаком подобный тон: промедли, и тебя собьют с ног, спасибо, если в землю не втопчут. Дерзких, может, потом и накажут, да что толку.

Бранясь, спускается по ступенькам начальник стражи. Хмуро оглядывает гонцов. Его на испуг не возьмешь. Его сам господин Магистр поставил.

— В чем дело? — спрашивает он резко.

Гонец, не снизойдя до ответа, протягивает свиток.

— Ступай в караульную, обожди, — небрежно бросает капитан.

— Дело спешное.

— Я сказал — обожди, — рычит капитан.

Дело, может, и спешное, да он своему времени хозяин. И никому не позволит командовать. Пусть перед ним посланец короля. Зато сам он человек Магистра. И надо еще посмотреть, чей хозяин главнее… А за промедление все равно спросят с гонцов.

Повернувшись на каблуках, капитан направляется к дверям башни. В спину ему ударяет холодное, повелительное:

— Назад!

Таким тоном отдают команды на поле боя. Привычка к повиновению берет свое, капитан оборачивается, подходит. Гонец сдергивает перчатку с правой руки. На безымянном пальце блестит перстень. Королевская печать — маки и меч «Грифон». Капитан бледнеет при мысли, какую ошибку едва не совершил. Можно задержать обычного гонца — и подставить его под удар. Но если задержать посланца, которому доверен королевский перстень, под ударом окажешься сам. Подобных гонцов отряжают лишь в случаях великой необходимости.

Капитан разорвал ленту, скреплявшую послание, развернул свиток, пробежал глазами приказ. И уже через минуту двое стражников спешили к дверям, ведшим в подземелье.

— Навсегда забираете узника? — Капитан попробовал разговорить королевского посланца.

Тот не отозвался.

— Жаль, — продолжал капитан. — Очень уж он потешал моих людей. Жизнь-то у них не слишком веселая. А так порой слышишь — хохочут, узник забавную песню спел. Потом грустную заведет… Мои люди ко всему привычны, стоны их не разжалобят… А песни услышат — слезы в глазах стоят.

— Если они будут слушать мятежника, еще и не так заплачут, — отрезал зеленоглазый.

Капитан прикусил язык.

В это время стражники выволокли во двор Менестреля. Руки узника были связаны за спиной. Стражникам приходилось его поддерживать — сам Менестрель стоять не мог. Он крепко зажмурился и низко опустил голову: после подземелья даже тусклый осенний свет ослеплял. Он был босиком, запекшаяся корка грязи покрывала ноги, одежда висела лохмотьями.

Увидев, как гневно сжались губы королевского гонца, капитан прикрикнул на своих людей, полагая, что их необходимо поторопить.

— Где его лютня? — перебил зеленоглазый.

— Что? — опешил начальник стражи.

— Где его лютня? — Голос громыхнул гневом.

— В подземелье… — начал было один из стражников, но, не договорив, развернулся и ринулся к дверям темницы.

Менестрель же, заслышав голос гонца, поднял голову и попытался рассмотреть говорившего. Глаза слезились, вместо лиц он видел только розовые пятна. Но отчетливо слышал яростный, знакомый голос:

— Посадите его на коня.

Зацокали по каменным плитам копыта. Менестреля усадили в седло и привязали — сам удержаться на коне не сумел бы. Веревки врезались в тело, но это уже было неважно. Кроме грубого прикосновения веревок он чувствовал ласкающую влагу дождя, дыхание ветра, опьяняюще свежее после смрада темницы.

Вернулся стражник, прижимая к груди лютню. Зеленоглазый обернулся к спутникам, один из них нагнулся с коня и взял из рук стражника инструмент. Снова, взвизгнув, пошла вверх решетка. Зеленоглазый натянул перчатку, скрыв королевский перстень, и тронул коня. Они выехали из ворот крепости, миновали мост и направились вниз по улице, ведшей к городской стене. Ворота темницы захлопнулись за ними, и прежняя тишина воцарилась во дворе, вымощенном каменными плитами.

— Потерпи, — тихо сказал Стрелок Менестрелю. — Нам бы только из города выбраться.

Они беспрепятственно продвигались по улицам. Горожане почти не обращали на них внимания: стражники на каждом шагу встречаются. А оборванцев кто ж не видывал — в нынешнее-то время?

Дождь приутих, тучи стали расходиться, желтое, бледное угадывалось на небе солнце.

В воротах их никто не остановил.

* * *

В черном — стражи Магистра, в алом — люди короля. «Правда, под алым может таиться и черное. Беда, если юный паж окажется соглядатаем Магистра», — размышлял Рыжий Плут, поспешая за мальчишкой.

Холодные плиты пола жгли ноги. Каменные своды нависали над головой, стены коридоров, казалось, готовы были сомкнуться и раздавить. Обитатели замка — от латников в воротах до знатных лордов — смотрели угрюмо и неприветливо. Порой доносились взрывы смеха, но даже и смех звучал невесело — так люди смеются не оттого, что им хорошо, а оттого, что другим плохо. Плут незаметно отер пот со лба. Ему уже начало мерещиться, будто из каменного лабиринта нет выхода, когда паж отворил двери в сад. Плут перевел дыхание.

У белой стены, среди пурпура осенних цветов, под пламенеющими кленами сидела королева в окружении свиты. Ее величество совсем недавно получила позволение выходить в сад — по настоянию королевского лекаря. Артур, однако, позаботился о том, чтобы ее повсюду сопровождали придворные дамы. Издалека они казались яркими луговыми бабочками на зеленом склоне. Пестрели одеяния: желтые, голубые, розовые, лиловые. Нежные личики, любопытные взгляды… «А ведь половина из них — доносчицы», — подумал Плут.

Паж опустился на колени перед девушкой в бордовом одеянии:

— Гонец от его величества.

Дамы склонили друг к другу головы, заработали язычками. Плут встретился взглядом с королевой. Мгновение ясные серые глаза изучали его. Затем тень улыбки скользнула по лицу ее величества. Плут подал письмо. Аннабел сломала печать. Плут с тревогой наблюдал за тем, как она разворачивает свиток. Вдруг не совладает с изумлением, выдаст их обоих — жестом, взглядом, возгласом?

Недаром Аннабел родилась королевской дочерью. Недаром двадцать поколений ее предков властвовали в этой стране. Лицо ее не изменилось, лист пергамента не задрожал в руках. Лишь раз повернула она голову — к леди Амелии, пытавшейся украдкой заглянуть в письмо через плечо королевы. Бросила негромко, без гнева, словно отгоняя назойливую муху:

— Вы загораживаете мне свет.

Леди Амелия отошла и больше подступить не решилась. Дочитав, королева свернула письмо и обратилась к Рыжему Плуту:

— Поручал ли мой супруг дождаться ответа?

— Если ваше величество соблаговолит ответить.

— Я напишу.

Королева поднялась и, сделав посланцу знак следовать за ней, без излишней поспешности направилась в башню. Двенадцать придворных дам, шурша длинными подолами по осенним листьям, потянулись следом. Только леди Амелия попыталась ускользнуть.

— Разве я позволила вам удалиться? — спросила Аннабел.

Леди Амелия принужденно поклонилась и осталась при госпоже. Королева вошла в свои покои, повелела леди Амелии развлечь ее музыкой, подсела к столу и взяла в руки перо. Леди Амелия, отступив в угол к арфе, уже не могла слышать разговор королевы с гонцом.

Рыжий Плут с беспокойством поглядывал на Аннабел, опасаясь женской многоречивости. Ему не терпелось выбраться из замка. Аннабел, черкнув несколько строк, растопила воск и запечатала письмо. Подавая его Плуту, снова чуть улыбнулась:

— Вы прекрасно исполнили поручение. Благодарю.

Протянула бархатный кошель. Плут с удовольствием взвесил его на ладони. Затем Аннабел вынула из резного ларца янтарный браслет:

— Передайте пославшему вас.

Рыжий Плут с молчаливым поклоном принял украшение.

— Скажите моему супругу: я с нетерпением жду встречи.

Уходя, Плут оглянулся. Леди Амелия сидела бледная, с искривившимися от злобы губами. Королева шагнула к очагу и бросила письмо Стрелка в огонь.

Подобное благоразумие восхитило Плута.

* * *

Лесные ароматы пьянят. Если целый год вдыхать вонь гнилой соломы, ржавчины, грязных тел, а потом окунуться в запахи мокрой земли, прелых листьев, травы, сосен — как не захмелеть?

Если целый год пить тухлую, отдающую плесенью воду, а потом сделать глоток воды из лесного ручья — ароматной, сладкой и крепкой, словно вино, — как не захмелеть?

Если целый год изо дня в день слышать шаги часовых, стоны и ругань узников, шорох капель, срывающихся с влажных стен, а потом внимать шуму ветра в кронах деревьев, позвякиванию уздечек, перестуку копыт, голосам друзей — как не захмелеть?

Как не захмелеть, оказавшись дома, в тепле, у очага?

Менестрель вытянулся на кровати, провел рукой по льняной простыне. Усмехнулся:

— Даже не верится.

На щиколотках и запястьях его остались гнойные раны от кандалов. Гильда смочила полотно отваром из целебных трав, наложила повязки, затем напоила певца крепким бульоном.

Через мгновение Менестрель спал. Стрелок обратился к Оружейнику, стоявшему подле кровати:

— Не хотелось привозить его сюда, подвергать всех риску. Думал, укроемся в лесном храме.

— Какой лес? Какой храм? Ночевки в лесу его прикончат.

— Потому мы запутали следы и вернулись сюда. Ему нужен хороший уход, сытная еда, тепло, — Стрелок помолчал. — Да… Отведал королевского гостеприимства.

Плясунья, помогавшая Гильде, выпрямилась, прижала кулачок к губам. Слова Стрелка обожгли тем больнее, что и сама думала так же. Когда Менестрель, поддерживаемый музыкантами, переступил порог, Плясунья в первое мгновение его не узнала. Певец был бледен до желтизны, исхудал — больше походил на тень, чем на человека. Седины в волосах заметно прибавилось, только в улыбке еще проскальзывало что-то знакомое, прежнее. Плясунье захотелось оказаться лицом к лицу с Артуром. Высказать все, что накопилось на сердце. А еще — посмотреть в глаза. Удастся ли поймать хоть тень раскаяния? Если нет — что ж, оборотню ее сердце принадлежать не будет.

Гильда аккуратно разложила мешочки с травами, повернулась к мужчинам:

— Пора обедать.

Плясунья вызвалась посидеть подле больного, остальные поднялись наверх. Когда все устроились за столом, возвратился Рыжий Плут. Сбросил плащ, подбитый куньим мехом, занял свое место на скамье. Гильда поставила перед ним полную тарелку тушеного мяса, и Плут мгновенно набил рот, так что на нетерпеливые вопросы мог отвечать только мимикой и жестами. Это никого не устроило. Флейтист попытался отнять у Плута тарелку, тот намертво вцепился в нее правой рукой, а левой вынул из-за пояса и подал Стрелку свиток. Охотник взял, сломал печать, пробежал глазами. Друзья перестали жевать и внимательно следили за выражением его лица. Только Плут как ни в чем не бывало наворачивал мясо. Стрелок дочитал, улыбнулся — остальные облегченно вздохнули — и вновь углубился в письмо. Изучал так долго, что музыканты взялись заключать пари: Менестрель раньше встанет на ноги или Стрелок отложит свиток? Гильда удрученно поглядывала на остывающее в тарелках мясо. Один Плут ее порадовал: съел все подчистую, корочкой хлеба подобрал соус и попросил добавки.

Стрелок свернул письмо и весело посмотрел на друзей:

— Я сообщил королеве о наших планах, она просит известить, удалось ли освободить Менестреля.

Рыжий Плут поперхнулся. Флейтист принялся истово дубасить его по спине. Плут не выдержал и дал сдачи.

— Известить королеву? — откашлявшись, завопил Плут. — Опять в замок идти?

— Нет, нет, — успокоил Стрелок. — Надо привязать какую-нибудь ленту к ясеню, растущему у ворот замка. — Пояснил: — Дерево видно из окон покоев королевы.

— Стражи, конечно, будут глядеть в другую сторону, когда на дерево полезешь. Не пожелают узнать, что тебе там понадобилось?

— Можно ночью, — неуверенно начал Оружейник.

— Тогда уж точно угодишь в темницу. Ночью все кажется вдвойне подозрительней.

И тут вмешалась Гильда:

— Я это сделаю.

Мужчины разом повернулись к ней.

— Любопытно, каким образом? — рассердился отец.

Гильда только улыбнулась.

— Стражникам будет подарок, — захихикал Рыжий Плут. — Представьте, на ветке такая очаровательная птичка.

Гильда пропустила его слова мимо ушей. Оружейник подозрительно взглянул на дочь, но та держалась твердо и вынудила отца уступить.

— Ладно, — пробормотал он. — Посмотрим… О чем еще пишет королева?

— Просит встретиться с лордом Гаральдом.

— Это еще зачем? — встревожился Флейтист. — Все они в замке одна свора.

Оружейник протестующе взмахнул рукой:

— Нет. Лорд Гаральд прежде был Главой Королевского Совета; Артур поставил вместо него Магистра. Так что заодно они никак быть не могут.

— Вот лорду Гаральду и представится случай помириться с королем: принести наши головы, — упорствовал Флейтист.

— Вряд ли ее величество так мало ценит наши жизни, — улыбнулся Стрелок.

— Ее величество уже год сидит под замком, и лорд Гаральд даже не пытался ее освободить.

— Вероятно, ему не хватало нашей поддержки, — невинно предположил Стрелок.

Оружейник только головой покачал на подобную дерзость. Сказал:

— Я слышал, лорда Гаральда в городе нет, он вернулся в свой замок.

— Далеко это?

— Дней десять пути, — откликнулся Плут, обошедший почти все королевство.

— Дней десять, — задумчиво повторил Стрелок. — Если через месяц я не вернусь…

Распорядиться не успел. Перебил Оружейник:

— Не ты, а все мы вернемся или не вернемся.

— Ты не можешь оставить лавку. Гильда с Плясуньей должны ухаживать за Менестрелем, — спокойно возразил Стрелок.

— Мы… — вступил было Флейтист.

— Нет, — покачал головой охотник, — актерское ремесло — не воинское.

— Может, я пригожусь? — спросил Рыжий Плут.

Стрелок придирчиво оглядел его.

— Хорошо. Отправимся вместе.

Плут кинул на стол выразительно звякнувший кошель:

— От ее величества.

— Будь нашим казначеем, — попросил Стрелок Оружейника.

— Хозяюшка, нельзя ли еще мяса? — нежно улыбнулся Гильде Плут. — Раз остальные не едят…

— Как это «не едят»? — возмутился Флейтист. — Еще как едят!

Девушка отмахнулась:

— Стоило стараться, все равно вкуса не чувствуете.

Оружейник усмехнулся словам дочки, но смотрел невесело. Хмурились и музыканты.

После обеда Стрелок отозвал Плута в сторону и заставил поведать о встрече с королевой во всех подробностях. Лишь когда тот раз десять повторил, как выглядела ее величество, что и как говорила, Стрелок смилостивился и отпустил его, а сам отправился в комнату Менестреля; взглядом спросил Плясунью, как дела.

— Спит, — прошептала девушка. — Ни разу не пошевелился. Все слушаю — дышит ли?

— Гильда тебя скоро сменит.

— Плут вернулся?

— Да.

— И что? — невольно повысила голос Плясунья.

Стрелок прижал палец к губам. Девушка кивнула и, стараясь обуздать нетерпение, вновь взялась за работу — она расчесывала парики.

Стрелок рассказал о приключениях Плута, а заодно упомянул о намерении отправиться к лорду Гаральду. Плясунья расстроилась. Разлука ее пугала — доведется ли встретиться? Не посмела признаться Стрелку, но в глубине души радовалась, что музыканты останутся с нею.

Охотник все не уходил. Рассеянно перебирал мешочки с травами, явно думая о другом. В левой руке сжимал свиток. «Письмо королевы», — сообразила Плясунья.

— Что это за «козий корень»? — спросил Стрелок, прочитав название, вышитое на одном из мешочков.

— Такие мелкие белые цветочки, — удивленно отвечала Плясунья, — с раздвоенными листиками. Растут по берегам ручьев.

— А-а-а, — протянул Стрелок. — Еще их называют «звездчаткой». — И без всякого перехода добавил: — Она пишет, будто никогда не была его женой.

Плясунья не стала уточнять, кто эти «он» и «она». Высыпала на ладонь немного сухих цветов, размяла, понюхала.

— Да, это звездчатка.

Стрелок серьезно кивнул, еще раз поглядел на спящего Менестреля и вышел.

Плясунья встала, сделала танцевальное па, затем как ни в чем не бывало уселась на место и принялась с прежним усердием расчесывать парики.

* * *

Королевский алебардщик широко зевнул, переложил оружие в левую руку, потер глаза, еще раз зевнул громко и протяжно, с надеждой огляделся по сторонам. Вдали показался путник. Алебардщик грозно выпрямился и с воинственным видом прошагал десять положенных шагов по подвесному мосту, но путник свернул в боковую улочку, и стражник поплелся обратно к воротам замка. Устрашать было некого. Отчаянно зевая, стражник озирался в поисках какого-нибудь развлечения. Всю ночь хлестал дождь, а теперь пригревало солнышко, и лужи на дороге мало-помалу подсыхали. Надо же, чтобы именно в такой погожий день выпало стоять на часах! Алебардщик изнывал от скуки.

На дороге, тянувшейся вдоль рва, появилась горожанка с двумя детьми. Стражник лениво следил за ними. При ближайшем рассмотрении горожанка, к удовольствию стражника, оказалась молодой и хорошенькой. Старшему из мальчишек было лет восемь, младшему — не больше пяти. Старший в упоении прыгал по лужам. Младший норовил увязаться за ним. Старший кидал комья глины в воду, младший зачерпывал полные ладошки грязи, выливая ее главным образом на себя. Горожанка кричала и топала ногами на старшего и хватала за шиворот младшего. Ветер иногда доносил до часового ее гневные возгласы. Вот старший мальчишка вихрем пронесся мимо нее, обдав веером брызг. Горожанка с сердитым криком кинулась следом. Мальчишка шарахнулся к самому краю рва, потерял равновесие и скатился к воде. Горожанка испуганно ахнула. Мальчишка встал на четвереньки и пополз вверх. Юная горожанка подбадривала его рассказами о том, что с ним сделает, едва сможет достать. Младший брат, предоставленный самому себе, уселся на корточки в центре лужи и с наслаждением погрузил руки по локоть в грязь. Старший уже добрался до края рва, девушка протянула руку, желая его схватить, и тут он выпустил пучок травы, за который держался, и съехал на пузе вниз. Стражник расхохотался — он видел, что мальчишка проделал это нарочно. Теперь сорванец стоял у самой воды и веселился. И только когда она показала, что сейчас сама спустится, резво вскарабкался на откос. Девушка поджидала его, вооружившись ивовым прутом. Голова и плечи мальчишки поднялись над краем рва, горожанка поймала его за ворот и втащила на дорогу. Занесла прут и в это время увидела, чем занят младший брат. Отшвырнула прут, кинулась к нему. Старший удрал и залез на дерево. Стражник от смеха выронил алебарду. Девушка решительно потребовала, чтобы сорванец вернулся. Он на всякий случай поднялся повыше. Девушка сначала грозила, потом принялась умолять. Озорник смягчился и вступил в переговоры. Горожанка долго уламывала его. Мальчишка, похоже, требовал выкуп. Девушка вынула из волос алую ленту. Мальчишка спустился за трофеем, а потом забрался на самый верх. Девушка предостерегающе вскрикнула — ветки уже начали гнуться. Мальчишка привязал ленту, ветер подхватил ее, натянул, словно струну, отпустил, снова рванул…

Мальчишка благополучно слез наземь, горожанка крепко схватила его за руку и уж больше не отпускала. Стражник проводил их взглядом, зевнул и снова принялся мерить шагами мост.

* * *

Хвала старым мастерам! Хвала умельцам, обтесавшим непокорный камень и подогнавшим каменные плиты вплотную друг к другу. Хвала тем, кто возвел стены и сторожевые башни, укрепил ворота, окружил замок рвом. Благословенны руки, украсившие внутренние покои росписями и резьбой, соткавшие гобелены, выложившие мозаики. Прекрасен и неприступен замок Дарль, жилище лорда Гаральда.

Подъемный мост был опущен, но ворота заперты, и двое часовых с алебардами в руках приветствовали путников не слишком любезно.

— Лорда Гаральда повидать? А кто вы такие? Ворота замка не распахиваются для проходимцев.

Стрелок вынул янтарный браслет:

— Передайте эту вещь лорду Гаральду.

Часовой взял браслет, стукнул в ворота. Приоткрылась калитка. Часовой сказал несколько слов слуге и передал ему браслет. Калитка захлопнулась, часовой вернулся на место, а Плут со Стрелком в ожидании присели на землю.

Ждать пришлось долго. Стрелок запрокинул голову, обводя взглядом башни замка. Нелегко было бы взять штурмом эту твердыню.

Стрелок когда-то слышал от Аннабел, что лорд Гаральд в своих владениях бывал наездами, обычно жил в столице. Распоряжалась в замке его жена — среброволосая леди, родом из Лильтере. Певучее имя чужеземки звучало непривычно, поэтому ее просто называли госпожой замка Дарль или Янтарной леди. Прозвищем она была обязана необычайной страсти к этому камню. Каждый гость, желавший понравиться леди Дарль, вез ей изделия из янтаря.

Калитка вновь распахнулась, слуга — уже другой, высокий, синеглазый — внимательно оглядел мнимых торговцев. У Стрелка фальшивая борода скрывала половину лица, капюшон отбрасывал тень на глаза. Слуга чуть усмехнулся — явно привык к тому, что гости прячут лица, — и повел их в тесное помещение караульной.

— Оставьте оружие.

Выговор выдавал в нем чужеземца, лильтерца из свиты леди Дарль.

Стрелок отдал лук и колчан со стрелами, вынул из-за пояса нож. Плут последовал его примеру с видимой неохотой.

— Ничего не скажешь, теплый прием, — сердито пробормотал он.

Слуга вновь усмехнулся, быстро и умело обыскал их. Проявил немалую сноровку, найдя у Плута спрятанный кинжал. Поклонился полулюбезно-полунасмешливо:

— Ступайте за мной.

…Лорд Гаральд бесстрастно оглядел вошедших. Едва кивнул в ответ на их приветствия. Леди Дарль, сидевшая у окна, улыбнулась. Комната была сплошь уставлена изделиями из янтаря. Фигурки людей и животных, диковинные цветы и плоды, отшлифованные куски, оправленные в золото, и мелкие, необработанные, какие ребятишки собирают на побережье и горстями продают заезжим купцам… Внимание охотника привлекло мозаичное панно — олень на цветущей поляне. Мозаика была напоена солнцем и озаряла всю комнату. Стрелку невольно вспомнилась первая встреча с Аннабел, выложенный речными камешками белый олень. Леди Дарль указала на мозаику:

— Работа ее величества.

Лорд Гаральд с легким нетерпением взглянул на жену. Леди Дарль послушно умолкла и перешла на другой конец комнаты. Стрелок кивнул Плуту, и тот, подобно супруге лорда Гаральда, отступил в сторону.

— Снимите это, — лорд Гаральд указал на капюшон Стрелка.

Охотник откинул капюшон и сдернул фальшивую бороду. Лорд Гаральд резко выпрямился в кресле. В комнате наступила тишина. Леди Дарль тревожно переводила взгляд с мужа на гостя. Плут с показной беспечностью катал по ладони янтарный шарик.

Лорд Гаральд медлил, разглядывая стоявшего перед ним человека. Это обветренное лицо и зеленые глаза помнил прекрасно.

— Победитель состязаний. Начальник лучников. Оборотень.

Охотник улыбнулся одними глазами:

— Обычно меня называют Стрелком, милорд.

— Стрелок? Хорошо.

Лорд Гаральд еще раз оглядел лучника. Ему нравилось, как держался гость: спокойно, с достоинством. Словно не за ним по всему королевству гонялись люди Артура и Магистра. Стрелок ничем не напоминал затравленную жертву. При одном взгляде на его добротную, чистую одежду становилось ясно: прятался не под кустами. Нашел теплый кров и сытную еду, обрел сторонников.

— Вы хотели говорить со мной. — Лорд Гаральд положил руки на подлокотники кресла. — Слушаю.

— Королева Аннабел просила меня встретиться с вами.

— Вы виделись с королевой? — В голосе вельможи недоверие мешалось с изумлением. — Она свободна?

Охотник качнул головой:

— Нет. Я обменялся с ней письмами.

Лорд Гаральд, пораженный, подался вперед:

— Обменялись письмами?!

— Да.

Лорд Гаральд откинулся на спинку кресла, не сводя со Стрелка взгляда. Понимает ли этот сдержанный зеленоглазый человек, что совершил? Судя по всему — нет, раз говорит об этом так спокойно.

— За одну попытку передать письмо королеве лорд Дан поплатился жизнью!

Ответ лучника был короток:

— Мне помогли.

Он посмотрел на Плута. Лорд Гаральд смерил взглядом рыжеволосого паренька. Тот весело смеялся, показывая леди Дарль пустую ладонь. Поймав взгляд вельможи, с достоинством поклонился.

— У вас надежные друзья, — промолвил лорд Гаральд.

— Да, милорд, — подтвердил охотник, улыбаясь.

Лорд Гаральд подумал, что подобной улыбкой завоевывают друзей.

— Как вам удалось проникнуть в замок?

— Мой друг явился туда под видом королевского гонца.

— И не был разоблачен?

— Нет. Он передал ее величеству свиток, скрепленный королевской печатью.

— Стражи не отличили подделку?

— Печать была настоящей. Ко мне в руки попал королевский перстень.

Лорд Гаральд не поверил своим ушам.

— Королевский перстень?

Он давно уже не видел на пальце Артура перстня с печатью. Со дня коронации? Нет, раньше. Артур стал носить на цепочке другую печать. Впервые надел ее — лорд Гаральд зажмурился — в день похорон короля.

— Как к вам попал этот перстень? Впрочем, — вельможа перебил сам себя, — объясните потом. Что было в письме?

— Королева просила ее освободить.

И снова лорд Гаральд посмотрел на Стрелка, медля с ответом. Нет, охотник не был безумен. Говорил о том, что намеревался сделать.

Лорд Гаральд молчал. Да и что мог сказать? Напомнить, что королевский замок — неприступная твердыня? Что у короля и Магистра сотни людей? Лучнику это известно. Известно лучше, чем кому бы то ни было. Год с лишним за ним охотились. Но он не боялся ни Артура, ни Магистра.

— Освободить королеву…

Лорд Гаральд невесело усмехнулся, размышляя о том, как легко было расправиться с Артуром в день коронации, пока войска не присягнули новому государю, а Магистр не наводнил замок и столицу всяким отребьем. Попробуй сделать это теперь, когда в замке каждый второй — соглядатай Магистра, а в руках Артура наемное войско.

Вельможа вспомнил о неудачном покушении на Магистра. Убийство предотвратил тот самый Гирсель-южанин, которого он выгнал в сердцах, а Магистр принял на службу. Не забыл лорд Гаральд и о двух слугах, пытавшихся прикончить Магистра. Один сумел бежать. Второй умер на дыбе, так ничего и не открыв палачам.

Лорду Гаральду удалось остаться в тени, и все же нетрудно было догадаться, кто направлял удар. Чем ответит Магистр?

Леди Дарль смотрела на мужа с нежностью и печалью. Браслет, привезенный Стрелком, был некогда подарен принцессе Аннабел самой леди Дарль. Было ясно: посланцы королевы явились за помощью. Леди Дарль грустно улыбнулась — прежде еще, чем супруг принял решение, она знала, какой выбор последует. Понимала и чем этот выбор грозит.

Она поднялась и пригласила Плута к столу, к шахматной доске и фигуркам, выточенным из янтаря.

Лорд Гаральд, прищурившись, спросил лучника:

— У вас, конечно, уже есть план?

— В замок можно проникнуть подземным ходом.

Лорд Гаральд решил больше ничему не удивляться.

— Вы знаете, где подземный ход? Главе Королевского Совета перестали доверять эту тайну лет двести назад.

— Королева объяснила в письме, где искать вход в подземелье.

— И вы, конечно…

Лучник кивнул:

— Да, я нашел это место.

В глазах лорда Гаральда промелькнуло нечто большее, чем простое одобрение.

— Далеко от города?

— Сразу за городской стеной, в лесу.

Лорд Гаральд сосредоточенно постукивал пальцами по подлокотникам. План начал обретать четкие очертания.

— Значит, подземный ход начинается в лесу. А где заканчивается?

— В замке, в покоях короля.

Лорд Гаральд раздельно повторил:

— В покоях короля?

— Да.

— Должен же быть какой-то предел безумию, — пробормотал вельможа.

— Простите, милорд? — переспросил Стрелок.

— Пустяки, не обращайте внимания. Итак, ход заканчивается в покоях короля. Это, конечно, лучше, чем в покоях Магистра.

Лучник сдержал улыбку:

— Короля нет в столице.

— Думаете, его комнаты пустуют? — хмуро осведомился лорд Гаральд. — Вспомните о слугах. Да и часовые у дверей…

Он умолк. Потом заговорил медленно, обдумывая каждое слово:

— Из покоев короля есть и другой выход. В узкий коридор, ведущий к комнатам королевы. У дверей покоев ее величества тоже стоит стражник. Только не королевский алебардщик — им Артур не доверяет, — а слуга Магистра. По его зову сбегутся десятки головорезов…

— Следует напасть внезапно.

Лорд Гаральд исподлобья взглянул на Стрелка:

— Все равно тревога поднимется быстро.

— Думаю, подземный ход обнаружат не сразу. Успеем добраться до леса, а там я собью погоню со следа.

— У выхода из подземелья вас встретят мои слуги.

— Не нужно, милорд. Чем меньше людей, тем проще запутать следы.

— Где оставить лошадей?

Стрелок ответил после секундной паузы:

— Это зависит от того, куда мы решим направиться.

Лорд Гаральд понимающе улыбнулся:

— Я готов принять ее величество в замке Дарль.

Стрелок посмотрел на него. Лорд Гаральд подумал, что человек этот, став королем, сумеет награждать взглядом. Лучник сказал:

— Я проведу королеву лесом, напрямик к Расселинам.

— Хорошо, мои люди будут ждать там… На дороге — подставы… — заключил он вполголоса. — Но одолеете ли вы стражника у покоев королевы?

— Да.

— Однако вы в себе уверены!

— Я воевал, милорд, — просто ответил Стрелок.

Неожиданный взрыв смеха заставил обоих обернуться. Рыжий Плут и леди Дарль склонились над шахматной доской, приглашая друг друга полюбоваться, какая изумительная ситуация сложилась на доске благодаря их обоюдной рассеянности. Лорд Гаральд благосклонно посмотрел на Плута и снова обратился к Стрелку:

— Подземным ходом лет сто не пользовались. С тех пор как хромой Иаков удрал от супруги, пытавшейся стать вдовой.

— Ушел? — заинтересовался Стрелок.

— От этой ушел, — рассеянно отвечал лорд Гаральд. — Со второй повезло меньше… Что если ход затоплен или обвалились своды?

— Это и следует выяснить.

— Хорошо… Вы пробираетесь подземным ходом к королевским покоям, оттуда — узким коридором — к комнатам королевы. Оглушаете охранника, освобождаете королеву…

— Ее величество необходимо предупредить.

— Как? Впрочем, что-нибудь придумаем… — Вельможа в досаде прищелкнул пальцами. — Риск велик, очень велик.

— Если попаду в западню, то один.

— Чтобы не попасть в западню, надо приготовить путь к отступлению. Вы должны наизусть знать все коридоры и переходы замка.

Стрелок кивнул:

— Я тоже думал об этом, милорд. Выучу по пути столицу.

— Поедете как человек из моей свиты. В городе остановитесь в моем доме.

Леди Дарль поднялась, высекла огонь и зажгла свечи, пламя отразилось в десятках янтарных фигурок, в комнате стало светло и по-особенному уютно.

Вельможа повернулся к окну. Последние лучи заходящего солнца золотили облака. Поднялся ветер. Трепетали на деревьях порыжелые листья.

Лорд Гаральд наморщил лоб. Давно ли зеленоглазый гость переступил порог этой комнаты? И успел уже склонить хозяина к мятежу. Что ж, лучник — избранник Аннабел. Возложить венец на его голову — цель, достойная усилий. Оказаться по правую руку нового государя — совсем не то, что уступить кресло Главы Совета — Магистру.

Лорд Гаральд хлопнул в ладоши. На пороге возник тот самый слуга-лильтерец, который обыскивал Стрелка с Плутом.

— Поручаю тебе моих гостей.

Слуга отметил перемену в тоне хозяина, вежливо поклонился.

— Надеюсь, ваш друг, — лорд Гаральд кивнул в сторону Плута, — не откажется погостить в замке?

— Полагаю, нет, — ответил Стрелок, видя, как забавляют леди Дарль нехитрые фокусы Плута.

…Когда гости удалились, лорд Гаральд обернулся к жене. Леди Дарль положила руки ему на плечи.

— Возвращаетесь в столицу?

— Да.

— Так скоро… — Она вздохнула.

— Королева просит помощи.

— Я понимаю.

Она отступила на несколько шагов, спросила уже иным тоном:

— Кто этот человек?

— Жених принцессы, — негромко ответил лорд Гаральд.

Лицо леди Дарль осветилось мягкой, одной ей присущей улыбкой.

— Я не могла поверить в любовь Аннабел к Артуру.

— А лучник вам понравился?

Леди Дарль, задумавшись, склонила голову к плечу.

— Понравился?.. Рядом с ним легко дышится. — Она помедлила, подыскивая слова. — Не знаю, не умею объяснить, но… Когда я кладу руку на шершавый древесный ствол, в душе моей воцаряются покой и тепло. Такой же покой я ощутила, глядя на этого человека.

* * *

Не было ярких стягов, не было толпы горожан по обеим сторонам дороги, цветов, лент… Отряд вернулся в столицу ночью. Разбуженные цокотом копыт, горожане вскакивали, подбегали к окнам, приоткрывали ставни, успевали увидеть лунный отблеск на доспехах всадников. Отряд стремительно пронесся через город, распугивая бродячих собак и заставляя прижиматься к стенам домов запоздалых путников, и влетел во двор замка. В окнах замелькали факелы, со всех сторон сбегались слуги. Артур, оборотившись к воинам, произнес положенные слова благодарности и распустил дружину.

Королевские дружинники возвратились в Тург — крепость, расположенную в двух милях от столицы.

Его величество спрыгнул с коня. Рядом оказался Драйм, поддержал. Опираясь на плечо побратима, Артур направился к распахнутым дверям. Всем бросилось в глаза, что шагал он тяжело, и полетела по замку весть: его величество был ранен в стычке с мятежниками.

В королевской опочивальне уже ярко полыхали дрова в очаге. Артур со вздохом облегчения сбросил на руки подскочившему слуге тяжелый плащ, повалился в кресло, вытянул ноги, позволяя снять забрызганные грязью сапоги. Изящный паж поднес серебряную чашу с водой, в которой плавали розовые лепестки. Артур ополоснул лицо, откинулся в кресле и несколько минут сидел, не шевелясь. Он был бледен, губы запеклись.

В комнату, расталкивая слуг, ворвался сопровождавший его величество лекарь и тут же принялся распоряжаться. Выгнал пажей, слугам велел лечь мертвыми, но никого к королю не допускать. И только после этого обратился к Артуру:

— Я предупреждал ваше величество, что рана откроется.

Артур застонал от боли, когда Драйм стаскивал с него кольчугу. Лекарь вымыл руки, разрезал и снял с короля рубаху и принялся отмачивать присохшую повязку. Лицо Артура стало серым.

Из-за дверей донесся приближающийся гул голосов. Слуги пытались преградить дорогу кому-то решительно рвавшемуся вперед.

— Его величество запретил…

— Приказ не относится ко мне, — прорычал чей-то голос, двери распахнулись, и на пороге возник Магистр.

Лекарь негодующе обернулся к нему. Артур, пытаясь улыбнуться, сказал:

— Так же мы ворвались в крепость Ольшез.

Магистр впился взглядом в лицо Артура, оглядел обрывки брошенной на пол рубахи, розовую от крови воду в тазу и, наконец вспомнив, поклонился:

— Рад приветствовать ваше величество. К сожалению, вижу, вы нездоровы…

— Лорд Ольшез выставил прекрасных лучников на стены замка. Пусть наши оружейники полюбопытствуют, из какого сплава северяне делают наконечники для стрел.

Едва дослушав, Магистр требовательно обратился к лекарю:

— Насколько серьезна рана его величества?

— Страна не лишится государя, — с гневом отвечал тот, — однако здоровье короля будет зависеть от того, как скоро вы покинете комнату.

Магистр устремил на него тяжелый взгляд. Лекарь не смутился:

— Возможно, господин Магистр желает проявить свое чудодейственное умение? Прикажите ране закрыться или попытайтесь унять лихорадку!

Королю стало жаль своего бесстрашного лекаря. Стремясь обратить все в шутку, Артур сказал:

— Нет, Либурне, не надейтесь на магию! Исправляйте ошибки сами.

Магистр не отводил взгляда от лица лекаря. Артур понял, что, если хочет спасти Либурне, должен угодить Магистру. И заговорил о том, что, как понимал, более всего занимало Магистра:

— После месяца осады лорд Родирер объявил о своей покорности и распахнул ворота. Я помиловал его. Пополнив дружину воинами из его отряда, отправился на штурм замка Ольшез. Замок взять удалось, лорда Ольшеза я казнил.

— Спешу первым поздравить ваше величество с победой, — откликнулся Магистр, отворачиваясь от лекаря. — Значит, владения лорда Ольшеза остались без хозяина?

— У лорда Ольшеза двое сыновей.

— Стоит ли доверять сыновьям мятежников?

Артур ответил хрипло и после паузы — лекарь пытался снять повязку.

— Я обдумаю это.

— Полагаю, — продолжал Магистр, — владения Ольшеза следует передать человеку, доказавшему преданность вашему величеству.

— У вас, конечно, есть на примете такой человек? — насмешливо осведомился Артур.

— Разумеется. — Магистр скупо улыбнулся. — Мне кажется, пришла пора наградить усердие господина Драйма.

Артур удивился до такой степени, что перестал ощущать боль. Он-то полагал — Магистр хлопочет за себя. Драйм во все глаза смотрел на Магистра. Вот уж от кого не ждал услуг!

Артур улыбнулся белыми губами. Сделать сына своей кормилицы лордом Ольшеза? Что ж, разве не для этого завоевал он власть? Король может поступать как ему заблагорассудится.

— Что скажешь, Драйм?

Кончиками пальцев побратим дотронулся до изуродованной огнем щеки. Стать лордом Ольшеза! Об этом он и мечтать не смел. Сияющая картина развернулась перед его взором: лесные угодья, пастбища, тучные стада, замок на скале, о подножие которой разбиваются морские волны. Имело бы для некоей девушки это хоть какое-то значение? Артур не может, а он мог бы жениться, передать сыну титул…

Драйм оборвал себя: «Посмотрись в зеркало». А потом вспомнил, что ни зеленых пастбищ, ни тучных стад нет — по земле только что прошлись огнем и мечом. Подумал: а зачем это понадобилось Магистру? Подкупает? И все же Драйм не в силах был расстаться с мечтой о твердыне, вознесшейся над морем.

Магистр согнулся в поклоне и удалился. В дверь просунул голову паж:

— Леди Амелия просит допустить…

— Не сейчас, — зашипел Артур. — Драйм, прогони… Не до нее…

Ему и впрямь было не до нее — лекарь добрался до раны.

Леди Амелия ждала в галерее. Голубое одеяние оторочено мехом чернобурки, нить крупного жемчуга обвивает точеную шею, кожа сияет белизной, в глазах гневные блики.

— Почему меня не пускают? — вскричала она пылко. — Я хочу видеть его величество!

— Король позовет вас… чуть позже.

Амелия топнула ногой:

— Господина Магистра он призвал сейчас!

Драйм удивился. Прежде Амелия не позволяла себе подобной дерзости.

— Полагаю, господин Магистр имел право первым узнать о событиях на севере.

— Вот как?! — вспыхнула Амелия.

Обычно она не смела грубить Драйму, не желая ссориться с Артуром. Однако сейчас была вне себя.

— Его величество охотно беседует с Магистром, охотно отправляет письмо королеве, лишь для меня…

— Его величество ни разу не писал королеве, — перебил Драйм.

Амелия рассмеялась ему в лицо:

— Королева приняла гонца.

Драйм нахмурился, не зная, верить или нет.

— Его величество пришлет за вами, — пообещал он по размышлении.

Леди Амелия, сразу поняв, что это не отговорка, отступила.

…Лекарь закончил перевязку. Артур, полуодетый, лежал на высокой королевской кровати. На фоне лазурных покрывал лицо его казалось совсем желтым. От головы по подушке расплывалось пятно пота.

— Не надо никого звать, — проговорил Артур, заметив движение Драйма.

Голос его, хотя и звучал тихо, уже обрел прежнюю твердость.

Лекарь налил вина в нефритовый кубок, разбавил до половины водой, подал королю. Артур выпил жадно и торопливо, вновь бессильно откинулся на подушки. Лекарь и Драйм сумрачно смотрели на него. Наконец целитель откланялся. Артур мрачно заметил:

— Когда я поправлюсь, Драйм, позаботься отослать Либурне из замка. Не следует ему попадаться на глаза Магистру.

Драйм хотел спросить: неужто король уже не в силах защитить своих людей? Не спросил — пощадил побратима.

— Леди Амелия… — начал он.

Артур отмахнулся:

— Не сегодня.

Протянул руку, и Драйм подал кисть винограда на серебряном блюде. Артур отщипнул черную, словно подернутую инеем, ягоду.

— Леди Амелия говорит странные вещи. Будто вы, ваше величество, писали королеве.

— Что? Когда?

— Когда были на севере.

Артур выплюнул косточку, отправил в рот следующую ягоду.

— Она просто обезумела от зависти. Надо же — завидовать королеве! Аннабел сидит взаперти, Амелия царит на всех празднествах… Наряды ее богаче, чем у королевы, прислуги больше…

— Она уверяет, что королева принимала гонца.

Артур поморщился.

— Можно допросить часовых и узнать, так ли это, — настаивал Драйм.

— Уж я-то знаю, что никакого гонца… — нетерпеливо начал Артур. Взглянул на Драйма: — Ты придаешь значение ее болтовне?

— Думаю, леди Амелия побоялась бы солгать и вызвать ваш гнев, — осторожно заметил Драйм.

Артур в досаде оттолкнул блюдо с виноградом.

— Пошли за ней и за часовыми. И помоги мне встать.

Леди Амелия — серебристый мех дрожит на плечах, в огненных волосах мерцают драгоценные камни — склонилась перед королем.

Артур, закутавшись в плащ, сидел в кресле у очага.

— Моя леди, объяснитесь, — потребовал он нетерпеливо.

Амелия удивительно кратко и толково поведала о случившемся. Лицо Артура потемнело. Он перевел глаза на часовых, охранявших покои королевы. Оба были из свиты Магистра и заслуживали полного доверия. Оба клялись, будто гонец показал свиток, скрепленный королевской печатью.

— Как он выглядел?

— Свиток?

— Как выглядит моя печать, я знаю, — свирепо оборвал Артур. — Гонец.

Часовые переглянулись и дружно наморщили лбы, вспоминая.

— Кажется, рыжий, — неуверенно начал один.

— Да, да, — радостно подхватил другой. — Рыжий и в веснушках. На куртке был герб с алыми маками.

— Если вы заподозрили неладное, почему не известили Магистра? — накинулся Артур на леди Амелию.

— Королева не отпускала меня, — с полным самообладанием оправдалась та.

Артур, несмотря на досаду, понимал: срывать гнев на женщине — нелепо. Взял себя в руки, с улыбкой поблагодарил леди Амелию, велел поутру прислать к нему старшину ювелиров. Обрадованная этим, а еще более — бедой, грозящей королеве, леди Амелия самыми нежными словами простилась с возлюбленным монархом и выплыла из комнаты. Взмахом руки Артур удалил часовых. Едва двери захлопнулись, он без помощи Драйма вскочил:

— Лорды Совета ловко воспользовались моим отсутствием… Кто их них? Лорд Гаральд? Нет, слишком осторожен. Лорд Бертрам? Нет, этот попытался бы отбить королеву силой. Лорд Мэй?

Артур шагал из угла в угол, выкрикивая имена.

— Вам лучше лечь, — встревожился Драйм. — Ваша рана…

Артур присел на кровать.

— Надо узнать, кто это сделал.

— Возможно, ваше величество доверяли кому-то из лордов свою печать? Хотя бы на время?

— Нет, — отрезал Артур. Коснулся висевшей на шелковом шнуре печати. — Она всегда при мне.

— Перстень! — вырвалось у Драйма, и он тут же прикусил язык.

Артур медленно повернулся:

— Ты что же, думаешь… Уличная танцовщица…

— Нет, конечно нет, — подхватил Драйм.

— Я отдал перстень Плясунье, чтобы она, когда пожелает, могла свободно прийти в замок, ко мне. Не сомневался: рано или поздно она появится.

— А если девушка потеряла перстень, — перебил Драйм, — или у нее украли?

— Так, наверное, и случилось, — сухо подтвердил Артур, считая, что с его подарком следовало обходиться бережнее.

Драйм кивнул. Ему меньше всего хотелось навлечь опасность на девушку. Как они тогда веселились в таверне: Артур, Плясунья, Стрелок… Стрелок!

Драйм изменился в лице. Артур, также вспоминавший встречу с Плясуньей, мгновенно угадал его мысли. Процедил сквозь зубы:

— Стрелок! Бродячие актеры… Могли встретиться.

— Зачем Плясунье помогать охотнику? — поторопился возразить Драйм.

Артур не стал слушать.

— Мне это надоело. Ни от стражников, ни от слуг Магистра никакого проку. Год охотятся за Стрелком. А он только дерзости набирается!

— Не он это, — снова вступился Драйм.

Артур оборвал:

— Пусть не он. Но мне не будет покоя, пока этот человек жив. Королева надеется на его помощь… Давно пора было, — пробормотал Артур. — Следовало сразу принять меры…

— Какие меры? — спросил Драйм, у которого из головы не шла Плясунья.

— Кажется, Стрелок дружил с Менестрелем? Так завтра же… — Артур вскинул голову. — Завтра же на всех площадях герольды объявят, что через три дня Менестреля вздернут на виселицу. Мол, знался с оборотнем. Увидишь, трех дней не пройдет, как Стрелок явится в замок.

— Прежде вы хотели пощадить Менестреля, — напомнил Драйм.

— Что же… пощажу, если поймаю Стрелка. Отправь гонца в темницу и распорядись, чтобы отыскали актеров.

Драйм не тронулся с места.

— Зачем?

— Сама Плясунья теперь прийти не сможет, раз потеряла перстень, — засмеялся Артур. — Я не воюю с женщинами.

Драйм вспомнил о королеве, однако смолчал: не ровен час, разгневает побратима, навлечет беду на Плясунью.

Помедлив, он вышел.

* * *

На рассвете небольшой отряд приближался к столице. Впереди — величественный седой лорд на золотисто-рыжем иноходце. Одежды всадника были расшиты жемчугом, седло и уздечка коня — серебром. За господином следовали семеро одетых в сине-белое слуг.

Ворота города были еще заперты — по раннему времени. Лорд осадил коня, и оруженосец, ехавший по правую руку, затрубил в рог. На стене произошло какое-то движение, часовой закричал:

— Кто идет?

— Отряд славного рыцаря, лорда Гаральда! — отвечал оруженосец, набрал воздуха для следующего возгласа, но, спохватившись, умолк. Прежде приходилось добавлять: «Главы Королевского Совета».

Створки ворот раздались в стороны.

— Какое проворство, — заметил лорд Гаральд. — Обычно этих стражей не добудишься.

Сам начальник караула вышел из башни и отвесил лорду Гаральду низкий поклон. Вельможа милостиво кивнул в ответ, но удивление его лишь возросло: и капитан на ногах в такую пору?

Двое всадников отделились от кавалькады, свернув в узкую боковую улочку. Остальные продолжали подниматься к вознесшейся над городом громаде замка. Миновали подвесной мост, и оруженосец уже вскинул к губам рог, когда ворота распахнулись.

— Пожалуйте, милорд! — воскликнул один из алебардщиков.

Лорд Гаральд с тревогой обводил взглядом фасад замка. В окнах мелькал свет.

— Нынче ночью никому не спится?

— Король возвратился, — объяснил стражник.

— Когда? — вырвалось у лорда Гаральда.

— Немногим ранее вас, милорд.

Лорд Гаральд издал возглас, весьма напоминавший стон.

* * *

— Ваше величество, проснитесь. Господин Драйм явился. Ваше величество!

Артур с трудом оторвал голову от подушки. Сквозь щели в ставнях пробивался свет. Огонь в очаге погас. Наступило утро.

— Зови.

— Ваше величество!

Драйм вытолкнул вперед какого-то человека, и тот, не удержавшись, рухнул на колени; звякнули доспехи, но упавший даже не попытался встать, а пополз к королевской кровати.

Артур приподнялся на локте и махнул рукой, веля открыть окно. Паж, неслышно ступая, пересек комнату, отворил ставни. Сырой воздух осеннего утра проник в комнату. Артур жестом отослал пажа. Потер лоб. Голова была тяжелая, бок отзывался на малейшее движение резкой болью.

Артур, щурясь, переводил взгляд с Драйма на коленопреклоненного человека, пока наконец не узнал его. И тут сон разом покинул Артура. Король рывком сел на постели. Скрипнул зубами, прижал ладонь к больному боку.

— Капитан… — голос короля не сулил ничего доброго, — вы пришли сообщить, что кто-то из узников бежал?

И, говоря это, король уже знал, о каком узнике пойдет речь. Начальник стражи замотал головой.

— Н-нет, ваше величество, — выговорил он, заикаясь. — Н-не бежал, нет. Его забрали. По вашему повелению.

Под взглядом короля уткнулся в пол лицом.

— По моему повелению? — зловеще переспросил король.

— Они показали свиток с печатью, — пояснил Драйм.

— Не только! — воскликнул капитан, хватаясь за край простыни, свисавшей с королевской кровати. — Они показали печать. Печать вашего величества. Как я мог не исполнить приказ, как мог…

— Печать? — перебил король. — Какую?

— Перстень с маками и…

— Перстень! — Король повернулся к Драйму, тот отвел глаза.

— Любопытно. — Артур говорил спокойно, но от этого спокойствия у начальника стражи леденела кровь. — Значит, они показали мой перстень. Кто «они»?

— Гонцы.

— Сколько их было?

— Трое, ваше величество.

— Можете их описать?

— Только того, кто говорил со мной, ваше величество.

Король ждал.

— Он такой… Волосы с проседью… Черная борода… Да, глаза зеленые…

— Глаза зеленые? — почти ласково переспросил Артур.

Смотрел он в этот миг на Драйма, а Драйм — на кончики своих сапог.

— Он так повелительно говорил… Мог ли я усомниться, и ваша печать…

— Повелительно говорил, — нежно протянул Артур. В следующее мгновение он оказался на ногах и с размаху ударил начальника стражи кулаком в лицо. — Прочь отсюда!

Капитан, утирая плащом кровь, хлынувшую из разбитого носа, чуть не на четвереньках ринулся к дверям, радуясь, что так легко отделался. Артур схватился за бок, повалился на кровать.

— Как тебе это нравится, Драйм? Говорил повелительно. Показал печать. Печать… Найди мне эту девушку, Драйм. Достань из-под земли.

— Зачем?

Артур не обратил внимания на то, что Драйм уже вторично задает этот вопрос.

— Я должен знать, что это не она. Печать отняли, украли… Не могла Плясунья так поступить со мной. Кто ей Стрелок и Менестрель? Пожелай только, пришла бы сюда, царила бы на всех пирах, слушала певцов и музыкантов…

Драйм как-то странно усмехнулся:

— Вот она и предпочла освободить певца и музыканта.

Артур осекся. Взглянул на побратима так, словно увидел впервые.

— Драйм, — промолвил он наконец, — ты что же, думаешь, девушка поступила правильно?

— Думаю? Вы никогда прежде не спрашивали, что я думаю, — отвечал Драйм с заметным раздражением. — Лишь бы я исполнял вашу волю.

Артур растерялся:

— Ты никогда так не разговаривал со мной.

— Зато исполнял, что велено.

— Это не ответ, Драйм. — Артур начал сердиться; он не понимал происходящего.

— Зачем спрашивать у меня одобрения? То, что хорошо для вас, всегда было хорошо и правильно для меня.

— Если так, почему ты злишься? — спросил Артур.

Драйм промолчал. Артур окинул его долгим взглядом, затем продолжал:

— Все же, думаю, девушка не виновна. Если ее разыщут, пусть обращаются как с гостьей, а не как с пленницей.

* * *

Лорд Гаральд вручил слуге небольшой ларец:

— Подарок ее величеству от леди Дарль.

У дверей покоев королевы посланца остановил страж Магистра. Открыл ларец и долгое время разглядывал выточенные из янтаря фигурки. Из прозрачного золотисто-желтого янтаря была сделана фигурка девушки, из темного винно-красного — юноши. Янтарная красавица, словно в танце, поднялась на носки, запрокинула голову. Юноша, будто на охоте, одной рукой поднимал лук, другой — вытаскивал стрелу из колчана.

Стражник посвистел, восхищаясь тонкой работой, а еще больше — ценой подарка. Со вздохом захлопнул ларец:

— Несите королеве.

Спустя мгновение, Аннабел, улыбаясь, лицезрела янтарного лучника.

…О том, что скромный дом у городской стены, с узким, в два окна, фасадом, высоким крыльцом и островерхой крышей, над которой со скрипом поворачивался флюгер в виде драконьей головы, принадлежит лорду Гаральду, знали немногие из его приближенных. Лорд Гаральд в этом доме не жил и не держал там прислугу. Лишь изредка раздавались шаги по каменным ступеням, распахивались ставни на окнах, пропуская свет в небогато обставленные комнаты.

Лильтерец, сопровождавший Стрелка, вставил тяжелый ключ в замочную скважину, налег. Ключ повернулся не сразу. Лильтерец выругался сквозь зубы и повторил попытку. Пока он возился с дверью, Стрелок разглядывал украшавшие фасад барельефы — двух рыцарей, летевших на боевых конях навстречу друг другу; забрала их были опущены, копья нацелены для удара. Ключ с отвратительным скрежетом повернулся, лильтерец распахнул дверь, приглашая Стрелка. Сам сбежал с крыльца, отпер ворота, повел во внутренний двор лошадей.

В трапезной Стрелок бросил на скамью плащ и дорожный мешок, прошел в кухню и вернулся оттуда с охапкой дров. Развел огонь в очаге.

Вошел лильтерец. Охотно подсел к очагу. Из дорожных мешков извлекли хлеб, окорок, бутыль с вином и с превеликим удовольствием позавтракали. За окнами накрапывал дождь.

— Невесело будет в лесу, — заметил лильтерец, разливая вино по кружкам. — По-прежнему хотите идти в одиночку?

— Да, Мелп, — коротко отозвался Стрелок.

После еды их сразу начало клонить в сон — сказывалась проведенная в дороге ночь. Лильтерец поднялся наверх и принес два теплых покрывала, притворил ставни. Стрелок заснул, едва коснувшись головой скамьи.

Разбудил его стук дверного молотка. Лильтерец вскочил. Жестом остановил Стрелка, потянувшегося к оружию, сказал:

— В погреб. Оттуда — во внутренний двор и на другую улицу…

Лильтерец скользнул к окну, выглянул в щель между ставнями. Стрелок медлил, не желая оставлять Мелпа одного. Лильтерец считал своим долгом охранять его, случись потасовка — прикрыл бы. Лучник никак не мог к этому привыкнуть: привык защищаться сам да еще и защищать других.

Лильтерец обернулся, кивнул — все в порядке, свои. Поспешил к дверям.

В передней послышался звучный голос лорда Гаральда. Приказав слугам дожидаться, вельможа вошел в трапезную. Стрелок шагнул ему навстречу. Лорд Гаральд не должен был приходить в этот дом. Значит, стряслась беда. В груди все смерзлось. «Аннабел?»

— Король вернулся, — сообщил лорд Гаральд.

Стрелок перевел дыхание.

— Ввел дружину в город часа за три до рассвета, — объяснил лорд Гаральд. — Северяне разбиты, одержана победа, но король ранен. Говорят, серьезно. Правда, рана не помешала ему вечером переговорить с Магистром и с леди Амелией и допросить стражников у покоев королевы. О лжегонце уже известно.

— Королеве грозит опасность?

— Думаю, нет. Держать ее взаперти — на большее Артур не отважится. Наследница престола нужна живой… — Лорд Гаральд мгновение помолчал. — По слухам, король был весьма раздосадован.

— Да неужели? — язвительно осведомился Стрелок.

— Наши планы рушатся. Король вернулся, поэтому хозяйничать в его комнатах не удастся.

— Не ждать же год, два, три, пока Артуру вновь вздумается уехать, — возразил Стрелок. — Рано или поздно он отлучится из своих комнат.

— Десятки слуг и пажей никуда не отлучатся.

— Я буду переодет. Никто не удивится, столкнувшись в проходной комнате с человеком Магистра.

— А если удивится? Хуже того — встревожится? После всех событий… Сегодня утром к королю был вызван начальник темницы.

Стрелок невольно придвинулся ближе к собеседнику.

— И что же?

— Был бит.

Стрелок возвел глаза к потолку. Когда освобождал Менестреля, руки чесались намять бока начальнику темницы. Мог ли надеяться, что за него это сделает Артур.

— Оказывается, вы не все мне рассказали, — заметил лорд Гаральд.

Лучник улыбнулся:

— Не хотел хвастать, милорд.

— Королевский перстень сослужил еще одну службу?

— Да. Я вызволил друга из темницы.

Лорд Гаральд положил на скамью сверток, который до той минуты прикрывал полой плаща:

— Вот ваша одежда. Сегодня вечером Артур созывает Совет… Три-четыре часа королевские покои будут пустовать.

Вельможа подозвал лильтерца, и Мелп помог Стрелку облачиться в длинное черное одеяние. Лорд Гаральд отступил на шаг, придирчиво оглядел охотника.

— Капюшон пониже, глаза к земле, человек Магистра не подарит открытым взглядом… И помните: коридор, галерея, винтовая лестница…

* * *

Стрелок покинул город перед самым закрытием ворот. Прохожих было мало; стражники, прятавшиеся от дождя под навесом, не обратили на него никакого внимания. Стрелок перепрыгнул придорожную канаву и свернул в лес. Не пытаясь отыскать тропу, двинулся напрямик, меся мокрую землю и палые листья. Безошибочно вышел к подножию холма.

Лил дождь, и чавкала грязь под ногами, а Стрелку вспоминался ясный ветреный день — последний день, проведенный в лесу с Аннабел. Сначала они долго бродили по обрыву реки, вспоминая сказания о славном короле Августе и его дружине. Потом Стрелок заприметил оленьи следы, и Аннабел вдруг захотела по ним пойти. Спустившись в овраг, лучник с принцессой пересекли его, вновь вскарабкались на откос и оказались в осиновой роще. Здесь ветер не чувствовался. Лишь запрокинув голову, можно было увидеть, как верхушки деревьев метут синее небо.

Миновав рощу, они достигли высокого холма. Солнце щедро заливало пологий склон. У подножия громоздились огромные валуны, с трех сторон окруженные густым кустарником. Аннабел, сразу позабыв об олене, опустилась на раскаленный камень, спугнула гревшихся на припеке ящериц. Стрелок присел на траву у ее ног.

Маленькая птаха кружила в воздухе. Слышалось редкое:

— Пинь, пинь.

Аннабел погладила ствол одинокой рябины:

— Как подросла… — объяснила Стрелку: — Едва от земли поднималась, когда мы были здесь вдвоем с Маргарет.

Больше она ничего не прибавила, и долгое время они провели в молчании, давая отдых и ногам, и мыслям. А когда направились в обратный путь, принцесса попросила:

— Запомни это место.

Стрелок запомнил.

…Сейчас он уверенно направился к груде валунов. Помедлил, внимательно оглядываясь. Но, как и следовало ожидать, в лесу в эту пору не было ни души. Стрелок продрался сквозь кусты и протиснулся в щель, зиявшую меж нагроможденных друг на друга камней. Ход уводил в глубь холма. Охотник шел согнувшись, торчавшие из земли корни задевали по лицу. С легким стуком осыпались мелкие камешки. Огня он не зажигал, продвигался осторожно, вытянув вперед руки. Через несколько шагов наткнулся на дверь. Пошарил по стене на уровне плеча, нащупал рычаг, нажал. Дверь с тихим шорохом отошла в сторону.

Стрелок проскользнул внутрь. Дверь медленно затворилась. Охотник остался в кромешной тьме — не видел даже собственных рук, не слышал ничего, кроме звука собственного дыхания. Вынул из мешка два загодя приготовленных факела, достал из кармана огниво, высек огонь. Поднял факел повыше, осмотрелся. Ожидал увидеть земляной пол, потолок, поддерживаемый прогнившими сваями. Ход, однако, строился на века. Стены и своды его были выложены камнем, между плотно пригнанными плитами не вошло бы и лезвие ножа. Казалось, тоннель выдолблен в толще камня.

Стрелок отер сапоги пучком травы, а потом еще и тряпкой: не хватало только оставить в королевских покоях цепочку следов. Наконец отправился в путь. Замок находился на холме, ход неуклонно поднимался, сначала полого, потом все круче, затем начались ступеньки. Стрелок считал: пятнадцать, пологий отрезок коридора, еще пятнадцать…

Идти было легко: плиты под ногами не раскачивались, по сводам не расползались трещины. Лишь в одном месте по стенам сочилась вода, с потолка срывались редкие капли. Охотник понял, что миновал ров. Вскоре он стоял у подножия винтовой лестницы. Ступеньки были высокими и крутыми. Десять, двадцать, тридцать, сорок… Он поднимался быстро, прыгая через ступеньку.

Наконец-то кончилось это чудовищное бездействие! Наконец-то он поможет Аннабел. Почти год мечтал об этом, рвался в город, в замок. И уходил, понимая, что каменные стены не сокрушить, с головорезами Магистра не справиться.

Теперь стены сами раздались. Отступят и стражники.

«Аннабел будет свободна! — Ему хотелось кричать об этом во весь голос, чтобы гулкое эхо катилось под каменными сводами. — Аннабел вырвется на свободу!»

Стрелок достиг двери, осмотрелся, отыскивая «глазки»: уверен был, что непременно найдутся отверстия. Отодвинул маленький деревянный щиток и заглянул в образовавшуюся щель.

Комната короля открылась как на ладони. Горел очаг. Стрелок окинул взглядом высокую кровать, ширму, кресло с узкой спинкой, низкий квадратный стол… В комнате не было ни души. Стрелок воткнул факел в кольцо на стене и повернул ручку двери. Раздался щелчок, деревянная панель отъехала в сторону. Охотник переступил через порог. Дверь тотчас закрылась за ним. Прежде чем отправиться дальше, Стрелок отыскал деревянного льва, приводившего в движение механизм.

Еще раз оглядел комнату. Свершилось! Он в замке! Больше года не был здесь. С той самой минуты, как, простившись с Аннабел, выбежал во двор, чтобы вскочить в седло и отправиться на битву с каралдорцами. Разве думал тогда, что обратно вернется тайком, переодевшись в чужое платье? И все же он вернулся. Вернулся, вопреки замыслам Артура и Магистра. Вернулся к Аннабел.

Стрелок перешел из опочивальни в малую трапезную. По рассказам лорда Гаральда представлял эту комнату иначе. Прежде всего, она не заслуживала названия «малой» — просторный зал, перегороженный огромным столом. По стенам гобелены: сцены пиров и охоты. Полсотни розовых свечей истекали воском, освещая малую трапезную.

Внезапно послышались шаги. Дверь трапезной открылась, впорхнул смеющийся паж. Увидев Стрелка, остановился. Охотник холодно посмотрел на него. Паж перестал хихикать, низко поклонился и юркнул обратно с проворством, выдающим его особую любовь к людям Магистра.

Стрелок выждал, пока мальчишка уйдет, и направился в проходную комнату. Оттуда три двери вели: центральная в охотничий зал, правая в коридор к помещениям слуг, пажей и комнатам Драйма, левая в коридор к покоям королевы. Эту дверь и отворил Стрелок.

* * *

Артур облизал запекшиеся губы, прикрыл глаза. Стены в цвет блеклого осеннего неба и украшавшие их деревянные арки медленно вращались. Совет только начался, Артуру же казалось — длится много часов. Он узнал голос лорда Тизара.

— Народ все прибывает. Город переполнен. Грязь. Того и гляди, вспыхнут болезни. Воры обирают беглецов до нитки, стража не справляется.

— О чем вы?! — крикнул Магистр.

Артур поморщился. Он так и не привык к тону ярмарочного зазывалы.

— Нашли время беспокоиться о северянах, — бушевал Магистр. — Казна пуста. Надо увеличить налоги!

— Из простолюдинов выжато все. За полгода столько новых налогов появилось, что больше и не придумать. Налоги на собак, налоги на кошек, на цветы на окнах, на коротышек, на долговязых, на рыжих, — разошелся лорд Вэйн, — налоги на каждое лошадиное копыто, на каждый овечий хвост…

Лорды засмеялись.

— Конечно, если обложить налогами тех, кто нынче возводит себе замки, золото в казну потечет рекой, — не унимался лорд Вэйн.

— Скорее рекой потечет кровь, — рубанул лорд Бертрам. — Так они вам безропотно заплатят!

— Казна пуста, — яростно повторил Магистр.

— Да, — вздохнул лорд Гаральд, — любопытно, почему она столь быстро опустела? Кстати, Магистр, позвольте поздравить, стены вашего замка с каждым днем возносятся все выше.

Лорды вновь одобрительно зашумели. Время от времени то один, то другой взглядывал на короля, желая знать, как он принимает новости. Артур, казалось, был невозмутим.

— Нам нечем платить войскам! — рявкнул лорд Бертрам.

— В самом деле, милорд? — насмешливо протянул лорд Вэйн. — Вы только теперь об этом узнали? Наемникам не плачено полгода, так что они преспокойно грабят жителей, а тем остается благословлять короля.

— Свободные крестьяне перестают пахать и сеять. Зерно, ввезенное из Каралдора, кстати беспошлинно, — дешевле.

— Ремесленников душат налогами, и они покидают мастерские… Никто не хочет работать.

— Еще бы! Тот, кто работает, живет впроголодь. Лишь воровство и разбой приносят достаток…

— Воровали и в прежние времена. Правда, немногие. Украдкой, в великом страхе…

— А теперь это считается доблестью…

— Довольно! — гаркнул Магистр. Медленно обвел взглядом лордов, повернулся к королю: — Все наши усилия прахом пойдут, хоть мы тут расшибись. Нужен мир. Вечный мир с Каралдором. Тогда уж разгоним наемников, а деньги потратим куда следует.

— Разогнать? Войско? — Лорд Бертрам вскочил, отшвырнул кресло.

— Разумеется, — язвительно подтвердил лорд Гаральд. — Положимся на слово каралдорского короля, распустим войско, а через месяц распахнем перед каралдорцами ворота столицы.

Артур не слушал. Его бросило в жар, затем в холод. Зубы застучали. Ладони покрылись липким потом. Он открыл глаза. Мир выцвел. Белые фигуры сидели в белых креслах. Артур почувствовал, что теряет сознание. Изо всех сил стиснул подлокотники. «Только не здесь. Только не на глазах у всех». Отчаянно боролся с подступающей дурнотой. Постепенно дышать стало легче, звон в ушах прошел, вернулось зрение. Артур обнаружил, что разговоры смолкли, лорды столпились вокруг него. Поднялся, покачнулся, ухватился за край стола. Жестом остановил лорда Бертрама, кинувшегося на помощь.

— Оставайтесь на месте.

Направился к дверям. Лорд Гаральд, совершенно белый, шагнул следом:

— Дозвольте, ваше величество, я провожу.

— Не надо, — возвысил голос Артур. — Оставайтесь и попробуйте договориться. Утром господин Магистр передаст мне ваши предложения.

* * *

Артур едва держался на ногах. Его пошатывало от слабости. Заседание Совета оказалось последней каплей. Не мог он одновременно давать отпор Каралдору, мятежным северянам, Магистру, лордам… Требовалась передышка. Несколько дней, возможно, недель… Тогда он сумеет найти слабое место у каждого из противников, обуздать, привести к покорности…

Тянущей болью наливался бок. Артур мечтал добраться до постели. И когда в проходной комнате столкнулся с человеком Магистра, заскрипел зубами от гнева. Он не расположен был никого выслушивать. Поднял голову, намереваясь одернуть дерзкого.

Встретился взглядом со Стрелком. Отшатнулся. Какое-то мгновение готов был допустить, будто сошел с ума. Не мог же человек, за которым охотились лучшие воины королевства, появиться в замке, в охраняемой твердыне, в королевских покоях! Артуру хотелось, чтобы происходящее оказалось сном, кошмаром. Он не был готов к подобной встрече. Не так-то легко посмотреть в глаза человеку, которого предал; стать лицом к лицу с тем, кого пытался убить. В тот миг Артуру показалось, что сам он — жалкий воришка, обманом пробравшийся в королевские покои и столкнувшийся с настоящим Королем. Что сделает Король? Не позовет стражу, не обнажит меч. Только взглянет — но от этого взгляда остановится дыхание.

Артур не пробовал схватиться за меч. Шаг за шагом отступал к стене. Боялся не того, что Стрелок сделает, а того, что скажет.

Лучник, впрочем, ничего не говорил. Просто смотрел, но вынести этот взгляд Артуру было не под силу. Он опустил глаза. Тогда — прошла доля мгновения, но Артуру почудилось: вечность — прозвучал насмешливый, нестерпимо знакомый голос:

— Поклон вашему величеству от рыжеволосой Плясуньи.

Затем Артур услышал удаляющиеся шаги. Сухо потрескивали факелы. Шаги смолкли, а он все не решался поднять голову. Наконец огляделся. В комнате никого не было. И разом к Артуру вернулись память и силы. Он распахнул двери и закричал, сзывая стражу:

— Поднять мост, запереть ворота! — (Много лет не звучал в замке этот приказ). — Обыскать все закоулки! Поймать лазутчика!

Сам, в сопровождении нескольких алебардщиков и примчавшегося первым Драйма, кинулся к воротам.

Часовые клялись, что никого не выпускали. Артур смотрел, как поднимается влекомый цепями мост, ползет вниз решетка. Теперь Стрелку из замка не выбраться. Рано или поздно его схватят, а тогда…

Вернулся в свои покои. Час проходил за часом, а известия о поимке беглеца не было. На рассвете к королю явился Гольд. В руках начальник стражи держал веревку.

— Нашли на крепостной стене, между южными башнями.

Артур взвился с места. Упустили! Он все-таки ушел! Поднимай мост, опускай решетки, расставляй часовых — Стрелка это не остановит. Для него нет преград!

— Часовых с южной стены — в темницу!

Гольд вышел, а в следующую минуту лазоревый занавес у двери отдернула рука Магистра.

— Позвольте узнать, ваше величество, почему стражники перевернули все в моих покоях вверх дном?

Артур прислонился к стене, прижал руку к правому боку.

— Искали лазутчика.

— В моих покоях?

— Он был одет как ваши люди! — Голос Артура сорвался на крик.

— Вы хорошо его рассмотрели?

— Нет… — Артур сбавил тон. — Мы столкнулись в проходной комнате, а там полумрак… При моем приближении он бросился прочь.

— Так, может, это не лазутчик?

Артур развернулся и швырнул под ноги Магистру веревку:

— Полюбуйтесь! Ваши люди прекрасно охраняют замок. Прекрасно стерегут королеву.

— По-вашему, лазутчик пробирался к королеве? Почему вы так решили?

Артур на мгновение смешался.

— Один раз ей уже передали письмо.

— Если понадобится, я сам учиню дознание. Мои люди служат усердно. Можно ручаться, в покои королевы чужаку пробраться не удалось. Тогда как ваших часовых он обвел вокруг пальца. Вы взяли за правило срывать зло на моих приближенных. Если кто-то из охранников или начальник темницы провинился, я накажу сам.

— Вы смеете меня отчитывать? — взорвался Артур. — Забыли, что говорите с королем!

— Вспомните, кто сделал вас королем, — негромко и веско уронил Магистр, в упор глядя на Артура.

Тот онемел. Магистр с достоинством поклонился и неспешно вышел из комнаты. Артур поддал ногой смотанную веревку, она описала в воздухе дугу и шлепнулась в очаг. Артур согнулся пополам — от резкого движения рана словно огнем полыхнула. Артур добрался до кресла, повалился без сил.

— Драйм!

Побратим, ожидавший в соседней комнате, вбежал на зов.

— Драйм, — застонал Артур, — где лекарь, будь он неладен…

Побратим кинулся за лекарем. Тот явился скоро, осмотрел рану, перевязал и, не говоря ни слова, шагнул к двери. Драйм схватил его за ворот куртки:

— Скажешь ты, в чем дело?

Лекарь холодно взглянул на него и дернул плечом, пытаясь высвободиться. Драйм не отпускал.

— Рану вновь разбередили, — процедил Либурне сквозь зубы. — Что еще?

— Что теперь делать? — рявкнул Драйм.

В глазах лекаря вспыхнул гнев.

— Привязать его величество к кровати, ясно?

— Пошел прочь, — отмахнулся Артур.

Следом выгнал Драйма. Чувствуя, что больной бок лучше не тревожить, позвал слуг, позволил себя раздеть, лег. Но сознание собственной униженности и бессилия не давало уснуть. Его жег невыносимый стыд. Не за то, что когда-то пытался убить Стрелка, за то, что нынче смалодушничал перед ним. Никому, даже Драйму, не мог Артур поведать об этой встрече. Признаться, что столкнулся нос к носу с человеком, за которым охотился со всем пылом неутоленной ненависти, и так позорно отступил? Выпустил из своих рук, из замка, набитого стражей? Другого такого случая не представится. Даже сражаться не требовалось — просто кликнуть стражу… При мысли, что Стрелок ушел победителем, одержав верх не над слугами — над самим королем, Артур впадал в исступленное бешенство. Когда-нибудь он поймает Стрелка и тогда, тогда… А захочет — выместит злобу на Аннабел. Никто ему не помешает! Наследница престола? Ничего, с помощью Магистра и его людей он удержит власть.

Тут Артур вспомнил, каким тоном разговаривал Магистр, и рывком приподнялся. Бок тут же напомнил о себе, и Артур упал на подушки, обливаясь потом.

— Ничего, — шептал он, — ничего… Поквитаюсь и с Магистром. Придет время… Настанет день, припомню ему…

В глубине души, однако, Артур сознавал, что такое время придет очень и очень не скоро.

В этот миг в ушах его зазвучал насмешливый голос Стрелка: «Поклон вашему величеству от рыжеволосой Плясуньи». Значит, девушка с ними! Осознав это, Артур ощутил даже не гнев, скорее глухую тоску, словно ему нанесли незаслуженную обиду. Что он ей сделал? Чем оскорбил, что она так отплатила? Это несправедливо! Он восхищался танцами Плясуньи — да и ею самой; подарил перстень, думал позвать в замок, и давно позвал бы, не случись вначале войны с Каралдором, а потом мятежа на севере. Девушка могла бы одеваться в парчу и есть на золоте, а вместо этого предпочла мыкаться по лесам с его врагами. Почему? Почему она стала помогать Стрелку?

Почувствовав, что задыхается, Артур распахнул окно. Рассвело, тучи окутывали небо до самого горизонта, моросил дождь. Артур подставил ладонь каплям.

Почему Плясунья приняла сторону Стрелка? Помогла передать письмо королеве… Может, и сегодня…

И тут Артур впервые задумался: зачем, собственно, Стрелок пробрался в его покои? Рисковал жизнью — ради чего? Искал встречи с ним? Хотел убить? Артур прикрыл глаза ладонью. Будь это так, убил бы. Артур прекрасно сознавал: жизнью обязан отнюдь не собственной доблести. И не мог даже утешаться мыслью, будто у Стрелка рука не поднялась на государя. Отлично помнил насмешливый голос охотника… Стрелок не расправился с ним потому, что не за этим пришел. Артур отвернулся от окна, с отвращением оглядел развороченную постель и опустился в кресло.

Зачем Стрелок явился сюда? Не Аннабел же искать! Раз передавал письмо — знал, где она находится. Что же ему понадобилось?

Артур переводил взгляд с одной вещи на другую, решительно не находя ту, ради которой стоило бы рисковать головой. Потер лоб. Нет, так он ни до чего не додумается.

О чем мечтает Стрелок? Ясно, освободить Аннабел, жениться на ней, стать королем. Освободить Аннабел… Каким образом? Отбить силой? Положим… Странно, что в одиночку… А дальше? Спуститься с ней по веревке с крепостной стены? Нелепо. Через ворота тоже не пройти, никакое переодевание не поможет. Тогда как? Вот если бы…

Артур замер. Затем пальцы его скользнули по подлокотнику кресла, словно ощупывая резьбу. Разумеется, в замке есть потайной ход, и наследнице престола он известен. Аннабел обменялась письмами со Стрелком, сообшила и… Конечно, это ее план! Где находится потайная дверь? Наверное, там, где коронованным особам удобнее всего до нее добраться. В покоях короля. Вот почему Стрелок оказался в этих комнатах! Он прошел подземельем.

Артур вскочил. Внимательно оглядел комнату. Где-то здесь должна быть потайная дверь. Где? Во всяком случае, только в восточной стене — остальные соприкасаются с жилыми покоями. Артур двинулся вдоль стены, тщательно выстукивая деревянные панели. Дважды ему почудился гулкий звук, но уверенности не было. Никакие попытки нажать или повернуть резные фигуры успеха не принесли. Артур постоял, размышляя, потом зажег от очага витую свечу и начал осторожно водить ею возле стыков деревянных панелей. Внимательно следил за пламенем. Свеча горела ровно, ярко, без копоти. И вдруг пламя затрепетало. Артур подставил руку и ощутил легкое дуновение. Прежде чем успел отодвинуть свечу, она погасла. Тоненький дымок растаял в воздухе. По губам Артура скользнула улыбка. Он и думать забыл про больной бок. Терпеливо, не пропуская ни одного завитка, ощупывал резной узор. Наконец старания его были вознаграждены. Деревянный лев подался под пальцами, и часть стены пришла в движение. Резная панель отъехала. Из проема дохнуло холодом. Артур позволил дверям закрыться, расплавленным воском отметил нужную фигуру. На мгновение ему стало страшно. Понял, какой опасности подвергался все это время. Потайным ходом могли воспользоваться преданные королеве лорды. И тогда он, Артур, стал бы узником…

Он принялся искать секретный замок, который запирал бы дверь изнутри, и вскоре нашел. Но и это Артура не успокоило. В подземелье следовало поставить охрану. Людей Магистра — среди них не было сторонников королевы. Но прежде…

Артур не стал звать слуг. Самостоятельно оделся, отправился в комнату побратима и без всякой жалости разбудил едва успевшего сомкнуть глаза Драйма. Тот пришел в отчаяние, увидев короля на ногах.

— Лекарь запретил…

— Молчи и ступай за мной.

Вернувшись в опочивальню, спросил:

— В замке все спят после бессонной ночи?

— Да, — отвечал растерянный Драйм.

— Прекрасно, никто нам не помешает. Самое время отправиться в небольшое путешествие. — И на глазах потрясенного Драйма открыл потайную дверь.

* * *

Вежливо, холодно-спокойно, как совершала это из вечера в вечер, Аннабел простилась с придворными дамами, отпустила их. Одна за другой, в сопровождении пажей, державших свечи, покидали дамы покои ее величества. Подходили, кланялись королеве. Пряными ароматами веяло от их одежд, уже по-зимнему теплых, отороченных мехом. В нарядах дам также преобладали зимние тона: бледно-голубые, лиловые, фиолетовые, темно-синие.

Когда дамы удалились, Аннабел, хлопнув в ладоши, призвала служанок, сказала, что устала и хочет лечь. Обычно королева никого не оставляла дежурить ночью в своих покоях. Так и на этот раз, задернув полог королевской кровати, затворив ставни и погасив свечи, служанки ушли.

Прошла минута, другая. Аннабел приподнялась на локте, прислушиваясь. Все было тихо. Лишь потрескивали, догорая, дрова в очаге. Аннабел отогнула полог и осмотрелась. Быстро поднялась, зажгла свечу и подошла к низкому круглому столику. Отразив свет, засияли янтарные фигурки: дама, казалось, вот-вот закружится в танце от радости, лучник — выдернет стрелу из колчана.

Теперь королева знала наверняка: лорд Гаральд прибыл в столицу, Стрелок с ним виделся и заручился поддержкой, а значит, вскоре… Может быть, уже сегодня ее попытаются освободить.

Рука Аннабел, сжимавшая подсвечник, стала влажной. Королева накинула верхнее платье, обулась и подошла к окну. Осторожно отворила ставни. За окнами царил непроглядный мрак. Шелестел дождь, раздавались шаги часовых на башнях.

Закрыв окно, Аннабел поставила свечу и обвела взглядом комнату. Достала теплое, опушенное черно-бурой лисицей платье, зимнюю обувь, длинный шерстяной плащ — капюшон тоже был оторочен серебристо-черным мехом.

Переодевшись, Аннабел бросила на край стола плащ, чтобы можно было схватить и накинуть в одно мгновение. Раскрыла ларец из горного хрусталя, оправленного в серебро. Ларец этот Аннабел получила от матери. На крышке была изображена сама королева Ивена — в образе весны. Аннабел сложила в ларец браслеты и ожерелья, заперла и отнесла на круглый столик.

Затем она опустилась в кресло. Оставалось ждать.

Невольно виделось ей, как охотник пробирается по лесу, отводит от лица колючие, мокрые ветви. Как высекает огонь и зажигает факел. Осматривает подземелье. Пусть будет так же осторожен, как и отважен! Год томилась она взаперти. Согласна еще десять лет провести в этой комнате — лишь бы не случилось беды с ним.

Огонь в очаге угасает, угольки светятся красным. Недвижно сидит королева в кресле. Чудится ей чавканье копыт по грязи… Только бы вырваться из заточения — вихрем домчатся они со Стрелком до замка Дарль!

Вспоминается Аннабел предание о Маргарите Решительной. В лютую стужу бежала королева из столицы. В час тяжкой болезни узнала: сын полагает, что слишком долго зажилась она на свете, пытается отравить.

Аннабел много раз видела портрет Маргариты. Маленького роста, худенькая, со строгим лицом, седыми прядями в высокой прическе, она недаром заслужила прозвище Решительной. Отвергла навязанного силой мужа, двадцать лет правила королевством, отстроила белостенный город Арч, сама водила войска на поле брани…

Как передает летопись, в ночь покушения Маргарита Решительная закуталась в теплый плащ и выскользнула из своих покоев.

Аннабел воображала, как решительная королева крадучись спускается по ступеням, опираясь на руку верного пажа. В сопровождении одного только пажа седеющая королева поскакала в Арч. Зима стояла холодная, снежная. Дороги замело. Кони проваливались по брюхо. Королева отморозила пальцы на левой руке, ногти сошли, оставив черные язвы. Лекарям удалось спасти ей кисть, и все же королеву нередко называли Маргаритой Однорукой.

Аннабел встала, прошлась по комнате. Дождь все шелестел за окнами… Несомненно, Стрелок отыскал ход в подземелье. Она указала примету: груда валунов у холма, где они простились, когда последний раз гуляли в лесу. Он не мог забыть… Наверное, деревья в лесу обнажились. Ясень, что растет у ворот замка, сбросил листву. Лента, привязанная к его ветви, побурела от дождей.

Аннабел зажгла свечу и перешла в Мозаичный зал. Остановилась у шкафа с книгами. Вынула огромный том, едва удерживая, донесла до стола, положила. Отодвинула не менее увесистый труд по астрономии — за минувший год одолела его. Выучила язык Дойма — королевства, граничащего с Бархазой; одна из придворных дам была оттуда родом. Аннабел склонилась над книгой. Да, бегство Маргариты Решительной вызвало смуту, погасить которую удалось только через два года.

Аннабел присела на скамью, сложила руки на коленях. Нет, усобицы она не допустит. Начнет с Артуром переговоры… Главное, самой увидеть, не по рассказам придворных дам судить о том, что происходит в стране. А происходит неладное — это она чувствует. Вскользь доносятся сведения: о мятеже, о беглецах с севера, шайках разбойников, толпах нищих…

Судя по тому, с каким почтением отзывались дамы о Великом Магистре — с большим даже, чем о короле, — Аннабел догадывалась: заправляет в королевстве Магистр. Артур командует на полях сражений.

«Этого и следовало ожидать». Аннабел уже не испытывала к другу детства жгучей ненависти. Скорее досаду, жалость. Так щедро был одарен судьбой! И что же? Превратился в тень господина Магистра. Верно, не о том мечтал!

Вспоминаются Аннабел горькие речи Маргариты Решительной: «Человек становится взрослым, когда учится отвечать за свои поступки, учится любить других людей и заботиться о них. Мой сын так взрослым и не стал. Утратив детскую любознательность и любовь ко всему живому, он превратился в юного старичка». Аннабел покачала головой. Разве такая участь постигла одного лишь сына решительной королевы? Магистр — стар; леди Амелия — древняя старуха. Из всей свиты лишь у леди Линей глаза светятся. Ее делает юной любовь.

Аннабел кинулась к окну. Во дворе мелькали факелы, слышались возбужденные голоса, среди которых выделялся резкий, повелительный голос Артура.

Сердце заколотилось так, что стало больно дышать. Прокляла Аннабел свою затею. Зачем позвала охотника в замок? В королевские покои проникнуть велела — обезумела! Теперь ворота запрут, мост поднимут… Подземный ход, верно, перекрыт! Стрелок обречен! Если поймают — что делать? Кинуться в ноги Артуру? Не поможет.

Вцепившись в подоконник, Аннабел смотрела. Суматоха у ворот прекратилась. Одно за другим вспыхивали окна, — вероятно, стражники обшаривали замок. Понимая, что непременно явятся и к ней, Аннабел, торопясь, сняла венец, теплый плащ бросила обратно в сундук, туда же спрятала и ларец, села со свечой к столу.

Спустя некоторое время и впрямь послышались шаги, в покои ворвались одетые в черное слуги Магистра, не говоря ни слова, ринулись обыскивать. Отдернули занавеси, заглянули в сундуки, под столы, под кровать, умудрились даже стены простукать. Аннабел молча наблюдала за ними. Доблестные стражи ничего не обнаружили и растерянно столпились вокруг старшего. Тот подозрительно оглядел королеву:

— Почему вы не спите?

— Вопросы здесь задаю я, — холодно отчеканила Аннабел. — Что за самоуправство вы учинили?

Страж смутился под ее повелительным взглядом.

— Приказ короля. Лазутчика ищем.

Аннабел повернулась к нему спиной, склонилась над книгой. Неловко потоптавшись, старший махнул рукой, уводя за собой остальных.

До утра Аннабел не сомкнула глаз, до утра замирала в тревоге. Чем дольше тянулись поиски, тем сильнее становилась надежда, а с надеждой рос страх. Вдруг в последнюю минуту…

Лишь когда рассвело и прозвучал приказ опустить мост и распахнуть ворота, а сердитый Гольд отозвал стражей, Аннабел поняла: Стрелок спасся.

…Утром в покои ее величества вошли придворные дамы. Одна за другой приветствовали королеву.

— Должно быть, ваше величество провели бессонную ночь? — зло сощурившись, спросила леди Амелия.

— Полагаю, нынче в замке все плохо спали, — спокойно ответила Аннабел, придвигая пластину малахита: мозаикой выкладывала лесной чертог.

— Да, да, — закивали дамы, — стражники всех подняли на ноги.

А самая юная, леди Линей, воскликнула:

— Какие страшные времена настали!

Королева подняла голову:

— Страшные времена настают, когда люди перестают быть людьми.

* * *

Дом Оружейника был погружен во тьму. Сквозь ставни не пробивалось ни единого лучика света. Хозяева обычно ложились рано. Те, кого поутру работа ждет, не засидятся за разговорами.

Стрелок долго стучал. Наконец дверь распахнулась.

— Вы что же, не остались ночевать? — начала Гильда, протирая глаза. Попятилась, увидев человека в мокрой, перепачканой одежде, а затем с ликующим возгласом бросилась к нему на шею.

— Тише, тише, — остановил ее Стрелок.

Гильда втянула его в дом.

— Вот радость-то! Вас так долго не было, уж и не знали, что думать, — восклицала она. — А где Плут?

— Остался в замке лорда Гаральда. Живой, живой, — поспешил успокоить Стрелок. Видя, что Гильда направилась к лестнице, остановил: — Не надо никого будить.

— Отца нет дома, — сообщила Гильда, — он у друзей, и Менестрель с ним…

— Смотрю, вы очень осторожны, — фыркнул Стрелок. — Менестрель, как понимаю, соскучился по темнице.

— Надеюсь, среди наших друзей доносчиков нет, — с достоинством парировала Гильда. Провела Стрелка на кухню, повесила над огнем медный котелок. — Сейчас будет горячая вода, умоетесь.

Развязала мешок и, отмерив муки, принялась замешивать тесто.

Стрелок прислонился к стене и закрыл глаза. Он слышал, как булькает вода в котелке, стучит деревянная ложка. Вот Гильда подошла к очагу, сняла с крюка котелок и отлила воды в таз. Разбавила холодной.

— Умывайтесь.

Стрелок стянул куртку, кинул на скамью, опустил руки в теплую воду. Когда охотник умылся, Гильда подала ему полотенце, принесла отцовскую куртку и плащ.

— Откуда вы? В таком виде…

Стрелок не ответил. Устало опустил голову на руки. Только сейчас он ощутил, до какой степени измучен. Сильнее всего терзало сознание неудачи. Он не сумел освободить Аннабел. Теперь Артур удвоит и утроит охрану. Слабым утешением служит то, что все решила случайность. Или лорд Гаральд ошибся, или Артур отменил Совет… Неважно: он сам должен, обязан был предусмотреть любую случайность.

Гильда приготовила тесто для лепешек и взялась разделывать рыбу. Стрелок смотрел, как сыплется на стол серебристая чешуя.

Наступит утро, вернутся Оружейник и Менестрель, все соберутся вокруг стола. Что он им скажет?

Гильда больше не задавала вопросов. Жарила лепешки и ждала. Просто ждала, когда Стрелок вскинет голову и объявит, что у него готов новый план.

Лепешки поднимались и благоухали, их аромат растекался по всему дому. Вскоре запахло жареной рыбой. Гильда приготовила большое блюдо, и тут дверь кухни распахнулась, и на пороге появилась заспанная Плясунья.

— Гильда, чем это так вкусно пахнет? — спросила она сонным голосом. Потерла кулачком глаза и наконец заметила Стрелка. Радостно вскрикнула: — Не могли разбудить! Вот так всегда, — посетовала она. — Гильда узнает новости первой, а я…

— Если воображаешь, будто я много узнала, — Гильда поставила в центр стола блюдо с жареной рыбой, — то ошибаешься. Со мной беседовали так же оживленно, как с поленницей или обеденным столом.

Плясунья схватила горячую лепешку, ойкнула, уронила на стол и затрясла в воздухе обожженными пальцами. Стрелок невесело засмеялся.

— Прости, — сказал он Гильде. — Но у меня мало хороших новостей. Расскажите лучше, как жили это время.

Девушки переглянулись. Плясунья вновь потянулась к лепешке.

— У нас тоже мало хороших новостей, — сообщила она, перекидывая лепешку из руки в руку.

— Что такое? — встревожился Стрелок.

— Нет, все живы… — она сделала крохотную паузу, достаточную для того, чтобы у Стрелка упало сердце, — и здоровы.

— Давай уж без предисловий, — посоветовала Гильда.

— Понимаешь, мы не хотели сидеть нахлебниками на шее у ее отца, — продолжала Плясунья. — Я-то помогала по хозяйству, а от музыкантов проку не было. Вот они и собрались выйти в город, заработать немного…

— Прежде надо было заплатить за позволение играть, — перебил Стрелок.

— В том-то и дело. Я потому и не пошла с ними, чтобы не выглядело представлением. Они решили играть поодиночке где-нибудь на площади, в тавернах…

— Ну и… — поторопил Стрелок.

— Поначалу это им удавалось. Только все же приходилось платить…

— Кому?

— Не знаю. Каким-то людям… Они собирали дань с нищих, а заодно и с музыкантов.

— Много отбирали? — сквозь зубы спросил Стрелок.

— Да… Но это было еще не страшно, все-таки им кое-что оставалось. А потом… Однажды они явились очень поздно, в порванной одежде, все в синяках…

Стрелок поднялся. Плясунья смотрела не на него, а на свои пальцы, крошившие лепешку.

— Не знаю хорошенько, что случилось: то ли Скрипач не заплатил, то ли заплатил, а с него вновь потребовали деньги и он отказался… Их избили, но мало этого…

Плясунья вновь замолчала. Стрелку казалось, будто пауза никогда не кончится. «Шварк-шварк», — Гильда терла закопченный котел. Потрескивали дрова в очаге. Барабанили по ставням дождевые капли. Плясунья вскинула глаза на Стрелка:

— У Скрипача сломали скрипку.

* * *

Едва дождавшись, пока рассветет, Плясунья кинулась будить музыкантов.

— Вставайте, — приговаривала она, барабаня в дверь. — Стрелок вернулся.

Одновременно Гильда впустила в дом Оружейника и Менестреля. Певец тотчас угодил в объятия Стрелка. Охотник пристально и пытливо оглядывал его: оправился ли от болезни? Менестрель по-прежнему был худ, в лице не хватало краски, но глаза насмешливо щурились, голос звучал звонко и бодро.

— Давненько не виделись.

— Двадцать дней.

— Для меня — год. После темницы я и глаз открыть не мог.

— Это я виноват. Ты предупреждал.

— Я и сам мог бы поостеречься. Ехал открыто, останавливался в тавернах, вот и угодил в западню.

— Тебя догнали люди Артура?

— Представь, я и не заподозрил ничего. Начиналось как обычная трактирная драка… Объявили зачинщиком. Лишь когда в столицу повезли, догадался. Тогда-то обмер, понял: за тебя крепко возьмутся… Бежать не удалось. О твоих подвигах мне рассказали. — Он кивнул на Гильду.

— Какие там подвиги… — Стрелок отмахнулся, обменялся рукопожатием с Оружейником.

Плясунья упорно стучалась в комнату музыкантов. Отворил Флейтист.

— Стрелок? Вернулся? — Он ринулся по лестнице, на ходу натягивая куртку.

Внизу звучал хор радостных голосов, смеялась Гильда. Плясунья не побежала за Флейтистом. Медленно переступила порог комнаты. Скрипач, одетый, сидел у окна. Руки его праздно лежали на коленях. Плясунью он окинул равнодушным взглядом. Она осторожно приблизилась — так подходят к тяжело больному. Постояла рядом, сказала:

— Стрелок вернулся.

— Я слышал, — откликнулся Скрипач, глядя в окно.

— Не хочешь его повидать?

— За столом увидимся, — равнодушно промолвил Скрипач.

Плясунья рассердилась, но постаралась сдержаться. Скрипач сделал над собой усилие, спросил:

— Удалось ему освободить королеву?

Судя по тону, судьба королевы занимала его так же сильно, как результат прошлогодних петушиных боев.

— Нет, не удалось.

Скрипач кивнул, словно именно этого и ожидал. Плясунья прошлась по комнате, окинула взглядом развороченные постели, подняла валявшийся на полу скомканный плащ.

— Я все думаю, как бы вела себя, если бы сломала ногу и не могла танцевать. Не представляю, чтобы сидела в бездействии. Я бы придумывала новые упражнения, разминала и разминала ногу…

— А останься ты на всю жизнь хромой?

Плясунья задохнулась. Вымолвила после паузы:

— Ты руки не лишился.

Скрипач не ответил. Плясунья не уходила.

— Бесполезно сидеть вот так, исполнившись жалости к себе. Задаваться вопросом: что я совершил, в чем провинился? За что такие беды? Пребывать в уверенности: мир несправедлив.

— А что, справедлив? — разжал губы Скрипач.

— Делай его справедливым.

— Может подскажешь, как?

— Меня восхищает Гильда, — отозвалась Плясунья. — Она не кричит в отчаянии: мир плох, изменить его я не в силах. Не пытается угадать: будет ли от ее трудов толк, или за них и браться не стоит? Просто делает то, что может сделать. Гильда уверена: если от нее потребуется большее, силы найдутся.

— Уговорила, с завтрашнего дня начну расписывать чашки.

— Перестань, — поморщилась Плясунья. — У тебя отняли скрипку, но руки и голову оставили. И сердце.

Скрипач не ответил.

— Послушай, — заговорила Плясунья как можно мягче. — Еще целы деньги, переданные Стрелку королевой. Пойдем к лучшему скрипичному мастеру в городе…

Скрипач вскочил.

— Что ты понимаешь! — воскликнул он. — Моей скрипке был век от роду! Она имела свое имя, свою душу, свой голос… Она… Она…

Он махнул рукой и сел. Плясунья молчала, не зная, что ответить, но Скрипач заговорил сам:

— Предположим, сломанные ноги зажили, но былой подвижности не обрели. Могла бы ты танцевать «вполсилы», помня, как отплясывала раньше? Так и я. Каково играть на другом инструменте, зная, какую музыку извлекал смычок прежде?

Плясунья долго смотрела на него.

— Научись играть так, чтобы любой инструмент пел в твоих руках, как скрипка с именем.

— Бесполезно, — прошептал Скрипач.

Плясунья вспыхнула:

— Откуда ты знаешь, что полезно, а что нет. Ты не можешь заглянуть в будущее.

— Не надо заглядывать в будущее, чтобы видеть — они побеждают. Их тьма, и они сильнее. У них власть и могущество. А ты не можешь сберечь то, что любишь.

— Прекрасный повод покончить жизнь самоубийством. Вот они обрадуются. Они и хотят, чтобы мы с тоски удавились. А еще лучше — удавили друг друга.

— Говори что хочешь, но они побеждают.

— Еще бы! Ты сам отдаешь им победу.

— Даже Стрелок потерпел поражение. Это судьба.

— Судьба? — переспросила Плясунья. — Рассуждай Стрелок, как ты, давно бы отдался в руки Магистра. Вспомни, каково ему пришлось. Менестрель — в темнице. Принцесса за другого замуж вышла. По всему королевству стражники рыскали. Даже имени не оставили, оборотнем объявили. Как было не сломаться? Не сломался. Судьба — это ты сам и твой выбор. Одни предпочитают идти в рабство к Магистру. Другие и в темнице продолжают петь.

— Я не выбирал сломанную скрипку, — заметил Скрипач.

— Зато ты, кажется, выбираешь сломанную жизнь, — в гневе откликнулась Плясунья, направляясь к двери.

— Спляши, хромоножка, — бросил Скрипач.

Плясунья обернулась на пороге:

— Ты здоров, сыт и на свободе. И еще смеешь жаловаться? Перестань жалеть себя и подумай о тех, кому приходится хуже. Таких достаточно.

Она вышла из комнаты и тут же вернулась.

— Стрелок устал и огорчен. Думаю, его подбодрила бы веселая музыка. А слух его не настолько изощрен, чтобы отличить звучание прекрасного инструмента от просто хорошего.

Теперь она ушла.

* * *

— А я надеялся, на завтрак будет рыба, — разочарованно протянул Оружейник, увидев тушеные овощи.

— Рыба? Какая рыба? — удивилась Гильда.

— Жареная или вареная. Ты же вчера покупала рыбу.

— Я? Рыбу?

— Ну как же, — вступил в разговор Флейтист, — когда мы утром встали, так вкусно пахло жареной рыбой.

— Не знаю, не знаю, — задумчиво возразила Гильда. — Наверное, вам померещилось.

Флейтист повернулся за подтверждением к Стрелку и Плясунье, но те с небывалым увлечением изучали шедшую по краю стола резьбу и, разумеется, не слышали ни слова из разговора.

— Я видел на столе рыбьи головы, — не унимался Оружейник.

— В самом деле? Может, кошка поработала? — предположила Гильда.

— И почистила рыбу?

— Мне кажется, кто-то заелся, — решительно заявила Гильда, раскладывая по тарелкам дымящиеся овощи.

Несколько мгновений не было слышно ничего, кроме стука ложек. Потом Флейтист спросил:

— Так что же произошло? Лорд Гаральд отказался помочь?

— Напротив, — ответил Стрелок. — Мы попытались освободить королеву.

При этих словах Менестрель отложил ложку и внимательно поглядел на охотника.

Стрелок коротко поведал о случившемся, умолчав лишь о том, как потрясенный Артур пятился от него через всю комнату. Никого это не касалось, да и Плясунье незачем было краснеть.

Слушатели сидели удрученные. Скрипач с каким-то вызовом посмотрел на Плясунью.

Стрелок отодвинул тарелку, положил руки на стол и обвел взглядом друзей. И каждый, встречаясь с ним глазами, невольно поднимал голову и распрямлял спину. Только Скрипач отвернулся в сторону.

— Да, неудача велика, — спокойно проговорил охотник. — Но…

И тут вмешался Менестрель:

— Неудача, друг мой? По-моему, великая милость судьбы.

Все сидевшие за столом изумленно и недоверчиво глядели на Менестреля. Даже Скрипач.

— Представьте, что задуманное удалось, — проговорил Менестрель. — Королева живой и невредимой прибыла в замок Дарль.

— Прекрасно! — воскликнул Оружейник.

— Да, — согласился Менестрель. — Королева отказывается признавать Артура мужем и королем, ее охотно поддерживают лорды Совета. Великим Лордом избирают Гаральда…

Стрелок наклонил голову. Остальные еще ничего не понимали.

— Король и не думает отказываться от венца. В его руках наемное войско, за спиной — головорезы Магистра. Под знамена королевы собираются недовольные лорды со своими отрядами. И что же?

Никто не ответил.

— И начинается, на радость Каралдору, дикая братоубийственная война, раздирающая на клочки королевство. Никому не удается остаться в стороне. Наш добрый хозяин поддерживает королеву, а его зятья — короля. Вот это будет настоящим несчастьем.

Возражений не последовало. Плясунья торжествующе посмотрела на Скрипача.

— Начинать придется с другого, — медленно проговорил Стрелок.

— С другого, — подтвердил Менестрель. — С каждым из нас приключилась беда. Королеву держат в заточении. Стрелка назвали оборотнем. Актеров отлучили от публики. У Скрипача сломали драгоценную скрипку…

— Тебя бросили в темницу.

— Леса вырубают! — крикнула Плясунья.

— Бьют дичь без устали и без разума.

— Ремесленники становятся торговцами, чтобы прокормить семью, — поддержал Оружейник.

— В городе нет житья от воров, — дополнил Флейтист.

— На дорогах свирепствуют разбойничьи шайки…

— Люди разучились нормально разговаривать, только сквернословят, — подхватила Плясунья.

— А нынешние представления? — вспомнил Флейтист. — На зрителей словно помои выплескивают.

— Хвастают тем, чего прежде стыдились. Стыд считают лицемерием.

— Дети играют в оборотней, подражают оборотню, — промолвила Гильда.

— И все это кому-то на руку, — проговорил Стрелок.

— Королю? — предположил Оружейник.

Плясунья вздрогнула.

— Магистру и его своре, — перебил Флейтист.

Стрелок покачал головой. Менестрель сказал:

— Боюсь, все не так просто. Одним насилием Магистр немного добился бы. Его поддерживают — и охотно.

— Кто же? — спросил Оружейник.

— Людская злоба, зависть, жадность. Если почтенный отец семейства начинает утверждать, что дай ему волю — грабил бы ближних, как Магистр, дела плохи. Магистра можно заставить уйти. А как избавиться от сотен его подобий? Беды не кончатся, пока не переменятся люди.

— Сложено много сказок о том, как человек стал оборотнем, — заметил Стрелок, — и ни одной — как оборотень превратился в человека.

— Придется написать такую сказку, — улыбнулся Менестрель. — И с Магистром придется бороться, но не это самое тяжкое. Потруднее будет выиграть битву за людские сердца.

— И все же, что нам делать? — спросил Оружейник.

Менестрель положил руку на плечо Стрелка: «Тебе решать». Охотник поднялся с места:

— Актерам — заняться привычным ремеслом. Людям надо напомнить, что прекрасно и достойно, а что нет. Пусть не думают, будто Магистр — пример для подражания, а цель жизни — нажива.

— Уверен, — вставил Флейтист, — Овайль собрал труппу и не теряет времени даром.

— А мы? — спросил Оружейник, обнимая дочь.

Стрелок низко им поклонился:

— Добрые хозяева, спасибо за кров и ласку. Придет час, и в ваши двери вновь постучат обездоленные. Примите их столь же радушно.

Повернулся к Менестрелю, взгляды их встретились. Певец сказал:

— Тебе нелегкий жребий выпал: бороться с Магистром.

— Думаю, как к нему подступиться?

Менестрель встал из-за стола, прошелся по комнате.

— Чтобы противостоять Магистру, надо знать, чего он добивается.

— Власти и денег, конечно.

— Все это у него уже есть.

— Значит, хочет большего.

— А как получить больше? Ограбить королевство подчистую.

— Разве король позволит? Артур на себя корону возлагал, не на Магистра. Или… Магистр намерен убить короля?

Раздался звон. Все посмотрели на Плясунью, а она — на разбитую тарелку.

— Я уберу. — Гильда поднялась, собрала в подол черепки.

Плясунья растерянно улыбнулась ей и вновь обратила напряженно-испуганный взгляд к Стрелку. Менестрель тоже смотрел на лучника. Вслед за ним негромко повторил:

— Кому выгодны наши беды? Междоусобицы, разорение жителей…

— Каралдору, — тихо и уверенно откликнулся Стрелок. — За Магистром стоит Каралдор.

— Только не воображайте, будто Каралдор — первопричина всему, — предостерег Менестрель. — Не вздумайте обвинять в наших бедах внешнего врага. Сначала издыхает лев, потом налетают стервятники. К здоровому зверю они не приблизятся. Сначала черствеют сердца, потом Магистр обретает власть. Сначала он сходит с ума от жадности, потом продается Каралдору. Каралдор радуется нашим несчастьям, весьма им способствует, но не он их вызвал — мы сами.

— За Магистром стоит Каралдор, — протянул потрясенный Оружейник.

— Каралдор щедро платит, — откликнулся Стрелок, — но, заплати кто щедрее, Магистр продаст и Каралдор.

Менестрель согласился:

— Напрасно каралдорский король радуется превращению людей в оборотней. Придет час — почувствует их зубы.

— Любопытно, что посулили Магистру, — пробормотал Флейтист.

Менестрель обернулся к нему:

— Представь, что-нибудь случится с королем и королевой. Страна останется без государя. Что сделают лорды Королевского Совета? Пригласят соседнего монарха. Главная сила в Совете принадлежит Магистру, и если он пожелает видеть на троне каралдорца, так и будет. Каралдорец получит наше королевство и сделает Магистра наместником. Полагаю, именно это ему и обещано. И тогда Магистр выжмет из страны все. Вот еще большая власть, большее богатство.

— Так Артур обречен? — дрожащим голосом спросила Плясунья.

Стрелок взглянул на нее. Не думал, что когда-нибудь посочувствует Артуру, и все же сейчас в сердце шевельнулась жалость.

— Попытайся уличить Магистра, — обратился к нему Менестрель. — Если король узнает о его пособничестве Каралдору…

Плясунья невольно схватила Стрелка за руку. «Нет, каково? — подумал он. — Я же еще должен спасать Артура».

— Попытаюсь, — произнес он вслух. — А ты чем займешься?

— Я? — На бледном лице Менестреля сверкнула улыбка. — Пойду с актерами. Душно мне в городе. Дорога зовет.

— Тогда спой на прощание, — попросил Стрелок.

Менестрель взял лютню, бережно коснулся струн.

— Перекресток дорог —

Это место потерь,

Это шаг за порог,

Растворенная дверь.

Мы прошли до него

Пять шагов по пути,

Пять нелегких шагов,

Нужно дальше идти.

Перекресток дорог —

Это пыль и песок,

Это знак, и урок,

И финал, и исток.

Здесь, дорог посреди,

Мы разложим костер,

У огня посидим,

Поведем разговор

О вчерашних мечтах,

О надеждах пустых,

О морях, о долах,

О полях золотых.

Обернется огнем

Наших песен тепло,

Станет завтрашним днем

Сожаленьям назло.

И костер догорит,

И займется заря,

И душа сохранит

И поля, и моря,

И оставленный дом,

И дыханье огня,

По-над пеплом пройдем

К дому нового дня.

Что разлука — строка,

Стороною беда,

Позади — города,

Впереди — города.

Знай, иди да гляди,

Различая меж строк

Позади, впереди

Перекрестки дорог,

Перекрестки дорог.

* * *

Актеры занялись сборами, в дорогу решено было отправиться следующим утром. Гильда, отыскав среди своей одежды несколько теплых вещей для Плясуньи, торопливо их перешивала. Оружейник ушел в мастерскую, в трапезной оставались только Стрелок и Менестрель. Певец, обмакивая палец в вино, нарисовал на столе карту.

— Пойдем в обход городов — там выступить все равно не позволят. Окольными дорогами — от селения к селению.

— Правильно. Не забывай, вас ищут — и тебя, и девушку. И вообще, на дорогах неспокойно, а среди вас ни одного воина.

Менестрель улыбнулся:

— Мы уж побережемся. Поберегись и ты.

— Побываете в Арче?

— Непременно. Музыканты хотят узнать о судьбе Овайля. Если повезет, присоединимся к его труппе… — и, перебив себя, воскликнул: — Ну заходи, чего прячешься?

Плясунья просунула голову в дверь:

— Я мимо шла…

— Угу, — согласился Менестрель. — Мимо — в третий раз.

Плясунья переступила порог. В руках она держала ворох разноцветных лоскутков. Пояснила:

— Гильде подарочек хочу смастерить.

— И негде тебе, бедной, устроиться с шитьем, — посочувствовал Менестрель. — Ладно уж, присаживайся к столу.

Плясунья охотно воспользовалась приглашением. В комнате на минуту воцарилась тишина. После паузы Менестрель сказал:

— Я для тебя песню сочинил.

— Правда? — обрадовалась Плясунья. — Спой.

— Непременно. — Он долго и серьезно смотрел на нее, потом коснулся струн.

— Твой олень, незнакомый странник, мне приснился сегодня ночью,

Он стоял на речном обрыве и смотрел в бегучую воду,

Я ему помешать не смела, даже если б с обрыва прыгнул,

Я его не остерегла бы, только б плакала, глядя вслед.

Твой олень, незнакомый странник, подошел ко мне без опаски.

Я подумала: «Невозможно, невозможно, непостижимо…»

Удивительно это было — светлый вестник, посланец славный,

Как знакомец ко мне подходит, хлеб берет у меня из рук.

Твой олень, незнакомый странник, на рассвете мой сон покинул —

Ты об этом и знать не знаешь, ты меня и, взглянув, не вспомнишь,

Только скажешь о добром часе, только спросишь, о чем печалюсь,

Пожелаю тебе удачи — глаз не щурь, не шути со мной.

Твой олень, незнакомый странник, пусть тебе обо мне расскажет,

Не сегодня, да и не завтра, не весенней коварной ночью,

Но когда наяву увидишь давний сон далекого детства,

Как слетает лесная птичка без оглядки в твою ладонь…

Низко пригнув голову к шитью, сидела Плясунья. Все верно. Над судьбой Артура она не властна. Вздумает король погубить себя — погубит. Остановить его, удержать — как? Артур, верно, уже и думать о ней забыл. Какая-то танцовщица! Это ей в сердце вошел навечно.

Плясунья машинально перебирала лоскутки. На что надеяться? На то, что в глубине души король хранит воспоминание о ней? И что в один прекрасный день это воспоминание окажется важнее всего — важнее венца, важнее власти? И спасет Артура?..

Скрипнула дверь — Менестрель ушел. Плясунья подняла голову. Тихо спросила Стрелка:

— Вы видели короля?

Стрелок повернулся к ней. Девушка на него не смотрела — вдевала нитку в иголку.

— Видел. Представить не можешь, как он изменился. Сам на себя не похож. Как объяснить… — Стрелок замолчал, подыскивая слова. Вспомнил, как Артур бросил ему вызов, встав под стрелы. — Раньше в нем словно огонь бушевал. Теперь огня нет — пепел. Алые маки выцвели, стали серыми.

— Он вернулся с войны. Ранен, измучен.

— Не о том речь. Я видел его на войне пострашнее этой. Когда из похода возвращались, Артур держался лучше всех. Казался всех сильнее, всех увереннее. За ним любой бы пошел. А сейчас… Словно он не хозяин сам себе… Понимаешь?

— Да. — Девушка думала о короле из пьесы Овайля: этот властитель повторял все ужимки черной тени, выросшей за спиной. — Вы говорили с ним?

Стрелок чуть улыбнулся:

— Поклон от тебя передал.

Плясунья смотрела во все глаза. Стрелок намеренно заговорил с Артуром о ней! Значит… Значит, полагал — Артуру она не безразлична!

Ей одновременно захотелось запеть и заплакать.

— Уверен, — проговорил Стрелок, — тебе он не причинит вреда. Даже узнав, что ты заодно с нами.

— Ему следует это знать, — выпалила Плясунья и, почти задыхаясь, спросила: — Что он ответил?

— Ничего. Боюсь, мои слова его слегка оглушили.

— Жаль.

— Извини, я не хотел…

— Жаль, что слегка! — взорвалась Плясунья, схватила в охапку лоскутки и вылетела за дверь.

* * *

Стрелок взял кружку с вином, поискал глазами свободное место и сел лицом к дверям таверны. Он должен был встретиться с Мелпом, слугой лорда Гаральда, и пришел загодя. Неторопливо прихлебывая терпкое вино, оглядел зал. Народу в таверне собралось изрядно. Выскочила танцовщица, — должно быть, у хозяев таверны дела шли неплохо, раз смогли оплатить разрешение.

Танцовщица была недурна лицом и стройна, но Стрелок взирал на нее с жалостью. Платье, сшитое из пестрых лент, едва прикрывало девушку, а ее движения больше всего напоминали судороги полураздавленного червяка.

Зал разгорался, глаза мутнели, пьяные голоса выкрикивали непристойности, явно принимаемые девушкой за высшую похвалу. Стрелок гадал, как люди, рукоплескавшие Плясунье, могут довольствоваться подобным зрелищем?

Ему отчетливо вспомнился танец Плясуньи. Девчонка кружилась по столу — легкая, невесомая; порхали руки, стучали каблучки. Она радовалась жизни и наполняла радостью сердца других; точно солнечный зайчик, освещала все вокруг. Каждый, кто смотрел на нее, начинал улыбаться.

…В чадящем факельном свете полуголая девица изгибалась на столе, уродливые течи разбегались по залу, обвивали зрителей. Стрелку вдруг померещилось, что лица вокруг искажаются. В одном открылся волчий оскал, в другом мелькнуло кабанье рыло, в третьем наметился бараний лоб.

Охотник знал, что звери всегда прекрасны: будь то волк, или кабан, или овца. Но люди, обретая звериные черты, становились безобразны. Это были уже не люди и не звери — оборотни.

Самоуверенная дуреха выпускала на волю оборотней, готовых ее пожрать, и не понимала этого. Так человек, не сознающий своей болезни, заражает остальных.

Плясунья пробуждала любовь. Трактирная девица воображала, будто вызывает те же чувства. Но разве могут любить оборотни?

Стрелок отвернулся.

Тянулись минуты. К беспокойству лучника, Мелп запаздывал. Стрелок не знал, что произошло в замке, и тревожился за лорда Гаральда. Артур мог задаться вопросом: как беглец сумел скрыться, когда это изучил расположение покоев? Выходит, в замке у него был союзник. Кто? Быть может, лорд Гаральд? Слишком кстати вернулся.

Если возьмутся за его слуг, а те упомянут о зеленоглазом спутнике, провожавшем лорда до самой столицы… Стрелок со стесненным сердцем подумал о среброволосой леди.

В очередной раз стукнула входная дверь. Вошедший на мгновение остановился, окинул взглядом зал. Отбросил капюшон. Стрелок поднес кружку к губам, отпил глоток, другой… Вошедший спросил вина, выпил прямо у стойки и покинул таверну. Стрелок последовал за ним чуть погодя.

Мелп дожидался за углом.

— Лорд Гаральд?.. — спросил Стрелок вместо приветствия.

— Милорд ждет вас.

Вот и дом с барельефами. На этот раз лильтерец проводил Стрелка наверх, в богато убранную комнату. Охотник присел на скамью, укрытую темно-лиловым каралдорским ковром. Дверь отворилась, и вошел лорд Гаральд. Провозгласил с порога:

— Вы живы!

Стрелок поднялся навстречу:

— Я спасся благодаря вашей предусмотрительности. Вы подготовили путь к отступлению.

— Моей предусмотрительности! Если бы! За всю жизнь, кажется, я не проявлял столько беспечности. Я должен был предвидеть, что у Артура не хватит сил высидеть весь Совет. Расскажите, что случилось. Вы встретились с королем?

— Да. Столкнулись лицом к лицу. Было не спрятаться.

Лорд Гаральд внимательно выслушал лучника, в досаде покачал головой:

— Артур заинтересуется, как проникли в его покои.

— Уже заинтересовался. Подземный ход обнаружен.

— Откуда вы знаете?

— Был в лесу. Там у камней остались следы на влажной земле. Ходили двое.

— Конечно, Артур с братцем. О подземелье придется забыть, там будет засада. Надо изобрести что-то другое… — Он выжидающе посмотрел на Стрелка.

Лучник ответил незамедлительно:

— Я уже думал об этом. Главная опасность исходит не от короля, а от Магистра. Если бы удалось справиться с ним…

— Считаете, это легко? — Лорд Гаральд вспомнил о неудачном покушении: Гирсель-южанин помешал.

Ему представилось белое от бешенства и унижения лицо мальчишки, которого прогнал прочь после состязаний. Лорду Гаральду не часто случалось поддаваться порывам гнева, но в тот день он был в ярости: мантию Великого Лорда отдали Артуру. Да еще его лучник одержал победу. Вот и сорвал зло на мальчишке. А поговорил бы с ним мягко, утешил, объяснил: не такой уж позор проиграть опытному лучнику — южанин за него в огонь и в воду пошел бы. Теперь же верно защищает Магистра.

— Надо уличить Магистра в измене. Думаю, он служит Каралдору, — сказал Стрелок.

— Магистр? Каралдору? — Лорд Гаральд задохнулся. — Постойте… — Вельможа вскинул руку, хотя Стрелок не перебивал. — Постойте… Последние решения король принимал по подсказке Магистра. Сплошные уступки Каралдору. Они получают наш лес по такой цене, что, боюсь, отец Аннабел восстанет из гроба. Расплачиваются безделушками. Большинство товаров ввозят беспошлинно. Нынче Магистр требует распустить наемное войско. Мол, слишком дорого обходится. Это-де успокоит каралдорцев, а то они, бедолаги, боятся нашего нападения.

— Магистр даже не ищет правдоподобного предлога. Любопытно, почему? Считает всех глупцами?

— Почему бы и нет, если находятся такие, кто верит ему. Нужны доказательства сговора Магистра с каралдорцами. Иначе короля не убедить.

— Если Магистр связан с Каралдором, то должен писать своим хозяевам и получать приказы оттуда. Нужно перехватить одно из писем.

— Не так это просто. В распоряжении Магистра сотни человек. Как узнать, кто из них гонец? Не следить же за каждым? Мне, правда, удалось перекупить соглядатая Магистра. Теперь он доносит на хозяина. Но связь с Каралдором — тайна тайн… — Лорд Гаральд помолчал, — Я написал леди Дарль, велел отпустить вашего друга. Скоро он будет здесь.

— Благодарю. Он незаменимый помощник…

Стрелок не договорил. В дверь стукнули. Заглянул Мелп:

— Милорд, прибежал человек из замка. Новости. Час назад прискакал гонец. В столицу направляется каралдорский посланец.

* * *

Великая честь ожидает жителей королевства, великая честь! Добрые подданные, ликуйте, небывалая слава и почет вам выпали — принимать каралдорских посланцев. Гордитесь милостью, оказанной вам могучим Каралдором. Немалой чести удостоились — склониться пред Черным вороном, даром что разбили войско его у Поющих Камней.

Радуйтесь! Каралдор щедро одарит вас тем, в чем сам не нуждается: дешевыми тканями да плохо сработанными побрякушками. А взамен скромно позволит оделить себя вековыми арчинскими соснами, дивными мехами, золотыми и серебряными украшениями, нитями крупного жемчуга, янтарными мозаиками и многим, и многим…

Добрые люди, извлекайте из сундуков самые нарядные одеяния, в которых еще недавно встречали воинов, проливших кровь в каралдорской сече. Выстраивайтесь вдоль дорог — стоит поглядеть на зрелище.

Высоко подняв головы, едут каралдорские посланцы. Словно в захваченную страну вступают. Скажешь разве, что еще недавно они убирались восвояси, когда каралдорскому королю было отказано в руке принцессы Аннабел? О, теперь они уверены — отказа ни в чем не встретят. Надменно обводят взглядом толпу: полюбуйтесь, оборванцы, на могущество Каралдора. Каралдор вашему королевству не чета: жители сыты, стада тучны, нивы обильны.

Король болен, и встретить каралдорцев поручено Магистру. Тот расстарается, явит возможное усердие.

Лучшие рыцари королевства выезжают из города приветствовать посланцев, с почетом проводить в столицу. Каралдорцы прибывают вечером, в их честь устроено факельное шествие, город освещен так, как давно уже не бывало. Огненные блики пробегают по золоченым доспехам рыцарей, по расшитым золотом стягам с гербами.

Герб каралдорцев — неслыханное дело — несут первым, и лишь за ним следуют королевские алые маки и черный лев.

— Бросьте в толпу деньги, — говорит каралдорец своему оруженосцу. — Хочу посмотреть, как они будут драться друг с другом и падать в грязь, выхватывая монеты из-под копыт. Да смотрите, много не кидайте.

В замке никто не ложится. Спешно накрывают столы — редкие яства, из подвалов выкатывают бочки лучшего вина. Придворные — хмурые и невыспавшиеся. Уже несколько ночей Магистр не дает им покоя, готовит к встрече гостей: кланяться ниже, а теперь несколько шагов вперед и снова поклон… Оглядывает дам — лучшие ли одеяния и драгоценности явлены взорам посланцев? Гроза ждет тех, кто осмелится одеться менее пышно, чем на свадьбу принцессы.

Магистр одаривает благосклонным взглядом леди Амелию. Лицо и фигура ее выражают полную готовность оказать гостям требуемый почет. На ее шее густеют пурпуром рубины — плата Артура за донос на королеву. Магистр медлит возле леди Амелии, касается ее белоснежной шеи. Леди Амелия опускает ресницы, потом взглядывает быстро и откровенно, обнажает в улыбке зубки. Магистр торопится, некогда, главное — принять каралдорцев, но придет время, вспомнит и этот взгляд, и эту улыбку.

Гремят трубы, распахиваются ворота, движется кавалькада, испуганно шепчутся горожане: шествие напоминает траурное. Большинство в процессии — люди Магистра, одетые в черное.

Не подобало бы устраивать торжества, раз король болен. Но посланцы прибыли, и пиры следуют за пирами, охоты за охотами…

Артур по настоянию лекаря проводит дни в постели, в придворных забавах участия не принимает, но каждый вечер зовет Магистра, допытывается — зачем пожаловали каралдорцы? Не может долее молчать Магистр и отвечает. Гости просят о пустяке, дружеской услуге, доказательстве доброго расположения.

Каралдору грозит война с Бархазой, и вот они ждут, что доблестный король Артур двинет против бархазцев свое войско. Каралдорский король примет это как знак дружбы и верности и тогда заключит с королем Артуром союз на все времена.

— Славное предложение, — твердит Магистр, но маленькие глазки с тревогой останавливаются на Артуре.

Король молчит.

— Война с Бархазой, зато мир с Каралдором, — настаивает Магистр, но, как ни старается, не получает ответа, и каралдорский посланец, узнав о том, смотрит неласково.

Следующим утром двери тронного зала распахиваются настежь. Король, вопреки настояниям Либурне, намерен подняться с постели и выслушать посланцев.

…Три ступени ведут к подножию трона, над ним раскинут лазоревый балдахин, расшитый серебром. Справа оруженосец держит стяг с алыми маками и знаменитым мечом, слева — поднялся на дыбы черный лев. Алый плащ наброшен на плечи Артура, золотой с изумрудами венец — на челе его.

Приближаются каралдорцы. Впервые приходится им отвешивать низкие поклоны, а король и не думает сойти с трона навстречу. Магистр теряется: рванулся было вперед, под взглядом короля замер и вместо ожидаемых посланцами десяти шагов делает только два.

Глава посланцев умудрен годами, лет за сорок, глаза — темные, влажные, подвижные — улыбаются королю, испепеляют Магистра, презирают разряженную толпу придворных.

Но главное внимание — на короля. Каралдорец видел Артура в сече — издалека. Теперь вблизи. Бледен, глаза запали, под глазами темные полукружья — не отговорка, вправду болен. Тем легче добиться уступок. Глаза тусклые — славно, а вот губы не нравятся — твердые губы и сложены язвительно, не разучился еще смеяться, и посадка головы, плечи, — нет, не хорошо, за королевский венец до смерти драться будет… Тем больше лести, на лесть и не такие покупались.

— Ваше величество, как расцвела страна при вашем благодатном правлении…

«А нищих, нищих-то сколько, — (это, конечно, не вслух), — ремесла умирают; сеют втрое меньше, чем сеяли; еще бы, дешевое каралдорское зерно ввозят без пошлины…»

— С грустью узнали о вашей болезни и болезни ее величества. Возможно, недомогание королевы вызвано естественными причинами и она готовится подарить стране наследника?

«Боится этого каралдорский король, ох как боится… Магистр-хитрец может и солгать, утаить».

Пальцы Артура цепенеют на подлокотниках.

— Королева больна, — бросает он.

Шепоток летит по залу, все знают, что Артур не входит к королеве с самого дня коронации. Подарок властелину Каралдора.

Разворачивает посланец свиток, скрепленный печатью с простершим крыла вороном.

Слышит и Артур, и придворные, и лорды Совета предложение каралдорского короля. Обводит Артур глазами притихший зал. Читает по лицам.

Лорд Гаральд: «До чего же умны каралдорцы! Сначала нашими руками отобьются от Бархазы, потом займутся нами».

Леди Амелия: «Мир с Каралдором — прекрасно. Полные лавки пряностей и благовоний, мягких ковров и пестрых вышивок».

Магистр: «Война с Бархазой, мир с Каралдором. Мир на века».

Вчера Артур готов был отказаться наотрез, сегодня колеблется. Магистр уверен: каралдорцы устали и хотят мира. Цена высока, но если каралдорский король сдержит слово…

Артур скользит взглядом по лицам придворных, пытаясь сообразить, кого не хватает, кого хочет увидеть? И вдруг понимает — Аннабел! Ему нужен совет Аннабел. Она с уверенностью может сказать, как в подобном случае поступил бы ее отец, а он был мудрым правителем.

Глаза посланца вопрошают, умоляют, обещают, требуют.

— Я дам ответ через десять дней.

Артур встает, спускается по ступеням, пересекает зал. Все, включая каралдорцев, склоняются перед ним.

* * *

После долгой теплой осени наступила внезапная холодная зима. Еще третьего дня народ разгуливал в легких плащах, с непокрытыми головами, а кое-кто и босиком; но к вечеру пошел снег и сыпал, сыпал, ровной пеленой укрывая сухую землю, зеленую еще траву, бурые палые листья. За три дня намело такие сугробы, словно на дворе стоял январь, а не ноябрь.

Стрелок придержал коня, приподнялся на стременах, оглядываясь. Мир стал белым — белый снег, белое зимнее небо, белые деревья.

— Вот они. — Стрелок вытянул руку, указывая на удаляющиеся черные точки. — Четыре, пять… Да, все семеро.

— Гонец и шесть человек охраны, — пробормотал Мелп. — Каралдорец и люди Магистра.

— Немалый отряд, — заметил Плут, стряхивая снег с плаща.

Благодаря заботам лорда Гаральда они были одеты по-зимнему: в короткие шерстяные военные плащи, теплые меховые куртки.

— Что будем делать? — спросил Плут. — Так и потащимся за ними через все королевство?

Мелп покачал головой:

— По словам лорда Гаральда, король обещал дать ответ каралдорцам через десять дней. Сегодня истекает пятый. Три дня нам понадобится на возвращение в столицу. Дольше ждать нельзя. Нужно добыть письмо и уличить Магистра. Не вышло хитростью, попытаемся силой…

— Трое на семерых? — усомнился Плут.

— Обгоним их ночью, устроим засаду. Успеем нескольких снять стрелами прежде, чем дойдет до рукопашной.

— Хитростью вернее, — настаивал Плут.

— «Хитростью!» — передразнил лильтерец. — Многого ты добился хитростью. Три дня за ними плетемся.

— Сегодня вечером… — начал Плут.

— Сегодня вечером, — перебил Мелп, — все будет как всегда. Едва стемнеет, они остановятся на постоялом дворе, в общий зал не спустятся, поедят наверху. А если и спустятся, кто-то останется присматривать за вещами. На ночь запрут двери, и ничего…

— А ты что предлагаешь?

— Напасть…

— Нет, — положил конец спору Стрелок. — Их семеро. Пока справимся с охраной, гонец успеет ускакать. И потом, надо обойтись без шума. Чем позже Магистр и каралдорцы услышат о случившемся, тем лучше.

— Важно заполучить свиток.

— Если нападем открыто — укажем Магистру, что за его гонцами охотятся. И погубим человека, сообщившего лорду Гаральду об отправке гонца. Думаю, потому лорд Гаральд и просил снять копию с письма, а не красть.

Мелп промолчал.

Они ехали весь день, не теряя из виду всадников, но и не приближаясь. Снег падал крупными хлопьями, на еловые лапы ложился пластами, на сосновые ветки — комочками. Начинало темнеть, когда впереди показалось маленькое селение.

Стрелок спешился и отправился на разведку. Вернулся с известием, что каралдорец и люди Магистра решили заночевать в этом селении.

— Вот что я придумал, — сказал Стрелок.

Некоторое время друзья совещались, склонившись голова к голове. Затем Плут восторженно присвистнул.

— Это должно получиться!

Мелп, однако, продолжал хмуриться.

— Слишком опасно.

— У тебя есть план лучше? — осведомился Плут.

Мелп неопределенно хмыкнул, и Плут погнал коня к селению. Заехав на постоялый двор, кинул подскочившему слуге поводья и направился прямиком к хозяину, стоявшему на пороге. В такую пору гости бывали редки, а тут прибыло сразу несколько. Хозяин сиял от радости. Плут, впрочем, не поторопился спросить комнату, а, нагнувшись к уху хозяина, что-то прошептал. Хозяин глазами и ртом изобразил букву «О». Тогда в руку его из руки Плута перекочевал увесистый кошель. Хозяин, оставив всякие сомнения, мелко закивал и вместе с гостем вошел в дом.

Стрелок с Мелпом выждали, пока совершенно стемнело. Наконец охотник скомандовал:

— Пора.

Селение было небольшим, постоялый двор — захудалым, и все же после долгой дороги его ярко освещенные окна манили, сулили тепло и отдых. Хозяин был сама приветливость. Верно говорят — счастье к счастью! Восемь постояльцев, а тут еще двое.

И вот уже они в своей комнате, пылает огонь в очаге, сброшены тяжелые плащи и теплые меховые куртки, хозяин кричит во весь голос, веля подать гостям горячей воды, — а тем временем и ужин подоспеет.

Едва хозяин удалился, в дверь стукнули, и появился Плут — собственной персоной. В переднике слуги и с подносом в руках.

— Дорогие гости, подкрепитесь с дороги, вино попробуйте, — болтал Плут, расставляя кружки.

Стрелок с Мелпом переглянулись.

— Попробуйте, урожай славный был…

— Ну что ты мелешь, — не выдержал Стрелок, — какой урожай? По всей стране недород.

— А это вино прошлогоднее, — нашелся Плут. — Из старых запасов. Мы тут гостей чем попало не потчуем. Горячая еда, чистота, порядок… — Плут прошелся тряпкой по столу и скамье. — Постели мягкие, не то что у Однорукого, где годами солома в тюфяках не меняется, мыши заводятся…

Говоря это, Плут откинул одеяло, показав весьма жалкий и тоненький тюфячок; взбил подушку — чистый пух! — одернул одеяло…

— Хватит уже, — осерчал Мелп.

— Не сомневайтесь, гости дорогие, отдохнете на славу. — Плут решительно не желал выходить из роли. Подошел к окну, притворил ставни. — Ужин сейчас будет. — На пороге обернулся, подмигнул, прошептал: — Перья и пергамент приготовьте. — И положил на лавку огниво, вытащенное из мешка Стрелка.

С губ Мелпа сорвалось проклятье.

— Когда успел?

По лицу Стрелка стало видно, насколько охотнее он пошел бы навстречу опасности сам.

Хлопнула дверь соседней комнаты. Мелп припал ухом к стене. Голоса звучали невнятно, слов было не различить. Раздался взрыв хохота — Плут явно имел успех. И вновь хлопнула дверь. Мелп оторвался от стены:

— Не успел. Слишком быстро.

Стрелок не ответил. Распахнулась дверь, в комнату ввалился Плут. Лицо его блестело от пота. Через руку была перекинута тряпка, которой он стирал со стола. Из-под тряпки Плут выдернул и швырнул на колени Мелпу свиток:

— Живее. Надо управиться, пока они едят. Когда пойду убирать со стола, суну обратно.

Только один взгляд бросил Мелп на Плута и схватил свиток. Все уже было приготовлено: лист пергамента, чернильница, гусиные перья, горящая свеча.

— Как тебе удалось? — шепотом, чтобы не отвлекать Мелпа, спросил Стрелок.

Плут, морщась, растирал пальцы.

— Под подушкой нашел. Люди почему-то обожают прятать свои сокровища под подушку, а потом идут мыться или садятся за стол.

— Значит, в любую минуту могут хватиться?

— Пока не поедят, из-за стола не встанут. А я натащил им всякой снеди, не скоро управятся.

— Помолчите, — сердито бросил Мелп.

В руках он держал конский волос и, туго натянув, осторожно разрезал восковую печать.

Волос разделил желтый воск легко, словно нож масло. Мгновение, и края свитка разошлись. Стрелок с Плутом низко склонились над плечом лильтерца.

— Не мешайте, — потребовал он.

— Ну ты мастер на все руки, — восхитился Плут.

Мелп смолчал — печать еще предстояло соединить заново.

Резво бежало перо, царапало, оставляло кляксы — Мелпу было не до изящного почерка. Он позволял себе безобразно сокращать слова: главное, успеть, успеть.

Плут зашел с другой стороны, заглянул через стол. Доложил Стрелку:

— Ловко у него получается. И ведь по-каралдорски понимает, — смущенно улыбнулся, — я-то в грамоте не силен.

Стрелок приник к стене, слушая, что происходит в соседней комнате. Плут молча ломал пальцы — очень ему хотелось узнать, что пишет каралдорец своему королю.

— Идут. — Стрелок отпрянул от стены.

Распахнулась дверь. Мелп дернулся, выпустил свиток. На пороге стоял разъяренный хозяин.

— Бездельник! — заорал он Плуту. — До сих пор ужина гостям не принес. Ступай в кухню, негодяй, цыплята давно сняты с вертела, остывают.

Плут схватил поднос и улизнул. Хозяин, несколько раз поклонившись, отступил за дверь.

Мелп нагнулся, Стрелок присел на корточки — они смотрели на упавший свиток. Обе половинки печати были целы. Мгновение — и перо снова полетело по пергаменту. К тому времени, когда Плут вернулся с цыпленком, Мелп поставил последнюю точку.

Теперь нужно было соединить печать заново. Плут переминался у двери, то и дело выглядывая в коридор.

— Еще едят, — успокоил его Стрелок, вновь послушав, что делается за стеной.

Мелп поднес одну из половинок печати к пламени свечи. Главное было — не перегреть, чтобы воск не поплыл. Мелп поспешно отдернул руку. Оказалось рано — воск не размягчился, края печати не желали слипаться.

— Выходят из-за стола, — предупредил Стрелок.

— Не торопите меня, — огрызнулся Мелп.

Плут раскачивался на носках. Рука его лежала на дверном засове.

Мелп снова приблизил печать к огню, и снова отдернул, и снова приблизил. Аккуратно, чтобы не сдвинуть ни на волосок, соединил обе половинки.

— Все? — спросил Плут.

Мелп, не отвечая, так же осторожно принялся нагревать печать, чтобы уничтожить следы разреза. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем еле заметная ложбинка исчезла. А потом еще пришлось ждать, пока воск застынет.

Плут схватил свиток. Мелп со Стрелком услышали, как он вошел в соседнюю комнату.

— Спускайтесь, седлайте коня, — приказал Стрелок Мелпу. — Если Плут попадется…

— Это вы уходите, а я останусь выручать Плута, — перебил Мелп. — Ваше дело — отвезти письмо. Будет погоня. Вы сможете уйти лесом, ночью. Я — нет.

За стеной что-то зазвенело, послышались возмущенные голоса. Плут не появлялся.

— Не получается, — одними губами сказал Мелп.

Стрелок решительно отстранил его. Мелп не сразу понял, что охотник собирается делать, а когда понял — было поздно. Стрелок постучал в соседнюю дверь.

— Да, — ответил резкий голос.

Охотник распахнул дверь и переступил порог. Люди Магистра сидели возле очага. Каралдорский гонец — его не трудно было узнать по загорелому лицу, черным глазам и иссиня-черным волосам — вытирал залитую вином рубаху, сердито ругая Плута. Мнимый слуга подбирал с пола черепки разбитого кувшина.

Стрелок поклонился. Каралдорец переглянулся с охранниками и ответил на поклон.

— Простите, господа, — заговорил Стрелок. — Вы едете из столицы?

— Да, — отрывисто бросил гонец.

Люди Магистра приблизились и встали за его спиной. Плут подался к изголовью кровати.

— Еще раз прошу простить меня, я давно не был в столице. Скажите, верны ли слухи о болезни короля?

Каралдорец вновь обменялся взглядами с охраной. Охотнее всего он указал бы незваному гостю на дверь. Но… было в незнакомце что-то принуждавшее к ответной вежливости.

— Да, к сожалению. Король и королева больны.

Гость уходить не спешил.

— А что творится на севере? Мятежи подавлены?

— Да. Мятежники казнены.

— Вот как? Благодарю за новости.

Каралдорец сделал над собой усилие и любезно улыбнулся. Гость помедлил еще мгновение — поторопить его никто не решился — и наконец ушел. Следом выскочил рыжий слуга. Весело прокричал, успокаивая разгневанного трактирщика:

— Бегу! Бегу! — подмигнул Стрелку и ринулся вниз по лестнице.

…К друзьям Плут вернулся не скоро. С порога трагически объявил:

— Вы отдыхаете, а мне пришлось посуду мыть. Хозяин, мало того что деньги от меня получил, еще и работать заставил!

Стрелок с Мелпом дружно рассмеялись.

— Как ты свиток вернул?

— Не напоминай, — вздохнул Плут. — Прихожу к ним — стол грязной посудой и объедками завален, люди Магистра у огня греются, а гонец уже улегся. У меня, признаюсь, руки опустились: как его согнать с кровати? Пришлось пожертвовать кувшином с остатками вина. Поневоле вскочишь, когда тебя сверху поливают. И тут вы их отвлекли… — Он благодарно посмотрел на Стрелка. — Надеюсь, не зря старались? Что в письме?

Мелп развернул пергамент и начал переводить:

— Если отбросить все поклоны и уверения в бесконечной преданности, получится примерно следущее. «Ваше величество, все будет как вы желаете. Король Артур сомневается, но мы постараемся, чтобы его сомнения рассеялись. Он, как всегда, станет действовать стремительно и, едва заключит мир с нами, двинет войско против Бархазы. Этим следует воспользоваться. Ввязавшись в войну с Бархазой, король Артур не сможет выставить дружину против нашего войска. Главное, вовремя нанести удар… и нынче же зимой мы будем пировать в столице».

— Погоди, — не понял Плут. — В чьей столице они собираются пировать?

— В нашей. Пока станем воевать с Бархазой, каралдорцы захватят наше королевство.

— Вот ловкачи!

— Ради этого письма стоило потрудиться. — Стрелок положил руку Плуту на плечо. — Твоя заслуга.

Тот смущенно ковырнул ножкой:

— Ну, запустить руку в чужое добро каждый может. Это Мелп молодец, без него мы бы в жизни такие каракули не разобрали.

— Не выведи Стрелок на след гонцов, нечего было бы разбирать, — ответил Мелп.

— Лорд Гаральд обрадуется. И все же… Письмо не уличает Магистра впрямую.

— Не беда. Лишь бы войну предотвратить.

Стрелок серьезно посмотрел на друзей:

— Воевать с каралдорцами придется. Но удар в спину они нанести уже не сумеют.

* * *

— Как чувствует себя ваше величество?

— Благодарю, хорошо. Надеюсь, милорд, вы так настойчиво добивались встречи со мной не только ради того, чтобы справиться о моем здоровье?

Тон Артура был холоден. Король стоял и не предложил сесть лорду Гаральду. Под рукой Артура громоздилась груда свитков — указы Королевского Совета, принесенные на подпись. Король выглядел усталым, но губы сжимал непреклонно и нетерпеливо постукивал пальцами по мозаичной столешнице.

Охотничий зал был ярко освещен, с гобеленов взирали розовощекие, смеющиеся дамы и кавалеры.

Лорд Гаральд с поклоном подал королю свиток. Артур взял, взглянув испытующе, но так как вельможа молчал, стремительно развернул и прочел. Лицо его стало совершенно белым, рука судорожно сжалась.

— Откуда эти сведения, милорд? Как к вам попало письмо?

— Одному из моих людей удалось перехватить гонца, хитростью добыть свиток и снять копию.

— Чье, чье это послание?!

Лорд Гаральд помедлил. Обличить Магистра? Нет доказательств, а король на слово не поверит. Решит, что лорд Гаральд из ненависти обвиняет соперника (Магистр вместо него стал Главой Королевского Совета).

— Письмо везли каралдорскому королю. От кого — не знаю.

— Вы отвечаете головой за эти сведения, милорд. Если это подлог…

— Вы сомневаетесь в моей честности, ваше величество?

— Милорд, вы никогда не желали союза с Каралдором.

— Потому что не верил обещаниям каралдорского короля.

Артур перечитал письмо, швырнул на стол.

— Не могут они пойти на столь чудовищный обман!

Лорд Гаральд выдержал внушительную паузу, переспросил:

— Не могут? Почему же, ваше величество? Разве убийство королевы Маргарет не было худшим деянием?

Артур сел, кивком головы указал лорду Гаральду на кресло.

— Итак, милорд, вы полагаете…

— Ваше величество, остерегитесь повторить ошибку прежнего государя. Он тоже считал каралдорцев не способными на злодеяние.

Артур прикрыл глаза ладонью.

— Завтра вы должны дать ответ каралдорцам, — как бы вскользь уронил лорд Гаральд.

Артур отнял руку от лица, провел пальцами по столу, повторяя мозаичный рисунок: огромные искристо-белые лилии и желтые ирисы. «Лорд Гаральд не лжет, знает, что может дорого поплатиться. А каралдорцу бояться нечего. Заложником не останется, уедет. Никто не поручится за его правдивость». И снова пальцы Артура крепко сжались.

— Каралдорский гонец торопится к своему королю? Прекрасно. Каралдор угодит в западню, расставленную для нас. Вы, милорд, нынче же вечером отправляйтесь в путь.

— Куда, ваше величество?

— В Бархазу. Добейтесь союза. Не скупитесь на обещания, лишь бы Бархаза поддержала нас войском.

— Ваше величество, посланцы Каралдора ждут решения.

— Бросить их в темницу? Нет. Слухи об этом быстро достигнут Каралдора. И все же я задержу их и не дам ответа, хотя бы пришлось сказаться больным и на месяц улечься в постель. Торопитесь, милорд.

Лорд Гаральд с поклоном отступил к двери. Прежде чем уйти, промолвил:

— Многие жаждут союза с Каралдором и, если почувствуют… э-э… угадают намерения вашего величества, охотно известят каралдорцев.

Артур пристально взглянул на вельможу, кивнул и жестом отпустил его.

* * *

— Пора умирающему воскреснуть. — Артур весело взглянул на Драйма.

— Каралдорский посланец так расстроился из-за вашей болезни, что сам позеленел и высох, — улыбнулся Драйм, подавая побратиму плащ.

— Не этот. Белый с золотом. К посланцам непобедимого Каралдора, — с невыразимой иронией произнес Артур, — надлежит являться во всем великолепии… Согласись, выдумка оказалась удачной.

— Да, ваше падение с лошади выглядело убедительно. Я сам испугался.

— Либурне встал грудью, — мол, рана открылась. Месяц мы выиграли. — Артур выбрал для плаща застежку с изумрудом. — Магистр давно домогается встречи со мной. Что ж, теперь я готов его выслушать.

Артур хлопнул в ладоши, и тотчас королевскую опочивальню заполнили пажи и слуги. С удивлением взирали они на неожиданно исцелившегося короля — в тайну были посвящены лишь Драйм и лекарь.

— Господина Магистра ко мне. Приготовить тронный зал. Каралдорским посланцам объявить: я приму их немедленно.

Слуги кинулись исполнять приказания, и полетела по замку весть о внезапном исцелении государя. Каралдорский посланец, прослышав о том, свои черные влажные глаза скрыл за тяжелыми веками. Знал: необыкновенные происшествия обычно ничего хорошего не сулят.

— Рад видеть ваше величество в добром здравии. — Магистр не отрывал взгляда от лица монарха, не находя следов едва миновавшего тяжелого недуга.

Правда, Артур был бледен, как человек, давно не бывавший на свежем воздухе. Но взгляд, улыбка, осанка — больные так не держатся. Когда неделю назад Магистр добился приема у его величества, тот головы не мог поднять от подушки.

— Да, Магистр. Я чувствую себя лучше и готов, помня ваши наставления, первым делом дать ответ каралдорцам.

— Право, ваше величество, они искренне хотят союза…

— У меня было время поразмыслить над их искренностью, — отозвался Артур с прежней улыбкой.

Морщина прорезала лоб Магистра.

— Так что вы ответите?

Вопрос был задан нетерпеливо и непочтительно.

— А что бы ответили вы, прочтя вот это?

Артур перестал улыбаться. Светлые глаза его от злости стали почти бесцветными. Он швырнул Магистру свиток.

Магистр скользнул взглядом по строчкам. Посерел и сглотнул, словно почувствовав петлю, сдавившую горло.

— Вижу, вы изумлены, Магистр. Еще немного, и каралдорский король пировал бы в нашей столице.

Лицо Магистра медленно приобретало прежний цвет. Он сообразил, что раз до сих пор жив и на свободе, то вне подозрений.

— Откуда это?

— Мои соглядатаи служат лучше ваших, — уклончиво и насмешливо отвечал Артур.

— Ваше величество! — вскричал Магистр в подлинном ужасе — представил ярость каралдорского монарха. — Это подделка, обман… Многие не желают союза с Каралдором и…

О, теперь Магистр ясно все понял. А он-то радовался, видя, что оружейники день и ночь куют мечи, копья, наконечники для стрел. Думал направить все это против Бархазы. За месяц Артур успел подготовиться к войне, только не с Бархазой, а с Каралдором.

— Почему вы не сказали мне? — Лицо Магистра подергивалось от ярости.

Артур обернулся, и улыбка — высокомерная, удивленная, насмешливая — тронула его губы.

— Не желал расстраивать вас, Магистр. Вы так славно потрудились, делая меня королем. И страшно огорчились бы, узнав, что венец едва не слетел с моей головы.

* * *

Разноцветные блики от витражей на полу и стенах, трон под красным балдахином — серебряные кисти чуть покачиваются от сквозняка; полукруг придворных; стражники в алом — сияют алебарды. Толпа придворных раздается в стороны. Кланяются низко — за месяц научились. Каралдорские посланцы — блеск золотого и серебряного шитья, жемчугов (Магистр не скупился на подарки) — шествуют неспешно, головы держат надменно, но глаза, черные влажные глаза, торопливо пробегают по лицам придворных, ощупывают фигуру Магистра, замершего у трона, и, круглые, беспокойные, обращаются к королю.

Артур — сама любезность — поднимается, сходит по ступеням и делает пять (!) шагов навстречу посланцам. Черные глаза веселеют, соответственно ширится и улыбка Артура.

Несколько мгновений король и посланец пытаются перещеголять друг друга в любезностях. Магистр желтеет. Придворные гадают: как, не теряя равновесия, отвесить еще более глубокие поклоны каралдорцам?

Его величество вновь усаживается на трон. Черные глаза жадно следят за губами короля, произносящими:

— Властелин Каралдора предлагает заключить союз на все времена.

Черноглазый посланец кланяется.

— Ждет, что в знак дружбы и верности мы примем бой с Бархазой.

Артур делает крохотную паузу, губы его дрожат в улыбке. Черные глаза расширяются, застывают.

— Добрый, искренний союз, о котором мечтал еще прежний государь…

Черные глаза не мигают.

— Как жаль, что заключить его не удастся.

Легкий шепоток пролетает по залу и стихает. Придворные, оцепенев от изумления, боятся пропустить хоть слово.

Взгляд черных глаз обращается к Магистру и вновь — к королю.

— Что поделать, — с очаровательной улыбкой говорит Артур, — мы не можем воевать. Наемникам давно не плачено, они разбегаются. Лорды бунтуют.

Магистр, опустив веки, тихонько покачивается из стороны в сторону.

— Передайте этот ответ своему королю и заверьте его в моем самом искреннем расположении.

Каралдорец вспоминает наконец, что следует поклониться. Пятясь, отступает к дверям. Артур провожает его издевательской улыбкой. Придворные растерянно переглядываются: выходит, зря они так низко кланялись?

Артур, не удостаивая их взглядом, поворачивается спиной и уходит.

* * *

Шерсти клок с паршивой овцы —

Вот и выйдет мешок со стада.

Посрывай с королей венцы,

Их напялят вмиг казнокрады.

На доносчика нет кнута,

Пойман вор, да не вором назван.

Открывай беде ворота,

У ворон будет нынче праздник.

В балагане — хороший сбор,

Ротозеи глазеть готовы:

Кто там выставлен на позор?

Снова — ты… Неужели снова?

Кредитор он, или должник,

Кукловод, что за ширмой скрылся?

Только тень иль уже двойник?

Нитку дернул… Ты покорился.

Открывай ворота беде!

Нынче снова она со свитой.

Клятвы писаны по воде,

То, что сказано, — позабыто,

То, что сбудется, — не взыщи!

То, что скроется, — то бесследно.

Выноси же беде ключи,

Слишком долго ты жил безбедно.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Артур

Да будет день! — И будет боль,

И с каждым часом все больнее.

Я, верно, доиграю роль

И отказаться не посмею,

И буду долго умирать —

Еще живой, но за спиною,

Неслышная, стоит опять

Подруга с острою косою.

Сместилось все! Окончен бал,

На карнавале меркнут краски

И ледяной ее оскал

Заметен из-под каждой маски.

…На чердаке хохочет сыч,

И мне слова его понятны.

«Ты кто? Охотник или дичь?» —

Насмешник говорит крылатый.

А утром — новые дела,

И серость буден суетливых

Мне мозг и сердце облекла

Своею паутиной лживой.

Я снова восхожу на трон,

Забыв бессонницы бесчестье,

То доброй вестью поощрен,

То покорен невинной лестью.

А стоит мне глаза закрыть,

Как лезвие сверкнет стальное,

Бежит песок. И рвется нить

В руке Подруги-за-спиною.

И хлещет взгляда резкий бич,

И вслух произносить не надо…

«Будь ты охотник, будь ты дичь,

Но за каким кустом засада?»

Я душу даром отдавал,

Надеясь получить отсрочку,

Но с каждым часом ближе сталь,

А я сражаюсь в одиночку.

И, что-то силясь доказать,

Я голову держу все выше,

Хотя пора уже понять,

Хотя пора уже услышать

Тот голос, что во мне поет,

Мешает спать и так тревожит,

Но рваться нити не дает

И лезвию — коснуться кожи.

У ночи есть особый клич,

То волчий вой, то лай собачий.

«Ты был охотник, станешь — дичь»,

Но все могло идти иначе…

Когда-нибудь войду я в дом,

Где ждут и где меня прощают,

Не палачом, не должником,

Я заплачу сполна, я знаю,

Еще я не отрезал путь,

Еще вдали очаг мне светит.

И я вернусь когда-нибудь,

И я решусь за все ответить.

И с каждой раны смоют соль,

И спящий вечным сном — проснется.

Да! Будет день — и сгинет боль,

Да! Сердцу сердце отзовется.

Моя рука — в твоей руке,

Ведь судьбы так переплетутся:

Оленю — скрыться вдалеке,

Охотнику — домой вернуться.

* * *

Голод. Злой февральский ветер бросает в лицо не то дождь, не то мокрый снег. Артур закрывается рукой, плотнее стягивает полы плаща. С возвышения перед палаткой обводит взглядом лагерь. Неужели эта толпа голодных, измученных оборванцев — его войско?

Стоит долгая, страшная зима. Даже здесь, на юге, снег еще не сошел, превратился в жидкое месиво. Все давно уже забыли, что такое сухая обувь.

Голод. Целыми днями одна мысль — о хлебе. Открываешь поутру глаза — хлеба, засыпаешь ввечеру — хлеба, отправляешься в дозор, стоишь на часах — хлеба, хлеба, хлеба.

В середине декабря каралдорцы перешли по льду порубежную реку и захватили две крепости — Нельт и Рофт. Из Нельта Артуру удалось выбить врагов сразу. Два месяца длится осада Рофта. Воины называют Рофт не иначе как крепость «Сломи зуб».

Голод. Сосущая пустота в желудке, слабость в ногах, пальцы едва удерживают оружие. Все время хочется спать. Осажденные и осаждающие мучатся одинаково. Лед на реке вздулся и потемнел, теперь каралдорцы не могут рассчитывать и на удачную вылазку. Не уйти. Сдаваться в плен не желают. Ждут. Чего?

Гонца за гонцом отправляет Артур к Магистру. Требует прислать денег, продовольствия, фуража. У Магистра один ответ — казна пуста. Войско голодает. Окрестные деревни разорены. Отряды, посланные за продовольствием, выгребают все подчистую. Забирают посевное зерно, обрекая всю округу на голодную смерть, — проклятье королю, проклятье его людям! В лагерь приходят отчаявшиеся женщины, приводят детей, которых нечем кормить. Артуру все время слышатся их крики: «Тогда убейте нас!» Все чаще вспоминаются ему слова Аннабел: «Оборотень принесет лишь плач и страдание в каждый дом».

Король голодает, как и простые воины. На почерневшие губы Драйма страшно смотреть. Началось воровство. Вчера повесили двоих лучников, укравших хлеб у своих сопалатников. Обозных лошадей давно съели. Боевых коней Артур бережет, да поглядеть на них — клячи, а не кони, всадника в доспехах не выдержат.

Королевский Совет молчит. Лорд Гаральд удалился в свой замок, от себя прислал обоз с зерном. Только это капля в море. Люди обносились до дыр, обувь расползается в ледяном крошеве. Раздевают убитых.

Артур кашляет, поворачивается спиной к ветру, вытирает мокрое лицо. Бархаза отвлекает на себя силы Каралдора, иначе каралдорцы давно бы получили подкрепление и смяли его усталых, изголодавшихся воинов. Артур не понимает происходящего. Не он ли полтора года назад разбил каралдорцев у Поющих Камней? Разбил без помощи Бархазы. Что же изменилось? Что?

Он всегда имел крепкий тыл. Его люди ни в чем не нуждались. Магистр… Артур цепенеет на ветру, холод вгрызается в сердце, — он сам возвысил Магистра. Невольно вспоминается Артуру песня Менестреля:

В ночи людских тревог,

В тени мирских преград

Ты был красив, как бог,

Мой златовласый брат,

И, сидя на коне

Иль глядя из окна,

Ты видел, мнилось мне,

Куда идет страна.

Под бременем корон

Иным случалось пасть,

И ты взглянул на трон —

На нем сидела власть,

Как взор ее горит,

Рождая страсть в любом,

Но каждый фаворит

Становится рабом.

В пыли своих побед,

В пылу своих удач

Ты с тьмою путал свет,

Ты смехом слышал плач,

Твердил: «Везет глупцу, —

Проигрывая бой, —

Монарху не к лицу

Борьба с самим собой».

Мечты твои цвели,

И правились пиры,

Горели корабли,

И плавились миры,

Всходила над страной

Зловещая звезда,

Земля была больной,

Бесплодной — борозда.

В предчувствии конца

Слабеют города,

Так как же быть певцам,

Не лгавшим никогда,

Прошедшим хлад и глад

(Не дай Господь другим)?

Когда певцы молчат,

Бесчинствуют враги.

Иной, глядишь, соврет,

Наградами прельщен,

Мол, что мутить народ,

Народ и так смущен,

Но не заткнуть ушей,

Не запереть дверей

Пред гибелью детей,

Пред горем матерей.

Когда-нибудь и впрямь

Все раны заживут,

А там — певцы уйдут,

И короли уйдут.

В чертоги доброты,

Где всяк душой богат,

Что скажешь ты, мой брат,

Кем станешь ты, мой брат,

Что скажешь ты, мой брат.

* * *

Пой, Менестрель! Пусть одежда потрепана, а ноги сбиты до крови, пусть живот подводит от голода, а губы потрескались от жажды. Утопая в снегу, спотыкаясь, скользя, меся ледяное крошево — иди. Холод ли пробирает до костей, ветер ли валит с ног — пой.

Когда разоренные дома глядят слепыми провалами окон; когда изголодавшиеся, обобранные до нитки люди бредут по дорогам; когда в протянутую за подаянием ладонь нечего вложить — не умолкай, певец. Пусть кругом твердят, будто нынче не до песен, — пой.

Пой для тех, кто лишился крова, кто напуган и несчастлив. Один боится смерти, другой — увечья, третий — нищеты, четвертый — одиночества. Учи их бесстрашию. Поведай о великой любви и доблести. Пой о золоте хлебов и зелени травы, о синеве неба, тепле дружеской ладони. Покажи раскинувшийся над головой звездный шатер и пылающий диск солнца. Не позволяй людям думать, будто жизнь — только кровь и грязь. Не давай мириться с подлостью. Пусть звучит твой голос, обличая жестокость, трусость, затмевающую разум жадность. Пусть научатся распознавать зло и изгонять его из сердца.

Стучись в сердца. Заставь людей задуматься: зачем пришли в этот мир? Пытались ли сделать его прекраснее? Зачем живут? Что любят? За что умирают?

Пой, когда кажется, что тебя не слышат. Пой для разбойников на дороге, — может, кто и опомнится. Пой для сытых и довольных — пусть знают, не бывает чужой боли. Пой для братьев, схватившихся за ножи, — вдруг помирятся? Пой для матери, потерявшей ребенка, — утешь ее, и она найдет мужество утешить других.

Пой для тех, кто сеет хлеб, печет пироги, сажает деревья, растит детей, — да хватит им сил и терпения.

Пусть голос твой полнится весельем. Люди разучились шутить и смеяться, забыли, — сколько радости в жизни. Там, где звучит смех, нет места страхам. У того, кто умеет посмеяться над собой, не опустятся руки. Смейся, Менестрель.

Смейся над Магистром — тот, кто смешон, не страшен. Должен знать Магистр: не всех ему удалось запугать и купить, не все поклоняются силе и богатству — думают и живут иначе.

Пой для Артура: твой голос — голос сердца.

Пой для Аннабел: поймет — ее любят, за нее сражаются.

Пой для актеров — да будут верны своему ремеслу.

Пой для Гильды с Оружейником — да останутся в жестокие времена так же щедры сердцем.

Пой для Стрелка — пусть выйдет Герой на битву с оборотнем.

И для себя пой, Менестрель, ибо песней живешь.

* * *

Актерский фургончик увяз в снегу. Голодные люди и лошади выбивались из сил, пытаясь его вытащить. Два дня назад оттепель поманила обещанием близкой весны, и вдруг снова ударил мороз, повалил снег. Люди барахтались в снегу, выносили из фургончика нехитрый скарб. Овайлю удалось собрать труппу, но о прежних костюмах и декорациях оставалось лишь вздыхать. Никак не добыть было достаточной суммы, чтобы оплатить разрешение выступать в городе. Ходили по маленьким селениям, заработанных денег едва хватало на еду.

Плясунья притопывала, хлопала в ладоши, пытаясь согреться. Они с музыкантами и Менестрелем присоединились к труппе Овайля в окрестностях Арча. На деньги, полученные за представление в замке Дарль, купили фургончик и две телеги — лошадей Овайлю удалось сберечь.

— Дальше дорогу совсем замело, — доложил актер, ходивший на разведку. — Надо поворачивать.

«Поворачивать. Еще сутки голодать». — Плясунья недобрым словом помянула жителей селения, захлопнувших перед актерами двери домов. Обернулась к Овайлю — что решит?

Овайль подозвал Менестреля. Некоторое время они совещались. По жестам Плясунья поняла, что Овайль хотел двигаться вперед, а Менестрель предлагал повернуть. Плясунья подошла ближе.

— Мы направляемся прямиком к Рофту. Еще немного, и наткнемся на королевский лагерь.

— Чепуха, до Рофта далеко, — упорствовал Овайль.

— Вспомните, как встретили нас в Дубравье. Крестьяне напуганы. Говорят, Замутье и Островки разорены. Какие-то отряды налетают среди бела дня, угоняют скот, забирают еду и одежду.

— Чепуха, — рассердился Овайль. — Каралдорцам не прорваться сквозь…

— Каралдорцам? Под Рофтом — наше войско.

— Не хотите же вы сказать, что люди короля, будто разбойники…

— Смотрите! — закричала Плясунья.

Из-за поворота вылетели всадники. Бряцали доспехи, копыта коней взметали рыхлый снег.

— Попались, — как-то чересчур спокойно и отчужденно проговорил Менестрель.

Плясунья коротко вскрикнула и метнулась с дороги в лес, но провалилась в сугроб, упала, а пока поднималась на ноги, фургончик окружили всадники. Насмерть перепуганные актеры сбились в кучу вокруг Овайля и Менестреля. Лицо Овайля посерело — он понял, что сейчас произойдет. Менестрель остановил схватившегося за нож Флейтиста: всех перебьют.

Расширенными от ужаса глазами смотрела Плясунья на всадников. Исхудавшие, на тощих лошадях, в потрепанной одежде; кто в коротком воинском плаще, кто в длинном грубошерстном крестьянском; у кого сквозь прорехи в куртке виднеется кольчуга; и у каждого на поясе меч; лица злые, жестокие; грубые голоса — шайка разбойников!

Шестеро сразу спешились, прочие остались охранять привезенные с собой телеги. Под закрывавшей их холстиной угадывались очертания мешков с мукой. Спешившись, разбойники кинулись выпрягать из фургончика лошадей, принялись алчно рыться в узлах с актерскими костюмами.

Кто-то из актеров попытался остановить грабителей и полетел в снег. «Заберут лошадей и наши жалкие пожитки, мы погибнем», — вертелось в голове Плясуньи.

— Это конец, — произнес стоявший рядом Скрипач.

Произнес, к ужасу Плясуньи, чуть ли не с облегчением — все, больше не нужно бороться, мерзнуть, голодать, трудиться, все тревоги остались позади.

«Нет! Не может быть такого конца!» — едва не закричала Плясунья.

Флейтист толкнул ее к фургону, закрывая собой: покончив с грабежом, вояки могли заняться женщинами. Окоченев от страха, Плясунья качнулась назад, отыскивая глазами вожака. Увидела. И тотчас узнала — раз встретив, этого человека нельзя было забыть, нельзя спутать с кем-то другим. «Драйм! Побратим Артура. Значит, это его люди. Люди короля творят бесчинства».

Один из воинов перерезал запутавшиеся постромки, испуганная лошаденка храпела и прижимала уши.

— Бери как есть, чего копаешься? — орал кто-то из нападавших приятелю, рывшемуся в актерском добре, и сам уже волочил к телеге узел.

Менестрель шагнул вперед. Схватил под уздцы Лихого.

— Драйм!

Драйм опустил к нему глаза. У Плясуньи сердце оборвалось. В один миг представила, как собьют певца с ног, накинут веревку, поволокут по снегу в лагерь, к Артуру — желанную добычу. Флейтист бросился на выручку.

Драйм узнал Менестреля. И вовсе не злобное торжество — неожиданная, невозможная, но совершенно искренняя радость отразилась в его глазах. Поднимая руку, чтобы остановить кинувшегося к Менестрелю дружинника, Драйм скользнул взглядом по лицам актеров. И увидел Плясунью. Хриплый, сорванный голос ударил в уши:

— Назад!

Плясунья прижалась к стенке фургона. Драйм уже не смотрел на нее. Бросив вперед Лихого, огрел мечом плашмя воина, тащившего упиравшуюся, встававшую на дыбы актерскую лошаденку. Воин обернулся — в лице была смесь злобы и удивления, — но поводья не выпустил. Меч Драйма вновь взвился над головой, и воин, отскочив, выпустил лошадь.

— Назад! Прочь!

Драйм развернулся к ворошившему тряпье дружиннику. Тот едва успел швырнуть на снег украденную куртку. Драйм чуть не отсек ему пальцы.

— Не сметь! В седло!

Драйм обезумел от страха. Измученные, озлобленные люди выйдут из повиновения, а тогда… Что будет с девушкой?

Он посылал вперед Лихого, оттесняя дружинников от фургона. Воины были ошеломлены, миг — и удивление сменится яростью.

— В седло! Приказ короля!

Отряд возвращался с добычей. Только это спасло актеров. Не будь воины сыты, Драйм не сумел бы их удержать. Голод оказался бы сильнее страха перед братом короля. Огрызаясь, дружинники направились к лошадям. Драйм не спешил прятать меч в ножны.

— Рох! Ты за старшего. Веди отряд в лагерь. Я нагоню.

Рох попытался было возразить и получил зуботычину. Вытер кровь с разбитой губы. Взглянув на Драйма, понял: еще слово — и лишится головы. Погнал коня к лагерю. Разгневанные, недоумевающие дружинники последовали за ним.

Драйм соскочил с коня и подошел к Плясунье.

Флейтист не стал вмешиваться, но взгляда с Драйма не спускал. Менестрель знаком показал актерам, чтобы собирали разбросанное добро, сам ласковым голосом и жестами подзывал лошадей. Актеры поднимали втоптанные в снег парики, раздавленные коробки с гримом, оглядываясь на Драйма с Плясуньей. Девушка так и стояла, привалившись к стенке фургона.

У Драйма было совершенно опрокинутое лицо. Помнить девушку веселой, беззаботной, кружащейся в вихре танца… И встретить ее зимой, в разоренном войной крае, бездомной, плетущейся пешком за жалким фургончиком, в плохонькой обувке, с людьми, которые ее и защитить-то не в силах. Не было дня, чтобы он не думал о ней, но разве мог представить голодной, по колено в снегу, жертвой разбойничьего нападения… Что теперь делать? Оставить ее здесь, на дороге, — немыслимо. Привезти в лагерь? Там тоже голодают, и потом, ударили морозы, и каралдорцы, отчаявшись, могут попытаться вырваться из окружения. Случайная стрела… Но бросить Плясунью без помощи… Ему даже нечего дать ей. На этой войне они совершенно обнищали.

— Не бойся, — наконец сказал Драйм. — Они не вернутся.

Плясунья осторожно переступила с ноги на ногу. Теперь, когда худшее миновало, удушающая слабость разлилась по всему телу. Потеряв равновесие, девушка села прямо на снег. Драйм хотел ее поднять, но, почувствовав, что ему не хватит сил, опустился на корточки рядом с ней.

— Откуда ты здесь?

Прежде чем Плясунья ответила, Флейтист шагнул к ней, схватил за шиворот и рывком поставил на ноги. Драйм остался сидеть. Глядя на нее снизу вверх, повторил:

— Откуда ты здесь?

— А где мне быть? — шепотом спросила Плясунья: голос еще не вернулся. — В городах выступать запретили.

— Кто запретил?

— Ну, не запретили — велели платить столько, сколько нам вовек не заработать.

— Кто?

Драйм поднялся, обхватил себя за плечи. Он весь взмок от испуга, а теперь начал застывать. В двух шагах кто-то из актеров, боязливо поглядывая на него, выкапывал из снега уродливый остроносый башмак. Актер, опрокинутый дружинниками в сугроб, прыгал на одной ноге, выгребая из-за шиворота снег.

— Магистр или король. Не знаю, — враждебно откликнулась Плясунья.

Менестрель, проходя мимо, накинул ей на плечи одеяло.

Драйм ни о каком запрещении не слышал, подобные дела его не касались.

— А зачем ты пришла сюда? — сердился Драйм.

Обвел взглядом суетившихся актеров. Двое лопатами расшвыривали снег из-под колес фургона, еще двое связывали перерезанные постромки. Высокая красивая женщина плакала, дуя на красные потрескавшиеся пальцы. Менестрель вел лошадей.

— Подкову потеряли, — сообщил он Овайлю.

— Что, не знаешь: война, голод, — повысил голос Драйм.

Плясунья глядела на него во все глаза: «Так он же меня еще упрекает!»

— Ладно, садись на коня, — скомандовал Драйм. — Отвезу тебя в лагерь.

Плясунья отпрянула.

— Отвезу тебя к Артуру.

— Я не поеду.

— Ты что, боишься меня? — резко спросил Драйм.

Худшей обиды она не могла ему нанести.

— Нет, просто не хочу ехать в лагерь.

— А чего ты хочешь? — озлился на нелепое упрямство Драйм. — Чтобы на вас опять напали, обобрали до нитки, спасибо, если не убили?

Снова взглянул на актеров — почти с ненавистью. Все они были заняты делом, и в то же время все как один наблюдали за ним и Плясуньей.

«Это из-за них! Из-за этих оборванцев она отказывается. Не желает их оставлять».

— Чего ты хочешь?

— Прежде всего, не хочу есть краденый хлеб, — отчеканила Плясунья.

Драйм отступил.

— Я думал, ты любишь Артура.

Флейтист, прислушивавшийся к разговору, плюнул, развернулся и ушел помогать актерам.

— Люблю Артура? — спросила Плясунья, наступая на Драйма. — А какого Артура? Которого видела в таверне — щедрого, веселого, дружелюбного? Или предателя и убийцу?

— В каждом человеке есть хорошее и дурное, — вскинулся Драйм.

— По-вашему, каждый способен предать доверившуюся женщину, убить друга? Еще бы! Разве вы можете думать иначе!

Лицо Драйма почернело. Плясунья считает его убийцей. Не знает, как мерзок был ему приказ Артура… Мерзок… а все ж усердно взялся исполнять!

Плясунью уже было не остановить. Долгие бессонные ночи вела она мысленно разговоры с Артуром. И наконец-то получила возможность выговориться наяву. Не сомневалась, Драйм слово в слово передаст услышанное.

— Да, почти в каждом человеке есть доброе и злое начало. Только это не раз и навсегда установленное равновесие. Потому одни сходят в могилу подлецами, а другие святыми…

— А ну подвиньтесь, — потребовал коренастый широкоплечий человек, отшвыривая лопату. Поплевал на руки, уперся в стенку фургона. Крикнул кому-то: — Давай!

Плясунья с Драймом машинально отступили на несколько шагов и остановились, захваченные разговором.

— Каждый миг перед Артуром встает выбор. Он предал принцессу, хотел убить Стрелка, дал власть Магистру. Зло растет, набирает силу. Тот Артур, которого люблю я, изнемогает в борьбе с Артуром, которого изо всех сил оправдываешь и поддерживаешь ты.

— Я оберегаю и защищаю его, — вскипел Драйм. — И не ставлю свою преданность в зависимость от… от…

— А ну навались, все разом! — донесся приказ Овайля.

— Да отойдите же! — рявкнул широкоплечий актер, обеими руками упиравшийся в стенку фургона.

Ни Драйм, ни Плясунья не слышали. Лишь когда фургон, качнувшись, накренился, Плясунья испуганно ахнула и отскочила. Драйм — за ней.

— Вот именно! — продолжала отповедь Плясунья. — Ты поступаешь с ним хуже всех. Ты, именно ты своей слепой преданностью его поощряешь. Обмануть принцессу — пожалуйста! Убить Стрелка — к вашим услугам! А то, что каждая низость сближает Артура с Магистром, отдает ему в рабство, — об этом ты не думал. Теперь все называют настоящим королем Магистра.

Удар попал в цель.

— Да как я мог помешать?! — заорал Драйм.

— Как? — воскликнула Плясунья. — Оплеуху ему отвесить, когда предложил Стрелка убить! Небось опамятовался бы.

Ничего более кощунственного Драйму слышать не приходилось.

— Я… Его светлость…

— Ничего, ему бы на пользу пошло. Усвоил бы: раз ты не поддерживаешь — никто не поддержит. Но тебе легче было согласиться. Побоялся — Артур усомнится в твоей братской привязанности. Пусть бы усомнился. Зато рано или поздно понял: ты не хотел, чтобы он стал подлецом.

Актеры дружно издали не то стон, не то ликующий возглас — фургон сдвинулся с места. Смеясь, вытирая пот, актеры собрались в кружок.

— Да, я побоялся. Зато ты — нет. Артур ждал — в замок придешь.

— А как он смел ждать? — разбушевалась Плясунья. — Женился на принцессе и ждал меня?

— Они вовсе не муж и жена, — вступился за побратима Драйм.

— Не по его воле, верно? — съязвила Плясунья.

Кровь прихлынула к щекам Драйма: вспомнил рассуждения Артура о наследнике.

— Отведи телегу назад! — надсаживался кто-то над самым его ухом. — Нам не развернуться.

— Что мне прикажешь делать в замке? — Плясунья едва двигала посиневшими губами.

Драйм, сам не замечая того, прыгал и хлопал себя по плечам.

— Смириться? Молча наблюдать, как Артур превращается в подобие Магистра? Не смогу. Твердить ежечасно: ты поступаешь скверно? А кого он станет слушать? Меня? Или придворных, внушающих: о, великий король, мудрость, доброта, сила… Артур решит: мало ли, что она говорит, главное — живет в замке, ест-пьет на золоте. Значит, довольна. А красивые речи — притворство. Нет, Драйм. Я не пойду к нему. Пусть знает — не одобряю его самоубийства.

— В замке ты могла бы танцевать.

Плясунья на мгновение онемела. Что он говорит? Для кого она будет танцевать? Для короля и Магистра, оставивших актеров без куска хлеба, расправившихся в Арче с труппой Овайля? Думает, она своим танцем поблагодарит добрых господ за сожженный фургончик, восемь лет заменявший ей дом?

— А тебе никто не предлагал сплясать на пепелище родного дома? — выпалила Плясунья. И задохнулась. Взглянув в лицо Драйма, поняла, кому это сказала. — Я… — дрожащим голосом начала Плясунья. — Я не хотела…

Вряд ли Драйм ее слышал. Глаза его были закрыты. Как это больно, когда языки огня ударяют в лицо… Рушатся охваченные пламенем балки… В ушах — гул пламени и собственный крик…

Он заговорил тихо и невыразительно:

— Вам нельзя возвращаться прежней дорогой. Ограбленные крестьяне отнимут лошадей. Спуститесь к речушке. — Он махнул рукой, указывая направление. — Идите по льду. Лед нынче крепкий, выдержит. Да и снег не так глубок.

Он повернулся, как-то неуверенно ухватился за луку седла, поставил ногу в стремя, вскочил в седло и хлестнул коня. Плясунья смотрела вслед, пока он не скрылся. Повернувшись, встретилась взглядом со Скрипачом. Что-то странное было в его лице. Так смотрят разуверившиеся люди, когда на их глазах свершается чудо.

* * *

Драйм чувствовал себя совершенно разбитым. Едва держался в седле. Не было сил даже погонять коня, и Лихой, почуяв свободу, трусил мелкой рысью.

Стоял неяркий зимний день. В лесу было удивительно тихо. Стеной выстроились заснеженные ели, кусты пригнулись под тяжестью снега.

Драйм уронил рукавицу, вынужден был спешиться и долгое время стоял, оглядываясь. На елке белка лущила шишку. Рыжие чешуйки падали вниз. Вот белка перелетела на другое дерево, ветви качнулись, стряхивая снег. Драйм натянул рукавицу. На тыльной стороне ладони виднелся след от ожога.

…Девушка не хотела его обидеть. Сказала не со зла. И все-таки… Все-таки она не должна была так говорить. Он прекрасно знает, что изуродован огнем, что мечтать о любви не должен и не смеет. Но услышать это от нее… Злейший враг не смог бы причинить ему боли сильнее.

Драйм чувствовал, что пылкое восхищение Плясуньей, каким томился все это время, почти болезненное ожидание встречи оставили его. Он испытывал к девушке прежнюю нежность, участие, симпатию, но не больше. И оттого, что чувство, полтора года заполнявшее его сердце, рассеялось, он ощущал страшную пустоту, усталость и безразличие.

Когда Драйм добрался до лагеря, стемнело. Увидев лагерные костры, он понял, что всю дорогу мечтал о глотке если не горячего вина, то хотя бы горячей воды.

На возвышении перед палаткой его встретил нетерпеливо расхаживавший взад-вперед Артур.

— Наконец-то! — воскликнул он, едва завидев побратима. — Где ты пропадал? Отряд давно вернулся. Что случилось?

Драйм не успел даже рта раскрыть, как король продолжал сам:

— Мне рассказали, вы встретили каких-то оборванцев, дружинники хотели забрать лошадей, но ты запретил. Почему?

— Я очень устал, — тихо ответил Драйм. — И замерз.

Артур на мгновение растерялся. Рывком отбросил полог шатра:

— Входи, — остановился против Драйма, опустившегося на складной стул. — Так в чем дело? Рох говорит, ты едва не зарубил двоих воинов. Изволь объяснить.

Драйм никак не мог расстегнуть перевязь с мечом.

— Да отвечай же!

— Это были бродячие актеры.

— Ну и что?

Драйм больными глазами смотрел на Артура.

— Среди них оказалась эта девушка… Плясунья.

— Плясунья? — непонимающе переспросил Артур и вдруг вспыхнул радостью. — Плясунья! Где она? Ты привез ее? — Он метнулся к выходу из шатра, отдернул полог, обернулся к Драйму: — Где она? — Снова подскочил к побратиму, так и не двинувшемуся с места. — Ты привез ее, Драйм.

Это был даже не вопрос, а утверждение.

Побратим покачал головой. Артур не поверил:

— Нет?

— Нет.

Худое, бледное лицо Артура еще светилось пережитым ликованием, но улыбка сбежала с губ.

— Ты хочешь сказать, что… оставил ее на дороге? — Происшедшее никак не укладывалось у него в голове.

— Да.

— Драйм, ты с ума сошел. — Голос Артура звучал почти жалобно.

За последние месяцы ему выпало столько бед. А тут счастье поманило… и исчезло. Это было так горько и, незаслуженно.

— Ты же знал, как я хочу ее видеть, как мечтаю о встрече. Почему ты…

— Она не хотела ехать, — оборвал Драйм.

— Как — не хотела?

— Она сказала, что любит вас, но вы подло обошлись со Стрелком, Менестрелем и принцессой. И она не намерена поощрять подлость, — безжалостно отчеканил Драйм, глядя в глаза побратиму.

Артур попятился. Минуту он смотрел на Драйма, не в силах поверить, что кто-то осмелился произнести подобный приговор, а брату достало дерзости его повторить. Растерянность сменилась вспышкой отчаянного гнева.

— Ты что, не мог вскинуть ее на Лихого и увезти?

— А она бы всю дорогу кричала и билась в моих руках? — возвысил голос Драйм. — Вам бы это доставило удовольствие, мне — нет.

— Да ты в своем уме, Драйм? Как смеешь так разговаривать со мной?

— А как вы смеете предлагать такое? Вам мало, что я Стрелка пытался убить? Надо, чтобы над женщиной издевался?

Артур размахнулся и влепил ему пощечину. Наступила тишина. Драйм не отшатнулся, не схватился за щеку. Долго и сосредоточенно глядел на побратима, затем отвернулся. Артур отошел, повертел в руках подсвечник, поставил на стол.

— Я так хотел ее видеть, — горько повторил он.

— Вы способны жалеть кого-нибудь, кроме себя? — презрительно бросил Драйм. — Подумайте, что могло случиться, командуй отрядом не я, а кто-то другой.

Судорога перехватила горло Артура. Представить Плясунью жертвой озверевших дружинников… Драйм рисковал жизнью, спасая девушку, — удержать воинов было не просто.

Артур порывисто шагнул к нему:

— Прости. Я очень расстроился и потому рассердился. Ты спас ее, век не забуду…

— Можете не благодарить, я не о вас заботился.

Артур открыл рот. Посмотрел на Драйма, словно глазам своим не веря. Дикая усмешка дернула губы и пропала. Артур протянул:

— Во-от как… — прошелся по шатру. — Понятно, почему ты так смело заговорил, — произнес он с деланным спокойствием. — Всякой дружбе конец, едва женщина встает между друзьями.

— Конечно, что вы еще можете думать, — запальчиво отвечал Драйм. — Когда Стрелка велели убить, я оказался сговорчивее. Повиновался, хоть и тошно было. И рад до смерти, что промахнулся. И что Менестрель бежал — рад. Если бы не вы, они были бы сейчас здесь, с нами. Стрелок командовал лучниками лучше Гарта. А Менестрель… Слушая его, воины позабыли бы и о голоде, и о холоде.

Против этого Артур возразить не мог, сам втайне вспоминал обоих. Но сейчас его занимало иное.

— Значит, я в ее глазах подлец и убийца! А ты…

— Не волнуйтесь, обо мне она думает еще хуже, — перебил Драйм. — У меня и прежде никакой надежды не было. Мне достаточно в зеркало взглянуть, чтобы опомниться.

Артур смутился. Наступила долгая невыносимая пауза.

— Что здесь понадобилось актерам? — спросил Артур, не глядя на Драйма.

— Еда понадобилась. В городах нынче выступать не по карману. Удружили вы им.

— Я? — недоуменно переспросил Артур. — Не понимаю.

— В городах с них требуют плату за выступление.

Артур наморщил лоб.

— Это, должно быть, один из указов Магистра.

— Вот именно. Вы даже не знаете, что творится в королевстве. Потому королем и называют Магистра.

— Что?! — взвился Артур.

— Разве я не прав? — твердо спросил Драйм. — Вы передоверились Магистру. Это по его вине мы голодаем. И Плясунья голодает. Вы бы видели, на кого она стала похожа.

Артур схватил плащ, надел перевязь с мечом.

— Драйм, проводи меня. Я еду к ней.

Драйм не успел согласиться или отказаться. В шатер вбежал алебардщик:

— Ваше величество! Посланец из Рофта.

Лицо Артура отразило совершенную потерянность, почти отчаяние. Он повернулся, схватил Драйма за руку, но затем пальцы разжались. Король кинул на стул плащ, приказал алебардщику:

— Приведите посланца ко мне.

Каралдорец, невысокий сухощавый мужчина, годами значительно старше Артура, имел приметный рубец на щеке. По этому рубцу Артур и опознал командира кавалерии, смявшей его левый фланг в битве у Поющих Камней. Вряд ли этот человек намеревался просить пощады.

Оскалившись, с нескрываемым злорадством глядели они в худые, почерневшие лица друг друга. «Ну что, взял?» — взглядом спрашивал каралдорец. «Эх ты, горе-завоеватель», — мысленно огрызался Артур.

— Ваше величество, пожалейте своих воинов, — промолвил каралдорец, — уходите отсюда.

Артур ухмыльнулся:

— С великим удовольствием, капитан. Как только сложите оружие.

— Ваших воинов нужно нести в битву на носилках.

— А у вас и воинов не осталось — мешки с костями.

И снова оба, упершись ладонями в стол, подавшись друг к другу, кривились улыбками и грозили взглядами.

— Снег сойдет, мы в лесах дичи настреляем, — продолжал Артур. — А вы друг друга грызть станете.

Глаза каралдорца превратились в узкие щелочки.

— У нас в подвалах ваши люди, защитники Рофта. С них и начнем.

Артур выпрямился, отошел от стола. Воображение услужливо рисовало живые скелеты, в которые превратились бывшие стражи Рофта.

— Не лучше ли заключить мир? — вкрадчиво промолвил каралдорец.

— На каких условиях? — Артур повернулся на каблуках, шагнул назад.

— Нынче подморозило, лед на реке окреп. Дайте нам уйти.

Артур сел. Он и сам уже подумывал о подобном договоре.

— Вы оставите всю добычу в крепости, оставите пленных, — медленно диктовал Артур. — Оружие…

— Нет, — скорчил гримасу каралдорец. — Мои люди не выйдут беззащитными под ваши мечи. Оружие и доспехи — иначе не откроем ворот.

Артур хмурился, ища в предложении капитана ловушку. Каралдорцы вздумают напасть? Зачем, когда их и так отпустят? Вероятно, молчание его затянулось, ибо в лице каралдорца сквозь маску безразличия проступило подлинное отчаяние. Если не удастся сговориться, останется погибнуть в сече или умереть от голода.

— Хорошо. В полночь покинете Рофт.

Едва каралдорец удалился, Артур велел поднимать лагерь. Расставил воинов узким коридором от ворот Рофта до берега реки. Это должно было помешать каралдорцам развернуться для боя.

В полночь ворота крепости распахнулись. Стройными шеренгами, плотно сомкнув щиты, выступали каралдорцы. Глаза настороженно блестели из-под шлемов, пальцы сжимали рукояти мечей. Артур со смешанным чувством облегчения и досады смотрел, как они уходят. Крепость «Сломи зуб» вновь принадлежала ему. Война закончилась, но назвать мир «победным» он не мог.

* * *

Ой, да где же взять золота — наполнить карманы бездонные! Ой, да где же взять снеди — насытить рты ненасытные. Стучат топоры по всему королевству. Падают со стоном вековые сосны. Полнятся леса криком избиваемых зверей. Умирают от истощения люди на серебряных рудниках. Впитывает земля и не может впитать кровь, пролитую на полях сражений. Проклята будь людская алчность! Каменеют сердца, одержимые страстью к наживе. Злоба и зависть поселяются в них. Жестокость. Ни дерева, ни зверя, ни человека не пощадят.

Возвращается король в столицу. Возвращается с дружиной своей. Идет от крепости к крепости, от города к городу. В Карсии страшное зрелище открывается ему. Нескончаемой вереницей тянется похоронная процессия. Везут гробы за гробами, вся округа превратилась в одно большое кладбище.

— Черная хворь? — пугается Артур.

— Да, — отвечает Донк, получивший титул и владения по просьбе Магистра.

Недаром хлопотал Магистр, чтобы Драйму передали земли Ольшез. Уже многократно напоминал Артуру: сын вашей кормилицы стал лордом, пора наградить усердие моих друзей.

— Черная хворь, — подтверждает Донк. — Только не у нас, а у каралдорцев. Граница проходит по реке, брод рядышком, я и позволил свозить покойников к нам.

— Умерших от черной хвори? — кричит Артур.

— Конечно, опасность заразы есть, — безмятежно отвечает Донк, — зато доход каков. Каралдорцы платят золотом.

Печальна участь Донка. Артур приказывает повесить его на воротах крепости. Оставив в Карсии отряд во главе с Эгилем, идет дальше.

Везде одно и то же. Дороги разбиты. Лучшие посевные земли отданы приближенным Магистра, и те на бывших пахотах возводят замки. Торговцы держат такие цены на зерно, что люди умирают с голоду.

Артур теряет терпение. Делает то, чего короли уже много лет не делали. Вводит в Арч дружину. Бледный, трясущийся Глава городского Совета приветствует короля. Глава Совета стар, поставил его еще прежний государь. Дом его — лучший в городе, а за последний год Глава купил еще пять, и все каменные, двухэтажные.

Артур не может говорить, голос срывается на крик.

— Как вы допустили! Люди мрут от голода. Мрут как мухи. Старики, дети. Женщины готовы отдаться первому встречному за кусок хлеба. Сколько старшина торговцев заплатил вам, чтобы закрыли глаза?

Глава Совета изгнан из города, ночью бегут и несколько торговцев. С дверей амбаров сбиваются замки, часть зерна бесплатно раздают горожанам, часть развозят по ограбленным деревням. Главой Совета Артур назначает Хорта, дает отряд в помощь городской страже.

Сделанное не приносит Артуру облегчения. Понимает: встал на опасный путь. Силой долго не продержишься, да ничего и не добьешься. Слишком многие напрочь забыли о чести и думают лишь о наживе… Непрерывно говорят о деньгах. Сколько купил, сколько продал, сколько получил… Даже маленькие дети что-то бесконечно продают и покупают друг у друга.

В Баттии к королю прибыл гонец Магистра.

Артур, полуодетый, стоял посреди комнаты. Он только что вернулся — ездил осматривать городские укрепления — и едва успел снять потную, запыленную одежду. Услышав о появлении гонца, Артур засмеялся отрывисто и зло; велел звать и гонца, и городских старшин, дожидавшихся уже добрый час.

Трое упитанных, круглоголовых горожан, дивно напоминающих Магистра, переступили порог в ту самую минуту, когда в другие двери входил гонец.

Слуга подал Артуру серебряный таз и кувшин.

— Мои воины, — сказал Артур, принимая в ладони первую струю воды и окуная лицо, — мои воины до сих пор раздеты и разуты…

Он наклонился над тазом, и слуга выплеснул ему на затылок вторую порцию ледяной воды.

Горожане переглянулись — удивленно, почти негодующе. Так грубо низвести их до уровня обычных смертных. Их, упивавшихся сознанием собственного величия. Да на них, хозяев города, целый год никто без трепета взглянуть не смел.

Артур вытер лицо и волосы, бросил на пол скомканное полотенце, посмотрел на старшин злыми прозрачными глазами.

— Вчера мы имели честь доложить вашему величеству… Городская казна пуста…

Артур принял из рук гонца свиток, переломил печать, пробежал глазами первые строчки.

— Надеюсь, ваше величество не пожелает, — продолжал Глава Совета, — окончательно разорить горожан.

Артур поднял глаза от свитка.

— О нет, — он улыбнулся; кинул через плечо Драйму: — Магистр поздравляет нас с победой. — Снова повернулся к старшинам: — Полагаю, те гнилые кожи, что вы умудрились продать втридорога, должны были вас троих неплохо обогатить. Опять же деньги, предназначенные на постройку дороги и укрепление двух разрушенных башен, куда подевались? Даю вам три дня сроку. Если не изыщите средств, мои воины изыщут сами. Начнут с ваших домов.

Старшины побледнели.

— Ваше величество, это разбой.

— Разбой? — переспросил Артур. — По-вашему, я поступаю дурно? Неужто вы признаете разницу между хорошим и дурным? Я полагал, вы различаете лишь выгодное и невыгодное. — И, невинно улыбнувшись, Артур вернулся к письму Магистра: «До меня дошли слухи о событиях в Арче. Позвольте, ваше величество, указать на совершенную вами ошибку. Богатые люди — опора государства…»

Артур вновь засмеялся странным, коротким смехом. Показал письмо побратиму:

— Как тебе это нравится, Драйм? От века считалось: государство держится на честных людях.

— Кто богаче Магистра? — вздохнул Драйм. — Много помощи от него получили, когда отбивались от каралдорцев?

— Ему все мало. Жадность ненасытна.

Губы Артура еще шевелились, произнося эти слова, когда новая мысль поразила его. «Государство держится на честных…» Однако он сам возвеличил Магистра, помогшего подло обмануть принцессу. Заведомому негодяю доверил высшую власть.

Невидящими глазами смотрел Артур на тихо совещавшихся старшин. Те недобрыми взглядами окидывали поджарую фигуру короля. На боку Артура багровел рубец, и каждый из старшин думал: «Что бы стреле прийтись на ладонь выше».

Слуга поднес вишневую рубаху, Артур машинально подставил руки, слуга накинул одежду. «Всеми делами в королевстве заправлял Магистр, — думал Артур. — Мне не до того было — воевал. По сути, я оставался только полководцем. Правил Магистр. — Эта мысль ужалила ядовитой змеей. — Я боялся, что королем станет Стрелок. Не желал повиноваться бывшему охотнику. И повиновался Магистру!»

Старшины обратились к королю с просьбой об отсрочке.

— Неделю…

— Три дня, — непреклонно повторил Артур. — И не вздумайте переложить оброк на плечи беднейших горожан. Всю сумму внесут двадцать самых богатых семей.

И снова старшины склонились голова к голове, советуясь. Артур едва терпел их присутствие. Он должен был немедленно разобраться: что творилось с ним эти полтора года? Почему ничего не видел, не понимал?

Артур мерил шагами комнату, слуга с белоснежной курткой в руках ходил за ним следом. Гонец Магистра, прислонясь к косяку, ждал ответа.

Артур тер лоб, сжимал и разжимал кулаки. Когда и почему он ослеп?.. Когда решился на убийство? Нет, раньше. Когда уговаривал Аннабел отложить свадьбу со Стрелком?

Что же он натворил! У Аннабел тогда умер отец. Она искала помощи у человека, которому доверяла, у друга детства. А он ее предал. Готов был предать не однажды. И лучше ли поступил с маленькой Плясуньей? Это по его милости актеры голодают. О Стрелке с Менестрелем и говорить не приходится.

Артур больно ударился коленом о скамью, остановился. Мантия Великого Лорда! Все началось, когда он пожелал стать Великим Лордом. В тот день и час откликом на его желание явился в замок Магистр.

— Ваше величество, — кланялись старшины, почернев от злобы, — все будет исполнено.

— И не вздумайте подсунуть побитую молью ткань на плащи или гнилую кожу на сапоги, — напутствовал их Артур.

Опустился на скамью, растирая коленку. Он считал себя необычайно умным и ловким. Оказался последним глупцом. Потому что зло всегда глупо. Причиняя страдания другим, нельзя получить ничего доброго и прекрасного для себя. Ему казалось, за власть, за венец жизни отдать не жалко. Много ли радости принес ему венец? Был ли он счастлив хоть минуту? Потерял друзей, любимую и, наконец, то, к чему так страстно стремился, — само королевство.

Что теперь? Полное, отчаянное одиночество. Аннабел его презирает, Плясунья отвернулась. Даже Драйм хоть и рядом, но уже не заодно.

— Ваше величество, — решился напомнить о себе гонец, — будет ли ответ?

Артур холодно взглянул на него:

— Нет.

Уходя, гонец столкнулся с человеком в запыленном плаще.

— Ваше величество, — выпалил прибывший с порога, — обоза с пшеницей не будет. Лорд Расс не пропускает обоз беспошлинно через свои земли, а у лорда Ледума нет денег заплатить.

— Я не понимаю, что происходит! — заорал Артур. — Или я уже не король? Королевство раздроблено на куски, везде свой владыка — творит, что пожелает. Драйм, скачи в Расс.

— Что я стану делать со своим маленьким отрядом у стен Расса?

— Предупредишь лорда: если не пропустит обоз беспрепятственно — увидит у стен замка всю нашу дружину.

Слуга наконец изловчился и накинул на его величество куртку.

* * *

В конце апреля Артур во главе королевской дружины подъезжал к столице. Казалось, снег еще только успел сойти, но уже вовсю пробивалась молоденькая травка. Прозрачный лес подернулся дымкой первой зелени. Почки выпустили клейкие листики, темные ели опушились яркими кисточками. Высоко в густой лазури весеннего неба шумели кроны сосен, на бронзовых стволах выступали капли смолы. Доносились протяжные крики возвращавшихся птичьих стай.

С болезненным нетерпением ждал Артур, когда появится из-за холмов золотой лев, поднявшийся на задние лапы. С детства привык, возвращаясь в город, отыскивать глазами этот флюгер на замковой башне. Золотой лев означал: путешествие окончено, он дома. Артур считал домом королевский замок, а вовсе не гранитную цитадель далеко на западе, в краю яблоневых садов, доставшуюся в наследство от отца.

Вот и гребень холма. Артур невольно натянул поводья, за ним остановился и весь отряд.

Золотого льва Артур не увидел, его заслонял зубчатый парапет тучной башни замка Магистра. У Артура сердце сдавило — словно получил недобрый знак.

Дружинники посматривали на короля, недоумевая, почему он остановил их на подступе к столице. Артур приказал двигаться дальше.

За время полуторамесячного перехода от Рофта до столицы воины успели отъесться и уже не напоминали собственные тени. Короткие военные плащи были сброшены, сияли новые доспехи — старшины Баттии изыскали необходимую сумму. Знаменосцы несли штандарты с черным львом и алыми маками. Мерно звучал перестук копыт, отряд шел на рысях, лишь у самой городской стены Артур велел пустить коней шагом. Тонконогий белоснежный Турм изгибал шею, потряхивал головой, пофыркивал — тоже рвался домой.

В столице царило волнение.

— Уж лучше бы не возвращался, — говорил один лавочник другому.

— Тебе что, по душе Магистр? — возражал тот.

— А ты хочешь, чтобы король ввел в город войско, как в Арче? Хочешь, чтобы дал разграбить твои лавки всякому сброду?

Среди горожан победнее тоже велись споры.

— Нет, Магистр много для нас сделал, — говорил ткач своей жене. — Смотри, сколько дешевых постоялых дворов выстроил — любой бедняк, даже нищий сможет найти приют на ночь.

— Зато бедняки и нищие появились у нас благодаря Магистру, — возражала жена, складывая полотно. — Кстати, с этих дворов Магистр неплохой доход имеет. А строят их прескверно, на днях в одном стена обвалилась, погибли люди… Зато себе Магистр по всему королевству замки возводит, небось ему на голову не обрушатся…

— Да кто он такой, этот Магистр? Откуда взялся?

Гудит город как растревоженный улей. И все же — возвращается король, возвращается с победой. Никто, правда, не красит стены домов и не надраивает вывески, зато цветных лент и флагов вдосталь, странно выглядят их яркие пятна на облупившихся, грязных фасадах. Лишь дома знати да недавно разбогатевших торговцев оштукатурены заново.

В доме Оружейника царит веселье. В город пришли актеры — не выступать: отдохнуть и повидаться с друзьями. День и ночь звучат рассказы, как припев повторяет Скрипач: «Представляете, нас спас Драйм!» Слушает, крякает, качает головой Оружейник, хлопочет у очага Гильда. Труппе Овайля не разместиться в доме, Оружейник отводит актеров к своим зятьям.

Одна беда — Стрелка нет в городе.

— Не может, видите ли, сидеть в четырех стенах, — сетует Оружейник. — Уже неделю в лесу пропадает, хоть бы догадался зайти… И Плут с ним.

— От лорда Гаральда нет известий? — спрашивает Менестрель.

— Стрелок ездил к нему, сказал, что вельможа в столице не появится.

— Не приедет встречать короля? — хмурится Менестрель. — Дурной знак.

Тут открывается дверь, и в трапезную входят невозмутимая Гильда и смущенная Плясунья. Два дня, запершись в комнате Гильды, они мастерили что-то. И теперь показывают мужчинам огромный венок из пламенеющих лоскутков. Алые маки.

— Надо же украсить дом по случаю праздника, — поясняет Гильда.

Плясунья молчит и смотрит в сторону. Музыканты переглядываются.

— Гм, — произносит Оружейник.

— Очень красиво, — великодушно и весело хвалит Менестрель.

Венок водружают над входной дверью. Девушки, смеясь, убегают наряжаться к празднику.

Королевский отряд въезжает в город, а навстречу из ворот замка выходит Магистр со свитой. Магистр в обычном черном одеянии, выступает горделиво, голову держит высоко. Лицо его выражает полное пренебрежение к хвалебным или насмешливым выкрикам черни. Магистр — пеший. В седле он держится неуверенно и понимает: рядом с таким наездником, как Артур, будет смотреться незавидно.

Оба шествия встречаются; всадник на тонконогом белом коне, в алом, расшитом серебром плаще, чуть склоняет голову, отвечая на приветствие Магистра. Толпа недовольна. По мнению многих, королю следовало бы спешиться, таким образом выказать уважение человеку, на чьи плечи свалил все тяготы правления.

— Изволит ли ваше величество присутствовать на празднике? — спрашивает Магистр.

Артур милостиво соглашается. Вводит дружину во двор замка и с благодарственной речью, как от века поступали все короли, обращается к воинам. Потом отряд полагается распустить и вечером устроить пир.

— Вы поступите так и на этот раз, ваше величество? — подъехав вплотную к побратиму, тихо спрашивает Драйм.

Артур небрежно кивает:

— Разумеется.

— Но, мне кажется, Магистр… — решается возразить Драйм.

— Он не осмелится… Да и к чему? Что такое Магистр без меня? Я возвысил его, случись что со мной — и лорды втопчут его в землю.

— Позвольте, ваше величество, оставить хотя бы мою сотню, — упрямится Драйм.

Убежденный скорее этой настойчивостью, нежели доводами побратима, Артур соглашается.

Итак, дружина распущена. Воины постарше, успевшие обзавестись семьями, расходятся по домам. Остальные направляются в Тург — крепость в двух милях от города. Там хранится оружие, живут дружинники, упражняются в воинских приемах, обучают новобранцев.

Сотню человек Драйм лично размещает в замке, усиливает ими караул у покоев его величества, заменяет дружинниками людей Магистра у дверей комнат Аннабел. Артур пожимает плечами. Ему, королю, бояться Магистра? Однако побратиму не препятствует.

* * *

Солнце перевалило за полдень, когда замковые ворота вновь распахнулись и появилась праздничная процессия. Впереди, как и положено, отряд королевских латников; за ними шествовали королевские пажи в белых куртках с алым гербом. Затем светловолосый всадник в алом с серебром одеянии. По левую руку от него, так же верхом, Драйм. Потом десять дружинников из сотни Драйма. Лица их невеселы: нынче вечером в Турге их товарищи будут пировать допоздна, есть досыта, пить допьяна, а им выпало охранять короля.

Следом за дружинниками вышагивают пажи Магистра — в черных куртках без герба; затем охрана Магистра, в два раза многочисленнее королевской, и, наконец, он сам. В черном одеянии, но не простом, как утром. Теперь одежда его так густо усыпана драгоценными камнями, что сверкает на солнце, словно воинский доспех, и кажется такой же твердой.

Артур оборачивается, окидывает взглядом процессию и от изумления едва не вываливается из седла. Магистр — пеший. И никто из придворных не осмеливается сесть на коня, идут за своим повелителем, полами плащей и подолами платьев собирая уличную грязь. Сзади слуги ведут в поводу лошадей. Сколько Артур себя помнит — такое видит впервые.

Процессия выходит из городских ворот и направляется на поле, к деревянному помосту. Артур спрыгивает наземь, бросает поводья Драйму и долго стоит, не веря собственным глазам. Напротив королевского помоста, обитого белоснежной тканью и украшенного цветами, высится другой — несравнимо просторнее и наряднее. Золотая парча пошла на обивку, тяжелая бахрома полощется на ветру. Двойным полукругом, оттесняя зрителей от этого помоста, выстраиваются стражи в черном.

— Я боялся доставить неудобство вашему величеству, — говорит Магистр. — Прежний помост тесен. Поэтому я и мои люди займем новый…

Артур не удостаивает Магистра ответом. Не обращая внимания на протестующий возглас Драйма, мановением руки позволяет своей страже занять места в рядах зрителей.

Король всходит на белый помост, Магистр — на золотой. Среди придворных начинается паника. Многие мечутся, не зная, за кем последовать: за королем или за Магистром? Среди них леди Амелия. Нежная кожа ее покрывается румянцем волнения. Наконец, шурша длинным подолом по траве, проходит леди Амелия к золотому помосту, усаживается рядом с Магистром. Кровь бросается в лицо Артуру, но лишь на мгновение. Презрительная, брезгливая улыбка появляется на губах.

Кое-как делают выбор и остальные придворные. Без колебаний, прямиком к королевскому помосту направляется лорд Бертрам. За ним, чуть погодя, — лорд Вэйн, потом рука об руку — Мэй и Тизар. Лорд Гиром следует за ними, усаживается, но вдруг, когда все уже заняли свои места, подхватывается и сломя голову несется к золотому помосту. На полпути сталкивается с лордом Араном, спешащим присоединиться к королю. Плечи Артура вздрагивают от смеха. Он выпрямляется, отбрасывает со лба волосы. Презрительным взглядом обводит придворных — завтра все будут у его ног.

Место рядом с королем пустует, и Артур жалеет, что подле него нет Аннабел. О, королева сумела бы его понять и поддержать. Какой пример достоинства, великолепной смелости подала бы остальным.

Магистр и король оглядывают оба помоста, стремясь хорошенько запомнить и сторонников своих, и противников.

Придворные уселись, а знака к началу представления все нет. Артур смотрит на Магистра — он устроитель праздника и должен подать сигнал.

И что же Артур видит? О диво! Вереница пажей тянется к золотому помосту от раскинутых вдали шатров. Вот пажи с расшитыми золотом подушечками: вдруг у господина Магистра затечет спина; вот пажи с дымящимися курильницами: ветер может донести до носа Магистра запах пота и перегара от собравшейся на поле толпы; вот пажи с корзинами цветов: на случай, если какая-нибудь дама заслужит особенное расположение господина Магистра. Пажи с подносами фруктов, сладких булочек, конфет — что как Магистр пожелает подкрепиться? Пажи с узкогорлыми кувшинами — Магистр непременно захочет утолить жажду. Пажи с кипами теплых покрывал — не ровен час, господину Магистру станет холодно.

Артур прикрывает глаза, и видится ему крепостная стена Рофта, обтянутые кожей лица дружинников…

Поют трубы, подавая сигнал к началу представления.

На засыпанную свежим песком площадку выбежали актеры. Артур сразу отметил, как богаты были их наряды, куда там Плясунье и музыкантам. Тяжелый бархат, тонкие шелка, пена кружев.

Почти все актеры были молоды, лишь трое убелены сединой. Долго и почтительно они кланялись, обращаясь то к одному помосту, то к другому. Так долго, что Артур зевнул. Прижимали руки к груди, благодаря Магистра за возможность выступить.

Старший хлопнул в ладоши, актеры разбились на три группы. Представление началось сразу в трех местах площадки. Все три группы с великолепной точностью совершали одновременно одинаковые движения. Это был танец не танец, пантомима не пантомима, а некие живые картины. Актеры были гибки, то и дело застывали в эффектных позах, вызывая одобрительные возгласы.

Вот перед самым помостом актер с упоением душил женщину в объятиях, потом без объятий… просто душил. Лицо бедняжки налилось кровью, руки судорожно дергались. В толпе даже перестали жевать и хихикать — неужели и впрямь убьет? «Убедительно. Верно, брал уроки у палача», — подумал Артур.

Несчастная жертва упала на песок и поползла, извиваясь, но о ней тотчас забыли: рядом началась длинная и очень выразительная драка. Дрались один на один, и двое на одного, и все на одного… Выли в голос, корчились от боли.

Костюмы и лица актеров посерели от пыли, волосы растрепались. Однако творцы жаждали большего правдоподобия. На площадке рубили на куски чучело. Было много клочков кожи и красной краски. Артур издевательски усмехнулся. Как любят играть в смерть те, кто близко не видел крови и мучений. Ему не исполнилось и семнадцати лет, когда отец, выдыхая кровавую пену, умер у него на руках. А за два часа до этого Артур добил смертельно раненного юного лорда Филета, своего друга… С каких пор смерть стала развлечением?

Актеры вели речь уже не о смерти — о любви. Герой любил одновременно не то шесть, не то восемь женщин — Артур сбился со счета. Когда актер швырял на песок одну из них, вторая уже падала к нему в объятия, третья протягивала руки в страстном порыве, четвертая прыжками летела навстречу.

Артур представил, как, раскрыв объятия Плясунье, вздумал бы приблизить к себе и другую женщину. У него горло перехватило. Никогда не нанесет Плясунье такой обиды, не причинит горя. О какой любви они говорят?

На площадке уже шла дружеская пирушка; с бесчисленным количеством возлияний и полной потерей сознания всеми гостями. Винные пятна расползались по песку и одеждам, лица перекашивались, глаза стекленели. Гости валились без чувств, неуклюже разбрасывая руки, задевая ногами лица друг друга.

Наконец-то Артур понял: такова любовь, дружба, вражда, по мнению Магистра и иже с ним. Иного они не представляют, ибо сами ни на что иное не способны. Но почему он должен терпеть подобное зрелище?

На золотом помосте рукоплескали: как выразительно, красочно, а главное, слаженно.

Актеры раскланивались, гордые успехом. По знаку Магистра пажи принялись кидать на площадку охапки цветов. Актеры, уверенные, что зрители наповал сражены их искусством, все не уходили. Недоумение и даже гнев вызывали у них зрители с другого помоста. Они хранили молчание, ибо угрюмо молчал король.

Артур приглядывался к толпе, окружавшей площадку. Нет, далеко не все рукоплескали актерам. На иных лицах явились иронические улыбки, насмешливые, презрительные гримасы. Многие с удивлением и издевкой поглядывали на ликующих зрителей золотого помоста. Некоторые разворачивались и уходили, но уходили тоже по-разному: кто просто пожимал плечами, кто отворачивался с плевком, кто нарочито громко принимался вспоминать прежних актеров и прежние представления, удивляться — как могли старые, убеленные сединой актеры, игравшие некогда в совсем иных пьесах, согласиться на подобные роли.

Наконец актеры нашли в себе силы проститься со своими почитателями, и на площадку стали выходить певцы, жонглеры, танцовщицы. Новое зрелище повторяло предыдущее. Никто из выступавших не испытывал и тени сомнения в своей гениальности.

Ликование на золотом помосте продолжалось. Артур, скривившись, терпел возгласы, долетавшие оттуда. Гадкий, грязный, площадной язык. И нежные дамы с розовыми личиками раскрывали алые ротики и произносили слова, которые в былые времена вогнали бы в краску конюхов. Его, Артура, ценителя поэзии, заставляли слушать подобный язык. Он мечтал иметь двор, о котором с восторгом отзывались бы другие государи; хотел, чтобы в столице собрались лучшие певцы и музыканты. А сегодня его взору и слуху было явлено все самое безвкусное, чего городу следовало стыдиться. Самые негармоничные мелодии, самые безголосые певцы, танцовщицы, похожие на уличных девок, и уличные девки в нарядах знатных дам.

Какое-то замешательство произошло на площадке. В перерыве между выступлениями сильный высокий человек в потрепанном сером плаще раздвинул плечом толпу, перескочил через веревочное ограждение и оказался перед королевским помостом. Артуру почудилось в его фигуре что-то знакомое. Рядом вскочил Драйм.

— Не трогать! — приказал Артур алебардщикам, уже спешившим к дерзкому.

Менестрель поднял голову и взглянул в глаза Артуру. Мгновение смотрели они друг на друга: король и беглый узник.

Паж Магистра мчался через всю площадку, спеша доложить его величеству: человек этот не заплатил за право выступить.

— Прекрасно, — ответил король. — Я внесу нужную сумму и завтра же отменю указ.

Толпа с живейшим любопытством разглядывала человека, удостоившегося монаршей милости. Менестрель обвел взглядом оба помоста, зрителей, столпившихся у веревочного ограждения, и запел. В воцарившейся тишине ясно звучало каждое слово.

— Все мы были детьми в разноцветном вчера,

Мы, бывало, смеялись: «Игра есть игра»,

И одни говорили: «Игра есть вранье,

Пусть побудет моим королевство твое».

Да, одни отдавали, смущаясь едва,

За пригоршню монет золотые слова,

А другие мечтами куда-то рвались,

И бумажные стяги по ветру вились.

Горожане, начавшие расходиться, останавливались, замирали и — со всех ног бросались обратно.

— Кто это? Кто? Кто? — зашелестело по толпе и смолкло: боялись пропустить хоть слово.

— Эй, певец, быстрокрылы твои корабли!

Кто-то, с золотом в трюмах, сидит на мели,

Повторяя упрямо, мол, мель не беда,

За молчание золотом платят всегда.

Ты — певец, у тебя ни кола, ни двора,

Ни дороги чужой, ни чужого добра,

А признанье, забвенье — пустые дела,

Был бы звонок твой голос да лютня цела.

Слушали певца актеры Магистра, слушали актеры Овайля, слушала маленькая Плясунья. Невольно кивала головой в такт. Да, верно. Настало время спросить тех, кто говорит с душами людей: зачем вам даны и голос, и слух, и гибкость, и ловкость? Кому и чему служит ваше мастерство? Чего добились вы сегодняшним представлением? Сделали хоть одно сердце добрее? Хоть одно лицо приветливее?

— Кто-то может в досаде ругать времена,

Быть в плену у недоброго века.

Но тебе-то известно, что время — струна,

Чье звучанье творит человека.

И когда небо тучами заволокло

И отчаяньем сердце тревожно —

Поднимайся, певец, ибо время пришло,

Ибо дольше молчать невозможно.

Голос Менестреля набирал и набирал силу. Даже те из горожан, кто отвык искать смысл в словах песни и гармонию в мелодии, были захвачены чувством, с каким пел Менестрель. С каждой новой нотой, с каждой новой фразой напряжение возрастало.

— В книге давних историй неведомых лет

Я прочел и запомнил тоскливый сюжет,

Будто полчища жадных, ленивых ворон,

Заморочив властителя, заняли трон.

Был властитель неглуп, но в тщеславье нелеп,

А доверившись лжи, стал он попросту слеп.

Между тем непокорным в подвалах дворца

Вырывали глаза, а случалось, сердца.

Зрители золотого помоста, пренебрежительно пожимавшие плечами, постепенно умолкли, подались вперед, не спуская глаз с певца. Леди Амелия ерзала на скамье, не находя себе места, чувствуя, как рядом наливается темной злобой Магистр.

— О король, посмотри на суровую быль —

Не твои ли святыни растоптаны в пыль?

Погляди, что сметают с чужих алтарей, —

Не кровавые ль перья твоих голубей?

И поверь, что страшней, чем кинжал или яд,

Искалеченной сказки беспомощный взгляд.

Ты не сможешь найти, поклонившись золе,

Позабытой любви в разоренной земле.

По спине Артура побежал холодок, неожиданно сдавило сердце. Смутные образы замелькали в голове… Раскинувший крылья каралдорский ворон… «Пока не поздно». Откуда эта мысль? Что «не поздно»? Глаза в глаза внимал Артур певцу.

— Веруй в завтрашний день, но заметить изволь —

Ни наследников нет, ни наследства.

Так, прозрев, ужаснулся тот, книжный, король,

Не узнав своего королевства.

А слепому монарху на смену идет

Безголосый, не то безголовый…

Поднимайся, король, ибо время не ждет

Твоего королевского слова.

Минуту стояла еще над полем абсолютная тишина. Затем — гром рукоплесканий. На этот раз восторгом взорвался белый помост, на золотом хранили недоброе молчание.

Драйм услышал, как сидевший позади него лорд Бертрам заметил:

— Такая песня как сигнал военной трубы: «Тревога! Тревога!»

Артур поднялся. Да, он был слеп, но ныне прозрел. Через неделю никто и не вспомнит о господине Магистре, словно и не было такого на свете. Король позаботится о своем королевстве.

Он сдернул с плеч тяжелый алый плащ, расшитый серебром, бросил певцу. Менестрель взял, поклонился.

Магистр подозвал начальника стражи, но прежде, чем успел отдать приказ, певца и след простыл.

Артур вознамерился сойти с помоста — и тут Магистр снова прислал пажа, прося его величество обождать. Король обратил нетерпеливый взгляд к золотому помосту. Изумленно переглянулся с Драймом. Сам Магистр в броне из драгоценных камней вышел на площадку. Легкое облако закрыло солнце, на поле упала тень, выцвели, посерели лица горожан. Паж в черном держал на вытянутых руках перед Магистром большую золотую чашу. Магистр поднял ладони над чашей, не касаясь ее. Низкий голос его прокатился над полем:

— Именем данной мне силы приказываю: повинуйся!

Он вскинул ладони, и чаша ожила. Вырвалась из рук пажа, взмыла в воздух.

Шелест удивления пронесся над толпой и стих. Чаша парила в воздухе, повинуясь приказам Магистра. Он выкрикнул несколько диких, странных, неразборчивых слов. Чаша опустилась к самой земле и снова взлетела вверх. Выглянувшее из-за облака солнце отразилось в ее боках.

На поле сгустилась тишина. И тут веселый, звонкий женский голос крикнул:

— Браво, Шорк! Отличный фокус!

Магистр дернулся всем телом, словно его ударили. Золотая чаша опрокинулась и покатилась по песку.

* * *

— Шорк! Где я слышал это имя? — Артур переступил порог своей комнаты, скинул алую куртку, обернулся к Драйму. — Где?

Драйм оглянулся на дверь.

— Там никого нет, — нетерпеливо воскликнул Артур.

— Вы узнали голос? — вопросом на вопрос ответил Драйм. — Это она кричала.

— Она? — И снова в ушах зазвенел девчоночий смех: «Браво, Шорк! Отличный фокус!» — Плясунья?

— Да.

— Она! — В коротком возгласе слились радость и облегчение оттого, что девушка жива, опасные странствия по разоренному краю окончены, она здесь, рядом, в городе. — Шорк?

Артур вспомнил. Таверна, увлеченные разговором музыканты, Стрелок, Менестрель… Огненная головка Плясуньи, склонившаяся к его плечу… Вдруг девушка выпрямляется, восклицает: «Шорк, дрянь такая! Он был в нашей труппе, старый Дейл обучил его кое-каким фокусам. Ничего нового Шорк придумать не мог и скоро наскучил публике».

Артур издевательски расхохотался:

— Шорк, комедиант, неудачливый фокусник — Глава Королевского Совета. До чего я глуп. Дать власть, признать над собой какого-то… Поверишь ли, Драйм, я его боялся…

Драйм мрачно посмотрел на побратима.

— Шорк был фокусником. — Драйм сделал ударение на слове «был». — Вы возвеличили его. Он не ничтожен — страшен.

— Шорк? — оскалился Артур. — Король и в рубище пребудет королем. Шорк и в венце останется просто Шорком.

Артур словно выплюнул это имя. Он стоял посреди комнаты. Губы дергались от резкого, злого смеха. Не над Шорком издевался — над собой. Жаждал венца, мечтал править богатой, процветающей страной, возвести соборы, выстроить новые города, прославиться. А что сделал? Дал стране Магистра — подлость, уродство, разорение. Все случилось, как предсказывала Аннабел.

— Довольно.

Еще не поздно. Он изгонит Магистра, помирится с Аннабел. Вдвоем они сумеют возродить королевство… Стрелок… Что ж, сойдутся в поединке один на один, решат, кому быть королем.

Драйм смотрел на побратима и качал головой.

Юркий паж проскользнул в двери:

— Господин Магистр…

— Господин Великий Магистр, — почти пропел Артур. — Я его жду.

Магистр вошел. Он успел снять «драгоценную броню» и явился в менее раздражающем глаза обычном черном одеянии.

Артур разглядывал его плотную фигуру, круглую голову с седыми редеющими волосами и чуть не кривился — как, как мог приписать этому человеку чудодейственную силу?

— Извольте, ваше величество, заметить, — с порога начал Магистр, — что неблагоразумно отменять указы, вами же подписанные. Это вызовет недоумение и недовольство подданных. Кроме того, мы неплохо пополнили казну за счет комедиантов. Благо государства…

Артур вспомнил, как сам, пытаясь натравить Драйма на Стрелка, рассуждал о благе государства. Что за страсть — оправдывать собственную подлость выгодой государства. Как он прежде, слыша подобные речи из уст Магистра, не разобрался, с кем имеет дело?

— Боитесь, как бы настоящие актеры не узнали неудавшегося фокусника, Шорк?

Страшно изменилось лицо Магистра. Одутловатые щеки полиловели от прихлынувшей к ним крови, губы почернели и как-то провалились. Магистр опустил веки, и лицо его стало похоже на лицо безглазой статуи.

— Неужели вы полагали, что, потерпев неудачу на подмостках, добьетесь успеха, управляя королевством? — пренебрежительно продолжал Артур.

Магистр попятился к дверям. На пороге обернулся и бросил на короля один-единственный взгляд.

Тяжелый занавес упал за ушедшим, но был вновь приподнят рукой пажа.

— Ваше величество, гости собрались в пиршественном зале.

Артур хлопнул в ладоши, призывая слуг: он не успел еще переодеться к пиршеству.

— Заметили, как Магистр на вас посмотрел? — спросил Драйм.

Артур отмахнулся.

— Магистр опасен, — твердил Драйм.

— Опасен? Шорк? Он не осмелится.

* * *

— Натерпелись мы из-за тебя страха, — говорил Оружейник Менестрелю, когда они возвращались домой по заполненным народом улочкам.

Менестрель нес туго скатанный и завернутый в простую холщовую куртку королевский плащ. Сзади спешили Гильда, Плясунья, музыканты и почти все актеры Овайля, негодующе обсуждавшие представление.

— Просто сердце упало, когда ты на площадку рванулся. Никак не ждал, что король…

— Да, — пробасил рядом Овайль, не подозревавший о злоключениях Менестреля. — Король сыт по горло пакостными зрелищами. Рано или поздно они и остальным наскучат.

Флейтист в сомнении покачал головой: слишком многие не знают иного и слишком многим по вкусу именно непотребство, потому что оно оправдывает их собственные пороки.

Плясунья молчала, улыбалась, поглядывала на сверток в руках певца. На него же поглядывал и Овайль: «Будет в чем играть короля. Наконец-то появилось достойное облачение».

Менестрель хмурился.

— А дружину король распустил, — ответил он невпопад.

Оружейник нахмурился и оставшуюся дорогу сосредоточенно молчал.

Актеры Овайля простились с друзьями и разошлись по домам гостеприимных зятьев Оружейника. Войдя в двери, Менестрель обернулся к хозяину:

— Надо разыскать Стрелка.

— Как же его найти? — изумился Оружейник.

Плясунья с Гильдой, уже поднимавшиеся по лестнице, остановились, прислушиваясь к разговору.

— Он, наверное, заночует в заброшенном храме — дом его Артур сжег, а на земле спать холодно… А вы держите двери на запоре.

Наступила тишина. Потом заскрипели ступеньки: Плясунья медленно спускалась к мужчинам.

— Думаешь, сегодня ночью начнется? — негромко спросил Оружейник.

— Не знаю. Мне и в голову не приходило, что Артур распустит дружину. Если Магистр решится, ни Артура, ни тем более королеву никто не защитит.

— Ты хочешь сказать, — не веря себе, промолвила Плясунья, — Артур обречен?

— Я никак не ждал, что он отошлет воинов, — только и ответил Менестрель.

Плясунья широко раскрытыми глазами смотрела то на одного, то на другого, и каждый невольно отводил взгляд.

— Я пойду в замок! — воскликнула она. — Предупрежу Артура. Мне он поверит.

Оружейник рванулся к двери, словно желая силой преградить Плясунье путь.

— Да тебе не то что в замке — на улице нельзя показаться! Если ты не ошиблась и человек этот действительно Шорк, он отдаст полкоролевства, лишь бы до вас добраться.

Музыканты переглянулись. Плясунья нашарила перила, ухватилась за них, присела на ступеньку.

— Магистр, — простонала она. — Сколько раз слышали раньше: «Магистр, Магистр…» Если бы знать, что речь идет об этой подлой твари — Шорке! Если бы знать… — Снова вскочила. Кинулась к Менестрелю, схватила его за руки: — Придумай, сделай что-нибудь!

— Я пытался. Эта песня… Хотел предостеречь.

— Но не можем же мы сидеть и ждать, пока его убьют! — с отчаянием воскликнула Плясунья.

— А королевство отдадут каралдорцам, — подхватила Гильда.

— Я разыщу Стрелка. Попробуем пробиться в замок через подземный ход, — сказал Менестрель.

Оружейник покачал головой. Ясно было, что на подобный план можно решиться только с отчаяния.

— Артур поставил там стражу. Да и Магистру наверняка о подземном ходе известно: позаботится, чтобы король этой дорогой не ушел.

— Откуда у Магистра столько прислужников? Неужели вся замковая стража подкуплена? — спросила Гильда, опустив руку на плечо Плясуньи.

— Даже если и не вся… Можно не сомневаться, в замке большинство слушается Магистра. И я уверен: он держит поблизости от города вооруженный отряд, чтобы призвать в нужную минуту, — ответил Менестрель.

Плясунья схватилась за голову:

— Должен же быть какой-то выход!

— Отряд? У Магистра? — У Оружейника даже голос сел. — Они же перережут дружинников в Турге! В крепости все нынче будут пьяны.

Менестрель вскинул голову. Взглянув ему в лицо, Плясунья затаила дыхание и молитвенно сложила руки.

— Пойду в Тург, — решил Менестрель, — предупрежу капитана крепости.

— Так тебе и поверят, — взвился Оружейник.

Плясунья посмотрела на него с яростью — на все изыщет возражения!

— Ральд меня знает еще по прошлому походу на каралдорцев, — объяснил певец. — Человек он верный и, что еще важнее, честный. Постараюсь убедить.

— Скорее, скорее, — повторяла Плясунья, чуть не подталкивая Менестреля к двери.

Оружейник, видя, что певец отступать не намерен, кинулся седлать коня. Плясунью на крыльцо не выпустили, она провожала Менестреля, глядя в дверное окошечко.

* * *

Мужчина в черном одеянии отчаянно колотил в дверь маленького, неприметного дома. Когда дверь отворилась, стремительно ворвался внутрь, едва не сбив с ног хозяина. Оказавшись в передней, гость откинул капюшон, обнажив лысеющую голову и отечное лицо привыкшего к обильным возлияниям человека. Задыхаясь, выпалил:

— Они едут! Дорогой на Можжевеловую пустошь, оттуда через Серебристые луга на Росянку и прямиком к Урочью, где стоит отряд.

Известие было настолько важным, что хозяин, забыв поблагодарить, кинулся в комнату.

— Я возвращаюсь в замок! — крикнул гость.

Пока он возился с засовом, хозяин уже вернулся — при мече, в кольчуге; бросил гостю увесистый кошель, который тот поймал с неожиданным для его сложения проворством.

— Как давно они выехали?

— Вот только. Я кинулся следом.

— Значит, уже за городскими воротами, — пробормотал хозяин, обращаясь к самому себе.

Гость вновь закутался в плащ и опрометью выбежал за дверь. В тот же миг из комнаты выскочили еще два человека, вооруженные мечами и луками.

— Живее, Мелп! — крикнул один из них, зеленоглазый, хозяину, запиравшему дверь.

Оседланные лошади ждали во дворе. Рыжий паренек первым взлетел в седло. Его спутники тоже не стали медлить.

По запруженным народом улицам нельзя было пуститься вскачь, и по лицам всадников стало заметно, насколько мучительна для них задержка. Когда проезжали через площадь, Плут, взглянув на дом Оружейника, пробормотал:

— Они воображают, что мы на зайцев охотимся…

Выбравшись из ворот, все трое разом хлестнули коней. Замелькали копыта, низенькие заборчики, тянувшиеся вдоль дороги, слились в одну сплошную черту.

Стремительно темнело. Полная, белая выходила из-за облаков луна. Черной стеной вставал впереди лес. Всадники свернули на дорогу, ведшую к Можжевеловой пустоши. Теперь луна светила им в спину. Длинные уродливые тени летели впереди по дороге, гасили лунное отражение в лужах.

— Гонцы опередили нас на добрых полчаса! — крикнул Стрелок. — И мчатся во всю прыть.

Мелп упрямо сжал губы и пришпорил коня.

Дорога разветвлялась. Широкая, ровная — вилась вдоль опушки; узкая, почти заросшая травой — уходила в глубину леса.

— Сюда! — скомандовал Стрелок, сворачивая в лес.

— Зачем? — крикнул Мелп, следуя за ним. — В лесу коней галопом не пустишь!

Стрелок не ответил. Лишь когда деревья расступились и впереди побежала по воде лунная дорожка, сказал:

— Им придется скакать до моста, а я знаю брод. Выиграем время.

Разбился в воде лунный диск, разлетелись во все стороны брызги. Миновав реку, всадники снова взяли в галоп.

В лунном свете бока коней блестели от пота. Задыхались и всадники. По левую руку промелькнули крохотные домишки Росянки, затем, на холме, два огромных, выросших меньше чем за месяц дома. Залаяли собаки.

Снова придвинулся лес, показался поворот на Урочье, и Стрелок осадил коня. Некоторое время никто не мог вымолвить ни слова, только жадно глотали воздух. Стрелок перехватил у Плута повод:

— Ступай на холм, оглядись. И смотри, чтобы тебя не заметили.

Плут, скользя по размокшей земле, заторопился к вершине холма.

— Мелп… — Стрелок торопливо оглядывался. — Встретим их здесь. Удобное место для засады — как раз за поворотом. Кусты вплотную к дороге подступают, в поле не ускакать… Спешиваться не будем, сражаться конными…

— Алб утверждает, будто в Урочье у Магистра стоят две с половиной тысячи пеших и пятьсот всадников… Конников дал лорд Гиром, перешедший на сторону Магистра.

Плут огромными скачками несся вниз по склону, размахивая руками.

— Едут! Едут!

— Сколько их?

— Трое!

Перестук копыт ближе, ближе. Друзья обнажили клинки. Мелп из-под насупленных бровей кинул взгляд на Стрелка, на Плута. Три месяца учил их, не давая роздыха, но как покажут себя против воинов, побывавших не в одной схватке?

Худшие подозрения Мелпа оправдались: магистр отрядил со столь важным поручением не случайных людей. Наткнувшись на засаду, гонцы не подумали повернуть назад, искать спасения в бегстве. Увидев, что нападавших лишь трое, схватились за оружие. Всадники сшиблись. Бой шел в полном молчании. Лязгали, скрещиваясь, мечи, звякали, принимая удар, щиты.

У гонцов и кони оказались обученными, поворачивались, чтобы всадникам сподручнее было ударить.

Первым из схватки выбыл Плут. Удар чудовищной силы вышиб его из седла. Перекувырнувшись, Плут упал так неудачно, что сломал висевший за спиной лук. Лопнувшая тетива хлестнула по руке, пальцы мгновенно онемели. Плут только и успел, что, спасаясь из-под копыт, скатиться в придорожную канаву.

На Мелпа насели сразу двое. Отбиваясь, он успел взглянуть на Стрелка. Тот стоял твердо, прорваться мимо него к Урочью было невозможно.

Мелп совершил обманное движение, показывая, будто целит в коня. Воин, защищая скакуна, развернулся, и Мелп точным ударом выбил у него меч. Клинок отлетел на несколько шагов и воткнулся в землю. Воин нагнулся с седла, пытаясь подхватить оружие, и Мелп одним ударом перерубил подпругу. Гонец грянулся оземь и попал под копыта своего же коня. Закричал. Конь метнулся в сторону. Человек со стоном перевернулся на бок и остался лежать. В эту минуту что-то просвистело мимо уха Мелпа, и здоровенный камень угодил в голову второго его противника. Не будь на воине шлема, этот день стал бы последним в его жизни. Но и шлем не смог вполне смягчить удар, и оглушенный вояка рухнул на землю. Плут, стоявший на коленях в канаве, издал ликующий вопль. Левая рука его висела плетью, правой он потрясал в воздухе.

Теперь уже третьему гонцу пришлось отбиваться в одиночку от двоих нападавших. Он сам бросил оружие, получив рану в бедро. Гонца крепко связали; воин, потерявший сознание, очнулся в путах. Мелп склонился над третьим, пытаясь понять, насколько серьезно тот покалечен. Когда стаскивал с него кольчугу, обнаружил свиток. Подал Стрелку. Тот развернул.

— Вот он, приказ. Отряд Магистра этой ночью ворвался бы в Тург.

Связанные угрюмо молчали.

— Колено вывихнуто, и по меньшей мере два ребра сломаны, — заключил Мелп. — Это не смертельно. А руки, извини, приятель, я тебе свободными не оставлю. — Потом, обращаясь к Стрелку, сказал: — Пройдет часов пять, пока Магистр заподозрит неладное и отправит других гонцов. До рассвета войско не подоспеет. А до подхода войска Магистр напасть не решится.

— Да, — ответил Стрелок, думая об Аннабел.

Прихрамывая, подошел Плут.

— Сколько раз я тебе говорил, — накинулся на него Мелп, — когда удар нацелен сверху… — Оборвал себя, засмеялся, обнял Плута за плечи. — Молодец, спасибо.

Плут смущенно улыбнулся. Указал на связанных:

— С ними что делать? Оставить на дороге?

— Нельзя, — ответил Стрелок. — Не ровен час, случайный путник освободит.

— Завести в лес и связать так, чтобы могли едва семенить. Завтра вечером как раз до столицы доберутся, — предложил Мелп.

— А раненого куда? Он идти не может.

— Ну не стеречь же их?

— Подождите, — Стрелок повернулся. — Я видел на лугу пастуший шалаш. Оставим их там, утром пастухи отпустят.

Непрерывно стонавшего раненого кое-как взгромоздили в седло. Двум другим чуть ослабили путы, и Мелп со Стрелком повели пленных к шалашу. Плут остался присматривать за лошадьми.

Только теперь он почувствовал, как резок и холоден ветер. Плотнее запахнул плащ, набросил капюшон.

Вернулись Мелп со Стрелком.

— Устроили пленных со всеми удобствами, — смеялся лильтерец. — Они бы не стали так о нас заботиться.

— Люди все-таки, — ответил Стрелок. — Зачем им мерзнуть, раз там старые овчины нашлись.

Мелп перемигнулся с Плутом. Тот спросил:

— Куда теперь?

Лильтерец поглядел на Стрелка:

— Командуйте.

Стрелок медлил с ответом. Плут одобрительно охлопывал пойманных лошадей: «Славная добыча».

— В город не попасть, ворота заперты, — обронил Мелп.

Тот молча кивнул.

— Магистр — трус, — рассудительно говорил Мелп. — Не решится напасть, не имея под рукой войска. А к утру королевские дружинники будут на ногах.

Стрелок покачал головой, не то споря, не то соглашаясь.

— Ничего больше мы сделать не можем, — продолжал убеждать Мелп. — И так, спасибо Албу (не даром лорд Гаральд ему платит), узнали, где стоит войско. Перехватили гонцов…

— Разве я спорю?

Мелп развел руками, показывая, что в таком случае не понимает, почему лучник тревожится.

— Где переночуем? — осведомился Плут. — Спать под открытым небом не хочется. И живот от голода подводит.

Стрелок чуть улыбнулся:

— Ужин не обещаю, а кров у нас будет. На коней.

* * *

Лунным светом залиты зубчатые башни Турга. Мост опущен, ворота заперты. Шагов часовых не слышно, зато доносятся из крепости хмельные голоса, выкрики, нестройное пение.

Менестрель огляделся. Вокруг не было ни души. Метлы ив, едва опушенные листвой, скребли ночное небо. Тень скользнула по земле — легкое облачко закрыло луну. Когда оно уплыло, Менестрель разглядел у одного из башенных зубцов блестящие латы часового.

— Эй, приятель!

Никакого ответа. Крикнул погромче. Часовой вздрогнул, звякнули доспехи, донесся стук упавшей алебарды. Часовой свесился со стены, пытаясь разглядеть, кто его зовет. Спросил сонно:

— Кто тут?

— Позови капитана Ральда, приятель, — прокричал Менестрель.

— Капитана? — давясь зевком, переспросил часовой. — Капитан отдыхает. Так что проваливай.

Менестрель еще стоял, запрокинув голову, хоть и понимал, что ничего не добьется. До крепости он добрался, а внутрь проникнуть не мог. Ральд бы его выслушал, да часовой заартачился, не пропустит.

Певец бросил плащ на траву, снял с плеча лютню, ударил по струнам. Сильный голос его далеко разнесся в ночной тишине, перекрыл доносившийся из крепости шум.

Прозвучали шаги по площадке башни. Кто-то спросил часового:

— Что здесь происходит?

— Шутник какой-то объявился. Слышь, разливается.

Подошедший взглянул вниз, стараясь рассмотреть певца. Менестрель не видел лица этого человека, но голос узнал.

— Бран, ты ли?

— Менестрель! — возликовали на стене. И, обернувшись к часовому, Бран заорал: — Открывай ворота, живо!

Часовой возразил, что его место здесь. Бран выругался. Менестрель изнывал от нетерпения. Наконец послышался скрип поднимаемой решетки, ворота открылись. Менестрель оказался в объятиях Брана.

— Где ты пропадал? Сколько не виделись! Коня в конюшню заводи, сам расседлаешь. Наши все… — Он засмеялся. — Мне, как всегда, не повезло. Кто-то должен стоять на часах. Конечно, Бран.

— Сколько всего часовых?

— Десятка два наберется бедолаг. Идем же, идем. Знаешь, как мы тебя вспоминали под Рофтом. Сам король скучал без песен. Теперь так просто не отпустим…

— Подожди, — перебил Менестрель, — нынче не до песен. Веди меня к капитану.

— Не до песен? — оторопел Бран.

— Прошу, отведи меня к капитану.

— Не знаю, выслушает ли он тебя, — говорил Бран, пересекая вместе с Менестрелем двор. — Он тоже времени даром не терял, успел достаточно бутылок опорожнить. Что случилось?

— Беда, — коротко ответил Менестрель.

Бран, разом ставший серьезным, взбежал по лестнице. Менестрель следом.

Капитан был один, собутыльники уже разошлись. Он сидел за столом, заваленным пустыми бутылками и объедками. В углу, у очага, дремали две большие черные собаки. Увидев вошедших, они подняли головы и зарычали. Капитан, с закрытыми глазами привалившийся к стене, вздрогнул, выпрямился и поднял тяжелые веки. Лицо его было красно, мутные глаза смотрели бессмысленно.

— Ральд! — окликнул Менестрель, не давая себе впасть в отчаяние при виде пьяного капитана.

Ральд смотрел долго, и взгляд его постепенно прояснялся. Капитан расплылся в улыбке, протянул руку, хотел встать — не сумел, беззаботно усмехнулся и указал на скамью.

— Здравствуй. Вот встреча так встреча.

Менестрель сел.

— Ральд! Постарайся меня выслушать. Меня привело важное дело.

— Дело? А до утра нельзя отложить? Понимаешь, я сейчас… — Он неопределенно повел рукой в воздухе; на губах вновь явилась счастливая улыбка.

— Ральд, королю грозит опасность.

Капитан изо всех сил пытался уразуметь, о чем идет речь.

— Опасность? Но каралдорцы остались там, на границе.

Он вновь попытался встать, подойти к окну, указать в сторону Рофта.

— Поверь мне, Ральд. Магистр подослан Каралдором.

— Ты, верно, шутишь! — воскликнул Бран.

Менестрель обернулся к нему:

— Вспомни, как воевалось, Бран. Как мерзли и голодали, напрасно ждали помощи из столицы.

Бран примолк, задумавшись. Капитан ухватился за край стола, пытаясь встать.

— А ну поддержите меня!

Менестрель с Браном подставили плечи. Капитан доковылял до угла, где стояла бадья с водой. Окунул голову и застыл в этой позе так надолго, что Менестрель испугался — захлебнется. Капитан выпрямился, помотал головой, отфыркиваясь, снова нырнул в бадью. Повторив эту процедуру еще пару раз, Ральд уже самостоятельно добрался до скамьи. Вода текла с него ручьями, волосы слиплись, повисли сосульками, с усов капало.

— Рассказывай.

— Ральд, поднимай дружину. Всех, кто может держать оружие, веди к городу. Если опоздаешь, король с королевой погибнут.

Ральд с Браном переглянулись. Менестрелю они доверяли, но легко ли принять подобное известие без доказательств?

— Откуда знаешь?

— Ральд, долгая история. Несколько человек жизнью рисковали… Послушай меня. Что тебе грозит, если я ошибаюсь и ты напрасно приведешь в город войско? Король рассердится? А если я прав? Что будет с королем, королевой, всеми вами? Неужели Магистр пощадит воинов, преданных королю?

— Да Магистра на куски разорвут… — взъярился Ральд.

— Кто? Старшины Арча или Баттии, морившие людей голодом? По милости короля они наживы лишились. Полагаешь, простили ему это? Или владетельные сеньоры? На севере любому поводу обрадуются, лишь бы мятеж поднять. Разве ты не был нынче на представлении? Не видел, сколько народу собралось на белом помосте, сколько на золотом?

— Видел. И песню твою слышал. И как Магистр взбесился, заметил… — Капитан выдержал паузу, последний раз все взвешивая. Решился: — Ступай в зал, Бран. Вытаскивай из-за столов тех, кто может на ноги подняться. Потом разыщи сотников Эранда и Урда, они только что у меня были. Пусть раздадут оружие. Седлать коней, строиться во дворе.

Бран кинулся исполнять приказ. Менестрель подошел к окну. Удастся ли Брану собрать хоть сотню человек?

— Лерн! — заорал капитан. — Лерн!

Спустя несколько минут, в течение которых капитан непрерывно изрыгал проклятия, послышались шаркающие шаги и явился багроволицый Лерн.

— Мои доспехи! — зарычал капитан.

— Ик, — ответил Лерн, поворачиваясь и с трудом удерживая равновесие.

Капитан, сдирая на ходу мокрую рубаху, ринулся к дверям, отпихнув в сторону Лерна. Тот не устоял на ногах, рухнул на пол и, не пытаясь более подняться, перевернулся на бок, подложил кулак под щеку и захрапел. Снизу донесся рев капитана, приводившего в чувство дружинников.

Двери главной башни распахнулись, выбежал воин, затем еще один… Потом, долго, никого. Менестрель молча смотрел. Внизу суетился Бран, выводил лошадей… Появилось еще человек пять, на бегу опоясывавшихся мечами. «Все?» Но вот из дверей один за другим устремились воины. Двадцать, тридцать… Менестрель сбился со счета. Народа во дворе все прибывало, бряцали доспехи, ржали кони… Увидев, что отряд собрался, Менестрель заторопился вниз. В дверях столкнулся с капитаном.

— Пятьсот человек, — выдохнул тот. — Это все.

— Оставляй половину здесь, если не хочешь, чтобы пьяных перебили.

— Кто? Откуда врагам взяться? Или Магистр порчу наведет?

— У Магистра было время нанять и обучить головорезов. Возможно, в бою они и уступят твоим воинам. Да нынче Тург можно взять голыми руками.

Этот довод убедил капитана.

— Бран, остаешься за старшего.

Воины на конях, решетка поднята, распахиваются ворота, отряд выезжает из крепости.

— В галоп! — командует капитан.

Летят кони. Ровная, прямая, как стрела, дорога ведет к столице. Что для отряда две мили? Вырастают на горизонте городские стены. Ближе, выше… Менестрель расправляет плечи — не видно еще подле города отряда Магистра. Теперь дружине — ворваться в город, закрыть за собой ворота, вскачь — к замку. Успеют, верно, пир в замке в разгаре, а на пиру Магистр напасть не осмелится; живы еще король с королевой, вовремя подоспеет помощь из Турга.

Всадники осаживают лошадей. Городские ворота заперты.

Капитан спрыгивает наземь, барабанит в ворота.

— Откройте! Приказ короля.

— А у нас приказ Магистра, — отвечает часовой.

— Измена! — кричит капитан.

На стену высыпают лучники: Магистр усилил отряд стражи. На дружинников обрушивается град стрел. Всякие сомнения оставляют капитана: дело ясное, заговор. Ральд велит своим воинам отойти.

— Маловато у нас людей для штурма, — обращается капитан к Менестрелю. — И все же попытаемся. Пошлю в Тург за осадными машинами и приставными лестницами.

Менестрель кивает. Когда подойдет отряд Магистра, дружинники Ральда окажутся между двух огней. Капитан высылает дозорных. Менестрель присаживается на траву в стороне. Пока подвезут лестницы, пока воины ворвутся в город… Аннабел, королева… Сестра Маргарет…

* * *

Невесело было на пиру в замке. Что-то сгустилось в воздухе. У жонглеров факелы валились из рук, певцы теряли голос. У арф лопались струны. Гости почти не прикасались к еде, не подносили к губам кубки. Виночерпии без дела подпирали стены. Шутки замирали на устах, беседа тянулась, словно вереница безногих к собору. Казалось, это не победа празднуется, а справляются поминки.

Артур с радостью покинул пиршественный зал за много часов до рассвета, велев Драйму следовать за ним. Тотчас разбрелись по своим комнатам и придворные. Сухо потрескивали факелы, перекликались часовые.

Очутившись в своих покоях, Артур вызвал пажа и велел немедленно привести к нему Гольда, начальника замковой стражи. Выставил за дверь слуг, явившихся стелить постель.

— Я нынче не лягу.

Паж вернулся через считанные мгновения. Один.

— Где Гольд?! — вскричал рассерженный король.

— Умер.

— Что? — Артур остановился, словно налетев на стену. — Я два часа назад говорил с ним! Он был здоров.

— Подавился костью и умер, — пролепетал паж. — Господин Магистр поставил начальником стражи Лурха.

— Лурха? Как смел Магистр назначать кого-то начальником моей стражи! Позови сейчас же…

— Артур!

Король вздрогнул. Много лет Драйм не называл его по имени. Случилось что-то невероятное. Артур повернулся к побратиму. Драйм показал на какую-то вещь, брошенную на кровать. Взмахом руки отослав пажа, Артур подошел ближе.

На кровати лежал легкий зеленый шарф с искусно вышитыми лиловыми гроздьями сирени. Артур поднял его дрогнувшей рукой. Маргарет!

В следующий миг Артур метнулся к двери подземного хода, резную лилию перевернул лепестками вниз. Теперь никто не смог бы ворваться в опочивальню из подземелья. Артур привалился спиной к стене. Он понял, что опоздал. Магистр оказался проворнее. Отрядил людей перекрыть подземный ход, а заодно и шарф Маргарет подбросил: мол, знай, настал и твой черед.

— Забыл, видно, что я не беззащитная женщина.

Артур снова взглянул на шарф. Так вот чем объяснялась осведомленность Магистра! Прихвостень Каралдора! Артур замотал головой, словно от боли. Поэтому они терпели мучения под Рофтом, поэтому не дождались подмоги — Магистр продавал их Каралдору! А сейчас, если погибнут король с королевой, каралдорцу достанется все королевство! Из-за того только, что сам он промедлил, не внял предостережениям.

Артур хлопнул в ладоши. В комнату влетел юный паж.

— Принеси мне твою одежду, живо!

Мальчишка упорхнул, сияя, — начинались приключения.

— Драйм! Дружинников сюда. Кроме тех, что у покоев Аннабел.

Спустя несколько мгновений опочивальня заполнилась вооруженными людьми.

— Дитрис! Возьми пять человек, с ними — в конюшню, связать конюхов, оседлать лошадей. В знак того, что все готово, распахнете двери конюшни.

Дитрис со своей пятеркой исчез. В комнату вбежал паж с охапкой одежды в руках, с пылающими от возбуждения щеками.

Артур уже натянул кольчугу, накинул перевязь с «Грифоном». Драйм тоже вооружился. Артур выхватил у пажа одежду. Узким коридором кинулся к покоям королевы, за ним — дружинники, следом — вприпрыжку — паж.

— Ждите у дверей.

Ворвался в покои, в которых не был со дня коронации. Стремительным шагом пересек Мозаичный зал, распахнул дверь опочивальни.

Королева, перегнувшись через подоконник, наблюдала за происходящим во дворе. Судя по шуму голосов, Магистр позаботился увеличить отряд стражи, охранявшей ворота.

На звук открываемой двери королева обернулась, застыла у окна. Глядела на Артура и ждала. Она по-прежнему была тонка и гибка, как ива, не стала бледнее или румянее, но в выражении ее лица что-то неуловимо изменилось. «Повзрослела».

Взгляд Артура упал на янтарные фигурки, стоявшие на маленьком столике: дама танцевала, кавалер тянул стрелу из колчана.

«Конечно, подарок леди Дарль, но ей-то откуда знать… — пронеслось в голове Артура. — Счастье, что Драйм не убил Стрелка. Если я не вырвусь, эти двое отстоят королевство».

— Аннабел! Я проиграл.

Она глядела спокойно и строго. Артур сказал:

— Надо бежать. Магистр продался каралдорцам, обещал наши головы.

Аннабел молчала. Артур испугался. Он столько лгал ей, что теперь Аннабел могла и не поверить. Подавшись вперед, вложив всю страсть, все желание убедить, Артур воскликнул:

— Надо бежать! Переоденьтесь.

Кинул на кровать одежду пажа, повернулся спиной. От напряжения сводило скулы. Он понимал: если Аннабел заупрямится — оба погибнут.

Легко зашелестела одежда. Аннабел переодевалась. Артур на мгновение оперся рукой о столбик кровати. Королева подошла, остановилась рядом.

— Спасибо, Аннабел.

Они пробежали в Мозаичный зал. Уже взявшись за ручку двери, Артур обернулся:

— Аннабел, у нас может не быть больше времени. Простите меня.

Губы Аннабел дрогнули. Простить? Он смеет говорить о прощении? Пытался убить Стрелка, провел ее через муки отчаяния, полтора года жизни отнял. И если бы только это!

Артур дал власть Магистру, обездолил подданных, разорил королевство. Труды ее отца прахом развеял. Снова, как тридцать лет назад, город наводнили нищие, на дорогах подстерегают разбойники. Голод и войны принес в страну оборотень.

Простить? Да вправе ли она прощать чужие беды?

— Аннабел…

Она поняла — Артур шел умирать. Только потому смог прозреть истину, укротить гордыню.

Короткий миг понадобился ей, чтобы собраться с силами, ответить:

— Прощаю.

…Обнаженные клинки поблескивали в полутьме коридора. Дружинники ждали короля.

Артур повел небольшой отряд через галерею к лестнице для слуг. Со стороны королевских покоев доносились возбужденные голоса — посланные Магистра уже обнаружили исчезновение короля. Артур успел взглянуть в окно — двери конюшни были распахнуты.

Когда последний дружинник выбегал на лестницу, из узкого коридора вынырнули преследователи. Крики, топот десятков ног.

— Нард! — заорал Артур. — Тебе поручаю королеву. Прорывайтесь из замка, из города, в Тург. Я прикрою. Пятеро со мной, остальные во двор!

Не давая Аннабел опомниться, Нард подхватил ее под руку и увлек вниз по лестнице. Дружинники выскакивали во двор, из других дверей выбегали перепуганные королевские слуги, пажи… Поднялась невообразимая суматоха. На крики часовых высыпали из караульной люди Магистра. Из конюшни Дитрис со своей пятеркой выгоняли оседланных лошадей. Воины отшвыривали прихвостней Магистра. Латники, верные королю, спешили присоединиться к дружинникам. Увеличивая сумятицу, по двору метались Турм и Лихой, не даваясь никому в руки. Из окон выглядывали взволнованные придворные, пытавшиеся понять, что происходит. Голосили женщины. У ворот шел бой. Нард прикрывал королеву щитом. Дружинники стоптали головорезов Магистра, ворота распахнулись, загремел под ударами копыт подвесной мост. Впереди на вороном коне летел Нард, держа за повод лошадь королевы. Аннабел вцепилась в белую гриву. По левую руку от королевы скакал юный паж, непрерывно вопивший:

— Держитесь, госпожа!

…На лестнице отчаянно рубились пятеро оставшихся с королем дружинников. Бросили щиты, в левую руку схватили горящие факелы. Прислужники Магистра наседали сверху, но уже и снизу слышался топот бегущих ног. Артур понял, что во двор не прорваться. Еще немного — и их зажмут на лестнице, как в мышеловке.

— Сюда! — Артур нырнул в коридор, по которому слуги доставляли кушанья в пиршественный зал.

Теперь за ним следовали только трое дружинников и побратим. Драйм, захлопнув дверь, ведшую в коридор, заложил ее алебардой, отнятой у кого-то из латников. Дверь сотрясалась от ударов, но не поддавалась.

Большинство стражей, верных Магистру, сбежались во двор, стремясь во что бы то ни стало преградить королю путь на свободу. Несколько человек пытались поймать отчаянно метавшихся Турма и Лихого. Перепуганные кони, в великолепном прыжке перемахнув через головы преследователей, выскочили со двора.

— Закрыть ворота! — орал Магистр, высунувшись в окно.

В реве голосов его крик тонул. Из замка валила толпа обезумевших слуг. В воротах уже шел не бой — драка. Вооруженные чем попало — вертелами, ножками стульев, поленьями, — слуги отбивались от алебардщиков. Подобрав юбки, неслись прачки, кухарки, посудомойки…

…Артур, сам того не зная, повторял путь Стрелка, каким охотник ускользнул из замка. Длинный коридор… Пиршественный зал… Зал совета…

Погоня отстала или шла другой дорогой: слышался лишь отдаленный, глухой гул голосов.

— Куда теперь? — гаркнул Драйм, когда они остановились на пересечении двух коридоров.

— Нужна веревка.

— Что? — на мгновение опешил Драйм и тотчас понял: «Веревка! Стрелок!»

Артур, выросший в замке, знал все ходы и переходы много лучше прихвостней Магистра. Узкими, кривыми коридорами, винтовыми лестницами мчался крошечный отряд вниз, к кладовым.

В каморке, где прачки хранили корзины для белья, нашлось и несколько мотков веревок.

— Берите! — крикнул Артур дружинникам. — Спустимся с южной стены.

Хватая веревку, отшвырнул факел. Тот попал в груду корзин, сплетенных из ивовых прутьев. Корзины загорелись. Тушить было некогда. Артур бросился вверх по лестнице, Драйм с дружинниками — следом.

Прислужники Магистра заполняли коридор, ведший в южное крыло. Они не ожидали встретить короля, просто спешили присоединиться к своему хозяину.

Артур засмеялся. Сияющим кругом завертелся над головой «Грифон». Подходите, вы, могильные черви! Привыкли бить исподтишка, в спину. Воры, разбойники, наемные убийцы! Попробуйте сойтись лицом к лицу с настоящим воином. Кто выстоит против рыцаря, побывавшего в каралдорской сече?!

Артур ринулся вперед. Черные фигуры попятились. Нелегко решиться убить короля, а еще страшнее скрестить меч с первым клинком королевства. Коридор был широк, и кое-кто пытался, обойдя короля, напасть на его дружинников. Но Артур наступал так быстро, его выпады оказались столь стремительны, что проскользнуть мимо не удалось никому. Тогда те из головорезов Магистра, кто был посмелее, приняли бой. Артур очутился перед частоколом мечей. Драйм рванулся на помощь побратиму.

— Гирэй! — воззвал Артур.

Боевой клич, имя его отца.

Страшен удар «Грифона», нет от него спасения. Бьется король с десятком врагов, бьется насмерть. Ошибся Магистр. Король не может умереть, как кролик в норе! О его последней битве будут вспоминать через века. Мечи высекают искры. Проклятия сменяются криками боли, крики боли — стонами. Все плотнее сжимается кольцо. Как их много — залитых потом, искаженных яростью лиц! Меч с каждым взмахом становится тяжелее. Рядом, изнемогая, не отступая ни на шаг, рубится Драйм. Спину прикрывают дружинники. Словно в сече у Поющих Камней. Тогда на помощь подоспел Стрелок с лучниками. Теперь помощи ждать не от кого.

— Гирэй!

Кольцо распалось. Черные фигуры отступают. Они ошеломлены, испуганы. Далеко не уходят, ждут случая вновь навалиться. И тут из зала с фонтаном появляется новый отряд — в поддержку своре Магистра. Трое дружинников разворачиваются, принимают удары, защищая короля. Осмелели и разогнанные Артуром вояки, вновь заносят мечи.

Артур с Драймом пробиваются к лестнице. Прежде, чем бежать, Артур оглядывается — может ли еще помочь своим людям? На его глазах падает последний дружинник.

Преследуемые по пятам, отчаянно отбиваясь, Артур с Драймом поднимаются по лестнице к комнатам придворных дам. Вламываются в первую же дверь. Едва успевают задвинуть засов, как на дверь обрушивается град ударов.

Леди Амелия, увидев короля с обнаженным мечом в руке, с пронзительным воплем прижалась к стене. Не обращая на нее внимания, Артур пересек комнату, рукоятью меча высадил стекло, вскочил на подоконник. Прямо под окном проходила внутренняя стена, соединявшая северное крыло замка с Круглой башней. Когда-то на этой стене Артур сообщил Аннабел о смерти Стрелка…

Прыжок вниз. Следом — Драйм. Бегом к Круглой башне.

Внизу завопили — их заметили. Засвистели стрелы, одна клюнула Драйма в плечо, отскочила от кольчуги. Названые братья достигли башни, захлопнули за собой двери, задвинули засов. Скатились вниз по лестнице — в сад. Ледяной ветер хлестал по пылающим щекам. С хрипом, со свистом вырывался из груди воздух, трещали ломавшиеся кусты… Артур представлял, как мчался этой дорогой Стрелок — вверх, на холм, к крепостной стене. Деревья, ветвями касавшиеся зубцов, привязанная веревка, содранные в кровь руки… Бывалые воины сумеют повторить путь вольного охотника.

* * *

В молчании ждут под стенами столицы воины Ральда. Все взгляды обращены в сторону Турга: когда же подвезут осадные машины и лестницы? Застыли на стенах стражники Магистра с дрожащими на тетивах стрелами.

…В бешеной скачке промчался по городу отряд королевы. Вперед, вперед — к воротам. Всадники натягивают удила, кони взвиваются на дыбы. Ворота заперты.

— Открыть! Приказ короля! — ревет Нард.

В ответ стражники Магистра хватаются за алебарды, обнажают мечи.

…Менестрель вскочил на ноги. Что-то происходило по ту сторону стены. Недаром прогремели копыта по мощеной мостовой, недаром часть лучников поспешила со стены вниз, к воротам. Лязгают мечи. В городе, у самых ворот идет бой. И вдруг — звонко, гневно — женский голос:

— Остановитесь! Королева приказывает! Бросить оружие!

Менестрель кинулся к Ральду:

— Королева! Там королева!

— Живее! — потрясает мечом Ральд.

Наконец прибыли лестницы.

…Свистнула стрела. Нард отбил удар, нацеленный в королеву. Бой возобновился. Прислужников Магистра было втрое больше.

— Держи! — Нард швырнул щит юному пажу, бросился в гущу схватки.

Пройти, прорваться, открыть ворота.

— Берегитесь, моя королева! — Паж вздымает щит, закрывая Аннабел. Сам, с детским презрением к смерти, остается незащищен.

В ближайших домах распахиваются ставни, выглядывают горожане. Что такое? У самых ворот кого-то режут. Ну и времена настали, верно говорят: городские стражи — первые разбойники.

— Слышали, слышали, какая-то женщина заявила: «Я королева»?

— Не было, не было там женщин, я смотрел…

…Лестницы приставлены, под градом стрел карабкаются на стену дружинники. Одни падают, пронзенные стрелами, но другие достигают цели. Ральд первым перепрыгивает на стену. Его воины — следом, теперь уж перевес на их стороне. Сметают латников, открывают ворота, окружают королеву. Лишь шесть человек уцелели из ее отважного отряда, пал и храбрый Нард. Зато юный паж, в час боя ставший взрослым, жив.

Менестрель пробивается вперед.

Радостно вскрикнула Аннабел, увидев его. И тотчас обернулась к Ральду:

— Спешите в замок. Спасите короля. Он остался, прикрывая нас.

— В седла! — командует капитан. — Сколько людей вам нужно, моя королева?

— Довольно тех, что при мне. Торопитесь.

Обернувшись, Ральд едва успевает сказать:

— Скачите в Тург. Дружинники верны королю.

Уносится отряд, при королеве остаются шестеро ее воинов, паж и Менестрель.

Аннабел спрыгивает наземь, хватает певца за руки:

— Где Стрелок? Что с ним? Жив ли?

— Жив и здоров. Королева, здесь нельзя оставаться. В любой миг может подойти войско Магистра.

— В Тург? — беспокойно спрашивает Аннабел.

Вновь сидеть взаперти за каменными стенами? Сменить одну тюрьму на другую? Не увидеть Стрелка?

— Нет, — говорит Менестрель. — В Тург нельзя. В крепости мало защитников. Если войско Магистра велико, этой ночью они возьмут Тург.

— Тогда, — голос Аннабел звенит, — в лес, в лес.

— Скачи в Тург, мальчик, — обращается Менестрель к пажу. Поправляет себя: — Воин… Расскажи обо всем. Пусть знают — королева жива. В крепости не задерживайся. Утром встретимся в таверне у городских ворот.

* * *

Магистр занял покои прямо над королевскими. С ним было двадцать человек охраны — сильные, обученные воины, и еще двадцать расположились на лестнице и в коридоре.

Магистр все хорошо рассчитал. Тридцать человек войдут в королевские покои из подземного хода и еще тридцать — поднимутся по парадной лестнице. Король обречен. Победитель при Рофте и Поющих Камнях попадет в капкан. Утром полетит известие в Каралдор. Что пожелает владыка? Для соблюдения приличий жениться на Аннабел или занять свободный престол? Неважно. Он, Шорк, станет наместником… А там… Там можно будет подумать и о большем. Артур, вы, кажется, презирали бродячего фокусника? Надеюсь, вашему величеству могильные черви окажут королевские почести… Вот-вот подойдет отряд из Урочья…

Однако что происходит? Задыхаясь, влетает в комнату слуга:

— Король исчез.

«Исчез? Куда он мог деться из замка?»

— Искать!

Замок взрывается криками. Начинается что-то невообразимое. Двор переполнен. Бегут слуги… Дружинники! Дружинники выводят лошадей. Рубят стражу. Король, король ускользнет! Поменяется с кем-нибудь одеждой и в суматохе скроется.

— Гирсель! К окну!

Гирсель усмехается, сдергивает с плеча лук. Он не промахнется. Сведет с королем давние счеты. Артур выставил на состязании лучника, по вине которого Гирсель такого позора натерпелся. Лорд Гаральд, которому дважды принес славу, выгнал его, как собаку. Никогда Гирсель этого не забудет. Никогда не нарушит верности новому хозяину. Магистр его подобрал, почтил доверием, дал случай отомстить. Настал час короля, настанет час и лорда Гаральда.

Темные вьющиеся волосы Гирселя коротко острижены, чтобы не лезли в глаза. В руках новый ясеневый лук с тетивой из воловьих жил. В колчане двадцать стрел с четырехгранными наконечниками. Такие стрелы пробивают доспехи с двухсот ярдов.

Волна новых криков достигает уха Магистра.

— Пожар! Пожар!

Как? Огонь? Неужто сгорит этот дивный замок со всеми богатствами? Погибнут драгоценные ткани, гобелены, книги? Магистр отряжает людей посмотреть, силен ли огонь, можно ли погасить. Почему никто не тушит пожар, почему слуги разбегаются? Сумятица во дворе все увеличивается. К слугам короля присоединяются челядинцы Магистра. Тащат, кто что может унести: скарб свой и чужой, золотую и серебряную посуду, подсвечники; давят друг друга в дверях, дерутся… Где король?

Прибегает к Магистру воин из тех, кто сражался с Артуром в южном крыле. Указывает окровавленной рукой в направлении сада:

— Король заперся в покоях леди Амелии.

— Что???

Следом врывается сама леди Амелия — белая кожа от слез пошла красными пятнами, волосы опалены, в руках ларец с драгоценностями.

— Огонь! Мы горим!

— Где король? — подступает к ней с кулаками Магистр.

— Выпрыгнул в окно.

Магистр тотчас вспомнил о человеке, несколько месяцев назад удравшем из замка.

— Перелез через стену! И Артур… Гирсель! Сними его!

Мальчишка бросился к дверям. Не так-то легко оказалось проникнуть в южное крыло. Коридоры были забиты людьми, рвущимися во двор. Двигаться против потока не имело смысла. Пришлось Гирселю, подняв над головой лук, перепрыгивая через вытащенные из комнат и брошенные хозяевами вещи, вместе со всеми скатиться во двор. А затем уже другими дверями вновь проникнуть в замок. Из окон второго этажа валил дым, вырывались языки пламени. Пожар начался сразу в нескольких местах — слишком многим в ту ночь оружием служили факелы — и стремительно распространялся. Пищи огню было вдосталь: резные панели на стенах, дверные и оконные занавеси, гобелены, потолочные балки, столы, кресла, кровати, сундуки…

Гирсель взбежал по лестнице, прыгая через ступеньку. Распахнул дверь в зал с фонтаном и отпрянул — в лицо ударил сноп искр. Гирсель свернул в коридор для слуг. Коридор наклонно поднимался. Гирсель мчался со всех ног. Почудилось или и в самом деле стало жарче? Он ворвался в галерею с гобеленами и остановился. Галерея горела. Огненными лоскутами трепетали на стенах гобелены. Занялись потолочные балки. Но проход еще оставался свободным. Гирсель оглянулся. Коридор, которым он пришел, заволокло дымом. Значит, и позади огонь. Успеет ли вернуться? Нет, лучше галереей… Гирсель решился. Скинул куртку, обмотал драгоценный лук. Он знал, что сумеет проскочить, если не задохнется в дыму. Бежал из последних сил. Дым застилал глаза, обжигал горло. Гирсель заходился кашлем, загораживал лицо от искр и хлопьев сажи. Гудело пламя. Поразительно ясно виделось Гирселю в эти мгновения лицо Драйма. Неужто он сам выберется из галереи изувеченным? Если выберется… С размаху ткнулся в дверь, она распахнулась, и Гирсель очутился в южной башне, еще не охваченной пламенем. Скинул дымящиеся сапоги, на ходу сорвал тлеющую рубаху, отшвырнул в сторону куртку, защищавшую лук. Оружие было цело.

Гирсель выскочил на стену. Навстречу ему неслись алебардщики, вооруженные крючьями и топорами, — они надеялись отстоять от огня башню. Часовых на стене не осталось.

Гирсель бежал. Внизу волновались кроны деревьев, сад озарялся отблесками пламени. Луна плыла меж облаков, серебрились ивы, росшие на другом берегу рва. Гирсель остановился, обводя взглядом склон. Накинул тетиву на зарубку.

* * *

Ни разу Магистр не испытывал такого ужаса, как в тот миг, когда вместо долгожданных воинов из Урочья во двор замка ворвались королевские дружинники. Как это могло случиться? Когда Артур успел отправить гонца в Тург? Куда подевался отряд из Урочья?

Со всем проворством, на какое только был способен, Магистр бросился к королевским покоям. На лестнице споткнулся, кубарем скатился по ступенькам. Вскочил, не чувствуя боли от ушибов. Пот заливал его пухлое лицо, одежда прилипла к телу. Одна мечта владела Магистром: добраться до королевских покоев, бежать подземным ходом.

Чудился Магистру запах паленого мяса — дружинники насадят его на копья и сунут в огонь. Скорее, скорее — в подземный ход, в свой замок, послать новых гонцов в Урочье…

Магистр рвал дверь королевской опочивальни, в страхе не соображая, куда она открывается — внутрь или наружу. Охранники, поспешавшие за своим хозяином, помогли ему.

Дрожащими, потными руками нажимал Магистр деревянные фигуры. В коридоре уже грохотали шаги дружинников. Панель отъехала в сторону. Магистр нырнул в подземный ход, к своим верным прислужникам, так и не сумевшим попасть в королевские покои. Тридцать человек поджидали Магистра, нимало не огорченные вынужденным бездействием. Вояки, следовавшие за хозяином, один за другим влетали в подземелье, торопились, сбивали друг друга с ног. Не дожидаясь, пока войдут последние, Магистр попытался закрыть дверь. Никаких рычагов с этой стороны не было, дверь следовало просто захлопнуть, тогда бы встала на место и резная панель. Магистр налег плечом. С той стороны тоже навалились. Магистр закричал. Стражники, успевшие проскочить в подземелье, кинулись к нему на помощь. Несколько мгновений длилась борьба. Дверь не поддавалась ни в ту, ни в другую сторону. Воинов в подземном ходе собралось больше, но оставшимся снаружи отчаяние придало силы. Наконец дверь удалось захлопнуть. Щелкнул замок. Из королевских покоев донесся вопль, полный ярости и отчаяния. В опочивальню ворвались дружинники.

* * *

В доме Оружейника в ту ночь никто не ложился. Хозяин, ушедший следом за Менестрелем, вскоре возвратился, тщательно задвинул засов на двери, поднялся в комнату дочери.

Гильда без суеты собирала вещи, завязывала узлы. Черный резной сундук был открыт, Гильда вытаскивала из него и раскладывала на постели платья, платки, скатерти, покрывала — в доме Оружейника не бедствовали. В стопку по правую руку отбирала то, что предстояло взять с собой. По левую — то, чем приходилось жертвовать. Левая стопка стремительно росла. Хозяйка решительно, хоть и не без сожалений, расставалась с детскими игрушками, нарядными рубашками, расшитыми простынями и полотенцами, всем заботливо приготовленным приданым. Повертела в руках изящное зеркальце в бронзовой раме, отложила налево. Туда же отправила резную деревянную шкатулку — подарок старшей сестры. Потянулась уже к следующей вещи, однако вернулась взглядом к шкатулочке, снова взяла ее в руки, вздохнула и кинула направо, к любовно собранным краскам и кисточкам. Дополнила стопку двумя нитями жемчуга. Обернулась к отцу.

— Я предупредил актеров Овайля, — тихо проговорил Оружейник. Не хотелось ему, чтобы Плясунья в соседней комнате услышала эти слова. — С утра уходим.

Гильда взглянула на стену, машинально бросила в сундук только что вытащенное оттуда полотенце. Спросила почти беззвучно:

— Полагаешь, надежды нет?

Оружейник неопределенно повел плечом:

— Вернуться всегда успеем. Если Магистр одержит победу, ни девушке, ни музыкантам нельзя будет в городе на лишний час задержаться. И я не собираюсь продавать оружие своре Магистра… Чтобы моими клинками резали моих же друзей? — Оружейник невольно возвысил голос.

Распахнулась дверь. На пороге появилась Плясунья — глаза на пол-лица, руки стиснуты.

— Где же Менестрель с дружиной?

Оружейник с Гильдой промолчали. Плясунья оглядела опустошенный сундук, два больших узла на полу, всхлипнула и выбежала из комнаты. Отец с дочерью расстроенно посмотрели друг на друга.

— Думаешь, Менестрелю не поверили? — спросила Гильда после паузы, вновь теребя злосчастное полотенце.

— Могли и поверить. — Оружейник кинул на дочь многозначительный взгляд. — Но кто поручится за преданность капитана крепости?

У Гильды опустились руки.

— Я пойду в мастерскую, — предупредил Оружейник.

Гильда застыла возле сундука, перекладывая полотенце из стороны в сторону.

Оружейник постучал в комнату музыкантов, вызвал Флейтиста и повел его в мастерскую. Развел огонь в очаге. Мастерская осветилась.

— Помоги-ка мне.

Вдвоем они с трудом вынули одну из каменных плит пола. В образовавшееся отверстие Оружейник принялся аккуратно опускать приготовленные для продажи мечи и кинжалы, драгоценные брони, наконечники для стрел… Любовно касался пальцами клинков и рукоятей, тщательно смазывал, бережно заворачивал.

— Ничего Магистру не достанется, — бормотал Оружейник.

Заполнив тайник, Оружейник с Флейтистом вновь налегли на плиту, тяжелый камень встал на прежнее место. Оружейник смел в этот угол мусор.

…Скрипач, оставшись один, собирал нехитрые пожитки. Тихонько насвистывал. Постепенно движения его замедлились, свист зазвучал громче. Скрипач прикрыл глаза, вскинул руки, будто приложил скрипку к плечу, взмахнул невидимым смычком. Опомнился. Вскочил на ноги, пинком закинул в угол дорожный мешок. Сел на кровать. Губы сложились для свиста — закусил. Руки вспорхнули — сцепил в замок. Помогло не надолго: принялся раскачиваться всем телом. Схватился за голову, ладонями зажал уши. Ноги начали постукивать в такт.

Скрипач не выдержал. Вскочил. Прокрался к двери, выглянул. Никого. Встал посреди комнаты. И — запели руки: пальцы, кисти, плечи… Все тело, раскачиваясь, выводило ноту за нотой. Тревожный, грозный мотив. Воздух в комнате сгустился, словно перед бурей. Брошенные в беспорядке вещи, казалось, изнывали от беспокойства. Вид развороченных постелей повергал в ужас. От огрызка пшеничной лепешки на полу хотелось бежать без оглядки. Скрипач играл. Волосы падали на глаза, дыхание перехватывало, на лбу выступили крупные капли пота. Лилась музыка. Ничего не было — кроме музыки.

…Гильда вздрогнула, удивленно оглянулась — ей почудились звуки скрипки. Прислушалась. Дом молчал. Гильда тряхнула головой, бросила завязанное узлом полотенце, решительно скатала теплое одеяло, запихала в мешок.

…Плясунья скорчилась на кровати, уткнулась лицом в подушку. Не верят. Никто не верит, что Артур спасется. Закусила пальцы до крови. Артура жалко… А себя еще жальче. Как жить — без него? Ей еще и восемнадцати не исполнилось. Всю оставшуюся долгую жизнь — без него? Никто другой не нужен…

Почему, почему она не поехала с Драймом в Рофт? Тогда все еще можно было изменить. Предупредить, что за тварь Магистр. Спасти…

Копыта загремели по мостовой. Плясунья кинулась к окну, приникла к щели в ставнях. Мгновение смотрела, затем ринулась в комнату Гильды.

— Отряд, отряд! — кричала она.

Гильда бросила узел, схватила Плясунью за руки:

— Менестрель дружину привел?

— Нет, нет, скакали из замка.

— Значит, король вырвался? Дружинники не бросили бы короля! — убежденно говорила Гильда.

— Да? Правда? — загорелась надеждой Плясунья. — Почему я не подошла к окну на минуту раньше! Увидела бы его, знала бы наверняка.

Гильда, несмотря на запрет отца, распахнула ставни. На площади горели костры, слышались грубые, пьяные голоса — кое-кто из горожан еще праздновал победу. Гильда не нашла никого, к кому можно было обратиться с вопросами, затворила ставни, вернулась к своим узлам.

— Если король бежал, нам тоже надо уходить, — промолвила она, обращаясь к Плясунье. — Принеси свои вещи, я уложу.

— Куда мы пойдем?

— Стрелок посоветовал бы укрыться в замке Дарль.

— Да, мы давали там представление. Янтарная леди — радушная хозяйка.

— И лорд Гаральд держит сторону королевы, — промолвила Гильда, спрашивая себя, что станет с королевой, если король и впрямь бежал.

Плясунья ушла и вернулась с двумя платьями.

«Как еще сообразила взять, верно, валялись на самом виду», — думала Гильда.

И снова под окнами зацокали копыта.

Швырнув платья на пол, Плясунья подбежала к окну. Гильда встала рядом.

— Дружинники! Скачут к замку! Их много. Верно, этот отряд привел Менестрель. Но где же он сам? Неужели они не встретились с беглецами из замка?

«Или среди беглецов не оказалось короля». — Гильда не произнесла этого вслух, но у Плясуньи глаза тотчас наполнились слезами.

— Зарево!

Девушки вздрогнули, обернулись. Они не слышали, как в комнату вошли Флейтист и Оружейник.

— Зарево, — повторил музыкант. — Что горит?

— Королевский замок, — с уверенностью ответил Оружейник.

* * *

Артур торопливо сдирал кольчугу.

— Живее, Драйм, живее!

Драйм неохотно расставался с доспехами, но не идти же было из-за них на дно.

— Как стражи нас не заметили?

— Другим заняты. — Артур взглянул вверх.

Над стеной замка поднимался столб дыма и пламени.

Артур кинулся в воду, Драйм — следом. Дыхание перехватило, проклятия замерли на губах — вода была ледяной. После нескольких взмахов Драйм перестал чувствовать собственное тело. Ров был неширок, но, казалось, прошла целая вечность, прежде чем Драйм нащупал ногой дно. Пошатываясь, вышел на берег. Взбираясь на крутой откос, обогнал побратима и первым шагнул в тень серебристых ив. Позади раздался резкий свистящий звук, Драйм обернулся — и увидел, как побратим молча ткнулся лицом в землю. Драйм поначалу решил, будто Артур просто споткнулся. Удивленный, почему побратим не встает, шагнул к нему, протягивая руку. И тут только заметил древко стрелы, торчавшее под лопаткой. Не думая о том, что сам становится мишенью, Драйм схватил брата под мышки и потащил в тень ив.

Гирсель не сдержал ликующего крика. Он застрелил короля! Он, сирота, бездомный скиталец, позорно изгнанный знатным сеньором со службы, изменил судьбу королевства. Бросил на тетиву другую стрелу. Человек, волочащий по земле другого, — отличная мишень. Стрела пойдет точно в горло. Но, предаваясь радости, Гирсель излишне промедлил. Стрела не успела сорваться с тетивы, когда Драйм скрылся за деревьями.

Гирсель в досаде опустил лук. Попытался себя утешить:

— Ладно, пусть уходит. Без короля он никто.

Драйм обломал древко и опустил брата на землю. Древко машинально сунул под куртку — потом найдет стрелявшего. Мысль эта скользнула и исчезла, Драйм опустился на колени рядом с названым братом. Артур еще дышал. На губах его пузырилась пена. В темноте не было видно, но Драйм знал: пена розовая. Пробито легкое.

Все случилось так быстро, что Драйм не успел сойти с ума от страха или впасть в отчаяние. Нужно немедленно что-то делать. Приюта и спасения можно искать только в Турге. Погони не будет — стрелявший не рискнет перебраться через ров и Магистра известить не сможет: от северного крыла отрезан огнем… Но как добраться до Турга, без коня, пешком, волоча на себе раненого брата?

Раздумывать было некогда. Драйм скинул куртку, рубаху отжал и с трудом разорвал на полосы — мокрая ткань не желала поддаваться, — перевязал рану. Вынуть наконечник стрелы он и не пытался. Артур был без сознания. Лунный луч, проникая сквозь ветви ив, высвечивал его глаза — страшные, открытые, остановившиеся, бессмысленные.

Когда Драйм пытался его поднять, Артур пришел в себя, застонал. Драйму удалось поставить его на ноги. Артур навалился на побратима. Драйм едва устоял. «Зачем я мучу его? Не дойдем же. Не дойдем». А ноги делали шаг за шагом вниз по темной узкой улочке, куда не достигал лунный свет. Драйм после нескольких шагов вспотел, обливался потом, одежда уже не казалась ему ледяным саваном. Артура била дрожь. «Если не истечет кровью, так замерзнет насмерть. Все бесполезно».

Навстречу кто-то поднимался, стучали шаги по мощеной мостовой. Драйм прерывистым голосом попытался затянуть какую-то песенку — вдруг да сойдут за пьяных? Встречный шарахнулся в сторону, прижался к стене. Драйм различил закутанную в плащ фигуру и понял, что до смерти напугал женщину.

Артур хрипел и задыхался; улочка, казалось, никогда не кончится. Они проходили мимо какой-то таверны, из приоткрытой двери падал луч света, доносились пьяные крики. Под ногами захрустели осколки разбитой бутылки. Драйм поскользнулся, чудом удержался на ногах и некоторое время стоял, приходя в себя. Воображал, как со всего маха они грянулись бы на камни…

Артур запрокинул голову и начал терять сознание. Всей тяжестью повис на руках Драйма. Побратим тащил его, выбиваясь из сил. «Почему не даю ему спокойно умереть? Ведь не дойдем же…»

С мрачным упорством Драйм спускался по узкой извилистой улочке. Артур то терял сознание, то приходил в себя, стонал, захлебывался кровью.

Улочка выходила на площадь, и Драйм остановился, услышав цокот копыт. Какой-то отряд промчался от замка к воротам. Драйм не видел всадников, потому не беспокоился, что его заметят. Отряд… Кто мог скакать к воротам? Только люди Магистра — устроить засаду. Значит, из города не выйти, до Турга не добраться. Укрыться в соборе?

Драйм сделал еще несколько шагов. Щурясь, обвел глазами площадь. Там собралось множество народу. Из домов выбегали испуганные, полуодетые горожане. Почти все окна были распахнуты. С площади невозможно было увидеть замок, но по небу разливалось зарево. То и дело слышалось:

— Что это горит?

— Где пожар?

— Замок горит!

— Нет, не может быть.

— Как бы на город не перекинулось! Помните, как десять лет назад? Полгорода — подчистую.

— Ну, в тот раз замок не задело.

— Тогда еще повезло: снег лежал.

Уже возвращались с пожарища очевидцы и рассказывали о таких невиданных разрушениях, что никто не хотел верить. Слушатели в сомнении покачивали головами и тут же принимались расспрашивать друг друга, хотя ясно было, что никто не знает большего.

На площади горели костры, и в то время как одни горожане не находили себе места от беспокойства, другие, изрядно захмелев, продолжали праздновать победу и возвращение короля.

Драйм, понимая, что в такой суматохе они с побратимом ничьего внимания не привлекут, свернул к собору. Артур очнулся, вцепился ледяными пальцами ему в плечо.

На ступенях собора сварливо переругивались двое нищих. Какой-то грязный, оборванный мальчишка подскочил к Драйму, скороговоркой выпрашивая монету. Драйм повернулся, и в свете костра стал отчетливо виден каждый рубец на его лице. Мальчишку как ветром сдуло.

Двери собора были заперты. Артур стискивал зубы, удерживая стон.

— Надо постучаться в один из домов. — Драйм оглядывал разноцветные фасады.

Хозяин любого дома мог оказаться сторонником Магистра. Кому довериться? Кто осмелится после событий этой ночи приютить короля? Утром город окажется во власти Магистра. Если хозяева донесут — тогда смерть более мучительная, чем от стрелы.

Артур мутными глазами обвел фасады:

— Туда.

Теперь и Драйм заметил огромный венок из алых маков, прибитый над дверью. Такой знак могли вывесить только сторонники короля. В этом доме все ставни были заперты. Драйм не то усадил, не то уложил брата на ступени и забарабанил в дверь. «Если хозяев нет? Ушли поглазеть на пожарище?» Наверху скрипнули ставни. Драйм вскинул голову, крикнул в темноту окна:

— Помогите!

Наверху ответили — коротким, сразу захлебнувшимся женским криком. «Не откроют. Побоятся». Распахнулось соседнее окно, выглянула девушка, свесились через подоконник тяжелые черные косы.

— Сейчас отопрем.

Затем… Кто-то поворачивал ключ в замке и не мог повернуть. Кто-то не на жизнь, а на смерть сражался с дверью. Драйм оглянулся через плечо. Нет, горожанам было не до них. Толпа поредела — большинство отправилось-таки к замку. Остальные, собравшись вкруг костров, дожидались известий, обсуждали случившееся, высказывали догадки. На праздных гуляк никто не обращал внимания. В эту ночь многие не держались на ногах.

Дверь распахнулась. Рыжая Плясунья кинулась к Артуру.

«Так не бывает», — только и успел подумать Драйм. Следом за Плясуньей на крыльцо выскочил огромный мужчина.

— Куда?! — заорал он, вообразив, будто девушка собралась бежать из дома.

Замер, увидев короля.

— Скорее, да помогите же! — обернулась к нему Плясунья.

Драйм испугался, что она переполошит всю площадь. Оружейник подхватил Артура за плечи, Драйм — за ноги. Внесли в дом. Драйм успел еще сорвать венок, красовавшийся над дверью, швырнуть в переднюю. Захлопнул дверь, задвинул засов. Посмотрел на лежавшего на полу побратима. Плясунья металась вокруг, не зная, чем помочь, и мешая остальным. Артур открыл глаза, и Плясунья ринулась к нему с таким жаром, что Драйм ужаснулся: погасит еле тлевшую искру жизни. Артур улыбнулся.

— Осторожнее, красавица, — розовые пузыри лопались на губах, — испачкаешь платье.

Плясунья заломила руки. Музыканты появились откуда-то из глубины дома, остановились позади Оружейника.

Заскрипели ступеньки. По лестнице спускалась высокая девушка. Черные косы перекинуты через плечо. В руках таз с водой.

— Нужен лекарь, — заявила она.

Драйм вновь обрел способность думать:

— Либурне. Я приведу.

— Останься, — девушка повернулась к хозяину. — Отец, придется пойти тебе. Другие — Магистру пожива.

Хозяин хмуро, исподлобья взглянул на Драйма, потом на дочь. Не возразил. Молча накинул плащ. Драйм, путаясь, сбиваясь, объяснил, как найти дом лекаря.

Оружейник так же молча шагнул за дверь. Девушка коротким кивком велела Флейтисту задвинуть засов. Открыла дверь одной из комнат нижнего этажа:

— Несите сюда.

И вот Артур оказался в той самой комнате, на той самой кровати, где лежал когда-то больной Менестрель. По лицу Плясуньи потоком бежали слезы.

Черноволосая девушка поставила на пол таз с водой, протянула Плясунье ножницы:

— Надо разрезать на нем одежду.

У Плясуньи так тряслись руки, что Драйм вновь испугался за жизнь побратима. Но девушка, получив возможность помочь, взялась за дело с усердием и аккуратностью.

Хозяйка отослала музыкантов:

— Вы пока не нужны, — коснулась плеча Драйма:

— Идемте, я покажу, где дрова. Надо растопить здесь очаг.

Ни Плясунья, ни Драйм не могли сосредоточиться на самых страшных минутах ожидания. Им приходилось кипятить воду, заваривать поданные Гильдой травы, готовить полотно для повязок, смывать кровь и грязь… Они успевали взглянуть на Артура, простонать: «Где же лекарь?» — и снова принимались за дело.

Когда же послышался стук во входную дверь, Драйм с Плясуньей разом бросили терзаемое полотно. Плясунья вылетела в переднюю. Флейтист отворил дверь. Вошел Оружейник, и Плясунья задохнулась.

— Привел?

— Да.

Следом за Оружейником переступил порог невысокий человек в коротком воинском плаще. За спиной его висел здоровенный дорожный мешок, в руках был еще один — поменьше.

Ограничившись коротким кивком вместо приветствия, лекарь снял заплечный мешок и вручил его Флейтисту, ему же на руки скинул плащ и так стремительно вошел в указанную Оружейником комнату, что Плясунья, стоявшая в дверях, едва успела отскочить. Метнулась следом за лекарем, встала рядом с Драймом. Либурне, мельком взглянув на них и словно не узнав Драйма, скомандовал:

— Вон отсюда.

У обоих достало ума не спорить — препирательства могли раненому стоить жизни. И все же первой, подавая пример, направилась к двери Гильда. Предупредила лекаря:

— Чистая вода в тазу и в кувшине.

Либурне задержал на ней взгляд:

— Останься, поможешь.

Плясунья с Драймом со страхом и мольбой заглянули в лицо целителя. Либурне не ответил на их ищущие взгляды. Губы его были плотно сжаты, брови сведены к переносице — гримаса крайней сосредоточенности. Гильда тихонько притворила дверь. Плясунья с Драймом остались в передней. Оружейник и музыканты тоже никуда не ушли, присели на ступеньки лестницы. Плясунья тихонько коснулась руки Драйма:

— Как это случилось?

Драйм попытался объяснить и снова увидел залитый лунным светом склон, мечущиеся тени ив, дрожащее древко стрелы… Как он сам не рухнул замертво рядом с Артуром? Каким чудом дошел, дотащил брата?

Драйм привалился к стене. Его трясло. До этой минуты он двигался машинально, просто делал то, что должен был делать. На раздумья не хватало времени. А теперь… Теперь можно поразмыслить. Неужели Артур умрет? Что тогда?

Драйм закрыл глаза. Он не представлял себя без Артура. Всю жизнь думал: умрет первым, приняв назначенный Артуру удар. Не сумел. Не оттого ли, что мысленно уже отдалился от Артура? Хотел испробовать свободы, научиться достойно выбирать. Испробует… Научится… Один.

Он закрыл лицо руками. Слышал тихий, прерывистый голос Плясуньи:

— Драйм… Спасибо. Никто бы не сумел сделать большего. Если Артур выживет — только благодаря тебе. И меня ты спас, и моих друзей — тогда, под Рофтом. Я давно хотела сказать… Мы плохо расстались в тот раз. Прости меня.

Драйм не отрывал ладони от лица, молча стучал зубами в насквозь промокшей одежде. Оружейник подошел, накинул ему на плечи плащ. Музыканты молчали. Ждали.

Плясунья не сводила глаз с заветной двери. Неправда, будто приговор, даже самый страшный, лучше неизвестности. Она согласилась бы век терзаться страхом, лишь бы вместе с сомнением не утратить и надежды. А если сейчас выйдет лекарь и скажет: «Ничего нельзя сделать?»

Донесся голос Либурне. Лекарь что-то отрывисто скомандовал. Коротко вскрикнул Артур. Разлетелся на куски глиняный кувшин — Гильде изменила выдержка. Короткий крик сменился долгим глухим стоном. И снова — требовательный голос Либурне. Треск раздираемого полотна. Быстрая, легкая поступь Гильды. Тишина.

А затем — шаги к двери. Плясунья качнулась вперед. Драйм отнял руки от лица. Оружейник и музыканты невольно поднялись со ступенек. Либурне переступил порог, затворил за собой дверь и, увидев пять пар глаз, уставившихся на него в нетерпеливом ожидании, отрезал:

— Ничего не знаю.

Плясунья подошла к нему, заглянула в лицо. Темные волосы Либурне прилипли ко лбу, лицо осунулось, потускнело.

— Надежда есть? — молитвенно складывая руки, спросила Плясунья.

— Надежда всегда есть, — неожиданно мягко ответил Либурне.

Ему привелось на своем веку повидать молящих глаз, судорожно сжатых рук; людей, желающих любой ценой выпросить, вытребовать, вытянуть из лекаря обещание, которое он давать не вправе.

— Мне удалось извлечь наконечник. Теперь все будет зависеть от его сил… и желания жить. Сознаюсь, я видывал раны и похуже, а люди, получившие их, здравствуют и поныне. А бывало, из-за жалкой царапины человек отправлялся на тот свет. Посмотрим…

Плясунья снова открыла рот, но Либурне, зная, что добавить ему нечего, перебил:

— Пусть кто-нибудь посидит с ним.

— Я, — не давая договорить, вызвалась Плясунья.

Либурне с сомнением поглядел на нее. Обернулся к появившейся в дверях Гильде. Лекарь предпочел бы, чтобы за раненым приглядывала она. Гильда переводила взгляд с Плясуньи на Драйма и обратно, словно выбирая между этими двумя. Наконец решила, улыбнулась Либурне:

— Она справится.

— Хорошо. Если что, разбудишь меня. Только не вздумай с ним разговаривать, — возвысил голос Либурне.

Плясунья торопливо закивала. Лекарь спросил Гильду:

— Где можно отдохнуть, хозяюшка?

— Идемте, я покажу. — Гильда подошла ближе, и всем стало заметно, какая усталая, вымученная у нее улыбка.

Лекарь подхватил дорожный мешок и следом за Гильдой поднялся по лестнице.

Драйм с Плясуньей вошли в комнату Артура. Старались ступать как можно тише, но Артур услышал, повернул голову. Губы его выцвели, щеки ввалились, лицо — словно водой облито. Мутным, больным взглядом окинул он Плясунью с побратимом. Бессильно опустил веки.

Плясунья присела на скамью. Она готова была провести без сна ночь, две, три, сколько потребуется, лишь бы, замирая от страха, прислушиваться — и слышать хриплое, неровное дыхание.

Драйм перевел взгляд на ворох заляпанных кровью обрезков рубахи, резко наклонился и поднял тяжелый, липкий от крови наконечник. Сунул руку за пазуху и вытащил древко. Четыре орлиных пера примялись, Драйм разгладил их почти бережно. Тщательно вымыл и вытер наконечник. Приложил. На месте слома черные линии сложились в рисунок. Маленькое клеймо. Две перекрещенные стрелы. Трудно не признать, такой рисунок и на щите Гирселя, верного стража Магистра. Драйм взял обрывок полотна, завернул и древко, и наконечник, вновь сунул за пазуху. Подняв голову, обнаружил, что Плясунья смотрит на него.

В дверь проскользнула Гильда, подошла на цыпочках, шепотом обратилась к Плясунье:

— Твои вещи я перенесла к себе. В твоей комнате будут жить лекарь и господин Драйм.

Плясунье понадобилось некоторое время, чтобы понять, о чем Гильда говорит.

— Да, конечно.

Гильда ободряюще улыбнулась ей и поманила за собой Драйма. Еще раз взглянув на Артура, он вышел.

— Господин Драйм, — сказала Гильда, остановившись посреди прихожей, — нас в доме восемь человек. Поутру надо будет всех накормить. Одной мне не справиться. Понимаю, вы измучены, но вряд ли заснете… Не согласитесь ли помочь?

Драйм пожал плечами. Почему бы и нет? Спать в эту ночь не придется, чем бы ни занимался, думать станет об одном…

— Если считаешь, что от меня будет толк на кухне…

— Тогда скорее переодевайтесь и приходите сюда. Дверь вашей комнаты налево от лестницы.

Либурне спал крепчайшим сном, на столе плавилась свеча. Гильда, оказывается, приготовила постели. На скамье, рядом с кроватью Драйма, лежала сухая одежда. Драйм надел — впору, задул свечу и торопливо спустился к Гильде. Она привела его в кухню, где был уже разожжен очаг. «И когда все успела?» Указала на точильный камень:

— Пожалуйста, займитесь ножами.

Драйм взял нож, искоса взглянул на девушку. Что-то поразило его, как и в первый миг встречи. Наконец понял. Она смотрела ему прямо в лицо, смотрела так, будто не видела ожогов.

Нож скрежетал по точильному камню. Драйм осторожно попробовал пальцем — достаточно острый? Он все время невольно прислушивался. Если Артуру станет хуже, Плясунья позовет врача. Только бы она не задремала. Если промедлит, не спохватится вовремя, Либурне не подоспеет… Тогда раздастся горестный вскрик и…

— Драйм!

Вздрогнув, он поднял голову. Гильда стояла напротив.

— Мне нож сегодня нужен, не завтра.

Драйм спохватился, буркнул:

— Извини.

Вернулся к прежнему занятию. Гильда положила на стол две кроличьи тушки.

— Сможете разделать?

Драйм, не отвечая, придвинул кроликов к себе. Плох тот воин, который не может управиться с добытым зверем или птицей. Он научился этому сразу, как освоил стрельбу из лука. Хотел быть хорошим воином… Отец сетовал: «Срок воинов короток». Срок резчика тоже оказался коротким. Отец сорвался с лесов… Красив столичный собор…

— Драйм, — окликнула Гильда.

Он вопросительно обернулся. Кажется, все делал правильно?

Гильда чистила морковь.

— Как вы узнали, что Плясунья живет у нас?

Драйм не сразу нашелся с ответом:

— Мы не знали. Попали сюда случайно.

Теперь Гильда отложила нож.

— Случайно?

— Не веришь? Я сам не поверил, когда увидел.

— Почему же вы постучали именно к нам?

— Венок увидели. Надо было спрятаться. До Турга добраться не могли.

— Дружинники не подоспели, — утвердительно промолвила Гильда, стругая морковь.

— Дружинники?

— Менестрель должен был их привести.

Драйм, утратив дар речи, смотрел на нее.

— Менестрель? Но откуда он знал… Нет, не то. Я хотел спросить, Стрелок тоже с вами?

— Конечно.

Драйм оглянулся, словно ожидая увидеть Стрелка на пороге кухни.

— Сейчас его нет дома, — объяснила Гильда. После паузы коротко спросила: — Королева?..

— Она вырвалась… Должна была вырваться. Король отдал ей свою охрану. Не возьмись он спасать королеву, сам был бы уже в Турге.

Драйм говорил почти с гордостью. Если Артур умрет, пусть все эти люди, и в особенности Плясунья, знают: он умер как герой.

— Мы пытались помочь, — сказала Гильда. — Понимали: этой ночью случится беда. Потому Менестрель и поспешил в Тург. Слухи о том, как король расправился со сторонниками Магистра в Баттии и Арче, дошли и до нас. Ясно было, что Магистр не смирится. А тут еще Плясунья узнала Шорка. Магистр раньше…

— Мне это известно, — перебил Драйм. — Правда, только сегодня выяснилось, что Шорк и Магистр — один и тот же человек.

— Мы решили, что Шорк ни перед чем не остановится.

— Да. — Драйм энергично кивнул. — И я пытался убедить в этом побратима. Чем тварь ничтожнее, тем отчаяннее будет… — Драйм махнул рукой.

— Вы спасли короля. — Гильда улыбнулась ему. — Не покинули.

— Но я… — У Драйма не нашлось слов.

То, что он остался защищать Артура, Драйму не казалось подвигом. Ему не пришлось себя пересиливать — просто не мог поступить иначе.

И тут Драйма прорвало. Ему хотелось хоть с кем-то поделиться своей болью, рассказать, какая дружба связывала его с побратимом.

— Моя мать была кормилицей Артура. Мы молочные братья. А потом побратались и на крови.

В улыбке Гильды сквозило недоумение.

— Зачем?

Драйм подыскивал слова. Само по себе родство значит очень мало. Никто не волен выбирать родичей. Потому многие братья и сестры так плохо ладят друг с другом.

— Понимаешь, это ведь лорд Гирэй и леди Арна позвали мою мать в кормилицы к Артуру. И мы с ним вроде как были обязаны относиться друг к другу по-братски. А мы хотели хранить верность не потому, что нас к этому судьба принудила, а потому, что сами, добровольно, заключили союз.

— Понимаю, — задумчиво откликнулась Гильда.

Драйм закатал рукав и показал шрам, белевший выше локтя:

— Когда братаются, капли крови собирают в чашу, разбавляют вином и выпивают — пополам.

Гильда улыбнулась:

— Сколько лет вам было?

— Десять. — Драйм отвернулся. Рука дернулась загородить лицо, но он остановил движение привычным усилием воли. Выговорил спокойно: — Это было после пожара. Четырнадцать лет назад.

Взглянул на нее: «Теперь отведет глаза».

— Четырнадцать лет назад сгорело полгорода. — Гильда шагнула к нему. — У меня тогда мама умерла.

Драйм медленно опустился на скамью. Несколько раз пытался заговорить, наконец спросил сдавленным голосом:

— Сгорела?

— Нет. — Гильда машинально гоняла ножом по столу кусочки моркови. — Была зима. Отец задержался у друзей. Пожар начался как раз в том квартале. Когда закричали: «Горит! Горит!» — мама кинулась на улицу — как была, в одном платье. Искала его. Отец помогал тушить, вернулся только утром. На следующий день она слегла и уже не встала.

Драйм смотрел прямо перед собой и видел — россыпь угольев на снегу… И то, что осталось от его матери… Перевел взгляд на Гильду. Показалось — обрел сестру. Несчастье породнило их. Стремясь отвлечь ее от тяжелых мыслей, заговорил:

— Лорд Гирэй взял меня к себе. Леди Арны уже два года не было в живых. Я совсем не помню ее лица — только голос. Леди Арна была родом из Лильтере. У лильтерцев удивительные голоса — певучие, высокие, чистые, холодные, как льдинки. Вот и жена лорда Гаральда очень красиво поет…

…Слово за слово тянулся разговор. Булькала вода в котле, громоздились горкой начищенные овощи, поднималась из-под крышки струйка ароматного пара.

Драйм с Гильдой сходили к колодцу во дворе, принесли полные ведра воды. До блеска были начищены большие блюда и перемыты оставшиеся с вечера тарелки. Гильда попыталась приставить к этой работе Драйма, но тот взял обыкновение ронять посуду на пол всякий раз, как ему чудился шум в передней. Гильда испугалась, что утром всем придется есть из общего котла, и взялась за мытье сама.

Когда сквозь щели в ставнях забрезжил рассвет, Гильда аккуратно составила на стол восемь горшочков с тушеными овощами и котелок с крольчатиной, развела мед в горячей воде и велела Драйму выпить целую кружку.

— Так скорее заснешь.

Затем она погасила огонь в очаге и отворила окно. Только теперь Драйм осознал, что наступило утро и что брат его пережил эту ночь.

— Иди спать, — сказала Гильда. — А я сменю Плясунью.

— Погоди, — спохватился Драйм, — ты же устала, за ночь глаз не сомкнула.

— Ничего, — улыбнулась Гильда, — часа через два Либурне проснется, останется вместо меня.

На цыпочках они проскользнули в комнату Артура. Осунувшаяся Плясунья сидела подле кровати. Драйм остановился рядом. Артур не открывал глаз. Губы запеклись. Он дрожмя дрожал под двумя теплыми одеялами — началась лихорадка. Драйм, почернев лицом, смотрел на него.

— Принеси воды, — прошептала Плясунья Гильде.

Жестом показав, что мигом обернется, Гильда умчалась на кухню. Там, сложив руки на груди, стоял Оружейник и мрачным взглядом обводил сверкающие блюда.

— Ты не спишь, отец? — удивилась Гильда, вставая на цыпочки и доставая с полки кувшин.

— С вами заснешь, — буркнул Оружейник. — Почему он от тебя всю ночь не отходил?

— Это я не отпускала его ни на минуту.

— Да? — рассердился Оружейник. — Зачем он тебе понадобился?

— Помогал. — Гильда указала на котел с крольчатиной. Зачерпнула воды, тряпкой обтерла кувшин, прикрыла ведро крышкой.

— Конечно, ты в одиночку ни за что не справилась бы, — съязвил Оружейник.

— Справилась бы, — отвечала Гильда уже с порога. — Но к утру он с ума сошел бы от беспокойства.

* * *

Догорал костер. В водах лесного озера отражалась луна. Черная стена елей вплотную подступала к воде. Озерцо было мелкое, заболоченное. Узкая полоска земли соединяла берег с маленьким островком, на котором стоял храм.

Мелп, сидевший на ступенях храма, встал, потянулся, громко зевнул.

— Вы что, до утра намерены бодрствовать?

Плут не ответил. Он дремал, свесив голову на грудь. Стрелок нехотя поднялся, коснулся плеча Плута. Тот, вздрогнув, проснулся, потер глаза. Спотыкаясь на каждой ступеньке, вошел в святилище. Стрелок долгим ищущим взглядом обвел противоположный берег. Луна заливала озеро серебристым светом, под деревьями царил непроглядный мрак. Охотник перешагнул порог.

Мелп, склонив голову набок, разглядывал фреску — лунный луч, скользнув в двери, выхватил из тьмы белого оленя.

Мелп оглянулся на Стрелка, собираясь что-то сказать, но так и замер с открытым ртом, устремив взгляд к дверному проему. Темным силуэтом в ореоле лунного света застыл на пороге олень. Мелп вновь посмотрел на стену. Фреска светилась, словно зеркало, отражавшее нежданного гостя. Мелп опомнился, вскинул лук. Стрелок вырвал у него оружие.

Олень повернулся, медленно сошел по ступеням. Стрелок, Мелп и Плут сделали несколько шагов вслед за ним. Неспешно и величаво белый, как молоко, олень удалялся по узкой насыпи.

— Тьфу ты! — Мелп обрел дар речи. — Впервые такое вижу. Думал: вот-вот и заговорит.

— Зачем ты за лук схватился? — накинулся на него Плут, с которого мигом слетел сон. — Одна мечта — брюхо набить!

— Ты же сам хотел есть, — оправдывался Мелп.

— Есть! — передразнил Плут. — А глаза у тебя есть?

Стрелок не слышал перебранки. Попытался устроить постели из еловых лап, не закончив, бросил. Выскочил на ступени, зачем-то подкинул веток в костер. Опять возвратился в храм, поднял забытый плащ и снова вышел наружу. Мелп с Плутом переглянулись, не понимая, почему всегда спокойный охотник не находит себе места.

Внезапно Стрелок вскинул руку в предостерегающем жесте. Мелп с Плутом замерли.

— Слышите? — почти беззвучно произнес охотник.

— Что? — переспросили Мелп с Плутом в один голос.

— Тише. Слышите?

Друзья вновь переглянулись и покачали головами. Стрелок торопливо загасил костер. Скомандовал:

— Укройтесь в храме.

Сам остался в дверях.

Прошло несколько томительных минут, прежде чем Мелп с Плутом различили наконец хруст веток и приглушенные голоса. На узкую насыпь, ведшую к святилищу, выехали всадники.

— Раз, два, три… — шепотом считал Плут.

Черные силуэты, черные тени на воде. Впереди высокий человек с непокрытой головой, с каким-то странным предметом за плечами… Следом худенький мальчик на белогривой лошади, затем шестеро воинов в коротких плащах, в блистающих шлемах.

— Королевские дружинники. И сюда добрались! — пробормотал Плут. Пригляделся. — Кто это с ними? Быть не может! Менестрель!

Высокий человек снял с плеча загадочный предмет, оказавшийся лютней. Зазвучали струны. Голос Менестреля позвал:

— Эй, друзья!

Стрелок сошел по ступеням. И тогда вперед выехал второй всадник — худенький подросток в одежде королевского пажа.

— О! — выдохнул над ухом Плута Мелп и упал на одно колено.

Дернул Плута за рукав. Тот, дивясь, почему это Мелпу вздумалось приветствовать Менестреля подобным образом, замешкался.

Стрелок прошел мимо Менестреля, будто и не заметив. Взял под уздцы белогривую лошадь. Плут оглянулся на благоговейно застывшего Мелпа, охнул и рухнул сразу на оба колена.

Аннабел, опершись на руку Стрелка, спрыгнула наземь.

— Вот и я, — произнесла она так, словно расстались они час назад.

И больше ничего не успела прибавить, так как кто-то из дружинников крикнул:

— Оборотень!

Маленький отряд пришел в движение. Королева подняла руку:

— Вы не узнали начальника лучников?

Стрелок посмотрел на дружинника, назвавшего его оборотнем. Тот засуетился, стараясь укрыться за чужими спинами от внимательных глаз. Ответил уклончиво:

— Я помню начальника лучников.

— Это он и есть, — загомонили остальные. — Как не узнать? Вместе сражались у Поющих Камней, вместе слушали песни Менестреля…

— Вернулся! Живой! — Они протягивали руки, спеша дотронуться до лучника.

Стрелок стоял рядом с королевой и улыбался. Его улыбка рассеивала ужас и безумие ночи. Это была страшная ночь, ночь предательства и кровопролития. Не было среди дружинников ни одного не получившего раны, не потерявшего друга. Рассвет не сулил утешения. Кто они теперь: королевские дружинники — без короля, воины — без полководца. Что им делать, как быть?

Они смотрели на охотника. Смотрели на человека, объявленного оборотнем, погребенного — и все-таки живого. Он улыбался.

— Сам король назвал тебя оборотнем, — бросил из-за чужих спин Рох.

— Это я могу объяснить. — В разговор вступила королева.

Резко прозвучала в ночи струна. Все обернулись к Менестрелю. Он положил ладонь на лютню:

— Случайно задел.

Встретился взглядом с Аннабел. Серьезно и понимающе смотрела королева. Нет, она не сделает того, о чем мечтала два года. Не обнимет Стрелка, не прижмется лицом к его плечу, не объявит прилюдно своим избранником. Нельзя перед воинами, сражавшимися в эту ночь за своего короля, обвинить Артура в предательстве. Артур принял на себя удар Магистра, Артур погибал в горящем замке. А потому нельзя положить руку на грудь Стрелка — вот ваш король.

— Рох, — заговорила королева, — не ты ли в тот день, когда на королевских гонцов напали, вместе с Альсадом ездил к Магистру?

Только один взгляд кинул Рох на королеву — быстрый взгляд исподлобья. И Аннабел поняла: если Рох чего-то и не знал наверняка, то о многом догадывался.

— О том, что случилось, — продолжала Аннабел, — мог бы вам рассказать Альсад. Как рассказал мне, прежде чем бежал из королевства, опасаясь гнева Магистра. Это Магистр уверил всех, будто начальник лучников умер.

Дружинники зашумели: после всего случившегося их не требовалось долго убеждать в предательстве Магистра.

Только Рох вкрадчиво спросил Стрелка:

— Что же с вами было? Где вы…

Королева твердо взглянула на охотника. Пришел его черед защищать честь Артура.

— Скрывался в лесу, — коротко ответил лучник.

Дружинники смотрели на него, больше ни о чем не спрашивая. Ими овладело странное смущение. Этот человек уже не был одним из них. Не мог быть. Слишком многое испытал за эти полтора года. Трудно стать вровень с тем, кто пережил собственные похороны.

Стрелок первым нарушил молчание:

— Надо позаботиться об укрытии для королевы. Магистр вышлет погоню.

— В любую минуту к городу может подойти отряд Магистра, — загомонили дружинники.

— Не подойдет, — вмешался Плут.

— Откуда ты знаешь? — напустился на него Рох.

— Мы перехватили гонцов, — похвастался Плут.

Дружинники быстро сообразили, кому обязаны жизнью: подоспей к городу отряд Магистра, живыми бы не ушли.

Плут собрался в красках поведать о сражении, но лучник прервал его:

— Что с королем?

— Артур помог мне бежать, сам остался в замке, — ответила Аннабел. — Если сможет вырваться — укроется в Турге.

— Я провожу вас в замок Дарль, — сказал Стрелок.

Аннабел, улыбнувшись ему, поставила ногу в стремя. Лучник подсадил ее в седло.

Менестрель закинул лютню за спину.

— Возвращусь в город.

— В город? — дружно огорчились Аннабел и Стрелок.

— Надо известить друзей: королева жива. Потом приду в замок Дарль.

* * *

Гильда, развязав собранные накануне узлы, раскладывала по местам вещи. Оружейник, остановившись на пороге комнаты, наблюдал за ее работой. Протянул задумчиво:

— Так-то… Не скоро теперь покинем город.

Замечание ответа не требовало, потому Гильда и промолчала. Оружейник решительно спустился по лестнице, заглянул в комнату Артура и подозвал Либурне. Пошептался с ним. Лекарь, покачивая головой с видом одновременно удивленным, сердитым, но почти и восхищенным, принялся доставать из мешка инструменты.

…Заслышав трубу глашатая, Гильда подошла к окну. Со всех сторон на площадь сбегались люди — невыспавшиеся, перепуганные. Одетые в черное глашатаи Магистра остановились на ступенях собора. Десять латников выстроились цепью, оттесняя напиравшую толпу. Глашатай поднял руку, и волна криков пошла на убыль. Наконец наступила тишина. Тогда полетел над толпой каркающий голос глашатая:

— Добрые наши подданные! Я говорю от имени Главы Королевского Совета, господина Великого Магистра. Чудовищное злодеяние свершилось этой ночью. Королевские дружинники, соблазненные деньгами Бархазы, взбунтовались. Драйм, побратим короля, сам возмечтал о престоле. Ввел в замок воинов, переметнувшихся на его сторону. Они забыли о присяге и решились на черное злодеяние. Король и королева, государь и государыня наши, убиты!

После этих слов на площади поднялся такой шум, что глашатай не мог говорить. Гильда, стоя у окна, размышляла о том, как она глупа и доверчива. Ко всему была готова, но такой чудовищной лжи не ожидала. Благо Драйм крепко спал и не слышал, какое обвинение на него возводят. Гильда передернула плечами, будто стряхивая что-то липкое.

Между тем горожане чуть успокоились, и глашатай продолжал:

— Зачинщики мятежа укрылись в Турге. Под страхом казни запрещается им помогать. Горожане, приютившие изменников, будут казнены.

Крик и плач поднялся на площади, крик и плач. Многие дружинники успели обзавестись семьями и жили в городе. Этой ночью, разбуженные шумом, они вскакивали, хватались за оружие, отстраняли цеплявшихся за них женщин, выбегали на улицу, торопились к охваченному пламенем замку. Большинство воинов ушло в Тург с отрядом Ральда. Оставшиеся, услышав слова глашатая, спешили выбраться из толпы, проскользнуть к городским воротам, добраться до крепости. А там… Там, Великий Магистр, посмотрим, кто кого…

Жены, матери, сестры дружинников дали волю своему отчаянию. Глашатай вскинул руку, призывая к тишине:

— Великий Магистр обещает награду в сто золотых за голову Драйма! Магистр надеется, что добрые подданные сохранят спокойствие и благоразумие. И не польстятся на посулы самозванцев, которых, бесспорно, объявится множество.

Гильда усмехнулась: «Ловко, ничего не скажешь».

— Временно править страной будет Королевский Совет во главе с господином Великим Магистром. Расходитесь по домам и занимайтесь своими делами.

Глашатай умолк. Разумеется, никто с площади не ушел, ни о каких делах и речи быть не могло. Толпа волновалась. Знакомые, незнакомые заговаривали друг с другом, обсуждали услышанное, недоверчиво покачивали головой или согласно кивали, вступали в яростные споры.

Стоявшую у окна Гильду окликнула юная дочка ткача:

— Ты слышала? Какой ужас! Названый брат короля. Чудовищное предательство. Надо же, король и королева, совсем молодые…

Гильда провела рукой по лицу. После бессонной ночи невыносимо болели глаза. «Теперь начнется. Как говорить с теми, кто волей-неволей вынужден верить Магистру?»

— Я бы на твоем месте не всему верила, — устало откликнулась Гильда.

— Почему?

— Ты же знаешь, что за дрянь Магистр.

— Дрянь? — Девушка опешила. — С чего ты взяла?

Гильда обвела взглядом площадь. «Разве ты не видишь толпы нищих? Твоя семья не живет впроголодь? Вы не боитесь за свое добро, за свою жизнь — столько воров и убийц расплодилось?»

— Извини, я занята, — Гильда отошла от окна.

Плясунья спала на ее кровати, спала как мертвая, ничего не слышала. Гильда укрыла ее еще одним одеялом.

В это время раздался уверенный, требовательный стук во входную дверь. Гильда бросилась к окну. И — на лестницу. «Не открывай!» — хотела крикнуть отцу, но Оружейник уже распахнул дверь. Прихожую заполнили люди в черном. С ними — пяток алебардщиков. Гильда остановилась на верхней ступеньке. На пороге соседней комнаты появился Драйм с обнаженным клинком в руках.

— Я бы с радостью, — отвечал Оружейник на какой-то вопрос вошедших. — Рука болит. Вчера угораздило…

К изумлению Гильды, показал правую руку, замотанную до самого локтя.

— А ну снимай повязку, — потребовал начальник стражи.

Оружейник зубами развязал узел. Гильда крепко ухватилась за перила. Упал последний виток повязки, и Оружейник сунул руку чуть не в лицо алебардщику. Начальник стражи выругался.

— Где остатки? — грубо потребовал он.

— Все продано. Сами взгляните.

Прислужники в черном направились в лавку. Гильда знала, что найдут они немного: пару кольчуг да пяток наконечников для копий.

Разочарованные прихвостни Магистра не погнушались прихватить и такую малость. Уходя, начальник стражи грозно повелел:

— Как только поправишься — за работу.

— Да, да, — соглашался Оружейник, выпроваживая незваных гостей. — Мне, что ли, болеть нравится? Сплошные убытки.

Задвинул засов. Гильда сбежала вниз.

— Что ты с собой сделал, отец?

Оружейник протянул руку Либурне, вышедшему из комнаты Артура. Тот принялся заново накладывать повязку.

— Пустяки. Через пару недель заживет.

Гильда медленно, придерживаясь рукой за стену, побрела наверх, в свою комнату. Путь ей преградил Драйм:

— Твой отец поступил как доблестный рыцарь.

Гильда стояла, не в силах даже ответить.

— Слышала, что говорил глашатай? — спросил Драйм. — В чем угодно бы меня обвинили, но в этом…

Гильда смотрела на его побелевшие пальцы, сжимавшие рукоять меча. Подняла голову, сказала твердо:

— Стрелку не легче было, когда его назвали оборотнем. Ты выдержишь, Драйм.

Оба вздрогнули: в дверь снова постучали.

— Да что же это, — прошептала Гильда.

Знаком велела Драйму отступить, спустилась по лестнице, отперла. На пороге стоял Менестрель. Он затворил дверь, задвинул засов.

— Добрые вести, хозяюшка. Королева жива. Стрелок ведет ее в замок Дарль. Мелп и Плут с ними. Королевские дружинники укрылись в Турге, командует ими лорд Бертрам. Отряд Ральда подоспел к замку, спас лордов, сохранивших верность королю. Магистр бежал и укрылся в своем замке.

— Это все точно?

— Королеву я видел, об остальном поведал паж. Он успел выбраться из Турга до того, как войско Магистра окружило крепость.

— Значит, Тург осажден?

— Да. Лорд Бертрам и капитан Ральд не сдадут крепость Магистру. Паж дожидается в таверне у городских ворот. Отвезем новости в замок Дарль. Неизвестно только, что с королем.

На губах Гильды появилась усталая улыбка.

— Он спасся.

— Откуда ты знаешь? — быстро спросил Менестрель.

Гильда не ответила. Заскрипели ступеньки. Менестрель вскинул голову и увидел спускавшегося по лестнице Драйма.

* * *

Переменим снова одежды,

Снимем траур, наденем шелк.

Будет день — и будет надежда,

Будет выплачен старый долг,

Сгинет горечь талого снега,

Треснет лед на черной реке,

И покатится вдаль телега

Вслед за солнышком налегке.

По какому-то приговору

По дорогам вечной земли

Вслед за солнцем бредут актеры,

Но не по небу, а в пыли.

Чистым полем да темным лесом —

Вдохновения не растрать!

Развернется такая пьеса —

Сил хватило бы отыграть.

Добрый сказочник скажет слово,

И пойдут все дела на лад.

Погляди! Изгой коронован,

Негодяев поглотит ад.

А влюбленным — финал известен,

Не расстаться уже вовек.

С верным словом, с хорошей вестью

Продолжаем свой вечный бег.

Ляжет зернышко — посмотрите,

Вот и добрый колос пророс.

Пусть поверит в притворство зритель,

Но актеры живут всерьез.

И герой — он всегда прекрасен,

А злодей — он всегда смешон.

Что бы ни было — видим ясно,

Все закончится хорошо.

Так и бродим. И носит ветер

Нашу песню как добрый знак.

Всем живущим на белом свете

Нас раздарит за просто так.

И философу, и ребенку,

Тем кто дома и кто в пути.

Вслед за солнышком потихоньку

Нам идти, идти и идти.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Был мир непознан и велик,

А я в нем — первый ученик,

Что не захочет быть вторым.

Не думал даже до поры,

Куда дорога заведет,

Был горделивым мой полет,

Но — восковое! — подвело

Широкое мое крыло.

Но вынесла меня волна,

Я пробудился ото сна,

И — хоть жестоким был удар

Прозрел отчаянный Икар.

И если создал меня Бог,

То, значит, я не очень плох,

И, значит, мне еще дано

Немного Веры той волной.

Не внемля сказкам или снам,

Кумирам ложным строил храм,

Глядеть не смея в небеса

И заглушая голоса

Актеров, ангелов, бродяг.

И ухмылялся вечный враг,

Гордыни исполнял каприз:

Я рвался ввысь — срывался вниз.

Но были проблески во тьме,

Я возразить врагу посмел,

Мне не бывать его рабом,

Я понял, где мой отчий дом.

Коль за меня распят был Бог,

То, значит, я не очень плох.

И пробуждается весной

Надежда, что живет со мной.

На размышленье мало дней.

И все яснее и видней

Вдали сияющий чертог.

Когда ступлю я на порог,

Когда всему придет конец,

Когда скажу: «Прости, Отец!» —

Когда не станет больше сил,

Тогда пойму, что победил.

Не угасай, моя звезда!

Я грешный — да! Я слабый — да!

Но солнце греет и меня,

Но я сумею все понять.

И если любит меня Бог,

То, значит, я не очень плох.

И значит, что в любые дни

Его Любовь меня хранит.

* * *

Предательство! Гирсель закрывает глаза, зубы его выбивают дробь. Предательство! Он плачет, не стыдясь слез. Победы на состязаниях, верная служба Магистру, убийство короля — были делами мальчишки. Эти слезы — слезы взрослого. Он обрел мужество не стыдиться собственной слабости. Да, он слаб! Он, Гирсель-южанин, первый лучник в войске Магистра, — жалок. Руки не повинуются, истертые тетивой пальцы прижаты к груди. К тому самому месту, где под рубахой белеет шрам. Оставшаяся с детства метка — след кованого сапога.

Спотыкаясь, не разбирая дороги, бредет Гирсель по лугу.

Нет ничего краше июньских лугов. Травы — по пояс. Разноцветье: ромашки, розовый и белый клевер, ярко-розовые гвоздики, темно-лиловый и желтый горошек, белый и бледно-розовый тысячелистник, сиреневый репейник, лиловые колокольчики, синие васильки, алые маки… Зной, аромат, жужжание шмелей…

Дивное, жаркое лето. Такое же стояло двенадцать лет назад, ровно двенадцать, Гирсель не сбился со счета. Это в давнем детстве он мог не помнить лет, не знать хорошенько: семь ему исполнилось или восемь?

Детство кончилось, когда на селение напали, когда мать спрятала его в ворохе старого тряпья на чердаке.

Ответь-ка, Гирсель, что страшнее всего на свете?

Собственное бессилие. Что может сделать ребенок в семь или восемь лет, если мать бросается из окна на острые колья?

Что может сделать ребенок, чьи слабые руки никогда не держали оружия, если чужеземец, перешагнув через залитое кровью тело отца, поднимается на чердак? Ребенку бы волчьи зубы да когти рыси! Что ты можешь, Гирсель-южанин, если носком сапога тебя отшвыривают в сторону? Только слушать чужеземную речь, только смотреть, не отводя глаз, в освещенные отблесками пламени смуглые потные лица, а потом — выкапывать из горячего пепла дорогие кости.

Счастье тебе выпало, Гирсель, ты уцелел! Добрыми оказались дальние родичи, добрыми да щедрыми. Спать позволили на голых досках у порога — благодарен до смерти будь, щенок! Объедки кидали, от которых собаки отказывались, — падай в ноги, целуй руки.

Ой, неблагодарный ты, Гирсель! Покинул благодетелей, слова ласкового не сказал. Что ж, испробуй жизни бродячей, попрошайничай, воруй, отведай плетей, ночуй в канавах да под заборами. Как опустится тьма, как сомкнешь веки — перед глазами смуглые горбоносые лица; как стихнет дневной шум — в ушах грубые гортанные голоса.

Хочешь обрести покой?

Отомсти, Гирсель, отомсти.

Идешь лесом — птицы свистят:

— Зачем срезал ветку, Гирсель-южанин?

— Хочу сделать лук, хочу сделать лук!

Идешь полем — травы шумят:

— Зачем взял конский волос, Гирсель-южанин?

— Совью тетиву, совью тетиву!

Идешь берегом реки — вода плещет:

— Зачем ломаешь камыш, Гирсель-южанин?

— Будет древко для стрел, будет древко для стрел!

Идешь пустошью — песок шелестит:

— Зачем в кузницу спешишь, Гирсель-южанин?

— Куплю наконечники, наконечники трехгранные, бронебойные!

Идешь болотом — трясина пузырится:

— Зачем не знаешь отдыха, Гирсель-южанин, зачем пальцы стерты в кровь?

— Стану первым стрелком, стану лучшим стрелком!

Идешь горами — камни грохочут:

— Зачем быть первым, Гирсель-южанин?

— Стану начальником лучников, поведу в бой лучников!

Идешь, и сердце бьется в такт:

— Какую службу сослужишь, Гирсель-южанин?

— Пошлю стрелу в горло каралдорскому королю!

…Гирсель закрывает руками лицо, ничком валится в траву. Прекрасны июньские луга! Видишь ли ты шатры, Гирсель? Разноцветные шатры, раскинувшиеся на лугу? Над самым большим из них реет стяг с черным вороном.

Верой и правдой служил ты, Гирсель, Магистру. И впредь не покинь своего хозяина. Магистр объявил короля и королеву убитыми — подтверждай его слова. Каралдорцев в страну призвал — не смей перечить. Каралдорское войско встало лагерем на лугу, в двух милях от заросшего травой пепелища твоего дома, — радуйся. Забудь горячий пепел и хрупкие кости, оставь мысли о мести, склонись перед каралдорским королем, приветствуй его как нового владыку. Покорись, Гирсель!

* * *

Красив каралдорский король. Волосы его черны и блестящи, щеки румяны, глаза как уголья, а голос подобен грому.

Возлагает король на голову трехзубый золотой венец, смотрится в зеркало, обрамленное яхонтами и серебром, разговаривает со своим отражением:

— Добром и миром взял я эту страну. Ни один из моих воинов меча не обнажил. Будто созревший плод, упало королевство мне в руки.

Улыбаются пунцовые губы.

— Не врагом пришел, званным да желанным хозяином, по приглашению Королевского Совета.

Что? — Густые брови сходятся к переносице. — Лорды Совета разбежались? Не беда. Глава Совета свое слово сказал. Все по закону. Король и королева мертвы…

— Что? — Каралдорец склоняет голову набок, прислушивается. — Королева укрылась в замке Дарль? Ложь. Аннабел сгорела живьем, это любой подтвердит. Увы, печальна участь женщин из этой семьи… Лорд Гаральд пытается возвести на престол самозванку.

— Что? — Губы плотно сжимаются. — Королева и лорд Гаральд собирают войска? Крепости Нельт, Рофт, Карсия держат оборону? Не войти бы мне в страну, не пропусти лорд Расс через свои земли? Северные лорды присоединились к Магистру, а на юго-востоке все верны королеве? Табр закрыл ворота? Зато Баттия распахнула настежь, городские старшины ключ вынесли.

Узкие глаза улыбаются.

— Не пришлось штурмовать Арч, нет, не пришлось. Три дня простояли под стенами города. И что же? Через три дня Хорт, Глава Совета, человек короля, зарезан был среди бела дня на городской площади. Я пальцем не шевельнул, а город покорился.

Каралдорский король жмурится, подносит к губам черненый кубок.

— Да разве ненавистен я жителям? Это Хорт им был ненавистен. При Хорте — не укради, не попрошайничай, трудись до седьмого пота. А мне что за дело, кто как богатство добыл?

Искренне, искренне приветствуют меня горожане. Подлинное ликование в их криках звучит. Если не я — Аннабел с Артуром престол займут. Придется забыть о ярких каралдорских нарядах, о сластях да лакомствах, о легкой наживе. Придется к плугу вернуться, да к рыболовным сетям, да к стаду, да к виноградникам, да к шерсти, да к дратве. Снова гнуть спину от рассвета до заката, смирять свои желания и… Нет, нет, это их отцы гордились изделиями собственных рук, они гордятся своим бездельем.

Каралдорский король наклоняется к зеркалу, подмигивает отражению.

— Разве могу я проиграть, когда на моей стороне такие союзники — невежество, жадность и лень?

* * *

Рыжий Плут поморщился, глядя на солнце, — хоть бы легкое облачко, но нет, небосвод чист. Вытер пот со лба. Конь его потерял подкову и захромал, и Плут, щадя скакуна, шел пешком, благо до замка Дарль было рукой подать. Босые ноги окунались в теплую дорожную пыль. Солнце палило не на шутку. Гудели шмели. Нескончаемые поля ромашек перемежались синими заводями васильков. Плут шагал и напевал песенку, полагая, что Менестрель сочинил ее как раз для него.

— Кто-то рис не отличит от проса,

Спутает процессы и процессии.

Морякам, гадалкам и матросам —

Всем небезразлична честь профессии.

Во дворце мудрец — ума палата —

За совет получит соответственно.

Не дают за плутни плуту платы,

То есть поступают безответственно.

Тот, скупив театры-балаганы,

Обзавелся семихвостой плеткою,

Заимел набитые карманы,

Распрощался с легкою походкою.

Мот ест-пьет, пираты прячут клады,

Черный маг колдует да злодействует,

Не дают за плутни плуту платы,

Истый плут без дела не бездействует.

Сам с собою затевая споры,

Открываю истины банальные:

Чту певцов, монархов и актеров

За таланты профессиональные.

Соловей свистит свои рулады,

А охотник жив своей охотою.

За работу платы мне не надо,

Я всегда с охотою работаю.

Так ни в Лету, ни в лета не канет

То, что вне продажи и продажности.

Помни, кто работает руками,

О душе, предмете высшей важности.

Мой наряд — прорехи да заплаты,

Где они, клиенты благодарные?

Мне ценней камней, дороже злата

Ремесло мое непопулярное.

Впереди показались трое всадников. Плут усмехнулся и, сойдя на обочину, стал ждать. Он трижды уже натыкался на заставы и мог отметить, что замок Дарль охраняют прекрасно. Лорд Гаральд не был полководцем, и все заботы по устройству лагеря — к замку Дарль стекались верные королеве лорды со своими отрядами — и укреплению самого замка легли на плечи Стрелка.

Всадники приблизились, и Плут понял, что долгих объяснений не потребуется — впереди, загорелый до черноты, синеглазый, улыбающийся, ехал Мелп.

— Можешь не торопиться, — сообщил он после первых приветствий, — королевы в замке нет — пожелала осмотреть городские укрепления…

— А… — начал Плут.

— Начальник охраны, разумеется, ее сопровождает, — продолжал Мелп, улыбаясь уголками губ. — Расскажи столичные новости.

— В столице ожидают каралдорцев. Дружинники заперты в крепости. Магистр возле своего замка держит войско не меньше, чем возле Турга.

— Зачем?

— Как «зачем»? — нарочито удивился Плут. — Господина Магистра охранять. Натерпелся он страха в памятную ночь.

— О короле что-нибудь слышно? — спросил воин, сопровождавший Мелпа. — Нам тут твердят — жив…

Плут переглянулся с Мелпом. Ответил:

— Если королева говорит — жив, надо ей верить.

Воин разочарованно поджал губы. Плут простился и направился дальше. Когда он подходил к замку, из березовой рощи выехала кавалькада. Впереди — всадница на белогривой лошади. Тонкая рука уверенно сжимала повод. Темные волосы были перехвачены белой лентой — только теперь Плут сообразил, что королевские венцы погибли во время пожара.

По левую руку от королевы скакал паж, держа щит с черным львом. По правую — темноволосый всадник в зеленом плаще. Когда плащ распахивался, поблескивал металл кольчуги. У этого наездника был щит удивительной работы. По черному фону вился причудливый узор, а в центре, запрокинув голову, летел в прыжке красавец олень.

Королева спешилась, опершись на руку Стрелка, улыбкой поблагодарила охотника и тут же отвернулась, говоря что-то пажу. Плут заметил, как переглянулись сопровождавшие королеву дружинники, и покачал головой. Неужели Стрелок с Аннабел надеются что-то скрыть? Да они словно незримой нитью связаны — одного без другого и представить нельзя.

Паж первым заметил Плута, указал на него королеве. Аннабел обернулась, и Плут вторично покачал головой. Ну да, спрячешь любовь! Все равно как факел в ночи прятать. «Это же надо, — насмешливо подумал он, передразнивая дочку ткача, — в такие времена быть счастливыми».

Королева шагнула навстречу Плуту, освещая его улыбкой. Плут почувствовал, как его веснушчатая физиономия расплылась в ответной улыбке.

— Здравствуй, — сказала Аннабел. — Рада тебя видеть.

Плут даже голову набок склонил, заслушавшись. Дивное дело — чтобы голос так звучал. Скрипкам и лютням предпочтешь.

— Добрые вести, ваше величество.

Аннабел кивнула и, сопровождаемая Стрелком и Плутом, поднялась в отведенные ей покои.

Здесь было прохладно, окна выходили на север. Время перевалило за полдень, солнечные лучи едва коснулись широкого резного подоконника. После жара пыльной, пропеченной солнцем дороги Плуту почудилось — угодил в подземелье. Он примостился на подоконнике, подставил спину теплым лучам — и тут же вскочил, опомнившись: не с бродячими актерами расселся запросто — с королевой. Аннабел засмеялась:

— Отдыхай, гонец. Ты, наверное, голоден?

Не дожидаясь ответа, хлопнула в ладоши. Слуга подал кувшин вина, мясо и хлеб. Плута уговаривать не пришлось. Пока он ел, Стрелок расспрашивал о друзьях, оставшихся в доме Оружейника. Плут отвечал — в основном жестами и кивками.

Взмахнул руками в воздухе — показал, как хлопочет Гильда, замешивая тесто.

Затем будто травинку к глазам поднес, внимательно рассмотрел, — Либурне травы собирает.

Соединил руки, словно острие на палку насаживая, — Драйм с Оружейником прилаживают наконечники к стрелам.

Вскочил на ноги, прошелся по комнате, резко обернулся через плечо, застыл — все в доме ходят на цыпочках, к малейшему шороху прислушиваются.

Мрачно кивнул Стрелок, горько вздохнула королева. Они-то в безопасности в замке Дарль. А каково тем, кто остался в городе, под пятой Магистра? Сегодня живы, а завтра? Все разом могут голов лишиться. И не уйти никуда, раненого короля не бросить.

— Артур выздоравливает?

Плут торопливо отодвинул поднос в сторону, вытер ладони и выпалил:

— Он хочет спасти дружину, запертую в Турге.

Легкая улыбка заиграла на губах Аннабел, отразилась в глазах Стрелка: Артуру впору о собственном спасении подумать.

— Да, — промолвила королева, — сразу видно, что ему лучше.

Плут энергично кивнул:

— Когда я уходил, его едва удавалось удерживать в постели соединенными усилиями Либурне, Драйма и… — Тут он поймал предостерегающий взгляд Стрелка и прикусил язык. — И… Думаю, когда вернусь, застану его уже на ногах.

— Расскажи подробнее о замыслах Артура, — попросила королева.

— Можно? — Плут шагнул к столу, на котором стояла открытая чернильница и лежало несколько листов пергамента.

Аннабел жестом даровала разрешение, Плут взял в руку перо и начал рисовать.

— Вот столица, — говорил он, поясняя свои каракули. — Здесь дорога в Тург. На поле, примерно в полумиле от крепости, раскинулось лагерем войско Магистра.

Он говорил, а Стрелок с Аннабел представляли темно-серые, неприступные стены Турга, застывших на страже воинов. Верно, с высоты стен как на ладони открывается дружинникам лагерь Магистра: деревянный частокол, башни, палатки. Ярко горят в ночи огни костров. Ветер доносит запах дыма и хлеба, жареного мяса — головорезы Магистра едят досыта, пьют допьяна.

Стрелку виделись худые, угрюмые лица королевских дружинников. Припасы в крепости на исходе, скоро начнется голод.

— На дороге из Турга в Лун тоже застава, — рассказывал Плут.

— Сколько человек? — перебил Стрелок.

— Около сотни.

— Дорога проходит лесом… — припомнил Стрелок. — Тянется через густой ельник.

— В том-то и дело, — подхватил Плут. — Все лесные тропы не перекрыть, поэтому возле крепости кружат дозоры…

Стрелок еще раз поглядел на рисунок.

— Есть ли какая-нибудь связь с осажденными?

— Жены дружинников пробираются под самые стены крепости, приносят еду. — Плут улыбнулся. — Со стены спускают веревки, привязывают корзины…

— Как же вражеские дозоры? — удивилась Аннабел.

— Дозоры под самые стены крепости не суются, — со знанием дела возразил Плут. — Не ровен час, подстрелят… А потом, женщины ходят ночью, через болото…

Он помедлил, вспомнив рассказ Гильды об одной девушке. Никто не знал, что у бедняжки был жених в крепости. Вечером выскользнула из дома и не вернулась. Искали двое суток. Нашли ленту — зацепилась за ветку ольхи. Отец с матерью в одночасье поседели.

— Что предлагает Артур?

— Он говорит…

Плут на мгновение прикрыл глаза, до того ясно вдруг привиделся ему Артур: облокотившись на подушку, он быстро чертил на пергаменте, резко вскидывал голову, обращаясь к Плуту: «Понял? — Еще горячее, еще нетерпеливей. — Понял? Повтори!»

Плут невольно потер запястье, вспомнив, как Артур, подавшись вперед, стиснул его руку: «Если тебя схватят, должен умереть молча. Понял? Молча!»

— Он говорит, стражи на дороге в Лун ждут удара из Турга. Надо напасть на них с тыла, неожиданно…

— Чтобы ни один не успел доскакать до лагеря, привести подмогу… — Стрелок прищурился. — Дорога узкая, больше чем десятку бойцов лицом к лицу не сойтись. Достанет небольшого отряда…

— А как предупредить дружинников? — спросила Аннабел. — Они должны приготовиться. Кто проберется в Тург?

— Сам Артур.

Стрелок невольно языком прищелкнул. Так! Однажды он сказал об Артуре: «Раньше в нем словно огонь бушевал. Теперь огня нет — пепел». А сейчас вновь огонь из-под пепла вырвался. Избавился Артур от тени Магистра, собственную волю обрел.

— Это безумие, — воскликнула Аннабел. — Ему не выйти из города. Стражники в воротах опознают тотчас…

— С ним бродячие актеры, — напомнил Стрелок. — Похлопочут о гриме. Нет, его не удержишь. Пусть уходит. Все равно в доме долго не высидеть. Рано или поздно соглядатаи Магистра дознаются…

Он не договорил, но и Аннабел, и Плут поняли: «Лучше погибнуть в открытой схватке».

Стрелок разгладил пергамент. Раздумчиво повторил:

— Застава на дороге из Турга в Лун.

Он представил маленький, светлый, тихий городок милях в двадцати от столицы. Ковры, сотканные в Луне, затмевали каралдорские — и пышностью, и мягкостью, и яркими орнаментами. Ткацких мастерских в городе было множество, и все мастера, похваляясь работой, вывешивали ковры перед входом. Ходила поговорка, что в Луне дома украшают коврами не изнутри, а снаружи.

Стрелок без труда угадывал, что творилось в Луне с тех пор, как город заняли головорезы Магистра. «Лучшие ковры украдены, ткачи разорены — нет больше соперников у каралдорских мастеров».

— Ближайшие города — Милип и Борч — тоже подчиняются Магистру, — заметил Стрелок.

Плут поддакнул:

— В Милипе стоит отряд лорда Расса, в Борче — лорда Накса. Оба сторонники Магистра.

— Ясно. Полбеды — снять заставу и вывести дружину из Турга. Труднее будет остановить погоню и достичь замка Дарль. — Он помолчал, затем прибавил, глядя на Аннабел: — Придется уходить лесом.

Королеве хотелось зажать уши, чтобы не слышать дальнейшего. Знала, какие слова прозвучат.

— Я сам поведу отряд.

«Не надо, — взглядом умоляла Аннабел. — Много доблестных воинов сошлось под наши знамена. Пошли любого».

«Не бойся, — безмолвно отвечал Стрелок. — Лес укроет. Мне ли не знать тайных троп, мне ли не сбить погоню со следа?»

— Дорогу на Лун пересекает река — быстрая и глубокая, — проговорил он вслух. — Мост там единственный — других поблизости нет.

— Верно, верно, — торопливо закивал Плут.

— Так, — Стрелок мгновение помолчал, — значит, у моста и отсечем погоню.

— Сожжете мост? — догадался Плут.

— Именно.

— А если, — тихо спросила Аннабел, — вас настигнут до моста?

— Дорога узкая. Маленького отряда хватит задержать погоню, пока дружинники перейдут мост.

Аннабел стиснула тонкие руки: знала, кто возглавит отряд.

— Что же будет с этими храбрецами?

Голос ее звучал ровно, но Плут поежился и отвел глаза.

— Уцелевших переведу вброд, — твердо отвечал Стрелок. — Встретимся с дружинниками, лесом обойдем и Лун, и Милип, и Борч. Появимся прямо в Дарле — готовьте пышную встречу.

Аннабел не отвечала. Вспомнила, как ждала Стрелка после битвы с каралдорцами. Надевала лучший наряд, ожидала богатого пира и веселой свадьбы. Да только не Стрелка увидела — Артура; страшную весть услышала. Ложную весть. Что если и теперь встретит не Стрелка — Артура? Ту же весть услышит — правдивую?

Зеленые глаза смотрели на нее — такие глаза и зимой напоминают о лете. «Не бойся, Аннабел. За спиной осталась наша разлука. Я возвращусь».

Стрелок опять склонился над рисунком:

— Хорошо. Мы сомнем заставу…

Он умолк, и Аннабел продолжила:

— Не хочется об этом думать, но… Если Артур не вырвется из города, не предупредит дружинников? Отопрут ли они ворота? А вдруг не отважатся, решат — западня?

— Мне поверят, — сказал Стрелок.

— Ваши похороны до сих пор свежи в памяти, — хмыкнул Плут.

— Тем более, — засмеялся лучник, и даже Аннабел улыбнулась. — Никто не усомнится, что я враг Магистра.

Всем троим послышался ровный, мерный звук шагов — дружинники покинут крепость. Выйдут быстро, легко и тихо.

Стрелок ногтем провел черту по пергаменту:

— Главное — миновать мост.

Аннабел смотрела на пергамент, но видела языки огня и клубы дыма, блеск доспехов, слышала лязг мечей и крики боли. А потом все закрыли, сплетаясь, тугие зеленые ветви.

Неожиданно королева промолвила:

— Не заставит ли это дерзкое нападение самого Магистра поспешить навстречу караддорскому королю? Плохо, если они объединятся. Легче было бы разбить их по отдельности.

Стрелок ответил:

— Уверен: Магистр не осмелится высунуть нос из своего замка. Как, двинуться навстречу каралдорцам, рискуя встретиться с нашим войском?! Нет, Магистр будет сидеть взаперти, дожидая подхода каралдорцев. Более того, стянет к столице верные войска. Кто знает, не вздумаем ли мы так же внезапно напасть на его замок?

— Значит, мы не только дружинников спасем, но и каралдорца с Магистром разъединим, — одобрила Аннабел, думая: «Тяжкая ноша — венец. Кажется, это уже и Артур понял». Повернувшись к Плуту, она велела: — Спеши в столицу, гонец, извести Артура и остальных.

Рыжий Плут поклонился и беззвучно выскользнул за дверь. Стрелок с Аннабел остались наедине. Долгие мгновения прошли, прежде чем королева сумела произнести:

— Когда ты решил выступить?

— Через три дня.

* * *

Лорд Гаральд держал в руках янтарную ладью. Он долго глядел на нее, потом сказал:

— Тридцать лет как один день. Я всегда помнил рассказы моряков о морских девах, приходивших жить к людям…

— Да. — Леди Дарль на мгновение остановилась у окна. В синеве неба кружил ястреб, подстерегая добычу.

— В конце концов они всегда возвращались в море…

Леди Дарль подошла к мужу, коснулась его руки.

— Тридцать лет как один день, — тихо повторила она. — Вы были счастливы, супруг мой?

Что-то случилось с глазами лорда Гаральда — он уже не видел лица жены, все расплылось и замерцало, будто солнечные зайчики заиграли на волнах. Что-то случилось с его ушами — голос жены растворился в ровном, ритмичном шуме.

Тридцать лет назад лорд Гаральд впервые увидел свою будущую жену. И море.

До этого он ни разу не бывал на побережье и до Лильтере добирался посуху. Оказавшись в чужеземной столице, в первый же день отправился к морю.

Он и сейчас помнил теплый песок тропинки, усыпанной сосновыми иголками, высокие сосны, обрыв, заросший крупными лиловыми колокольчиками, а внизу — море. Не синее и не серое — малахитовое, густое, плотное, упругое. Он бежал по тропинке, и песок осыпался под ногами.

На мелкой гальке у самой кромки воды на коленях стояла женщина. Руки ее были обнажены, и на них таяли пенные брызги. Светились глаза цвета морской волны. Лорд Гаральд не сразу заметил в светлом ореоле волос золотую корону.

С трудом удерживая, женщина протянула ему большую бело-розовую раковину. В раковине пело море. Так незнакомку и звали — Песня моря, на языке Лильтере — Тантанирэй.

А потом они вдвоем стояли в лодке, и вода оказалась столь прозрачна, что видны были их тени, скользившие по разноцветным камешкам. Маленькие крабы прятались под корягами, мягко колыхались водоросли. Тантанирэй держала в руках чашу с морской водой, и в ней чуть шевелила щупальцами прозрачная медуза.

Лорд Гаральд ходил в море с рыбаками; научился грести, ставить парус, нырять с камнем, подражая ловцам жемчуга; вскрывать ножом раковины, добираясь до жемчужин. А вечерами сидел с рыбаками у костров и слушал их рассказы о море. Чаще всего они говорили о дар-жемчужине.

— Лишь раз в сто лет, — шептались рыбаки в темные ночи, — рождает море подобное чудо. Дар-жемчужина кругла, как полная луна, и такого же чистого лунного цвета. Она продлевает молодость и врачует недуга. Она делает своего владельца счастливым.

Лорд Гаральд хорошо помнил о золотой короне в волосах Тантанирэй и удерживал слова признания.

Он вышел в море один, в лунную ночь, и море было бурным. Кинул в воду цветок, подаренный Тантанирэй, цветок закачался на волнах, и лорд Гаральд направил лодку ему вослед. А когда цветок пошел ко дну, нырнул. Там, наверху, свистел ветер и вздымались волны, здесь, внизу, царил сладостный покой. Лорд Гаральд знал: должен взять первое, что попадется в руки, и подняться наверх. Ему дозволялось сделать лишь три попытки. Первый раз он добыл пучок водорослей, второй — обточенный водой камень. Нырнув в третий раз, он почувствовал под пальцами волнистую поверхность раковины. Иначе и быть не могло, ведь он кинулся в воду с именем Тантанирэй. Вынырнув, он перевалился в лодку и, не отдыхая, стал грести к берегу — вскрывать раковину следовало на твердой земле.

Лодка опрокинулась, прибой ударил лорда Гаральда о камни, он вывихнул плечо и сломал два пальца, но выплыл. И, едва выбравшись из пенных бурунов, здоровой рукой схватился за нож — раздвинул створки раковины.

Маленькая луна сияла в раковине — бесценная дар-жемчужина.

Лорд Гаральд готов был клятвенно подтвердить: все, о чем шепчутся рыбаки по ночам у костров, — чистая правда. Дар-жемчужина кругла и чиста. Она делает своего обладателя счастливым: суровый брат Тантанирэй отдал ему руку сестры. Жемчужина продлевает молодость — даже сейчас, спустя тридцать лет, ему достаточно коснуться рук жены, чтобы в глазах заиграли солнечные блики, а в ушах зазвучала песнь моря.

…В дверь постучали, заглянул юный паж.

Вельможа обернулся, но не тронулся с места. Стоял, сжимая руку жены.

— Прибыл гонец из столицы, — как бы извиняясь, промолвил паж.

Лорд Гаральд разжал пальцы и шагнул к двери.

Оставшись одна, леди Дарль посмотрела в окно. Ястреб все так же кружил в безоблачном небе. Вот он камнем ринулся вниз и вновь взмыл в поднебесье, — промахнулся.

Леди Дарль медленно ходила по комнате, с нежностью касалась янтарных безделушек, некоторые брала в руки, подолгу не отпускала. Смотрела на них так, словно хотела запомнить на всю жизнь.

…Королева Аннабел переступила порог янтарных покоев. Леди Дарль — в сером дорожном одеянии — шагнула ей навстречу. Королева мягко и обеспокоенно спросила:

— Почему вы отказались от охраны, леди Дарль? Мы хотели дать вам втрое больше людей.

— Маленькому отряду легче проскользнуть, — улыбнувшись бледными губами, ответила леди Дарль. — А при встрече с войском Магистра и сотня человек не поможет. Полагаюсь на Менестреля. Он вызвался проводить нас до побережья тайными тропами.

— Леди Дарль, — волнуясь, заговорила Аннабел, — вы проявляете такую отвагу и милосердие, что я… Я никогда не смогу вознаградить вас.

Все сказанное казалось Аннабел неважным и ненужным. Она непременно должна найти другие слова… слова, которые вспомнятся в разлуке, утешат и придадут сил… слова любви и благодарности…

— Вы очень похожи на королеву Ивену, — неожиданно сказала леди Дарль. — Особенно когда краснеете… И волосы поправляете так же…

Леди Дарль, повторяя движение Аннабел, подняла руки к вискам.

— Вы хорошо знали королеву Ивену? Мне не было и трех дней, когда мама умерла.

— Я мало жила в столице… Думаю, если кто из знатных дам и был достоин венца, то разве леди Ивена. И я, и муж мой радовались, когда выбор короля пал на нее.

— Они любили друг друга? — спросила Аннабел.

— Они были достойны друг друга, — ответила леди Дарль, помолчав. — Тогда мне казалось, что любви их не достает пыла… Но ваш отец не женился вторично. А ему едва минуло тридцать, когда королева Ивена умерла. Они встретились совсем юными. — Она перевела взгляд на Аннабел: — Я рада, что и вы, королева, так скоро нашли свою судьбу. Когда я выходила замуж за лорда Гаральда, мне исполнилось тридцать, а ему — тридцать пять. Почему мы не повстречались раньше! Теперь у нас было бы лет десять в запасе…

И вновь Аннабел не нашла слов, достойных подобной минуты. А еще подумала, что им со Стрелком тоже вечно будет не хватать полутора лет, проведенных в разлуке.

— Радует меня и ваш выбор, — продолжала леди Дарль. — Признаюсь, я никогда не любила Артура, хотя дружила с леди Арной — она была родом из Лильтере. И лорд Гирэй казался мне человеком славным.

— Мне жаль, что вы увезете дурные воспоминания об Артуре… — начала Аннабел, но тут в янтарную комнату вошел лорд Гаральд:

— Пора. Кони оседланы.

Леди Дарль посмотрела на королеву:

— Я приложу все силы к тому, чтобы убедить короля Лильтере отправить корабли к этим берегам. Тогда северные лорды не смогут прийти на помощь Магистру.

Аннабел склонила голову и тихо отступила к двери.

Во дворе собрались все обитатели замка Дарль. Аннабел подошла к стоявшим рядом Менестрелю и Мелпу. Первому предстояло проводить Янтарную леди до побережья, второму — в столицу Лильтере.

Две борзые собаки, лежавшие в тени, вскочили и завиляли хвостами. Появились лорд Гаральд и леди Дарль. Во дворе поднялась суматоха, крики, плач. Каждый из обитателей замка стремился оказаться поближе к леди Дарль.

Она остановилась подле конных носилок. Обернувшись, поблагодарила слуг, простилась с дамами и кавалерами своей свиты, улыбнулась Аннабел и Стрелку.

— Будьте счастливы, королева. Ваш избранник наделен спокойным умом и твердым сердцем.

И тут Аннабел нашла наконец желанные слова:

— Госпожа Тантанирэй, если судьба мне носить венец, я возведу на побережье город и назову его Песней моря.

Лорд Гаральд подошел проститься с женой. Она ничего ему не сказала, лишь коснулась руки.

Всадники взлетают в седла, Мелп подсаживает леди Дарль в носилки, занавески задернуты, отряд выезжает за ворота, борзые собаки бегут по бокам носилок.

На мгновение занавеска откинулась, мелькнуло лицо — белое, застывшее. Отряд удалялся, исчезли за горизонтом всадники, остались лишь клубы пыли на дороге.

Лорд Гаральд повернулся и, не обменявшись ни с кем ни словом, ушел к себе.

Стрелок с Аннабел остались в опустевшем дворе, думая о том, что им самим вскоре предстоит расстаться. Аннабел не отрываясь смотрела на лучника.

— Понимаю, что просьба «Будь осторожен» прозвучит впустую. Но… мне однажды приносили известие о твоей смерти. Обещай, что не заставишь меня услышать такое вновь.

Улыбка осветила его лицо.

— Меня уже похоронили, Аннабел. Могу обещать: худшего не случится.

Они все смотрели и смотрели друг на друга, словно стремясь вознаградить себя за время, проведенное в разлуке.

— Впереди у нас целых три дня…

— Только три дня, — тихо поправила Аннабел. — Я ненасытна. Раньше, сидя взаперти, мечтала лишь о миге встречи. А теперь… Вечности не хватит — наглядеться…

— Я вернусь, — сказал Стрелок. — И леди Дарль вернется.

Аннабел не видела уже замка, синего неба, солнца — сплошная серая пелена застилала глаза.

— Леди Дарль не вернется. Она смертельно больна.

* * *

Полтора месяца взаперти! Артур подходит к окну, возвращается к двери, снова бросается к окну. Час за часом, день за днем мечется он по комнате, и даже ночью обитатели дома слышат его нервные, торопливые шаги. Драйм хмурится, у Плясуньи слезы наворачиваются на глаза.

Ни на миг, ни на шаг нельзя переступить порог. Артур хватается за голову, очаг и стол медленно вращаются перед глазами. Сидеть взаперти, в полнейшем бездействии! Лишь десять дней прошло с той минуты, как Либурне разрешил ему вставать, и он заново начал учиться ходить. Десять дней отчаянного, бессильного кружения по комнате — до тошноты, до головной боли. Когда все вокруг начинает вертеться, Артур поворачивается и идет в другую сторону, но никуда не может уйти.

Аннабел, Аннабел! Она изнывала взаперти полтора года. Менестрель год страдал в темнице.

Артур хватается за спинку кровати, переводит дыхание. За десять дней он дошел до такого состояния, что готов биться головой о стену.

А Плясунья… Плясунья проводила подле него дни и ночи — пока был слаб. Теперь избегает. Каждым взглядом, каждым жестом спрашивает: что дальше? Он не может ничего обещать ей, доколе со старыми долгами не разочтется. Злую шутку сыграл сам с собой. Приневолил Аннабел, и сам оказался в неволе.

Артур присаживается на кровать, но тут же вскакивает, продолжает свой нескончаемый путь.

…Плясунья резала морковь, Гильда чистила рыбу. Сыпалась на стол серебристая струйка чешуи. Плясунья поминутно оглядывалась на дверь. Полтора месяца провели они словно в осаде. Полтора месяца ходили на цыпочках, вздрагивали от малейшего шороха, прощались с жизнью при каждом стуке в дверь. Дважды являлись к Оружейнику стражи Магистра. Дважды удавалось ему отговориться больной рукой, и они уходили с угрозами. Что если, придя вновь, вздумают обыскать и мастерскую, и дом? Восемь человек в доме, восемь виселиц велит поставить Магистр. Никому пощады не будет. Ввечеру, ложась спать, каждый из обитателей дома думает: удалось прожить день. Просыпаясь поутру, гадает: переживет ли новый? А ежели ночью на площади стучат копыта и бряцают доспехи — прощай сон, всем восьмерым замирать от страха.

Девушки наклоняются ближе друг к другу, невольно понижают голоса.

— Он сказал что-нибудь? — спросила Гильда, тряпкой смахивая чешую со стола.

Плясунья покачала головой.

— Боится, — уверенно заявила Гильда. — Когда двое становятся одно, разделяют и вину друг друга, и расплату. Вот и хочет искупить, прежде чем…

Плясунья отложила нож и сделала несколько шагов к двери. Гильда застыла с тряпкой в руке, прислушиваясь. Плясунья постояла мгновение и вернулась к столу. Ей все время чудились стремительные и беспокойные шаги Артура.

— Он король, — прошептала Плясунья. — Легко каяться и видеть истину, когда близок к смерти. Поправится, наберется сил — захочет ли расстаться с венцом?

— Думаю, захочет расстаться с королевой, — откликнулась Гильда. — А она с ним уж непременно.

— Я боюсь. Он не бросит свою дружину. Прорываться в крепость — верная смерть, я слышала, Драйм говорил…

— Жены дружинников пробираются, — возразила Гильда. — Из города выскользнет, загримировавшись. А как Драйму уходить? Ни парик, ни фальшивая борода не спасут.

Некоторое время они молчали, и в тишине слышался только стук ножей. Затем раздались шаги. Плясунья вздрогнула.

— Это Либурне, — успокоила ее Гильда.

В кухню и впрямь заглянул Либурне.

— Настой готов? — по всеобщему обыкновению, тихо спросил он.

— Сейчас процежу. — Гильда потянулась к кувшину.

— Мне нужен подорожник, лист одуванчика и тимьян.

— Сегодня найду, — отозвалась Гильда.

Она уходила за город и приносила полный мешок всяких трав и цветов, вместе с Либурне разбирала по стебельку. Лекарь велел запасать побольше. Выйдет войско из Турга — все пригодится.

— После обеда отправлюсь, — пообещала Гильда.

Либурне удалился. В дверях столкнулся с Драймом. Гильда тотчас оставила стряпню и, не дожидаясь просьбы, налила воду в таз.

— Спасибо. — Он окунул испачканные руки.

— Устал? — Гильда коснулась его плеча.

Драйм помотал головой:

— Ковать нельзя, так хоть древки для стрел мастерим, ушки выпиливаем, наконечники прилаживаем — благо у твоего отца старый запас был.

Гильда подала ему полотенце. Драйм взял, поблагодарив. Плясунья неожиданно почувствовала себя лишней, попятилась к двери, но уйти не успела — в кухню ввалился Оружейник. Хмуро глянул на стоявших рядом Гильду и Драйма:

— Полей-ка мне на руки, дочка.

— Как твоя ладонь?

— На беду, заживает. Если из города не уйдем, Либурне придется ею заняться.

— В третий раз? — ахнула Гильда.

— Ладно, пока тремя руками справляемся. — Оружейник исподлобья оглядел Драйма. — Сноровистый ты. Или раньше умел?

— Умел. Лорд Гирэй просил оружейника Ансельма обучить Артура, а заодно и меня. Чтобы могли, если понадобится, и сломанный меч перековать, и подлатать кольчугу. — Отвечая, Драйм поглядывал на Гильду, а она на отца.

Оружейник тоже посмотрел на дочь и велел Драйму:

— Ну-ка пойдем. Поможешь…

— Мне тоже помощь нужна, — перебила Гильда. — Пусть… — она поискала глазами, — пусть воды принесет.

Драйм подхватил ведра и поспешил во двор, к колодцу. «Может, Оружейник смягчится, узнав, что я лорд? Нет, вряд ли… Да и лорд я нынче такой же, как Артур — король».

Оружейник поднялся наверх. Ушла и Плясунья. Вернувшись, Драйм застал Гильду одну. Она старательно терла закопченный котел. Спросила:

— О чем вы так долго разговаривали вчера со Скрипачом?

— Со Скрипачом? — Драйм хотел перелить воду в кадку, но обнаружил, что она полна. Поставил ведра на пол, присел рядом с Гильдой. — Рассказывал легенды о затонувшем городе. Леди Арна их очень любила и записывала… Мы с Артуром прочли уже после ее смерти. Случайно я припомнил одну в разговоре, Скрипач попросил все поведать. Утверждает, — голос Драйма торжественно звучал в полутемной кухне, — что после этих сказаний ему снится музыка…

Гильда оставила работу.

— Я никогда не слышала о затонувшем городе.

— Говорят, в давние времена море плескалось там, где ныне шумит лес. И сейчас еще охотники находят осколки больших раковин или скелеты невиданных рыб… А тогда был белый ровный песок, синяя вода и город на сваях. Богатый, цветущий. Уверяют, что его можно увидеть и ныне, только это не всем дано. И тот, кто повидал волшебный город, не может жить по-прежнему. Короли слагают с себя венцы и отправляются странствовать. Воины вгоняют мечи в ножны и начинают пахать землю. Торговцы забывают о мешках с золотом и мастерят крылья. А иные получают дар прозрения… — Драйм помолчал. — Еще толкуют, будто многие жители прекрасного города прикипели к земле всем сердцем. Среди них была королева Инир. Она сказала подданным: «Море отступает. Нам надо уходить из этих краев». И подданные ответили: «Мы хотим остаться».

«Судьба наша связана с морем, — промолвила королева. — Если решим изменить судьбу, должны изменить обличье».

«Мы согласны», — ответили подданные.

Тогда королева спросила: «Кем пожелаете стать — чайками, тоскующими о море? Змеями, постигшими мудрость земли? Или королями зеленых лесов — прекрасными оленями?»

Драйм смотрел на Гильду. Королева Инир могла быть так же белолица и темноволоса. Наверное, в самые страшные минуты с губ ее не сходила улыбка, а голос звучал мягко и приветливо. Ей можно было довериться всей душой, не страшась измены, — королева Инир не боялась разделить судьбу отверженных.

«В быстрых оленей преврати нас, о королева, в быстрых оленей, летящих зеленой чащей».

— С тех пор появились в здешних лесах белые олени. Говорят, есть среди них олениха с золотой короной на голове.

— Драйм… — начала Гильда и осеклась на полуслове.

В кухню вбежала запыхавшаяся Плясунья:

— Плут вернулся!

* * *

Впервые Артур поднялся в трапезную. Оружейник, его дочка, Плясунья, музыканты и Плут столпились в противоположном конце комнаты, испытывая явное замешательство. Артур застыл в дверях. Свиту его составляли Драйм и Либурне. Драйм мучился сильнее всех. Все это время он был на короткой ноге с обитателями дома, а теперь ему отводилось место подле короля — пусть короля низложенного.

Артур прищуренными глазами обвел собравшихся. На губах его появилась прежняя чарующая улыбка, так что у Плясуньи забилось сердце и слезы чуть не навернулись на глаза. Даже мрачный Оружейник оттаял.

— Чудесный дом и добрые хозяева, — промолвил Артур.

В два шага пересек комнату, остановился подле стола, жестом пригласил всех садиться. Драйм поместился по правую руку, Либурне — по левую. Остальные сгрудились на противоположном конце. Артур будто и не заметил разделявшего их пространства.

— Наверное, здесь нет ни одного человека, который не пострадал бы по моей вине, — спокойно проговорил он. — Вы отплатили мне добром за зло, я этого не забуду. Сейчас, однако, надо подумать, как справиться с общим врагом — Магистром. — Артур выдержал паузу. — Сегодня вечером я должен уйти из города. Надо и вам бежать в Дарль под прикрытием королевской дружины.

«Он рассуждает так, будто дружинники уже свободны», — удивился Оружейник.

— Из города лучше выбираться порознь, — подчеркнул Артур. — Вы согласны?

Все сидевшие за столом кивнули.

— Важен совет каждого, — настаивал Артур. Поглядел на Оружейника.

— Вам идти первому, — буркнул тот, невольно вставая. — Если вас поймают, какой толк бежать остальным?

— Прямой, — мягко откликнулся Артур. — Пока я под пытками не выдал, где скрывался.

Он перевел взгляд на Флейтиста.

— Может, нам проскользнуть уже после того, как дружина будет на свободе? — спросил тот. — В суматохе это легче сделать.

— Беда в том, — объяснил Артур, — что дружинники вырвутся ночью, а на ночь ворота запирают.

— Лучше миновать ворота днем, — подал голос Плут. — Дожидаться вечера не стоит — стражники будут особо бдительны. А днем и народу побольше…

Артур на мгновение задумался, остальные ждали его решения.

— Нет, — с явным сожалением произнес он, — днем грим заметнее.

Больше никто ничего придумать не смог.

— Предлагаю, — начал Артур, — двинуться в путь на закате, за час до закрытия ворот. В это время самый большой поток народа, все торопятся вернуться домой до темноты.

Остальные молча согласились и заерзали на скамьях, придвигаясь ближе друг к другу.

Артур продолжал:

— Я пойду первым. Со мной… — Он поглядел на Драйма.

— Нельзя мне с вами, — воспротивился тот. — Мне грим не поможет, на любого навлеку беду.

Артур заметно рассердился, но сказать ничего не успел, вмешалась Плясунья:

— Артур, вы должны сделать все, чтобы спастись. Слишком многие ради этого рисковали.

Взгляд Артура остановился на ней. Странное выражение появилось в его глазах. Так радуется человек, наконец-то решив дать себе свободу.

— Как понимаю, — негромко начал он, — после нас с Драймом наибольшей опасности подвергаешься ты. Именно ты узнала Шорка.

Плясунья слушала, затаив дыхание.

— Думаю, поступлю правильно, если возьму тебя с собой.

Плясунья начала подниматься с места, всем видом выражая полную готовность.

Артур скользнул взглядом по лицам остальных:

— Вы согласны?

Оружейник покачал головой:

— Уходить надо поодиночке.

Плясунья в досаде обернулась к хозяину. Сколько можно ее опекать? На прошлой неделе ей исполнилось восемнадцать лет, она уже взрослая и вполне может о себе позаботиться.

— Уходить надо поодиночке, — настаивал Оружейник. — Если одного поймают, у другого останется возможность спастись.

Музыканты одобрительно закивали. Плясунья хотела сказать, что, если Артура поймают, ей будет уже все равно.

— В воротах обычно стоят четверо алебардщиков, — вкрадчиво начал Артур. — Прочие отдыхают в караульной. По тревоге выбегут не сразу. Предположим, девушку или меня узнают. Попробуем прорваться силой. — Он провел пальцами по рукояти меча. — Во всяком случае, я сумею задержать стражей, пока она убежит. Если же пойдет одна… — Артур закончил обворожительной улыбкой.

Новых возражений не последовало, все только уселись еще плотнее.

Либурне с музыкантами решили уходить втроем; Плут, как всегда, в одиночку. Оружейник с Гильдой могли беспрепятственно покинуть город. А вот Драйм…

— Попытаю счастья, — заявил он. — Последним.

— Нет.

Впервые за столом прозвучал голос Гильды. Артур мгновение разглядывал девушку, удивляясь, почему все с таким вниманием ждут ее слов и почему это Драйму кровь бросилась в лицо.

— Мне кажется, лучше поступить так. — Гильда изложила нехитрый план.

Оружейник сидел мрачнее тучи.

— Но это же смертельно опасно для вас с отцом! — воскликнул Драйм в отчаянии.

Подобные заявления не могли смутить Гильду. Артур взглядом и жестом пресек возражения Драйма, заключил:

— На том и порешим.

Артур поднялся из-за стола, начали вставать и остальные. И тут только заметили, что все оказались рядом; пустое пространство, разделившее их, исчезло.

* * *

Несколько часов оставалось на сборы. Оружейник с Флейтистом выкатили во двор большую телегу и осторожно сгружали в нее оружие из тайника. Бережно оборачивали полотном, укладывали на дно, забрасывали соломой.

Либурне рассовывал по мешочкам целебные травы, писал названия, морщился, бормотал что-то: мало, мало успели собрать!

Скрипачу доверили расчесывать парики и бороды, готовить клей. Он изо всех сил старался быть прилежным, но то и дело застывал, устремив взгляд в пространство, руки его опускались, а когда приходил в себя, обнаруживал, что парик лежит на полу, а стол залит клеем.

Плут спал сном праведника — много дней провел в дороге без сна и отдыха.

Плясунья сидела у зеркала, раздумывая, какой грим выбрать, — актеры Дейла и Овайля многому ее научили. Поднялась и сделала несколько шагов по комнате — странной, скользящей походкой, чуть покачивая станом, словно тростник на ветру.

Гильда задумчиво поглядела на нее, завязала в узелок бесценные кисти и краски, помедлила, размышляя, как быть. Взять с собой она могла лишь самое необходимое, Плясунье с Артуром и вовсе предстояло уходить налегке. К тому же следовало позаботиться о еде на дорогу — для всех.

В дверь постучали. Гильда отворила. Посторонилась, пропуская Артура, сама выскользнула за дверь. У Плясуньи тотчас пересохло в горле. Артур неслышными шагами пересек комнату. В руках он держал знаменитый «Грифон».

— Меч придется спрятать тебе. Возьми под накидку.

Плясунья кивнула, не в силах ответить. Приняла из его рук «Грифон». Не удержалась, вынула из ножен, коснулась пальцами сияющего клинка. Артур медлил, не уходил.

— Станцуй для меня.

Плясунья вскинула глаза, спросила севшим голосом:

— Без музыки?

— Без.

— Я давно не танцевала… — начала она, оправдываясь.

Артур ждал. Плясунья заметила, что у него дрожат руки. Он тоже волновался, и это ее ободрило.

Плясунья зажгла свечу и вышла на середину комнаты. Был полдень, но за окном сгустился сумрак. Грозовые тучи ходили с самого утра, никак не могли пролиться дождем. Парило.

Плясунья прыгнула, свернулась в воздухе кольцом, пальцами ног коснулась головы. В руке она держала свечу. Язычок пламени метнулся вверх и опал, казалось, погаснет — осталась только маленькая искорка на фитиле, но пламя вспыхнуло вновь.

Девушка танцевала, перекидывая свечу из руки в руку. Маленький огонек вился в полумраке комнаты.

Огненные точки так же перечеркивали темное небо — далеко на западе, в краю яблоневых садов. Артуру сразу вспомнился теплый летний сумрак, падающие на землю белые лепестки, мягкое дуновение ветра, напоенного ароматами ночных цветов. Рои светлячков. Маленькие летучие огоньки — леди Арна украшала ими прическу.

Пламя свечи трепетало, желтый язычок тянулся к потолку, сменялся голубым лепестком, а тот — красной искрой. Свеча не гасла в быстрых руках Плясуньи. Девушка остановилась, поднесла огонек к губам. На мгновение высветились ее лицо и руки — и растворились в полумраке. Плясунья задула свечу.

— Я должен сказать тебе, — начал Артур. — Я должен многое тебе сказать…

…На кухне Гильда хлопотала подле очага. Последнее время обитатели дома питались скудно — карман Оружейника не был бездонным, лучшие куски отдавали раненому. Гильде хотелось напоследок порадовать домочадцев. Жирный гусь был ощипан и нанизан на вертел. Присев перед очагом, Гильда поливала гуся стекавшим с него жиром.

По лестнице вприпрыжку спускалась Плясунья. Ворвалась в кухню, встала к столу, осведомилась:

— Чем помочь?

Гильда вручила ей каравай и вернулась к очагу, ни о чем не спрашивая. Плясунья, пританцовывая, резала хлеб.

— А мне он сказал, — выпалила она через минуту, — что, выбери он в первую нашу встречу в таверне меня, а не корону, был бы счастливее. И ему следовало потерять королевство, чтобы это понять…

Тут она умолкла, потому что в кухню заглянул Драйм. Плясунья тотчас вспомнила о каком-то важном деле и упорхнула.

— Я искал тебя, — сказал Драйм Гильде.

— Да? — Она вытерла руки о передник и повернулась к нему. В спокойных глазах ее пряталась улыбка.

— Я никуда не уйду из города, — рубанул Драйм.

Гильда взглянула на гуся — не подгорит ли? Сняла передник. Спокойно промолвила:

— Тогда и я останусь.

— Зачем? — опешил Драйм.

— Чтобы тебе не было одиноко, — откликнулась Гильда, подходя ближе и кладя руки ему на грудь.

Драйм и прежде красноречием не отличался, а теперь утратил всякую способность облекать мысли в слова. Не дождавшись ничего, кроме нескольких бессвязных восклицаний, Гильда добавила:

— Должно быть, я в тебя влюбилась.

Драйм резко провел ладонью по лицу.

— Разве в меня можно влюбиться? — спросил он почти грубо.

Впервые в глазах Гильды вспыхнул гнев.

— Моя мать искала отца на пожарище. Неужто не приняла бы его из-за ожогов?

С шипением лопнула на гусе кожица, брызнул жир. «Пускай горит», — подумала Гильда, оказавшись в объятиях Драйма.

Когда они вновь смогли спокойно заговорить, Гильда сказала:

— Сам решай, уходить нам или оставаться. Как только станет известно, что Оружейник бежал, на этот дом найдется много желающих. Вряд ли убережемся.

И, решительно отвергнув всякие попытки Драйма задержаться на кухне, выпроводила его прочь. Кинулась к очагу, спасая гуся.

Оружейник вошел и остановился за ее спиной. Воскликнул с отчаянием:

— Гильда, ну почему именно он, можешь ты объяснить?!

— Могу, — не оборачиваясь, откликнулась Гильда, подула на обожженный палец. — Разве ты не видишь? Этот человек умеет жалеть и любить.

* * *

В золотистых лучах заходящего солнца лежала дорога — пыльная, истоптанная сотнями ног. Трава по обеим сторонам была скошена, в вечернем воздухе разливался аромат подсыхающего сена.

Алебардщик Герн отер рукавом влажное лицо, сплюнул — на зубах скрипел песок. В душном, сгустившемся воздухе пыль стояла столбом. Уже слышались далекие глухие раскаты. Близилась гроза. Крестьяне торопились вернуться домой до дождя, беспокойно поглядывали на небо. Герн выборочно останавливал — одного, другого. Задавал вопросы, позевывая, заглядывал в котомки. Многих знал в лицо: каждый день являлись в город торговать. Герн лениво переругивался с Тоглом. Тот слишком уж тщательно разбирался с входившими в город. Особенно если попадалась хорошенькая девчонка — тут уж всякое движение замирало. Не пропустит, пока не выспросит: кто такая да откуда.

— Не успеешь до дождя толпу спровадить, сам будешь мокнуть, — ворчал Герн.

— Гляди, всыплет тебе капитан за небрежение, — огрызался Тогл.

Герн только плечом дернул. Он в своем деле не новичок. Ему и спрашивать не надо, и так видит, что вот тот человек, шагающий легко и размеренно, — воин, возвращающийся в лагерь под Тургом. А другой, судя по тяжелой, медлительной походке, — землепашец. Верхом, словно не замечая пеших, зазеваешься — задавят, выезжают слуги Магистра. Герн, и закрыв глаза, скажет, что так скрипят колеса тяжелой повозки, влекомой волами; так шаркает ногами старик, а следом стучит каблучками юная красавица…

Герн открыл глаза, подпихнул в спину какого-то горожанина — чтобы пошевеливался. Глянул вдоль улицы: скоро ли толпа поредеет? Людской поток начал спадать. Герн обратил внимание на человека, приближавшегося к воротам в обнимку с женщиной. Против обыкновения, Герн затруднился бы сказать, кем мог быть незнакомец. Шагает стремительно, уверенно — воин? Нет, слишком порывисто, слишком легко двигается. Судя по осанке — знатный сеньор. По одежде, впрочем, не скажешь: серо-зеленая куртка, мешковатые штаны, стоптанные сапоги.

Герн перевел глаза на женщину. С ног до головы закутанная в покрывало, она двигалась странной, скользящей, танцующей походкой. Когда приблизилась, стало слышно, как позванивают при каждом шаге браслеты. «Эге, — смекнул Герн — да это южанка». Тут он разглядел за спиной мужчины лук и понял, с кем имеет дело. Легкая походка, не согбенные тяжелой работой плечи, лук за спиной — вольный охотник, ловец дичи, приходивший в город купить стрел или сбыть свой товар.

— Погоди-ка. — Стражник протянул руку, останавливая незнакомца.

Еще раз пытливо оглядел — темные волосы, перехваченные узкой лентой, холодные прозрачные глаза, черная полоска усов. Поморщился — не хотел бы встретиться с этим молодцем в лесной чаще.

— Зачем в город приходил?

— Стрелы покупал, — откликнулся незнакомец, показав колчан.

Герн вытащил пару стрел, осмотрел — срезни, оленей бить. Кинул обратно.

— Куда путь держишь?

Незнакомец крепче прижал к себе женщину.

— Сестру домой провожаю.

— «Сестру»! — передразнил алебардщик. — Сходство в глаза бросается.

Женщина была смугла до черноты, из-под покрывала на лоб выбивались кольца смоляных волос, отбрасывали тень на узкие, устремленные к вискам глаза.

Мужчина дерзко усмехнулся, даже не пытаясь правдоподобно солгать. Видно, увел красотку из лавки какого-нибудь каралдорского купца. Точно, точно! На днях Герн проходил мимо ковровой лавки, там как раз смуглянка похожая вертелась. Ну, старику — мешок монет, а молодому — девчонка.

— Ступайте.

Миновав ворота, незнакомец оглянулся через плечо. Герн вздрогнул, услышав над ухом голос Тогла:

— Будь у него глаза с прозеленью, я бы решил, что это оборотень.

Сверкнула молния, небо над городом высветилось. Загрохотало так, что у Герна заложило уши. Рыжий паренек, проходивший мимо, выронил из рук холщовый мешочек, по земле раскатились разноцветные шарики.

— Эх, — рыжий топнул ногой, — что б им вчера так выпасть, а то остался разут-раздет!

— А ну проваливай, — зашипел Герн, но опоздал.

Тогл в один миг оказался рядом. Две страсти пылали в сердце Тогла: юные красотки и игра в кости. В часы, когда спадал поток путников, его можно было видеть в тени городской стены беседующим с хорошенькой горожанкой или кидающим кости.

— Что это у тебя? — спросил Тогл.

Рыжий торопливо собирал шарики.

— Не видишь? — спросил он не слишком любезно. — Орудие пытки. Как начнешь играть, про сон и еду забудешь, бросить захочешь — не оторвешься, пока все добро не растратишь, не высохнешь и не почернеешь, что тень твоего прадедушки.

После таких объяснений у Тогла загорелись глаза и затряслись руки. У ворот начала скапливаться толпа. Герн тоскливо поглядел на небо, поминутно освещаемое зарницами. Ветер взметнул пыль. Вот-вот хлынет дождь. Протирая глаза и отплевываясь, Герн кинулся разбираться с входившими.

— Тогл! — отчаянно взывал он.

Тот не слышал, в упоении перебирая разноцветные шарики.

— Впервые такое вижу.

— Еще бы! — с гордостью отозвался рыжий. — Я их из-за самых Бархазских гор привез. Думал — они меня прокормят, а на деле — все, что ни добуду, им в пасть идет.

— Продай!

— Еще чего! Может, мне завтра повезет.

— Давай хоть сыграем разок.

Рыжий в сомнении глянул на небо:

— Дождем накроет.

— Не накроет, успеем.

— Ну давай. — Рыжий сбросил мешок с плеч, уселся на дороге в пыли рядом с Тоглом.

Герн метался между входившими и выходившими, устав, махнул рукой, пропуская всех без задержки. «Чего из кожи лезть?»

По улице приближалась повозка, запряженная красивыми, холеными лошадьми. Герн замахал рукой, и возница натянул поводья.

— Куда?

— В замок Магистра, — ответил возница хмуро и неприветливо.

Герн слегка кивнул, холеные лошади и невежа возница — точно, к Магистру.

— Что-то я тебя не видел прежде, — заметил Герн.

Возница даже не ответил. «Ну, ты у меня помокнешь», — мстительно подумал стражник.

Тут как раз подошли пятеро вояк, сменившихся с заставы под Тургом, — настал их черед провести веселую ночь в городе. Герн принялся выспрашивать, как дела в лагере. Воины, смеясь, отвечали, что, пока в крепости подохнут с голоду, они успеют умереть со скуки.

Герн слушал, искоса поглядывая на возницу. Тот все сильнее мрачнел и нетерпеливо перебирал вожжи.

— Моя взяла! — крикнул Тогл.

Повозка перегораживала дорогу, Герн знаком велел вознице отъехать в сторону, пропустил воинов, пару припозднившихся крестьян, спешивших прочь из города, да троих подвыпивших горожан, решивших прогуляться на ночь глядя.

— Вымокнете до нитки, авось протрезвеете, — напутствовал их Герн.

Насмешливо поглядел вслед. Горожан заметно покачивало, двое рослых поддерживали коротышку, волокли его не слишком бережно, встряхивая, как мешок. Временами он повисал на плечах собутыльников, не доставая до земли и презабавно дрыгая ногами. Герн посмеялся вволю, затем сердито бросил вознице:

— Показывай свой товар.

— Что ж, погляди, — прозвучало в ответ.

Говорил, однако, не возница, а женщина, стоявшая подле повозки, Герн поначалу на нее и внимания не обратил. Она откинула ткань, закрывавшую повозку, и Герн увидел стопки нарядных глиняных тарелок, кувшинов и горшков, расписанных яркими цветами и замысловатыми узорами. Что ж, такая посуда была достойна челядинцев Магистра, сам-то он, поговаривают, ест только из золотой, серебром гнушается.

Женщина между тем сняла не только ткань с посуды, но и капюшон с головы, явив взорам Герна белое личико и черные, обвитые вокруг головы косы.

— Смотри, только осторожно, не разбей, — сказала она приветливо.

Герн заметил, как оживился Тогл: вскочил на ноги и даже пыль со штанов отряхнул. Рыжий паренек выковыривал из песка разноцветные шарики. Герн торопливо махнул рукой:

— Поезжайте.

Возница погнал коней, девушка не успела даже накинуть покрывало на дорогую посуду. С негодующим криком она поспешила вслед.

— Что ж ты! — осерчал Тогл. — Я ее и разглядеть не успел.

Герн ответил ядовитой улыбкой.

— Много ты понимаешь, — кипятился Тогл. — Может, у нее ямочки на щеках. Или жилки голубые на висках просвечивают — такая милочка.

— Уймись, — откликнулся Герн. — Капитан идет.

Плут наконец собрал шарики и засунул холщовый мешок за пазуху. Кивнул Тоглу:

— До встречи, приятель.

Алебардщик молча показал ему кулак — явно выигрыш остался за Плутом. Рыжий Плут повернулся и шагнул прочь от ворот. И тут на плечо его легла тяжелая рука, и незнакомый голос пробасил:

— Постой-ка, друг! Не ты ли по осени передавал письмо королеве?

* * *

Идут Артур с Плясуньей по пыльной дороге. Оборачивается король, оглядывается на город. Потемнело, сгустилось небо над ним. В синеве туч тонут полуразрушенные, закопченные башни королевского замка. Покидает Артур город. Пустоту и разорение оставляет за спиной. Где замок, украшение столицы? Где его фрески, гобелены, мозаики? Где трон под лазоревым балдахином, где огромный пиршественный зал, способный вместить не одну сотню гостей? Где драгоценная утварь, золотая и серебряная посуда, подсвечники литого золота, костяные ларцы? Погибло, пропало бесследно великолепие замка. Сгинули в огне королевские венцы.

Стыд и гнев терзают душу Артура. Шорк, жалкий фокусник, неудавшийся актер, одержал победу. А король должен скрываться под чужим обличьем. По своей вине, по своей вине — из гордости не внял предостережениям. Себя полагал умнее всех. Врага недооценил. Ай, бес гордости, из-за него к венцу рвался, из-за него королевство потерял. Теперь короля назовут самозванцем! Артур усмехается. Пытался на Стрелка шкуру оборотня набросить. Теперь придется на себя примерить.

Зарница вспыхивает над городом. Огромная, ветвистая молния прорезает небо. Громовой удар сотрясает землю. Плясунья невольно приседает, зажимает руками уши. Артур выпускает рукоять меча, которую держал, обнимая девушку. Крепко прижимает к себе Плясунью.

Одна за другой блистают молнии. Ветер швыряет песок в лицо, пригибает к земле деревья, рвет покрывало Плясуньи. Артур запрокидывает голову, с губ его срывается резкий, отрывистый смех. Свершилось! Он на свободе. Позади слабость и болезнь, отчаянное метание по комнате, сознание своего бессилия. Он свободен.

Крупные, тяжелые капли дождя ударяют по дороге, расплескивая пыль. Рано веселится Магистр. Рано торжествует победу. Или не видит — в этот вечер все стихии вырвались на свободу? Пыльный вихрь проносится по дороге. На смену ветру приходит дождь. Ледяные струи хлещут в лицо. Артур вскидывает руку, выкрикивает что-то, какое-то имя, Плясунья не может различить.

Артур срывает парик, сдирает клейкую полоску усов. Долой притворство! Довольно он лгал, больше невмочь.

Плясунья вздрагивает, шепчет: «Это неблагоразумно. На дороге могут быть встречные». Голос ее тонет в шуме бури. Плясунья встряхивает головой. Разве благоразумно — влюбиться в короля? Разве благоразумно — бежать с ним из города? Нет, не благоразумие — дерзость им защитой! Прочь парик, прочь ленты, приклеенные к вискам и связанные на затылке так, чтобы натянуть кожу и приподнять уголки глаз; прочь фальшивый загар. Плясунья наклоняется, трет песком лицо и руки, ополаскивает водой из ручья. Ручей переполнился и вспенился, как горный поток. Раскаты грома стихают, но дождь хлещет с новой силой.

По левую сторону дороги тянется почерневшая от времени изгородь выгона. Прежде горожане выводили сюда пастись лошадей. Нынче никто не решается оставлять скакунов без присмотра — украдут. Платят пастухам или сами гонят за реку — подальше от чужих, жадных глаз. Изгородь во многих местах обрушилась, трава стоит высокая, нестоптанная. Пуст выгон… Но нет, два размытых силуэта виднеются, два коня пасутся. Белый и вороной. Ходят свободно, не стреножены…

Артур вдруг останавливается. Свистит, хохочет и еще раз пронзительно свистит. Белый крнь поднимает голову, встряхивает гривой. И — летит по траве, блестят мокрые бока; белый конь, белый, как молоко, как снег, как лесной олень. Развеваются грива и хвост. Одним прыжком перемахивает изгородь. Вороной — следом.

— Турм! — кричит Артур.

Конь тычется ему в руки, от мокрой гривы разлетаются брызги. Артур ласкает Турма, хлопает по боку Лихого.

— Близко, близко твой хозяин. Расчешет, вычистит, выкупает…

Звонко, словно смех, словно труба победы, звучит ржание Турма.

Идут Артур с Плясуньей по мокрой дороге, бегут вслед за ними кони. Вот и опушка леса. Плясунья прислоняется к сосновому стволу. Она промокла до нитки. Хвоя не защищает. Вода потоком низвергается с небес. Артур хватает Плясунью в объятия, целует лоб, щеки, прилипшие ко лбу пряди мокрых волос.

Плясунья закидывает руки ему на шею. Молит:

— Не уходи. Только не уходи.

Она чувствует себя мягкой глиной, воском в его руках. Если он уйдет — она застынет бесформенным комом.

— Зачем тебе пробираться в Тург? Ральд выведет дружину. Останься со мной.

Артур качает головой. Пока он король — должен думать о чести венца.

Скрипят колеса повозки. Артур разжимает объятия. Оборачивается. Оружейник бросает вожжи. Смеясь, спрыгивает с повозки Гильда, ее окружают музыканты и Либурне, которых Оружейник нагнал в пути. Складывают на мокрую траву горшки и кувшины, освобождая скорчившегося на дне повозки Драйма.

— Мы тут мокнем, а он в тепле отлеживается!

— Ничего, сейчас будет ему омовение.

— Нет, что ни говори, повезло. Такая гроза!

— Без нее стражники были бы втрое бдительней.

— У меня сердце упало, когда вас задержали!

Гильда поглядывает на Драйма, улыбается. Больше всего боялась — во время остановки в воротах, — что Драйм, не вынеся ожидания, выскочит из повозки с мечом в руке.

Драйм медленно приходит в себя. Никто не знает, чего ему стоили эти минуты в воротах. Не за себя боялся… Тут он замечает Лихого. Гладит коня, охлопывает, восклицает что-то ласковое. Ох, давно не скребли, не чистили, хвост и грива в репьях.

— А где Плут? Должен был уже подойти.

— Сейчас объявится. Ну ловок! Без него нам бы не поздоровилось.

Артур с Плясуньей вступают в общий разговор, спрашивают, как остальным удалось выбраться из города. Ждут Плута.

…Миновало полчаса, час. Разговоры смолкли, смех затих. Кончился дождь, небо разъяснило, над лесом загорелась узкая полоса заката. Гильда достала со дна повозки туго набитый дорожный мешок, развязала, подала каждому сухую одежду. Еду предлагать на стала — никому кусок в горло не пошел бы.

— Может, он перепутал место встречи? — в сотый раз спросила Плясунья.

Никто ей не ответил. Да и что ответить, когда дорога прямая, ровная, как стрела, — захочешь, опушки не минуешь.

Плясунья расплакалась. Артур сжал ее плечо, поднялся:

— Пора.

И все поняли недоговоренное: «Плуту весь план известен. Если расскажет…»

Тут уж Плясунью никак не унять стало, казалось, на слезы изойдет. Артур попросил у нее поясок, накинул на шею Турму, конец пояска подал Плясунье:

— Тебе поручаю. — Обернулся к остальным: — В Колосье теперь не ходите. Ступайте в Песчаники, это селение в трех милях к югу от Колосья.

— Я знаю, — откликнулся Флейтист.

— Дорога дальняя. Торопитесь. Я приведу дружину туда.

Драйм, взглядом простившись с Гильдой, подошел к Артуру. Оружейник обнял дочь. Музыканты и Либурне стояли рядом. Плясунья плакала, уткнувшись в белую гриву Турма. Конь недовольно пофыркивал, косил глазом.

* * *

Легкой, упругой походкой воина, привыкшего к многомильным переходам, шагал Артур по дороге. У бедра покачивался «Грифон». Лук и стрелы Артур оставил в повозке Гильды. Драйм — впервые за долгие годы — держался рядом с побратимом.

Они свернули с дороги и оказались в березовой роще. Эта роща когда-то была излюбленным местом прогулок леди Арны, у Артура с Драймом березы до сих пор именовались «деревьями леди Арны». Березы о чем-то шептались, и каждый раз, когда ветер тревожил листья, вниз проливались капли, и казалось, будто вновь начинается дождь.

Названые братья пересекли рощу и вышли к маленькому озерцу, обрамленному камышами и затянутому тиной. На берегу озера росла старая дуплистая ива, склонявшая ветви к самой воде. Проходя мимо нее, названые братья с улыбкой переглянулись. В свое время, когда они оба еще носили у пояса деревянные мечи, эта ива была их сторожевой башней, а заросли камыша — вражеским войском. Неприятель окружал крепость, бросался на штурм, но, разумеется, никогда не одерживал победы.

Ива осталась позади, они обошли озеро — Драйм, не удержавшись, мимоходом измерил палкой глубину. Подумать только; когда-то им было здесь по пояс.

Артур углубился в заросли осоки. Драйм — следом. В детстве они исходили все тропинки, но в болото не забирались ни разу, хоть и тянуло нарушить родительский запрет. Просто увидели как-то выступавшие из-под воды кончики рогов потерянной нерадивыми хозяевами козы.

…Холодная, липкая грязь затекала в сапоги. С каждым шагом все труднее становилось удерживать равновесие — проваливались то по колено, то по бедро; а под ногами — неверная, пружинящая опора, а под ней — бездна. Словно плясали на плохо натянутом канате над пропастью.

Артур погрузился в болотную жижу по пояс, налег на ольховый шест, выбрался. Сказал что-то. Драйм не расслышал, но Артур, вновь нащупав шаткую опору, повторил, задыхаясь, чуть громче:

— Черный Брод, помнишь?

Драйм поморщился. Как не помнить! Отец Аннабел вынудил каралдорских конников отступить в низину, где почва была слишком мягкой, кони начали увязать, всадники спешиваться, а воины короля теснили их все дальше; Артур с Драймом заканчивали битву, сражаясь по пояс в черной грязи.

На Драйме тоже не было сухой нитки — вода не доставала, так пот заливал. Странные, утробные звуки издавала трясина, выдыхая крупные пузыри. И каждый раз в груди противно сжималось. Нет, Драйм не воображал, будто это стонут погребенные под толщей воды мертвецы. И болотные огоньки не казались ему глазами утопленников, заманивающих в гиблые места живых. Тут и без огоньков: один неверный шаг — и угодишь в вонючую могилу.

Артур нащупывал длинным шестом путь, каждую кочку пробовал, прежде чем поставить ногу. Они пройдут, сумеют пройти. Не для того с боем прорвались из замка, хитростью выбрались из города, чтобы увязнуть в болоте. Если умирать, так на поле боя, с мечом в руке.

И все же в тот миг виделась ему другая кончина: вода поднимается все выше, заливает разверстый в отчаянном вопле рот… С губ Артура сорвалось проклятие. Утонуть в грязи, как хромой Иаков! Нет, нет…

Тут он увидел торчавший над густой травой длинный конец ивового прута.

— Вешки!

Драйм вспомнил рассказ Гильды. Наверное, вешки поставили после несчастья с той девушкой.

Артур первым достиг тропы, тянувшейся меж пучков осоки.

Тропа заросла густым мхом, ноги утопали по щиколотку. При каждом шаге на поверхность пробивались фонтанчики воды. Артур присел на корточки, тыльной стороной кисти отер мокрое лицо.

— Крепко, видно… — начал он, но продолжить не успел.

Драйм, рванувшись к тропе, внезапно потерял опору и провалился по грудь. Вскочив на ноги, Артур протянул ему конец своего шеста. Драйм ухватился крепко, Артур рванул… Извиваясь ужом, Драйм выполз на тропу и несколько мгновений лежал, не в силах подняться.

Отдышавшись, Артур промолвил:

— Крепко, видно, эти женщины своих мужей любят… Узкой тропой, да в безлунные ночи…

Идти стало легче. Мох мягко пружинил под босыми ногами — сапоги остались в трясине. Несколько раз попадались перекинутые через топкие места жерди. Затем тропинка пошла круто вверх, затерялась в густых мхах; мхи сменились кустиками черники, и комариный звон, преследовавший путников от самого озера, начал стихать. Артур несколько раз останавливался и терпеливо ждал, когда выглянет луна — в темноте нетрудно было потерять направление.

Начался подлесок: чахлые березы, рябины, несколько осин… Просветы между деревьями делались все шире, и вскоре названые братья стояли на опушке против крепости Тург.

Артур вытянул руку, указывая на небо:

— Всходит звезда Инир. Пора.

* * *

Лорд Бертрам и капитан Ральд сидели за длинным столом, молча разглядывая пустые тарелки. Все было съедено подчистую, куриные кости обглоданы, тщательно подобраны хлебные крошки. Зато кубки полнились, да только не вином — водой. О вине в крепости и думать забыли, пили воду — благо четыре колодца были во дворе.

Комната освещалась лишь огарком свечи, поставленным на перевернутый кувшин, — запас свечей подходил к концу. В углу лежал большой черный пес, дремал, временами начинал рычать во сне. Тогда капитан, или лорд Бертрам, или оба вместе прикрикивали на него, и пес, открыв глаза, с виноватым видом постукивал хвостом по полу.

Капитан Ральд и лорд Бертрам до странности походили друг на друга и позами — оба облокотились о стол, подперли кулаками щеки, — и мрачным выражением худых, заросших лиц.

— Итак, — начал лорд Бертрам, — на сколько дней хватит еды?

Ральд поскреб пальцем тарелку, надеясь добыть несуществующую крошку, вздохнул:

— На неделю… Ну если женщины расстараются — дней на десять.

— А потом что? Двум десяткам горожанок не прокормить две тысячи воинов.

Ответить на это было нечего, и Ральд промолчал.

— Неплохой выбор. — Лорд Бертрам продолжал медленно и веско ронять слова: — Умереть от голода или полечь в бою.

Капитан тяжело вздохнул:

— Точно как под Рофтом. Но тогда-то в крепости были заперты каралдорцы.

Лорд Бертрам протянув руку, сжал запястье капитана.

— Надо решать, Ральд. Никто не решит за нас. Откладывать некуда. Или ты надеешься на чудо?

Капитан молча покачал головой.

Лорд Бертрам поднялся, подошел к окну, отворил ставни, прислушался к шагам часовых на стене.

— Мы не можем открыть ворота Магистру. Нас всех перевешают, — он зло усмехнулся, — за убийство короля.

Капитан Ральд продолжал созерцать пустую тарелку.

— А если король жив? — спросил он, не поднимая головы.

— Если бы! — горячо вскричал лорд Бертрам. — Если бы, — повторил он тише. — Сколько женщин приходило из города: ни одна не слыхала о короле. Останься он жив — только об этом бы и твердили. — Он помолчал, скорбно промолвил: — Жаль. Такой воин — и погиб не на поле брани, угодил в западню.

Ральд продолжал изучать тарелку.

— Зато королева жива.

Лорд Бертрам вернулся к столу, сел, сказал резко:

— И что? Женщине бороться с Магистром и каралдорцем?

— Лорд Гаральд за нее. И лорд Мэй, и лорд Вэйн, и лорд Тизар… Говорят, многие лорды присоединились к королеве со своими отрядами.

— Они проиграют войну, — отрезал Бертрам. — Без такого полководца, как Артур, не отбиться от каралдорцев.

Капитан взял огарок свечи и приблизил к самому лицу лорда. Вгляделся, подозрительно спросил:

— Не собираетесь ли вы искать примирения с Магистром?

— С Магистром?! — Лорд Бертрам оскалился. — Нас с Магистром только могильные черви помирят… В столицу придет каралдорец… и ему понадобятся добрые воины.

Ральд вскочил, схватился за рукоять меча:

— Измена?!

— Тише. — Лорд Бертрам не двинулся с места, спокойно положил руки на стол. — Кому изменять, если король убит, а королеву возьмет в жены каралдорец?

— Вот как? — В голосе Ральда зазвучало нескрываемое презрение. — Выходит, напрасно мы бивали каралдорцев. Надо было их в страну зазвать! Проходите, гости дорогие, становитесь хозяевами. Владейте нашими городами, обнимайте наших жен, увечьте наших детей. Вы, милорд, наверное, слышали поговорку «Лучше торговать, чем воевать»? Так, по мне, лучше воевать, чем торговать собственными детьми.

— Не можем мы воевать! Не можем! Нам не вырваться из крепости. На дороге — застава.

— Выйти подземным ходом, напасть! — перебил Ральд.

— Что, забыли: ход засыпан, воину в доспехах не протиснуться! Лошадей и подавно не вывести.

— Тогда открыть ворота и разом обрушиться…

— Пока заставу сомнем — войско Магистра подоспеет. Воинов у него вдвое больше. А если порубим их и чудом пробьемся — далеко не уйдем. Дороги перекрыты, в ближних городах — наемники Магистра. Лесом пробираться? Тайных троп не знаем, сгинем в чаще. Что делать?!

Лицо капитана Ральда стало сурово и твердо.

— Полечь в сече.

Лорд Бертрам усмехнулся:

— Мы поляжем. А дружинники — захотят ли?

Наступила тишина: капитан Ральд осознавал услышанное. Потом спросил негромко:

— Что?

Лорд Бертрам, склонившись к нему через стол, отвечал так же тихо:

— Среди дружинников разговоры идут. Почему бы не отворить ворота? Главных смутьянов казнят, а простых воинов — помилуют.

Лицо Ральда налилось краской.

— Да за такие речи…

Лорд Бертрам остановил его жестом:

— Отсечь головы всегда успеете.

— Нет, — рубанул капитан. — Можно и опоздать. Разве не ясно? Дружинники лживым речам поверят — нам головы отсекут. — Он тяжело переводил дыхание. С трудом подавив ярость, бросил: — Мудрецы! Спроси их, много милости видели от Магистра и каралдорцев? Особенно под Рофтом? Тогда хоть мечи в руках держали, могли от этих милостей отбиться. А теперь хотят безоружными выйти?

— Помощь, — застонал лорд Бертрам, — нам нужна помощь. Заставу бесшумно снять, через лес тайком провести. Кого молить? Лорды далеко, король погиб…

Он осекся, услышав протяжный скрип, глянул через плечо. Капитан Ральд рывком обернулся.

Часть стены опустилась вниз, и в круг света из темноты шагнул Артур. Он был бос, одежда в лохмотьях, руки и плечи ободраны в кровь, будто полз по камням. За ним — черной тенью — явился Драйм. Онемевшие лорд Бертрам и капитан Ральд дружно оперлись о стол.

— Однако, Ральд, — холодно улыбаясь, промолвил Артур, — отчего потайная дверь не охраняется?

* * *

Была середина ночи. Звезда Инир взошла над горизонтом. Ветер стих. На деревьях не дрожал ни один листок. Словно и не сотрясали недавно землю раскаты грома, а молнии не разрывали небо и не бежали по тропинкам пенные потоки.

Звезда Инир ясным холодным взором обводила землю. Тарон втянул голову в плечи. Не любил он эту звезду. Слишком памятно было запрокинутое лицо юной Мэй, ее чуть слышный шепот: «Смотри, всходит наиярчайшая…» Что с ней стало, с Мэй? Верно, вышла замуж, обзавелась кучей ребятишек… Но звезда Инир ночь за ночью озаряет небосвод… А что если до сих пор ждет? Что если отшвырнуть меч, утопить доспехи в ручье, вернуться? Встретить чистый, ясный взгляд: так ли ты жил, Тарон, как следует? Что делал? Какую славу по себе оставил?

Тарон поежился. Разве надлежит допускать подобные мысли воину, доверенному человеку Магистра, облеченному властью здесь, на заставе у Турга?

Зевая, потирая висок, вышел из палатки Лок — проспал весь день мертвым сном.

— Я больше не пущу тебя в город, — буркнул Тарон.

Младший брат не ответил, сел на землю, обхватил руками голову. Тарон, стоя у рогаток, перегораживавших дорогу, обводил взглядом крошечный лагерь. В распоряжении Тарона была сотня человек. «Достаточно, чтобы схватиться с передовым отрядом мятежников, если вздумают вырваться из Турга, — утверждал Лурх, командовавший всем войском Магистра. — Понадобится помощь — пришлешь гонца в основной лагерь».

Тарон пожал плечами. Он боялся не мятежников, а собственных воинов, изнывавших от безделья. Попробуй день за днем держать в подчинении сотню головорезов, которым нечего делать. С утра до ночи воинские упражнения…

Порой Тарону хотелось, чтобы дружинники отважились на прорыв. Успеха они, разумеется, не добьются… Зато его воины встряхнулись бы.

Лок со стоном провел ладонями по лицу.

— Странная ночь, — не глядя на него, говорил Тарон, — не припомню такой тишины.

Лок оторвал руки от лица, сердито посмотрел на брата:

— Мы все здесь с ума сойдем, и ты — первым. Почему Лурх не присылает смену? Нам давно пора вернуться в основной лагерь.

— Мало над тобой командиров? — осведомился Тарон.

— Конечно, здесь ты себе хозяин, хоть маленькая — да власть, — ядовито отозвался Лок. — Зато в лагере — веселье, и вино, и красоток переодетых из города приводят…

— И розги по спинам гуляют, — спокойно дополнил Тарон и, не меняя тона, продолжил: — Стража сменится, пойдешь в дозор.

Лок метнул на брата испепеляющий взгляд, но рука у Тарона была тяжелая, и Лок предпочел промолчать. Сорвал зло, стегнув плетью коня. Тарон резко обернулся, но Лок уже нырнул в палатку. Тарон сжал губы. С некоторых пор ему начало казаться, что у него никогда не было брата.

Тарон подошел к часовым — десять человек стояли у рогаток. Немалых мук ему стоило добиться, чтобы ночная стража бодрствовала. Часовые неласково поглядывали на командира. «Интересно, приходится ли капитану Ральду опасаться открытого бунта?» — размышлял Тарон.

Протяжный волчий вой донесся из-за деревьев. Здесь стояли невообразимой высоты тополя, их тени перекрещивали дорогу. За тополями — кусты вербы, такие густые, что сквозь них нельзя было ничего разглядеть. Тарон невольно положил руку на меч — вой слышался близко. Полог одного из поставленных на просеке шатров откинулся, выглянул встревоженный Лок, с ним трое его сопалатников, чья очередь была идти в дозор. Воины, только что вернувшиеся из дозора и балагурившие у костра, вскочили на ноги. Разговоры пресеклись, смех умолк.

Вой раздался еще ближе, казалось, раздвинь ветки — и увидишь горящие в темноте глаза зверя. Тарон чувствовал, что за спиной его собираются воины. Было отчего встревожиться: уже не один, но десятки звериных голосов звучали.

— Разве в это время волки сбиваются в стаи? — прошептал Лок. — Сейчас им впору по логовам разбредаться.

Волки вели песнь. Начинал один, стая подхватывала, затем тоскливый перелив обрывался, и снова солировал вожак.

Пальцы Тарона все крепче сжимали меч.

— Смотри! — крикнул Лок, вытягивая руку.

Из темноты в пятно света на дороге вынырнул крупный зверь. Сел, расставив лапы, запрокинул морду, завыл — долго, протяжно, ликующе. Прыжком пересек дорогу и исчез в темноте. В пятно света уже выскочил второй — отчаянным воем приветствовал луну и скрылся. Один за другим появлялись из темноты волки. Тарон слышал за спиной тяжелое дыхание испуганных людей. Он и сам понимал уже, что видит не обычную стаю, что напрасно воины вскидывают луки и торопливо вытягивают из колчанов стрелы. Разве можно поразить обыкновенной стрелой такого зверя?

Внезапно в пятне света возник человек. Высокий, темноволосый, с луком за плечами и колчаном у пояса. Охотник? Да разве мог человек двигаться так плавно и уверенно, чтобы не дрогнул ни один листок, ни одна капля не пролилась с окропленных дождем ветвей, ни один сучок не хрустнул под ногами? Нет, лес выдал бы чужака шорохом и шелестом, гомоном разбуженных птиц.

Лес покорно молчал.

С царственным небрежением, не обращая внимания на поблескивающие в ночи наконечники стрел, незнакомец остановился на дороге. Запрокинул голову, подставив лицо лунному свету.

Два крупных волка вырвались из зарослей. Медленно, крадучись подступали они к лучнику. Тоскливый вой сменился грозным рычанием. Подрагивали хвосты, зубы скалились — вопьются, разорвут.

Незнакомец не вскинул лук, не выдернул тетиву из колчана. Только взглянул — и звери легли на брюхо, подползли к его ногам, жалобно повизгивая.

Тогда чужак вытянул руку, указывая на воинов Тарона. Звери изготовились к прыжку: напряглись мощные лапы, обнажились белые клыки. Лесной король слал своих подданных на битву.

Глухо ударил гром. Небо оставалось чистым, светила луна, но над головами воинов перекатывались громовые раскаты. Задрожала листва, затряслись ветви, гневная дрожь передалась стволам. Казалось, еще миг — и деревья, выворачивая корни, устремятся в бой, защищая своего короля.

— Оборотень!

Тарон так и не понял, кто это крикнул. Зато хорошо осознал, что на заставе уже не командует. Часть воинов шарахнулась назад, за рогатки, ища неверного укрытия в шатрах. Многие из бежавших не побоялись бы в одиночку сойтись с десятком противников. Но оборотень — другое дело. Одно прикосновение острых зубов — и станешь таким, как он, вечно будешь жаждать крови, бродить по ночам, не находя покоя.

Воины, рванувшиеся по дороге вслед за оборотнем, не слушая приказов и гневных окриков Тарона, помнили об одном: за голову оборотня обещана награда. Столько золота, сколько сумеют унести на спинах.

Миг, и подле Тарона осталась жалкая горстка людей, да и тех в повиновении удержал страх. Лок исчез одним из первых.

Тарон, отыскав взглядом десятника Нойда, сохранявшего видимое спокойствие, скомандовал:

— Остаешься за старшего. При малейшей тревоге отсылай гонца к Лурху, за помощью.

Собрав вокруг себя десятка два воинов, повел их вслед за убежавшими. Понимал Тарон, что не быть ему уже командиром: Лурх подобного беспорядка не простит. Да и какой он командир, если не сумел научить воинской дисциплине сотню головорезов?

Дорога шла под уклон. Деревья полностью заслонили лунный свет. Из низины донесся до Тарона шум боя. Еще мелькнула у него нелепая надежда, будто это свои передрались из-за добычи.

— Опустить забрала! Мечи наголо! — скомандовал Тарон. Уже видел, что там, в темноте, метались силуэты — много, много больше, чем было воинов, бросившихся в погоню за оборотнем. Крикнув: — Лок! — Тарон кинулся в гущу битвы.

Ни одно сражение на памяти Тарона не заканчивалось так скоро, как это. Не прошло и четверти часа, как его воины были обезоружены и связаны. Поздно сообразил он, что угодил в западню. Кто мог ожидать, что на помощь дружинникам, засевшим в Турге, подоспеет отряд? Кто эти бойцы? Посланцы королевы-самозванки и мятежных лордов? Каким чудом удалось им пройти по землям, охраняемым войсками Магистра? Лесом проскользнули? Пробрались болотами и чащей, неведомыми тропами?

Или деревья расступились перед ними, болота стали твердью?

Тарон встряхнул головой, отгоняя наваждение. Его ловко перехитрили. В темноте легко принять собак за волков. Верно, две собаки бегали по кругу, так что казалось — рядом целая стая. Да еще лесные воины, сидя в засаде, вторили волчьему вою.

Тарон отыскал взглядом предводителя — высокого темноволосого человека с луком за плечами. У ног его мелькнули серые тени. Скользнули — и исчезли. И снова у Тарона захолонуло сердце. Нет, не собаки — дикие звери повиновались лесному королю.

Стиснув зубы, Тарон смотрел, как нападавшие спешно облачаются в доспехи его воинов. «Легко догадаться, что ожидает Нойда с его людьми».

* * *

Артур, в белом плаще капитана Ральда, в его же доспехах, сопровождаемый капитаном и лордом Бертрамом, вышел на балкон, расположенный под окном центральной башни.

Двор крепости был заполнен дружинниками. Против обыкновения, не звуки труб подали сигнал к сбору, но десятники сами разбудили и вывели людей, и теперь выстроившиеся в полном вооружении воины спрашивали друг у друга, что случилось. Разговоры смолкли, стоило показаться на балконе капитану Ральду. Он поднял руку, но призывать к тишине не потребовалось, дружинники внизу просто затаили дыхание.

— Воины! Государь каш жив.

Тишина внизу стала звенящей.

— Он здесь, в крепости!

В то же мгновение Артур шагнул к каменным перилам и оказался в круге света, отбрасываемого факелами. Еще долгую минуту во дворе царила тишина. А потом от самых дальних рядов вперед покатилось многоголосое: «А-а-а!» Крик набирал и набирал силу, пока не сменился торжествующим ревом.

— Боюсь, их услышат в лагере Магистра! — прокричал Ральд в ухо Артуру.

Тон его был суровым, но глаза смеялись. Улыбался и Артур. Да, это его дружина! Пусть не по праву завладел он королевским венцом, но преданность этих людей завоевал по праву.

Волна криков, казалось, пошла на убыль, однако, не успев угаснуть, вновь начала возрастать. Любые попытки Артура восстановить тишину вызывали только новые всплески восторга. Слегка охрипнув, но не желая смирять свое ликование, воины принялись мерно, в такт колотить рукоятями мечей по щитам.

Понимая, что тишины не добьется, Артур укротил нетерпение и выждал, сколько было возможно, затем очертил клинком в воздухе круг в знак того, что хочет говорить. Наконец унялись и самые громкоголосые. Артур начал:

— Воины! Ваша преданность не останется без награды. — Здесь ему пришлось сделать паузу, чтобы переждать новый взрыв радости. — Мы вырвемся из западни. — Очередная пауза. — Не время говорить о гнусностях Магистра, придет час, он поплатится. Нынче же ночью мы покинем Тург. Копыта коней обмотать тряпками. Доспехи прикрыть плащами. Во время всего перехода сохранять молчание, что бы ни случилось. Каждый, кто осмелится подать голос, поплатится жизнью. С собой взять недельный запас продовольствия…

Ральд кивнул, усмехнувшись, — пожалуй, при самых скромных порциях, еды у них осталось не больше чем на неделю.

Четко и уверенно Артур продолжал отдавать приказания.

* * *

В полумиле от крепости, у ворот лагеря Лурха, двое часовых играли в кости. Один поднял голову:

— Что творится в Турге?

Второй тоже прислушался:

— Кричат. Ничего, скоро взвоют.

Они продолжали игру, но старший все поглядывал в сторону крепости. Младшему это надоело.

— В чем дело, Ивр?

— Слышишь шум?

Младший рассердился:

— Нет.

— Мерный, как рокот прибоя?

Младший заставил себя напрячь слух.

— А-а… Ну и что?

— Знаешь, что это?

— Нет.

— Воинские рукоплескания. Все разом. — Он ударил мечом по щиту, тот зазвенел.

— Ну и что? Пусть себе с ума сходят.

— Так приветствуют государя.

— Что? Какого государя?

— Не знаю.

— А не знаешь, так не лезь. Пусть начальники разбираются.

Старший покачал головой. Подкинул на ладони кости и сунул в карман.

— Доложу Лурху.

— Давай! Так тебя к нему и допустят.

— Попытаться надо. Пойдешь со мной?

— Была охота!

Дождавшись смены, Ивр направился к десятнику. Тот после долгих расспросов проводил его к сотнику. Сотник уяснил суть происшедшего быстро и, не тратя ни минуты, повел Ивра к капитану. Здесь вышла заминка. Воины, стоявшие на часах у шатра, никак не желали пропустить Ивра, ссылаясь на то, что капитан Долон лег спать и приказал ни под каким видом его не тревожить. Они ссорились до тех пор, пока из шатра не выглянул разъяренный капитан; ему, оказывается, снилась дама сердца. Долон встретил незваных гостей неласково. Наконец, побуждаемый увещеваниями сотника Рута, соблаговолил выслушать их. Ивр в третий раз пустился в объяснения. Капитан хмурился, морщился, задавал не относящиеся к делу вопросы. Все же, решив, что на приятные сновидения рассчитывать не приходится, двинулся к шатру Лурха.

Лурх, против ожидания, не спал и не был пьян. Вопреки сплетням, ходившим среди простых воинов, он соблюдал умеренность в удовольствиях. Это был жилистый сорокалетний человек с белым шрамом в уголке губ. Казалось, он все время насмешливо улыбается. Воины так его и звали: «Кривая улыбка». Лурх внимательно выслушал рассказчика, постучал пальцами по краю столешницы:

— Думаю, причин для волнений нет. Нам, правда, не заглянуть за стены крепости, но о том, что происходит снаружи, известят дозорные. Сколько прошло времени с тех пор, как ты…

— Два с половиной часа.

— Два с половиной часа? — Лурх кинул на Долона взгляд, не сулящий ничего доброго.

Капитан, нимало не теряясь, свирепо оборотился к сотнику. Рут сохранял спокойствие, зато позеленел десятник, уверенный, что в этой цепочке окалсется крайним. Сотник даже не посмотрел в его сторону. Десятник приободрился. Улыбка на губах Лурха стала явственнее. Он снова повернулся к Ивру:

— Прошло достаточно времени, а ни одного тревожного…

Полог шатра отдернулся, и, сопровождаемый телохранителем Лурха, внутрь ввалился задыхающийся воин. Лицо его было измазано кровью. Лурх мгновенно оказался на ногах.

— Уходят! — выдохнул воин, падая на колени. — Ворота Турга распахнуты, они уходят по дороге на Лун. Дозорных перехватили, я один вырвался.

Капитан побледнел. Телохранитель подал Лурху панцирь.

— Тарон их задержит… — пролепетал капитан Долон.

— Если заставу не обошли, — мрачно откликнулся Лурх. Кивнул Ивру: — Завтра явишься за наградой, — вышел из шатра. В лагере заиграли «тревогу».

* * *

Хотел Тарон ошибиться — не ошибся. Смяли лесные воины Нойда с его отрядом. Дорога на Лун была открыта.

Скидывают лесные бойцы тяжелые доспехи — латы воинов Тарона, надетые для обмана, — вновь набрасывают зеленые плащи. Предводитель отряда указывает на Тарона:

— Этого — с нами.

Слышит Тарон вопрос:

— Зачем обременять себя пленными?

Спокоен голос лесного короля, ясен его ответ:

— Магистр не найдет вожака, решит — предал и скрылся. Испугается: в войске измена. Надежным воинам доверять перестанет, надежные — разбегутся. Остальных проще одолеть будет.

Разрезают Тарону путы на ногах. Теперь он может подняться. Оглядывается, напрягает ноги. Бежать? Не убежишь, частокол мечей вокруг. Да и зачем? К Магистру вернется — на виселицу угодит. Не простит Магистр поражения.

Распахиваются ворота Турга. Артур ведет дружину, легкими тенями несутся всадники. Лесные воины выстраиваются в арьергарде. Шаги их стремительны и беззвучны.

За спиной дрожит от топота земля. Мчится погоня по следу. Четыре тысячи воинов у Лурха — вдвое против дружинников.

Пришпоривают коней дружинники. Виден впереди мост. Достичь, успеть! За мостом спасение.

Близко воины Лурха. Узка дорога, бойцам больше, чем по десять в ряд, не сойтись. Стрелок подает знак. Десять лесных воинов обнажают клинки, еще десять — становятся за их спинами. Остальные продираются сквозь заросли, рассыпаются вдоль дороги.

И — звенят спущенные тетивы. Опрокидываются на землю воины Лурха. Взвиваются на дыбы кони, сбрасывают седоков. Летят стрелы из-за деревьев, метко находят цели. А впереди, на дороге, десять бойцов живым заслоном стоят. Рвутся воины Лурха в бой, пытаются лесом проскочить, зайти в тыл, смести горстку храбрецов, расчистить дорогу.

Но кто ныряет в лес, уже не возвращается. Гибелен мрак под деревьями. Словно лесные исполины воюют: ветками сбивают с ног, корнями втаптывают в землю. Никому не вырваться назад.

Последний дружинник переходит мост. Звучит приказ Артура:

— Поджечь!

Факелы наготове, и десяток рук подносят огонь к деревянным сваям.

Медленно разгорается пламя. Наседают воины Лурха. Падают смельчаки, открыто принявшие бой. Но из леса сыплются градом стрелы, пробивают бреши в рядах воинов Лурха. Бесятся кони, топчут упавших, уносят седоков прочь.

Полыхает мост, гудит огонь. Лурх медленно опускает руку с мечом, вытирает пот со лба. Трещат, рушатся деревянные опоры. Не прорваться сквозь огненный заслон, не настичь дружинников.

Оглядывается Лурх. Недвижно стоит частокол елей, не колышутся ветви. Исчез, растворился в лесу маленький отряд. Преследовать? На верные стрелы нарваться, множество воинов положить. Взмахивает рукой Лурх, поворачивает войско назад, к столице.

…Окольными тропами пробирались воины Стрелка к Песчаникам, на соединение с дружиной. Перешли вброд реку и остановились передохнуть возле крохотного селения, не имевшего даже собственного названия.

Всю ночь, ковыляя по неверной тропе, спотыкаясь о корни, получая тычки в спину, думал Тарон о погибшем брате. Почему был так строг к нему? Доброго воина мечтал воспитать? Воспитал…

Покорно брел Тарон, куда велели. О собственной участи не заботился. Нечего бояться тому, кто все потерял.

Тарон устало поднял глаза. Густо-серая туча наползла на солнце, и странным серебристым светом наполнился лес. Розовый вересковый ковер расстилался под ногами. На длинных сосновых иглах, на листьях молоденьких берез дрожали прозрачные капли.

Повернув голову, Тарон увидел предводителя отряда. Бледный от усталости темноволосый человек сидел на поваленном стволе. На коленях держал лук. Тарон встретил взгляд холодных зеленых глаз и, сморщившись, отвернулся. Под этим взглядом ему стало неуютно, как под лучами звезды Инир. Почему ему не дают покоя?

— Я не хочу тебя убивать, — негромко проговорил лучник. — И готов отпустить. Подумай только, достойному ли хозяину служишь?

Тарон и сам сознавал, что лучник увел его от палачей Магистра. «Хуже придется Нойду и всем уцелевшим. Магистр, узнав о поражении, никого не пощадит». Но не радовался Тарон тому, что остался жив. Куда теперь идти? Что делать?

— Предлагаете сменить хозяина? — буркнул он.

— Предлагаю подумать. Есть ли у тебя хоть один близкий человек? Есть прибежище?

Тарон опустил голову. Прибежище? Он представил светлый дом на опушке березовой рощи, услышал блеяние овец. На крыльцо вышла женщина, прислонилась к косяку, замерла, глядя вдаль.

Он обещал Мэй вернуться. Не вернулся.

Что если она ждет его до сих пор?

Тарон угрюмо ответил:

— У меня никого нет.

Голос лучника прозвучал сурово:

— Ты лжешь.

Тарон вскинул голову. Откуда зеленоглазому это знать? Разве подглядел он прощание Тарона с юной Мэй? Разве слышал ее горячий шепот: «Сколько бы ни пропадал — дождусь. Когда бы ни вернулся — встречу».

Зеленоглазый смотрел испытующе, лицо его чуть смягчилось.

— Не знаю, что заставляет тебя кривить душой: стыд или страх? Меня ты можешь не бояться. Я не спрашиваю, куда ты пойдешь, не собираюсь преследовать твоих друзей.

Он выдержал паузу. Теперь Тарон глядел ему прямо в глаза.

— Если же тебя удерживает стыд…

Тарон отвернулся. Давно носил он доспехи, разным хозяевам служил, немало крови пролил. Прощался с Мэй юным и беззаботным, возвратится поседевшим, с тяжелым грузом на сердце. Смеет ли возвратиться?

— Что минуло, то минуло, — пробормотал он. — Прежнего не вернуть.

— Я знаю одно, — откликнулся лучник, — случается, потеряв все, даже собственное имя, человек вдруг обретает много больше, чем имел.

Тарон не шевелился. О чем говорит зеленоглазый? Неужели можно начать сначала? Распахнуть дверь без стука, принять в объятия Мэй. «Пополнела, постарела? Нет — расцвела!» Починить забор, залатать крышу, погнать стадо в поле…

Он промолвил:

— Меня прозвали Тароном, потому что я родом из Тарна. А вообще-то, мое имя Огл.

— Еще раз повторяю, Огл, ты свободен. Если вздумаешь вернуться в столицу, попроси кого-нибудь из жителей селения проводить тебя. Если же решишь направиться в Тарн — ступай вдоль этого ручья, он выведет к реке, а там берегом доберешься.

— Я знаю. — Тарон впервые улыбнулся, и улыбка у него получилась какой-то беззащитной, детской. — Бывал здесь.

— Тогда доброго пути, Огл.

* * *

«Если попадешься, должен умереть молча! Понял? Молча!» Когда Плута привели в замок Магистра, там гремел пир. Из узких окон во двор падали лучи света. Доносились раскаты хохота, музыка, женский визг.

Начальник стражи хмуро оглядел пленника.

— Пир кончится — доложу хозяину. А пока посидит внизу.

О подземельях Магистра Плут наслушался достаточно. Горожане говорили об этом шепотом, испуганно оглядываясь. Кто попадал сюда, мог считать себя заживо погребенным. Возврата не было.

В подземелье не долетали хмельные выкрики пирующих, не достигали волны теплого воздуха. Влажные стены, шорох срывающихся с потолка капель, писк крыс. О многом успел подумать Плут, стараясь получше устроиться на охапке гнилой соломы. Представлял, как повернется в замке ржавый ключ и повлекут его на допрос к Магистру. А он, на беду, знает весь план освобождения Турга. «Ты должен умереть молча!»

Думал Плут и о том, как глупо попался. Все могло сложиться иначе! Вспоминал, как тепла и мягка летом дорожная пыль… Как вкусна вода в роднике близ Урочья… И что никогда он не заходил дальше Бархазских гор… В сами горы тоже не поднимался, хоть снеговые шапки манили. Полагал, еще успеет. Не успел. И все же за двадцать лет он совершил немало. Настоящих друзей обрел — многие ли этим похвастаться могут? Делу достойному послужил. Теперь бы достало сил умереть молча. Нет, умирать неохота…

Беспорядочно метались мысли: вырыть подкоп, перебить стражу, притвориться мертвым…

Со скрипом отворились двери. Грубый голос потребовал:

— Выходи.

Плут с трудом поднялся — ноги мгновенно онемели. В коридоре дожидались стражники. Сухо потрескивали факелы. Ступеньку за ступенькой одолевал Плут винтовую лестницу. Магистр ждал его, и миг встречи неотвратимо приближался. Страшнее всего было переступить порог.

Огромный зал тонул в полумраке. Горели только факелы в руках двух стражников, сопровождавших Плута. Поблескивали тканные золотом занавеси и золоченые столбы, поддерживавшие балдахин над креслом хозяина. Дым курильниц наполнял воздух пряными ароматами.

Лица сидевшего в кресле человека было не различить, виднелся лишь черный силуэт. Зато густой голос звучал громко и властно:

— Так это ты передал письмо королеве? — И, внезапно упав почти до шепота, голос нежно вопросил: — Подумай, стоит ли запираться?

Плут замотал головой:

— Что я, враг себе?

— Вот и поведай, — вкрадчиво продолжал голос, — кто написал письмо, кто скрепил его печатью и кому ты передал ответ. Где этот человек ныне?

— Постой, — запинаясь, промолвил Плут. — Не так сразу. — Он не решил еще, какая из шести спешно выдуманных историй подойдет больше. — Дай дух перевести… Можно глоток вина?

— Налей ему вина, Алб, — ласково откликнулся голос. — Последнюю просьбу надо исполнить.

Если слова о последней просьбе и не расстроили Плута окончательно, то потому лишь, что все внимание его сосредоточилось на Албе. Вздрогнув, Плут вперил взгляд во тьму. До сих пор ему казалось, будто, кроме стражников и Магистра, в зале никого нет. У возвышения, на котором стояло кресло хозяина, что-то зашевелилось, из тьмы выплыла грузная фигура. Плут нетерпеливо вгляделся в лицо Алба. Да, несомненно, это был тот самый человек, который приходил с донесениями к Мелпу. Алб, не подозревая о том, что жизнь его повисла на волоске, хмуро покосился на Плута.

Плут взял кубок. Руки его дрожали, и вино расплескалось. Плут не собирался скрывать от Магистра свой испуг, напротив. Магистр должен был упиваться тем, какой страх нагнал на пленника. Плут выбил зубами о край кубка звонкую дробь. Магистр остался доволен.

— Говори.

Плут, задыхаясь, словно от быстрого бега — больших усилий это ему не стоило, — начал рассказ:

— Я возвращался из Арча в столицу…

— Ты здесь живешь? — перебил Магистр.

— Нет.

— Где же твой дом?

— У меня нет дома. — И Плут пояснил: — Замок иметь не могу, лачугу — не хочу.

Магистр усмехнулся.

— Что ты делал в Арче?

— Дозволь умолчать. Моей спине до сих пор больно вспоминать об этом.

— Почему?

— Потому что арчинский палач в своем деле мастер.

Магистр расхохотался.

— Ты отведал плетей?

— Отведал? К чему скромничать — вволю ими насытился.

Магистр от души веселился.

— Что же ты натворил?

— Позаимствовал у жителей Арча несколько вещиц.

— И жители запечатлели свою благодарность на твоей спине?

Плут поежился:

— Увы.

— Так ты неудачник, — холодно заключил Магистр.

Подобного Плут стерпеть не мог. Он всегда готов был постоять за честь ремесла.

— Я промышлял в Арче три месяца. Монахи, рыцари, торговцы — все отдали дань моей ловкости.

— Но в конце концов ты попался.

— Случайность, — возразил Плут. — Попытался сбыть золотую цепь ее прежнему владельцу.

Магистр вновь грубо расхохотался:

— Однако ты дерзок.

— Попробуй упомни их всех. Я пощупал карманы сотням.

— Не преувеличивай.

— Ну уж нескольким десяткам я облегчил кошельки. Если бы так просто можно было облегчить их совесть!

— Думаю, это не проще, чем укоротить твой язык. И так же необходимо.

Плут поперхнулся.

— Рассказывай, что последовало.

— Можешь догадаться. — Плут почесал спину. — Подлечил я свои рубцы и зашагал в столицу. Есть охота, в карманах ветер свистит. Перебивался, чем мог, — в придорожных трактирах богачи не останавливаются. И на подступах к столице… Да, правильно, я только Росянку миновал… Вижу, сидит у обочины человек, будто поджидает кого. У меня сердце ёкнуло, я об этих молодцах слышал — нож под ребра, и лишь потом увидят, что зря старались.

— Да ты храбрец, — заметил Магистр.

— Своя шкура всякому дорога… Ну, думаю, не поворачивать же назад. По моим лохмотьям авось видно, что не в хоромах живу. Поравнялся с ним. Вижу — королевский дружинник. На плаще герб вышит, из-под плаща кольчуга виднеется. Тут я шаги ускорил: с этими господами мне знаться незачем. А он меня окликает: «Погоди, — говорит, — чуток». Я сначала удрать хотел. Потом думаю: малый здоровый, нагонит. Остановился в отдалении. Спрашиваю: «Чего тебе?» Он объясняет: «Коню моему под копыта заяц скакнул. Конь шарахнулся, выбросил меня из седла. Я ногу повредил, ехать дальше не могу. А при мне письмо к королеве. Если к вечеру не доставлю — не сносить мне головы. Сделай милость, свези письмо. Королева тебя щедро наградит».

Я на него посмотрел: держится спокойно, уверенно. Только бледный — то ли боль донимает, то ли впрямь боится лишиться головы. «А зачем, — спрашиваю, — тебя понесло на эту дорогу? К столице лучшая ведет». — «Спешил, напрямик лесом ехал. Так поможешь?» — «Как же ты к королю вернешься? Если в седле держаться не в силах?» Он кивает на север: «Тут в двух милях деревенский костоправ живет. Я за ним пастушонка послал… Солнце уже низко, свези письмо». — Плут посмотрел на Магистра: — Я в тот день добрым был…

— И об обещанной награде вспомнил… — в тон ему подсказал Магистр.

— Себя забывать никогда не следует, — наставительно произнес Плут. — Поменялся я с ним одеждой, взял коня, письмо и отправился в столицу. Он мне еще указал, где ближний брод искать, — сколько скитаюсь по округе, этого не знал. Так вот. Отвез я письмо, увесистый кошелек в награду получил и свиток для его величества. Кошелек я себе оставил. Впервые что-то заработал честно. Свиток гонцу отвез. Вернулся к ночи. Он все на том же месте сидит. «Был костоправ?» Он не слышит, руку за письмом тянет. Схватил, печать к губам прижал. «Во, — думаю, — верность». Потом он вспомнил обо мне: «Костоправ был, все хорошо». Снова мы переоделись, он в седло взлетел, едва касаясь стремян. Я только подивился: «Хорошего знахаря нашел!» Он ко мне оборачивается: «Прощай, век помнить буду», и кошелек кинул — едва ли не тяжелее королевского. Так что мы с ним расстались, и больше я его не видел, и знать не знаю, кто это был.

— Это был оборотень.

— Что-о? Чтобы я оборотня не узнал? Да я список примет наизусть заучил. У этого и волосы, и борода светлые… — Тут Плут запнулся и как бы про себя произнес: — А глаза и впрямь зеленые… — Он замолчал и вдруг с размаху хватил себя по лбу. — Глупец! Я же за его голову больше бы получил!

Наступила пауза. Губы Плута шевелились: он подсчитывал понесенные убытки.

— И ты не знаешь, где этот человек теперь?

— Если бы я знал! Уж я бы… я бы не стал эти обноски донашивать. На золоте пил бы и ел.

Магистр обратился к Албу:

— Поверить ему?

Алб дернул плечом, не догадываясь, что жизнь его зависит от того, поверит ли Магистр Плуту.

— Поди-ка сюда, — промолвил Магистр.

Плут повиновался. Стражники дружно шагнули следом. Так же негромко Магистр потребовал:

— Огня.

Золоченые двери распахнулись, вереницей вошли пажи с факелами в руках. Зал осветился. Почему-то прежде всего Плуту бросился в глаза круглый бронзовый стол на одной ножке, а на нем — украшенный рубинами золотой кубок. В хрустальном кувшине алело вино. Плут с усилием отвел взгляд от столика и посмотрел на человека, сидевшего в кресле под балдахином. Однажды он уже видел Магистра — в темнице. Но сейчас едва узнал. Магистр сильно располнел. Лицо его обрюзгло, подбородок двумя складками сбегал на воротник, глаза потускнели. Однако и сейчас его громоздкая фигура на возвышении выглядела внушительно. С неожиданным проворством Магистр сорвался с места, в два шага оказался рядом с Плутом.

— Покажи спину.

Плут покорно задрал рубаху. Затем повернулся и предъявил следы от кандалов на запястьях. Магистр, выпятив губу, внимательно осмотрел шрамы. Слегка кивнул. И сразу что-то изменилось в зале. Алб, зевнув, устроился на подушках у возвышения, стражники отступили к двери. И все-таки Магистр по-прежнему испытующе оглядывал Плута.

— Докажи свое умение.

Плут сразу сообразил, о чем речь. Смущенно кашлянув, выложил на стол золотой браслет, снятый у одного из стражников. Караульные ошеломленно переглянулись: «Видал?» — «Видал».

Нечто сродни уважению промелькнуло во взгляде Магистра.

— А ну повтори.

Магистр достал из кармана маленький шарик слоновой кости, подкинул, поймал левой рукой и тотчас разжал ладонь. Шарик исчез.

Плут в свою очередь взмахнул рукой, провел над плечом Магистра, и в пальцах его оказался шарик.

— Ловко, — одобрил Магистр. — А это сумеешь?

Он выдохнул пламя. Плут почесал в затылке, огляделся, вынул из подсвечника горящую свечу и не спеша съел ее.

Тогда Магистр кинул Албу свой пояс:

— Свяжи мне руки.

Алб исполнил повеление, жестом предложил Плуту проверить узлы. Тот мотнул головой, отказываясь: что уж, все свои. Магистр отвернулся, и спустя мгновение веревка упала на пол. Плут призадумался, затем вынул из кармана мешочек, высыпал на ладонь разноцветные шарики, показал Магистру, вновь спрятал. Встряхнул мешочек, развязал — теперь все шарики были белыми. Плут повторил фокус — на ладони лежали красные шарики.

Брови Магистра сошлись к переносице.

— Чашу! — отрывисто потребовал он.

Все тот же Алб достал из кованого сундука, стоявшего за креслом Магистра, золотую чашу.

Магистр повертел ее в руках, опустил на стол, а затем резко вскинул ладони вверх. Чаша взвилась следом.

Плут не был на празднестве в честь возвращения короля и этого фокуса не видел. Восторженно присвистнул:

— Нет, такое мне не под силу.

Магистр улыбнулся. Вернул чашу Албу.

— Как ты это делаешь? — полюбопытствовал Плут.

— Силой магии, — заносчиво откликнулся Магистр.

Плут фыркнул. Во взгляде Магистра полыхнул гнев.

— Не веришь в мою силу? — проговорил он с угрозой.

Стражники вновь придвинулись. Опасливо покосившись на них, Плут ответил:

— Ты сильнее мага.

— Это что-то новенькое, — успокаиваясь, промолвил Магистр. — Кто может быть сильнее мага?

— Ловкий человек. — И тут Плут дал волю красноречию: — Подумай, какой легкий хлеб у магов. Знай себе бормочи заклинания. Пожелай — дивные яства перед тобой появятся, прекрасные женщины будут у твоих ног, королевский венец сам опустится на голову. А простому человеку какую ловкость, смекалку надо проявить, чтобы заполучить все это. Там дерзнуть, тут солгать, того перехитрить, жизнью рискнуть. Ты сумел добиться того, чего маг может достигнуть одним словом. Вот я и говорю, что ты сильнее мага.

Плут замолчал. Магистр с улыбкой глядел на него.

— Пожалуй, ты не так глуп… — Внезапно глаза его сузились. — Что там еще?

Плут замер. Потом перевел дыхание, сообразив, что речь не о нем. Расталкивая стражников, в зал ворвался жилистый черноволосый мужчина, с белым шрамом в уголке губ.

— В чем дело, Кривая улыбка?

Человек попытался что-то сказать, закашлялся, вытер рукавом потное лицо. Сапоги его были в грязи, на плаще повисли репьи.

— Магистр! Они прорвались. Смели заставу и ушли в сторону Луна.

— Вы не преследовали их? — взревел Магистр.

— Пока мы сцепились с отрядом прикрытия, дружинники перешли реку и сожгли мост.

Плут едва удержался от того, чтобы не пройтись по комнате колесом.

— Ты! — Магистр задохнулся. — У тебя было четыре тысячи воинов, и ты их упустил!

— К дружинникам подоспела помощь. Тарон не отправил ко мне ни одного гонца. Сам он исчез бесследно. Верно, был подкуплен. Этим и объясняется их легкая победа…

— По-твоему, к Тургу подошло войско королевы? Как это могло случиться? Им прежде надо было штурмовать Лун либо Борч.

Лурх бросил на Магистра странный взгляд. Продолжал после паузы, уже спокойнее:

— Не войско. Небольшой отряд. Его хватило, чтобы снять заставу…

Лицо Магистра искажал уже не гнев, а страх. Если четыре тысячи воинов Лурха оказались бессильны, то разве сумеет вдвое меньший отряд охранить его замок?!

Во взгляде Лурха мелькнуло презрение. Стараясь унять тревогу Магистра, он промолвил:

— В Турге их ждали и распахнули ворота. Ваш замок придется штурмовать. Маленьким отрядом тут не обойтись.

Магистр не мог успокоиться:

— Ты уверял, будто у дружинников нет ни одной лазейки. Всегда сыщется предатель…

— Если найдется предатель, он благополучно зарежет вас в постели.

— У дверей моей спальни стоит караул, а кушанья отведывают, — огрызнулся Магистр. — Надо стянуть сюда войска.

— У нас нет ни одного лишнего человека!

— Прикажи оставить Милип и Лун.

— Что? — Лурх не поверил собственным ушам. — Да ведь эти крепости прикрывают дороги на запад! Половина королевства в руках ваших врагов, хотите отдать еще треть?!

— Каралдорцы на подходе, пусть побеспокоятся… Я сохраню для них столицу.

Лурх стиснул зубы.

— Ступай, — махнул рукой Магистр. — Делай, что приказано. Через неделю войско из Луна должно быть здесь. А пока распорядись передвинуть сюда отряд из-под Турга. И еще… Сотню Тарона… Точнее, тех, кто уцелел из его сотни…

— Да?

— Повесить. В назидание остальным.

Лурх опешил:

— Но…

— Исполняй. Или хочешь оказаться в их числе?

Круто повернувшись, Лурх вышел. Плут отвел взгляд от лица Магистра. Скосил глаза на Алба. Тот плеснул вино в кубок, осушил одним махом.

Магистр повернулся. Только теперь он вспомнил о Плуте, а Плут — о своей роли. Сокрушенно пробормотал:

— Это что ж получается? В Лун теперь ни ногой? А я-то собирался… В столице примелькаться успел.

— Я найду тебе занятие, — пообещал Магистр.

Плут оживился:

— О! Служить тебе, значит, прибрать к рукам все королевство.

— Не заносись, — угрюмо процедил Магистр. Кивнул Албу: — Позаботься о нем… — и, с угрозой, Плуту: — Ремесло свое позабудь. Здесь кормятся от щедрости моей руки, а не от ловкости своей.

* * *

Внизу Лурха ожидали капитан Долон и сотник Рут. Долон кинулся с вопросами:

— Выслушал? В гневе? Какой карой грозит?

Лурх, не отвечая, вскочил в седло, знаком велел сотнику его сопровождать.

— Я получил приказ и возвращаюсь в лагерь.

Долон, так ничего и не добившись, остался терзаться страхами.

Сотник исподволь наблюдал за Лурхом. Не похоже было, чтобы тот торопился. Выехав из ворот замка, они, правда, взяли в галоп, но за ближайшим поворотом Лурх пустил коня рысью, а потом и вовсе позволил ему перейти на шаг.

— Странную оговорку допустил нынче Магистр, — проговорил Лурх как бы про себя. — Сказал: «К Тургу подошло войско королевы». Но королева мертва…

Сотник вопросительно поглядел на него. Лурх продолжать не стал. С каждой минутой сотник чувствовал себя все более неловко. Начал ерзать в седле, теребить поводья. Не выдержал, проговорил с запинкой:

— Думаете, королева жива? А может… и король?

— Может, и король… — с расстановкой отвечал Лурх. — Кого ночью приветствовали в Турге?

Сотник молча приоткрыл рот.

Лурх натянул поводья. Рут тоже остановил коня. Занимался рассвет. Черным контуром на розовеющем небе вырисовывались башни столицы.

Теперь Лурх заговорил об ином:

— Застава под Тургом… То, что от нее осталось… Я не успел перевести их в основной лагерь. Командование после Тарона принял Нойд. Так вот… — Выдержал паузу. Рут напряженно ждал. — Так вот. Передай Нойду, чтобы вместе с отрядом возвращался в основной лагерь. Палачи ждут.

Глаза Рута расширились. Он глотнул воздуха, помолчал, соображая, затем, просияв, ответил:

— Передам. Нойд — верный слуга Магистра и поспешит явиться.

Лурх усмехнулся:

— Не сомневаюсь.

Сотник помолчал, потом, осмелев, спросил:

— Кому доложить об исполнении приказа?

Лурх испытующе взглянул на него. Чуть улыбнувшись, ответил:

— В полдень я остановлюсь в трактире в селе Долгом. Это по дороге на Тарн.

Сотник энергично кивнул:

— Я догоню вас.

Они понимающе переглянулись и разъехались.

— Доверяй я всем своим воинам, как этому, — пробормотал Лурх, — нынче вечером был бы в замке Магистра, а Магистр — в темнице. — Он пришпорил коня. — От Тарна до Бархазы две недели пути. Там наймемся на службу к тем, кто умеет воевать. Если же вернется король… Поглядим, может, и мы сумеем вернуться.

* * *

За время путешествия леди Дарль почувствовала себя хуже, так что на пристань ее вынесли на носилках. В предрассветный час пристань пустовала. Лишь рыбаки, возвращавшиеся с ночного лова, да торговки, спешившие купить у них рыбу, оглядывались на странную процессию, направлявшуюся к замку.

Дорога поднималась меж двух рядов сосен, невысоких, с широко разбросанными ветвями, густой хвоей. Леди Дарль вдыхала памятный с детства запах смолы и моря, глядела на кружившихся в небе чаек.

Впереди бежали скороходы, спеша известить обитателей замка. Распахнулись ворота, украшенные богатыми рельефами, прославлявшими победы королей Лильтере. Седой человек на огнегривом коне, в окружении юных воинов, выехал навстречу процессии. Голову его охватывал золотой обруч. Такой же блеснул в волосах леди Дарль, когда она приподняла голову.

Король Лильтере спешился, поцеловал руку леди Дарль:

— Здравствуйте, сестра.

Леди Дарль опустила ресницы, стараясь скрыть слезы.

…Серебряный трон повелителей Лильтере сделан был в виде витой раковины, украшен крупным жемчугом и перламутром. Волнистые края раковины подхватывали, усиливали звук, и каждое слово властителя достигало дальнего конца зала. Нынче король Лильтере презрел серебряный трон. Как простой воин присел на скамью подле золотых носилок, поставленных по просьбе леди Дарль возле открытого окна.

— Все изменилось, — оживленно говорила леди Дарль. — Деревья во дворе помню крошечными… Как выросли… Прелестны беседки и розарий… Я рада, что сломали внутреннюю стену, она всегда казалась мне слишком мрачной.

Король Лильтере не отводил взгляда от лица сестры, горевшего лихорадочным румянцем. Переведя дыхание, леди Дарль продолжала:

— А грот на берегу, где мы любили играть детьми… Так же хранит прохладу в жаркие полуденные часы? Вода там кажется сиреневой…

Король наклонил голову, скрывая лицо, погладил борзых собак, лежавших у его ног.

— Северное крыло, я вижу, перестроили?

— Там бушевал пожар, — глухо отвечал король.

— Откуда эти птицы с мерцающими хвостами?

— Павлины? Мой старший внук привез жену из далекой страны, что лежит за Бездонным морем. Там замки из розового камня, синие зеркала озер, по дорожкам садов разгуливают павлины.

Леди Дарль утомленно прикрыла глаза, провела рукой по лбу и снова взглянула на брата. Он отвернулся. Леди Дарль коснулась его щеки:

— Вы мало изменились, брат.

Вокруг его губ заиграли желваки.

— Лучшие рыцари королевства мечтали о руке принцессы Тантанирэй, а отдана она была чужеземцу.

Леди Дарль слегка улыбнулась:

— Тридцать лет прошло, брат. Вы так и не простили?

— Он явился издалека, — гневно заговорил король, — и увез вас, и ради него вы позабыли о море.

— О нет! Море я взяла с собой. Голос его звучал в моих ушах, легенды оживали в картинах.

— Зато нынче он с легкостью отпустил вас.

Леди Дарль приподнялась на локте:

— Его бы воля — не отпустил бы. Голос, что звучит в сердце каждого из нас, велел мне ехать.

— Ваше сердце ослеплено любовью, сестра, — резко отвечал король.

— Любовь делает нас зрячими.

— Вы просто хотите спасти своего мужа.

— Если бы я думала только о нем и о себе, — заговорила леди Дарль, — я бы никуда не поехала. Мы уже не молоды и не боимся смерти. Быть друг подле друга до последнего мгновения — об ином я не мечтала. — Она замолчала, выравнивая дыхание. — Чужой беды не бывает. Если королевство падет к ногам Магистра, в свое время это погубит и Лильтере. Море нас не спасет. Наследники Магистра окажутся еще более алчны, завистливы и жестоки, чем он сам. Весь мир не сможет их насытить. Лильтере не избежать гибели.

— Никто не знает, что будет дальше, — возразил король.

— Если хорошо помнить прошлое, можно предвидеть грядущее. Жители Норрифа спокойно смотрели, как пришельцы с севера терзали их соседей. И что же? Настал черед и Норрифа.

— Мы не воевали шестьдесят лет. И теперь вступать в битву ради лорда Гаральда…

Леди Дарль молчала, собираясь с силами. Солнечный луч медленно скользил по стене. Борзая собака проснулась, протяжно зевнула, начала чесаться, громко стуча лапой об пол. За окном кричали чайки.

— Я не хочу кровопролития, — проговорила леди Дарль. — И прошу не об этом. Если корабли Лильтере станут в виду крепостей Родирер, Ольшез и Махон, северные лорды не смогут выступить на помощь Магистру.

Король ответил не сразу.

— Неужто вы приехали только за этим? — горько промолвил он наконец.

Леди Дарль вновь закрыла глаза. Румянец сбежал с ее щек, лицо стало изжелта-бледным.

— Я хочу видеть жену вашего старшего внука, — слабо произнесла она.

Король в замешательстве взглянул на сестру:

— Да… конечно, как вам угодно.

Хлопнул в ладоши, призывая пажа. Не прошло и нескольких минут, как двери тронного зала распахнулись. Король, обхватив леди Дарль за плечи, помог ей приподняться.

Молодая женщина, окутанная розовым шелком, опустилась на колени, приветствуя Тантанирэй. С темного лица на леди Дарль глянули странные глаза — миндалевидные, восхитительно золотистые. Положив к ногам леди Дарль пурпурную розу, принцесса безмолвно отступила.

— Ваш внук и наследник женился на чужеземке, — с улыбкой заметила леди Дарль. — Думаю, она никогда его не покинет. — Она помолчала еще немного и, продолжая ласково улыбаться, добавила: — Я счастлива, что перед смертью увидела вас. И море.

Могущественный повелитель Лильтере, не умея сдержать слез, закрыл лицо руками.

— Пусть будет, как вы хотите, сестра.

…Леди Дарль просила перенести ее на узкий балкон, тянувшийся вдоль всего южного крыла замка. Отсюда не был виден берег — лишь небо и море сливались в необозримой дали. Белые точки чаек покачивались на волнах. В ушах леди Дарль звучала песня, которую на прощание спел Менестрель.

Я ручаюсь, любовь не бывает напрасной,

Хоть горька — высока, не моя ли такая?

Как звезда далека, словно волны прекрасна

Королевна Морская, Королевна Морская.

Не о ней ли я пел, глядя в сонное море,

В чьих глубинах таятся и грозы, и грезы?

Но однажды во сне и восторгом, и горем

Мне явилась она, улыбаясь сквозь слезы:

«Я — чужая земле, с вами море в раздоре,

Мне б остаться с тобой — лишь расстаться возможно.

Пусть в одной из пропетых тобою историй

Наша боль оживет и светло, и тревожно.

Так незримо, так тайно я буду с тобою,

Рокот моря — мой вздох, ветер с моря — мой вестник…»

С той поры сам не свой у морского прибоя

Я ищу ее взглядом, я зову ее песней.

Даже в голосе бури мне слышится ласка,

Я не ведаю звука нежней и напевней,

И, когда я уйду, пусть останется сказка

О Морской Королевне, Морской Королевне.

Леди Дарль знала, что внизу юные девушки с пением обвивают цветами золоченую ладью. Скоро эта ладья, скользя по волнам, унесет ее в страну, из которой нет возврата.

Но прежде корабли под белыми парусами отчалят от пристани, спеша к берегам родины ее мужа. И если тело ее поплывет в золоченой ладье, душа будет сопровождать белые корабли.

* * *

Радостен миг встречи. Рукопожатия крепки, объятия — до боли. В этот миг все печали позабыты, все страхи и тревоги рассеялись. Об этой встрече мечтал каждый.

Стрелок кладет руки на плечи Оружейнику и Флейтисту:

— Наконец-то свободны!

Те качают головами — самим не верится. Неужели не надо ночью ворочаться без сна, замирать при каждом стуке в дверь, трепетать, слыша лязг доспехов?

— Здравствуй, лесной король. Велика заслуга твоя, твоею ловкостью вызволена дружина из западни.

Артур оглядывает своих воинов. Неужели одержана победа и он явится в замок Дарль не жалким беглецом, но полководцем?

Плясунья поднимает на Артура сияющие глаза. Пусть нельзя подойти и кинуться на грудь, можно вести беседу взглядами. Неужели, придет срок, вновь услышит слова любви?

Дружинники снимают доспехи, рассаживаются вокруг костров. Неужели миновала угроза голодной смерти? Неужели смогут они с мечами в руках отплатить обидчикам? Подзывают к кострам Либурне и Драйма. Королю вопросов не задашь, но у этих можно допытаться: как уцелели да где скрывались?

Рассказы следуют за рассказами, прерываются нетерпеливыми вопросами, возгласами изумления. Трудно поверить, простые горожане спасли короля! Честь им и слава.

Драйм берет Гильду за руку:

— Здравствуй, милая. Стосковался по твоей улыбке.

Радостно встречаются друзья, и все же при одном воспоминании смех стихает, распахнутые для объятий руки опускаются: Плут в беде, и ничего нельзя сделать.

Смотрят дружинники на Стрелка. Как не узнать начальника лучников, похороненного и воскресшего. Человек, за голову которого была обещана награда, спас королевскую дружину. Вопрошающие взгляды обращаются к королю. Артур объявил Стрелка оборотнем, больше года за ним охотился. А теперь — позвал на помощь.

Что все это значит?

Лицом к лицу сходятся Артур и Стрелок. Стоят друг против друга. Артур страшно бледен.

Ай, бес гордости! Нелегко миловать, но во сто крат труднее быть помилованным. Как принять прощение от того, кого предал? Быть обязанным его доброте, его молчанию. Как признать поражение, смиренно склонить голову, уступить престол?

Зеленый огонь полыхает в глазах Стрелка. Нетрудно простить покушение, труднее — пленение Аннабел. Нетрудно простить травлю, труднее — заточение Менестреля. Нетрудно простить разоренный дом, труднее — разоренную страну.

Пауза затягивалась. Плясунья оперлась рукой о березовый ствол. Рядом ждала Гильда, позади остановились музыканты. Застыли королевские дружинники. Наступила тишина. Потрескивали охваченные пламенем ветки, шелестели кроны берез.

Гильда переступила с ноги на ногу. Плясунья тяжелее оперлась о ствол. Она слышала, как шумно дышит позади Оружейник. Драйм, кажется, и вовсе перестал дышать.

Смотрит Артур на Стрелка. Нет, перед ним не тот человек, которого он предал, обрек смерти. Тот, прежний, мог поддаться на обман, ложь от правды не отличить, врага от друга. Этот — зряч сердцем. Этот — сумеет править страной и людьми.

Смотрит Стрелок на Артура. Нет, этот бледный, осунувшийся человек не тот Артур, которого он знал. Не тот, кто подослал убийцу. Не тот, кто пятился по коридору замка, глаз поднять не смея. Страданием и кровью вина искуплена. Долг оплачен.

— Преклоните колени, — сказал Артур.

Стрелок опустился на одно колено. Вылетел из ножен «Грифон». Обнаженный клинок сверкнул в темноте, и громко прозвучали слова Артура.

— Благодарю вас за преданность. — Он коснулся клинком плеча охотника. — Сим посвящаю вас в рыцари. Отныне вы имеете право носить золотые шпоры и щит с золотыми насечками. И назоветесь рыцарем… — Артур запнулся, скользнул взглядом по щиту Стрелка и продолжал: — И назоветесь рыцарем Белого Оленя. Рисунок на этом щите станет вашим гербом. Поднимитесь.

Плясунья обнаружила, что ничего не видит. Языки пламени, то дробясь, то сливаясь, расплывались перед глазами.

…С триумфом вступает в Дарль королевская дружина. Тяжелые плащи сброшены, доспехи начищены до блеска. Тщательно расчесаны гривы коней. Знаменосцы разворачивают взятые из крепости штандарты.

Артуру подводят Турма. Правда, нет на коне драгоценной упряжи: ни сверкающей изумрудами уздечки, ни серебряных стремян. Вместо повода — черный поясок Плясуньи. А седло? Такой наездник, как Артур, обойдется и без седла.

Мерно стучат копыта. Ровными радами следуют всадники. Пехотинцы из отрада Стрелка облачены в зеленые плащи.

Шаги Стрелка ровны и быстры. Он возвращается к Аннабел, возвращается с победой — вызволена дружина, сбита со следа погоня. Солнце отражается в щите, выкованном Оружейником. Смотрит со щита белый олень — вестник радости.

Дозорные на башнях замка Дарль замечают вдалеке облако пыли. Оно стремительно приближается. Поднята тревога. На стену замка высыпают лучники. Внезапно слышится ликующий крик. Нельзя не узнать королевский штандарт, нельзя не узнать светловолосого всадника, едущего во главе отряда. Нельзя не узнать легконогого лучника, чей плащ как лесное знамя.

Распахиваются ворота замка. Оруженосцы выносят знамена лордов, примкнувших к королеве. Здесь белый лебедь лорда Мэя, орел лорда Гильома, вепрь лорда Вэйна, сокол лорда Тизара, синий единорог на белом поле — герб лорда Гаральда.

Выходит королева. Одеяние на ней — зеленое с серебром. В темных волосах белая лента. По знаку Артура дружинники спешиваются, преклоняют колени. Сам король почтительно приветствует Аннабел, касается губами ее руки. Ласково и сердечно звучит ответ королевы. И все же… Разве так встречаются любящие супруги после долгой разлуки?

Аннабел поворачивается к Стрелку. Из глаз ее льется солнечный свет.

Рох толкает локтями ближайших дружинников. Те понимающе переглядываются.

— Я же говорил, — шепчет Рох.

Радость царит в Дарле. Спасен Артур, спасена дружина.

Увы, встреча омрачена. На лицо королевы набегает тень. Рыжий Плут попал в беду. И ничем не поможешь.

* * *

Вечером Артуру доложили, что встречи с ним добиваются капитан Ральд и двадцать сотников дружины. Артур, облаченный в простую серую одежду, позаимствованную у одного из оруженосцев лорда Вэйна, удивленно вскинул голову:

— Я приму их.

У капитана Ральда вид был смущенный и раздосадованный. Сотники тоже неуверенно переглядывались.

— Садитесь. — Артур указал на скамьи, поставленные вдоль стен.

Дружинники торопливо рассаживались. Окна были распахнуты, лучи заходящего солнца окрасили пол и стены зала розовым.

Артур опустился в кресло.

— Я слушаю.

— Ваше величество! — начал Ральд. Чувствовалось, что он принуждает себя говорить. — Воины волнуются, и я не могу их успокоить. Я пытался пресечь слухи, но…

Артур нахмурился: впервые видел бравого вояку в таком смятении.

— Что за слухи?

Собравшись с силами, капитан выдавил:

— Говорят, королева… Вы хотите уйти, а королем станет другой.

Выговорив эту неслыханную дерзость, Ральд пригнулся, точно ожидая удара. Он хотел, чтобы Артур дал волю своей ярости — пусть болтуны уймутся.

Артур резко откинулся на спинку кресла. У него даже губы побелели. Неужели мало он перенес? Неужели недостаточное смирение явил? Казалось, умалил свою гордость до предела. Так нет, вновь должен сознаться, что носит венец не по праву. И перед кем? Перед воинами, принадлежавшими ему душой и телом. Неужто судьба не могла избавить его от этого последнего унижения?

Видя, что король изменился в лице, Ральд пробормотал:

— Воины тревожатся…

— Пусть тревожатся об остроте мечей. О судьбах венцов побеспокоятся другие.

Ральд не знал, куда девать глаза.

— Дружинники твердят, что присягали на верность вашему величеству. Предстоит битва, в которой они могут сложить головы…

— Присягали дружинники мне, я поведу их в битву. Этого достаточно.

Ральд покорно поклонился. Сотники начали вставать.

— Погодите. — Артур остановил их взмахом руки.

Поднялся, отошел к окну. Все муки, какие претерпел до этой минуты, казались пустяками в сравнении с тем, что предстояло сейчас. Искупление только начиналось. Стрелок с Аннабел пощадили его, промолчали. Но сам он молчать не смеет. Знает — дурное семя дает дурные всходы. Ложь, даже самая маленькая, непременно станет расти. Достаточно он принес бед этой стране, чтобы лелеять побеги будущих несчастий.

Он должен сказать правду. Сознаться… Он с большей охотой предпочел бы по горячим угольям пройти!

Артур повернулся к дружинникам:

— От воинов, насильно гонимых в битву, мало проку. Откровенность за откровенность. Два года назад принцесса Аннабел избрала своим мужем и королем другого человека. Вы знали его как начальника лучников, теперь — как рыцаря Оленя. Венец предназначался ему. Я этого стерпеть не мог. Пытался его убить.

Раздался короткий, сразу захлебнувшийся возглас изумления. И наступила тишина. Артур продолжал:

— Магистр помогал мне… Он же меня и предал. А человек, которого я пытался уничтожить, спас и королеву, и меня, и вас всех. Как теперь надлежит поступить?

Артур ждал ответа. Воины, встречаясь с ним взглядом, спешили отвести глаза. Даже верный Ральд отвернулся.

Прошла долгая минута, прежде чем Артур вновь нашел в себе силы заговорить — холодно и спокойно:

— Я ответил на ваш вопрос. Престол займет рыцарь Оленя. Не думаю, чтобы вы питали неприязнь к человеку, вызволившему нас из западни.

И снова наступила тишина. Дружинники не говорили ни слова, но и не уходили. Артур насмешливо промолвил:

— Полагаю, вас беспокоит другое. Вопрос о венце был только предлогом.

Тут, осмелев, подал голос сотник Эранд:

— Среди дружинников нет согласия. Одни желают до конца сражаться за вас… за королеву. Иные уверены, что победы все равно не добиться. Войско каралдорцев слишком велико. Каралдорский король возьмет верх. Не лучше ли сразу перейти на его сторону?

Артур глубоко вздохнул, стараясь обуздать гнев. У капитана Ральда был разнесчастный вид.

— Остальные не хотят принимать участия в битве, но готовы примкнуть к победителям.

Наступила долгая пауза. Артур молчал, стиснув зубы. Наконец заговорил:

— Вспоминаю, как меня приветствовали в Турге. Хорош бы я был, если бы доверился вам и повел дружину в бой. Я забыл, что ваша верность объяснялась подведенными от голода животами.

Капитан и сотники мрачно смотрели в пол.

— Хорошо. Оставим это. Те, кто предан королеве, станут под наши знамена. Чем меньше смельчаков найдется — тем большую славу они стяжают. Тех, кто не желает биться, я отпускаю. Пусть отдадут мечи. Оружие в позоре хозяев не виновато. Не для того оттачивались клинки, чтобы ржаветь в ножнах. Что до тех, кто думает переметнуться к каралдорцам… Сражаться на стороне врагов я им не позволю. Пусть возвращаются в столицу и присягают на верность Магистру. Каралдорский король никогда не женится на королеве Аннабел. Магистр объявил ее самозванкой, и теперь каралдорцу легче подтвердить эту ложь, чем опровергнуть. Иначе поползут слухи, будто и король жив. Пышными похоронами теперь никого не убедишь! Править нашим королевством станет наместник. Кто иной, как не Магистр? Присягайте Магистру! Он щедро заплатит. Головорезы, морившие вас голодом в Турге, охотно примут «раскаявшихся дружинников» в свои ряды. Да и жены ваши порадуются! Даром что плети гуляли по спинам тех, кого ловили с корзинками еды близ крепости. Улыбками и цветами встретят вас родители невест, утонувших в болоте!

Артур задохнулся от гнева. В залитом вечерним светом покое тишина стояла такая, что слышно было напряженное дыхание воинов.

— Каралдорский король погубил принцессу Маргарет. Магистр вынудил вас голодать под Рофтом и в Турге, объявил предателями и убийцами. Что ж, покоритесь: если желаете подчиняться ворам и убийцам — путь свободен. Я никого не держу.

Он замолчал. Дружинники не шевелились, словно окаменели.

— Что до меня, — холодно продолжал Артур, — то я помню о своей вине… Это я возвысил Магистра. И потому буду сражаться с ним. А вы поступайте как угодно. Вас оболгали, ограбили и унизили — и вы готовы служить этим людям! Право, я плохо знаю свой народ! А теперь уходите!

Воины — растерянные, ошеломленные, пристыженные — поплелись к дверям.

Утром капитан Ральд явился к Артуру с известием, что дружинники умоляют о прощении и позволении остаться. Убрались восвояси лишь пять человек — во главе с Рохом.

* * *

— Много пьешь, Алб!

Толстяк скосил глаза на Плута. Они сидели в круглой, сплошь увешанной коврами комнате Алба. Пылали свечи в тяжелых золотых подсвечниках. Резные черные маски на потолке, казалось, подмигивали и кривились. Алб придвинул кувшин.

— Поживешь здесь с мое… — начал он, одним махом осушил кубок, помотал головой.

— А что такое? — Плут сделал круглые глаза.

— Чувствую, плохи наши дела. Магистр молчит, но меня не проведешь. И Лурх сбежал. С чего бы, если все так замечательно? — Он глянул на Плута поверх кувшина.

— Пойдем в город, — предложил Плут, отнимая у Алба кубок.

— Чего я там не видел, — сердито буркнул Алб. Он тянул руки, но до кубка достать не мог.

— Пойдем. Одного меня не отпустят, а с тобой…

Мутный, больной глаз глянул на Плута.

— Надеешься улизнуть?

— Чудак, кто ж от дармовых харчей бегает? Хочу свежего воздуха вдохнуть. Не привык в четырех стенах сидеть. А я тебе расскажу, — он понизил голос, — о письме лорда Родирера к лорду Гирому…

Алб мгновение колебался, однако любопытство пересилило.

— И правда, что ль, прогуляться? Только учти, я пару стражников прихвачу — за тобой приглядывать.

— Бери хоть десяток, — откликнулся Плут, — потолковать они нам не помешают.

День для прогулки выдался не из лучших. Моросил дождь, резко, порывами налетал северный ветер, заставлял плотнее кутаться в плащи, надвигать капюшоны на глаза. Казалось, не конец июля — сентябрь на дворе.

Алб морщился, ежился, сердито что-то бормотал, но Плут на его жалобы не обращал внимания. Жадно оглядывался по сторонам. Несомненно, в город уже просочились слухи о том, что король жив; о спасении королевы поговаривали давно. Плут ожидал: город гудит, как растревоженный улей. Ничего подобного. Время жарких споров миновало. Сторонникам Магистра и приверженцам королевы надоело ломать кости в потасовках; никто уже не надеялся перетащить соседа на свою сторону.

Город был грязен; сквернословили часто и много, но Плут так привык к этому в замке Магистра, что не обращал внимания.

Они поднялись в гору, и тут Плут с изумлением обнаружил, что на стенах королевского замка по-прежнему стоят воины.

— Зачем?

Алб удивился его изумлению:

— Как «зачем»? Столько добра сгорело, а вдруг что уцелело? Драгоценные камни не горят. Золотые, серебряные вещи — только оплавились. Мраморные, мозаичные столешницы почернели от копоти, но ведь отчистить можно. Лучше всех, конечно, поживились те из горожан, кто в первую же ночь полез, когда придворные разбежались. Копались в горячем пепле… Некоторых, говорят, раздавило обрушившимися балками, зато остальные преуспели.

Плут присвистнул:

— Сообразительный у нас народ.

Сам он после пожара не удосужился взглянуть на пепелище, лишней минуты не нашлось: то в Дарль спешил, то обратно — в дом Оружейника.

Руины замка обезобразили город. Там, где поднимались стройные башни, сияли витражами окна, белели стены, парил в синеве неба золотой флюгер, теперь чернел лишь закопченный остов с мертвыми провалами окон, словно скелет невиданного зверя.

Плут отвернулся. Алб, стуча зубами и переминаясь с ноги на ногу, сердито спросил:

— Долго мы тут стоять будем?

Они побрели вспять. Под гору шагалось легко, Алб несколько ободрился и спросил:

— Что пишет лорд Родирер?

Плут оглянулся на шедших в отдалении стражников:

— Не торопись. Послушай сперва, как дело было. Зовет меня давеча хозяин: пора, мол, хлеб отрабатывать. Отвечаю: «Согласен, и хлеб, и мясо, и вино…» Усмехается: «Докажи, что руки не хуже языка тебе служат. Мне донесли, будто к лорду Гирому гонец с севера прискакал, письмо привез от лорда Родирера. Любопытно мне, что за вести Родирер шлет. Ты это письмо добудь». — «Что же, покои его обыскивать?» — «Зачем? Письмо Гиром на груди носит, видно, показать кому хочет… Вечером, на пиру, вытащишь». — «Не в магическом ли зеркале ты это все увидел?» — «А у меня везде глаза и уши!»

Алб кивнул:

— Точно. Везде.

Плут говорил и представлял зал, затянутый дымом курильниц, изрядно захмелевших гостей Магистра. То и дело раздавались взрывы грубого хохота, брань, дикие вопли.

Лишь два человека в углу тихо и серьезно обсуждали что-то. Перед ними стояли нетронутые кубки с вином. На коленях у одного белел пергамент. Лица обоих были хмуры. «Эге, — подумал Плут, — если приятели Магистра так угрюмы, моим друзьям впору радоваться».

Лорд Гиром сунул письмо за пазуху. Собеседник — только теперь Плут вспомнил его имя, это был лорд Онтрай — поднялся и, расталкивая пьяных гостей, устремился к выходу. Кого-то он задел слишком сильно, ушибленный не остался в долгу, завязалась драка.

Лорд Гиром сидел, обхватив голову руками, не замечая ничего вокруг. Только когда в противоположном конце зала истошно завизжала женщина, а круг дерущихся распался, когда загремел голос Магистра, требуя лекаря, лорд Гиром очнулся. Вскочил на ноги и, вытянув шею, попытался разобраться в происходящем. Так увлекся, что не обратил внимания на рыжего подвыпившего юнца, на мгновение привалившегося к его плечу.

Сунув письмо в карман, Плут обернулся. Лорд Гиром стоял недвижим. Тогда Плут в свою очередь поднялся на цыпочки и вытянул шею. Лорд Онтрай лежал на полу в луже собственной крови.

— Что же было в письме? — спросил Алб, останавливаясь купить горячих лепешек.

— Вот я и хочу, чтобы ты прочел. — Плут похлопал себя по карману. — Я в грамоте не силен.

Алб широко раскрыл маленькие глазки:

— Магистр не отобрал у тебя?..

— Отобрал бы, — ответил Плут. — Да я ему подсунул другое.

— Откуда взял?

— Сам сочинил.

— Говоришь, в грамоте не силен?

— А я кружочки нарисовал, стрелки разные… Письмо могло быть зашифровано, верно, Алб? — Плут расхохотался.

— Не сносить тебе головы! Магистр дознается…

— Откуда? К лорду Гирому с вопросами подступится? Не посмеет, у того слишком большой отряд, и у его брата отряд в Борче. До лорда Родирера не добраться, лорд Онтрай убит, а больше письма никто не видел.

Алб вытер рукавом жирные губы.

— А если я донесу? — спросил он шепотком.

Плут остановился.

— Смотри, какой уютный домишко, — промолвил он, указывая на ничем не примечательный дом с фасадом в два окна и облупившейся штукатуркой.

Алб почему-то переменился в лице. Потянул Плута в сторону, но тот не уходил.

— Одна беда — крылечко высокое. Если очень торопиться, все ступеньки пересчитать можно.

Алб испуганно взглянул на него. Плут взял Алба под руку и повел прочь.

— Как-то мы с моим другом Мелпом… Ты не знаешь Мелпа, Алб? Это приближенный лорда Гаральда.

Алб судорожно дернул головой. Плут весело продолжал:

— Мелп — славный парень. Щедрый. Как-то я ужинал у него… Именно в ту ночь королевский замок сгорел. Королеве удалось ускользнуть: отряд Магистра не подоспел вовремя к городу. Кто-то перехватил гонцов… Магистр до сих пор ищет виновного… Что с тобой, Алб? Ты замерз? Почему ты так громко стучишь зубами? Я давно забыл эту историю, и если меня не заставят вспомнить о ней под пыткой…

— Чего ты хочешь? — выдавил Алб.

— Узнать, о чем пишет лорд Родирер.

…Тяжелые капли розового воска падали на стол. Плут устроился на скамье, покрытой винно-красным мохнатым каралдорским ковром. Алб, по своему обыкновению, сидел на полу, на подушках. Близко придвинув свечу, морщился, по складам разбирая написанное.

— По…э…то… ага, поэтому. Поэтому… — Алб отер рукой пот.

Плут не выдержал, вскочил, заглянул через плечо:

— Ну что?

— Погоди. Мы… не… э-э-э. А, мы не сможем. Не смогут они.

— Что не смогут? И кто «они»?

— Они — северные лорды. А что не смогут, узнаем сейчас.

Алб подкрепился добрым глотком вина и вновь склонился над письмом. Наконец одолел — вплоть до размашистой подписи лорда Родирера. Плут с Албом молча уставились друг на друга. Плут первым нарушил молчание:

— Плесни-ка и мне вина. За такое известие следует выпить.

Тугая бордовая струя хлынула в кубки.

— Напрасно, значит, Магистр ждет помощи от северных лордов. Не придут. — Рыжий Плут засмеялся.

— Не придут, — подтвердил Алб, поднося пергамент к глазам и перечитывая знаменательные строки: «Корабли Лильтере встали вблизи крепостей, обнаруживая враждебные намерения».

— Будь здоров, Алб! — вскричал Плут, осушая кубок.

— Будешь здесь здоров, — пробормотал Алб, сжигая письмо. — Уносить ноги нужно, и поскорее. Ох, знал Лурх, что делал… Да как уходить? И куда?

— В замок Дарль, разумеется.

Опрокинутый кубок зазвенел об пол — Алб рванулся зажимать рот Плуту.

— Тише!.. Ждут нас там, как же.

— Не бойся, с распростертыми объятиями примут.

— С распростертыми объятиями, говоришь? — Алб хихикнул. — Пожалуй, ты прав. Я кое-что прихвачу с собой.

— Что? — полюбопытствовал Плут.

— Увидишь. — Алб с хитроватой усмешкой прижал палец к губам.

…Отгремел пир в замке Магистра. Из приотворенных дверей трапезной доносились уже не хмельные голоса, а раскаты могучего храпа. Плут с Албом, громогласно объявив, что испытывают небывалую жажду и намерены повеселиться в городе, не таясь, пересекли двор и подошли к воротам. Алба пропустили беспрепятственно, Плута — после долгих препирательств, лишь вытребовав обещание раздобыть и для сторожей волшебного напитка.

Оказавшись за воротами, беглецы ускорили шаги. Не успели пройти и четверть мили, как из темноты в спину ударило негромкое и повелительное: «Стоять!» И тотчас их окружили фигуры в темных плащах. Плут послушно замер. Удивленно взглянул на Алба — тот с перепугу обмяк и сел на землю. Кто-то высек огонь и зажег факел. С Алба бесцеремонно сдернули капюшон, поднесли огонь к лицу. Алб сморщился, попытался загородиться, его ударили по руке. Он сидел на песке, таращил глаза, тяжело дышал, словно огромная жаба. Затем неизвестные так же внимательно оглядели Плута. Сам он, ослепленный, не мог узнать обступивших их людей. Но вот совсем рядом в темноте зазвучал голос, показавшийся Плуту знакомым:

— А, это ты, Алб? Куда торопишься?

— А, это вы, лорд Мюрэй! Чего это вам не спится? Или ждете, хозяин наградит усердие?

— Уймись, — холодно проговорил Мюрэй. — Куда направляетесь?

— В таверну, горло промочить. Или нельзя? — огрызнулся Алб.

— Что, опустошил уже подвалы замка?

— Скучно с вами, на каждом пиру — покойник, — парировал Алб.

Плут, почувствовав, как лорд Мюрэй напрягся, мысленно обругал Алба.

— Ладно, ступайте, — процедил лорд.

Алба не понадобилось упрашивать. Толстяк развил такую скорость, что Плут с трудом сумел догнать его у подножия холма.

— Почему ты так испугался?

— Ты видел? — перебил Алб.

— Что?

— Я тоже не видел.

— Да говори толком! — рассердился Плут.

— Шатры исчезли.

— Какие шатры?

— Там, на склоне. — Алб принялся тыкать пальцем. — Вечером еще стояли. Лорд Гиром потихоньку снялся и ушел со своим отрядом. Значит, и брат его, лорд Накс, уведет своих людей из Борча.

— Ну! — ахнул Плут. — Письмо Родирера подействовало?

— Вовремя ноги уносим, — прошептал Алб.

— А чего ты труса праздновал? — пристал к нему Плут. — Подумаешь, застава.

— «Подумаешь»! — передразнил Алб. — За тот подарочек, что я в Дарль несу, нас обоих живьем зажарят, и шкуры снимут, и…

— А что ты несешь? — заинтересовался Плут.

Алб воровато оглянулся, извлек из-за пазухи сверток. Откинул тряпицу. Узкий серп луны не рассеивал мрак, и Плут с недоумением разглядывал два тонких обруча.

— Что это?

— Ты смотри, смотри!

Плут пожал плечами, хотел взять один из обручей, Алб спешно отдернул руку.

— Что это? — озадаченно повторил Плут.

— Ослеп ты, что ли? — взъярился Алб. — Это королевские венцы!

* * *

Аннабел проснулась рано. Из серого сумрака только начали выступать стены и башни замка. Умывшись и одевшись с проворством воина, поднятого по тревоге, Аннабел решила заняться «Летописью королей Урша». Жители Урша век за веком отбивались от алчущих соседей, и ни один завоеватель не мог похвастаться, будто усидел на их троне… Отчего же в сердцах ее подданных угасла любовь к родной земле? Более того, стала предметом для осмеяния? Что за ужасная перемена произошла? Почему окрестности городов и селений, а то и улочки их сплошь превращены в выгребные ямы? Почему осквернять землю — плевком ли, вероломством по отношению к живущим рядом — не стыдно?

Да, земля их испоганена… Но мать более всего дорожит ребенком, когда он болен…

Аннабел водила рукой по алому бархату переплета. Только ли любовь к земле угасла? За последние недели, объезжая союзные Дарлю города и селения, она многое повидала, со многими говорила. Тает, уходит любовь к старикам и детям. Если и проявляют к ним заботу, так в одном: одеть, накормить. А то, что никакой толстый ломоть не заменит ласкового слова, задушевного разговора, — не помнят. Но если дети, родители не дороги, не интересны, чей образ обитает в сердце? Свой собственный?

Аннабел открыла книгу и вновь захлопнула. Были времена, когда за доблесть почиталось любить только соплеменников, или единоверцев, или кровную родню… Долго ли простоит мир, где каждый любит одного себя? Где оправданием любого преступления является фраза «Я хочу», а слова «долг» и «бескорыстие» приравнены к ругательствам?

От невеселых размышлений Аннабел отвлек взрыв смеха. Она подошла к открытому окну. Внизу, в темном дворе, кто-то жонглировал факелами. Снова зазвучал женский смех, потом голос юного пажа потребовал:

— Дай мне.

Два факела отделились, взлетели и тут же упали наземь. Женщина засмеялась:

— Не спеши.

И в воздухе закрутилось огненное колесо. Аннабел облокотилась о подоконник. Несколько мгновений смотрела, затем обернулась на звук открывшейся двери. Вошел Стрелок. Глядя на него, Аннабел гадала: всю ли жизнь будет замирать сердце при звуке его шагов? Негромко сказала:

— Помнишь, мы сидели на поваленном сосновом стволе. Над головами шумели деревья, вокруг цвел шиповник, жужжали шмели. Я тогда думала: это еще не само счастье, лишь ожидание его. Впереди много дней, один прекраснее другого… — Она подошла ближе. — А теперь мечтаю о подобном мгновении как о чем-то несбыточном. Какое блаженство: сидеть рука к руке, вдали от всех, смотреть в небо… — Аннабел улыбнулась. — Похоже, чем старше становлюсь, тем скромнее делаются мои желания. Наверное, у всех так?

Стрелок покачал головой:

— Сомневаюсь. Магистра и весь мир не насытит.

Аннабел вздохнула:

— Магистр жаждет венца, а я — спокойной прогулки в лесу. Боюсь, его желание исполнится скорее, нежели мое.

Стрелок обнял ее. С первой встречи знал: ее горе всегда будет его горем, ее радость — его радостью. У них одна дорога. И ноша одна на двоих. К венцу он не рвется, но и бегать от судьбы не станет.

Во дворе вновь раздался взрыв смеха. Аннабел невольно повернула голову. Стрелок взглянул через ее плечо. В воздух взлетали факелы. Четыре — стремительно и высоко, один — едва вырывался из бросавшей его руки.

— Плясунья нашла ученика? — засмеялся Стрелок.

— Это одна из девушек, пришедших с вами? Она жила в доме, где прятался Артур?

— Да.

Аннабел удивилась краткости ответа.

— Она танцовщица?

Стрелок молча кивнул, предпочитая, чтобы на вопросы о Плясунье отвечал Артур. Аннабел задержала на нем взгляд, спросила:

— Наверное, она танцует прелестно?

Стрелок смутился: «Артур был в восторге».

Аннабел не сводила с него глаз.

— Вы давно знакомы?

— Два года.

— Встретились в доме Оружейника?

— Нет, напротив, я привел актеров к Оружейнику.

— Вот как? А… где вы познакомились?

— На представлении, в таверне «Золотой олень».

Аннабел ждала подробного рассказа, но Стрелок молчал. Тогда она промолвила:

— Ты в дорожном плаще. Едешь в лагерь?

— Да.

— Прости, я задержала тебя.

Стрелок помедлил. Однако он сам назначил час сбора, надо было идти.

— До встречи.

Аннабел улыбнулась, но, едва лучник вышел, улыбка сбежала с ее губ. Королева вернулась к книге, погладила бархатный переплет.

Внизу слышался уже не смех — лязг доспехов. Аннабел встала, перегнулась через подоконник. В редеющем сумраке виднелись силуэты всадников — отряд выезжал со двора. Предводитель вскинул голову, встретился глазами с Аннабел, склонился, приветствуя королеву. Аннабел, узнав Драйма, холодно кивнула в ответ. Как странно устроено сердце… Артур навлек на них множество бед, приказал убить Стрелка — Драйм был только исполнителем… И что же? Артура она простила. Неприязнь к Драйму так и не сумела побороть.

Аннабел рассеянно провела рукой по лбу. Во дворе было тихо. Паж куда-то скрылся, и Плясунья присела на парапет фонтана. Подняла голову, увидела королеву, вскочила, поклонилась. Аннабел поманила девушку. Вскоре запыхавшаяся Плясунья предстала перед королевой. Аннабел быстро оглядела ее: «Худа, лицо и руки обветрены, волосы цвета ржавчины».

Ее величество любезно произнесла слова приветствия. Плясунья, взбираясь по крутой лестнице, сочинила несколько изящных фраз. Но стоило ей увидеть супругу Артура, все придуманное разом вылетело из головы. Язык прилип к гортани. Аннабел гадала: только ли благоговением перед венценосной особой вызвана растерянность девушки?

Королева предложила Плясунье сесть и принялась учтиво ее расспрашивать. Плясунья несколько оправилась от смущения, постепенно увлеклась и разговорилась.

Родители? Нет, родителей она не помнит. Жила у тети с дядей. Любила их? Пыталась. В детстве всегда стараешься привязаться к кому-то сердцем. Наверное, они были неплохие люди, раз согласились заботиться о чужом ребенке. Нет, своих детей у них не было. А она так и не привыкла называть их дом родным. Ей было там душно. Целыми днями судачить о соседях, добывать караваи попышнее и обновки понаряднее… только для этого и жить? За порогом она видела огромный мир: леса, горы, города. Разве могла усидеть дома? Когда старый Дейл увидел, как она танцует, и предложил взять в труппу, она с восторгом согласилась. Тетя с дядей расстались с ней без сожаления…

— Вы странствовали из города в город. Однажды оказались в столице, в таверне «Золотой олень».

— Да. — Лицо Плясуньи начала заливать краска.

— Танцевали там?

Девушка кивнула. Словоохотливость ей явно изменила.

— Вероятно, это было необыкновенное зрелище, — предположила Аннабел. — Мои друзья до сих пор вспоминают о нем.

Плясунья продолжала краснеть.

— В тот день вы встретили человека, который стал вам особенно дорог?

За сравнение с щеками Плясуньи могли спорить свекла, гранат и вишня.

— Стрелок проводил вас в дом Оружейника?

Плясунья, радуясь перемене темы, живо откликнулась:

— Нет, нет. Со Стрелком мы встретились год спустя на арчинской ярмарке.

Тут она, полагая, что королеве приятно будет узнать о подвиге своего возлюбленного, поведала, как Стрелок их спас.

Аннабел внимала ей затаив дыхание, но буйной радости не обнаружила. Спросила:

— И… с тех пор вы не разлучались?

— Со Стрелком? Разлучались, конечно. Мы же бродили по всему королевству с труппой Овайля. Под Рофтом в такую переделку попали — страшно вспомнить. Если бы не господин Драйм…

Плясунья рассказала о встрече с королевскими воинами. Дойдя до того места, где Драйм предложил ей поехать в лагерь, Плясунья запнулась, опасливо взглянула на королеву, выдохнула:

— Я отказалась.

— Не поехали в лагерь? — переспросила королева. — Однако Стрелок в это время был в столице?

— В столице или у лорда Гаральда, не знаю, — легко откликнулась Плясунья и со значением повторила: — Я считала, что не должна появляться в лагере.

Тонкая морщинка залегла меж бровей Аннабел.

— Вы встретились с ним, когда вернулись в город?

— Да, — тихо отвечала Плясунья.

— Обрадовались встрече?

— Да. — Голос Плясуньи звучал еле слышно.

Королева поднялась. Плясунья тоже вскочила. Аннабел поглубже вдохнула.

— Любите его?

— Да.

— А он?

— Говорит, что тоже любит. — Плясунья вскинула на королеву круглые глаза: — Ваше величество, я осмелилась выслушать признание лишь потому, что твердо знаю: ваше сердце принадлежит другому. Ничего, кроме слов, между нами не было. Для меня, как и для всех, он король и ваш супруг.

Аннабел снова села. Опустила голову, скрывая улыбку: «Мне следовало догадаться. Рыжеволосая красавица… Ох, Артур! Стрелок тоже хорош…»

Она дружелюбно посмотрела на Плясунью, испуганную собственной дерзостью. Теперь Аннабел находила, что девушка стройна, у нее замечательный румянец и волосы цвета заката.

— Садитесь же, — мягко проговорила королева. — Я еще раз хочу поблагодарить вас за заботу о короле. Вы проявили немалое мужество…

Плясунья перевела дыхание. Села. Позволила себе нерешительно улыбнуться.

— Мужество? Я умирала от страха. — Плясунья вновь улыбнулась — в душе у нее все пело. — Меня Магистр ненавидит столь же пламенно. — И она рассказала о Шорке.

— Право, — заметила Аннабел, выслушав ее, — надо мне почаще вспоминать о собственной вине, едва захочется взроптать: «За что такие беды?»

— Разве вы в чем-нибудь виноваты, королева?

— Доверие ко лжи, — сказала Аннабел. — Доверие ко лжи. Страшный грех.

* * *

Впервые Стрелок, Аннабел и Артур встретились наедине. На несколько мгновений воцарилось неловкое молчание. Артур с преувеличенным вниманием оглядывал зал. По каменным стенам тянулись узкие высокие арки из светлого дерева. В каждой арке — картина: люди в доспехах или богатых одеяниях, строгие, холодные лица… Артур отступил на шаг, рассматривая один из портретов. С холста сурово взирал чернобородый мужчина в тяжелой пурпурной мантии и золотом венце — король Август Славный. Артур повернулся к Аннабел и Стрелку:

— Я отослал Драйма с отрядом в Борч. Лазутчики уверяют, будто город свободен. Заняв его, мы закроем дорогу на столицу. Каралдорцы на подходе к Милипу. Через десять дней могут быть здесь. — Он помолчал. — Вы многое успели. И город, и лагерь прекрасно укреплены. Я слышал, лорд Гаральд отправился в Бархазу. Приведет помощь?

— Нет, — ответил Стрелок.

— Почему? — поразился Артур.

— Легко привлечь чужеземцев, отвоевывая свою страну. Но и хозяйничать в ней будут чужеземцы.

— Вы правы. И все же нам трудно рассчитывать на собственные силы.

— Если лорд Гаральд добьется успеха, бархазцы придвинут свои отряды к границам Каралдора. Каралдорский король не сможет собрать здесь все войско.

Артур кивнул.

— Леди Дарль сопровождает своего супруга?

Ответила Аннабел — после паузы:

— Леди Дарль вернулась в Лильтере. Постарается прислать к нашим северным крепостям лильтерские корабли.

— Если бы я имел такой тыл, когда сдерживал врагов под Рофтом! — воскликнул Артур. — Каралдорцы не посмели бы вновь подступить к нашим границам. — И тоном ниже добавил: — Сам виноват, что помощи не имел.

Стрелок с Аннабел переглянулись. Артур вскинул голову:

— Полагаю, я должен был первым заговорить об этом. Вы простили, но я себе не простил.

— И я себе не простила, — откликнулась Аннабел.

Вспомнились ей последние дни лета — черные дни траура по отцу. Лепестки роз, усыпавшие дорожки в саду. Тронутый рыжиной мох на каменной скамье. Артур тогда уговаривал не спешить со свадьбой. Уступила. Испугалась — подданные взволнуются. Будто их могло волновать что-то кроме скорой войны! Артура в соблазн ввела.

А потом пришли страшные зимние дни. Артур предложил выйти за него замуж. Согласилась. От страха — тяготы правления принять на себя не пожелала. Открытой лжи поверила. Артуру обман давался нелегко. Могла узнать правду — по дрожи его голоса, по бегающему взгляду. И все же предпочла его умом жить — не своим. Своим слишком трудно.

Теперь поняла: истина сокрыта лишь от того, кто не желает ее видеть. Дорогая цена заплачена за урок.

— И я себе не простил, — промолвил Стрелок.

Представил дом в лесу, мелькание зеленых ветвей за окном, игру солнечных бликов в кадке с водой. Менестрель тогда сказал: «Времени не осталось. Нельзя ошибиться — исправлять ошибки будет некогда». А сам он ответил: «День свадьбы назначать не мне». Как сказал, так и сделал. Не стал торопить Аннабел. И вся тяжесть выбора легла на нее одну. В ошибке Аннабел — его вина.

— На третьем году правления король Артур оставил венец и королеву, которую не называл женой… Так или примерно так напишут в летописях. — Артур улыбнулся. — Разрешение Церкви получено, и Совет лордов даст согласие…

Стрелок с Аннабел внимательно смотрели на него. К лицу Артура прихлынула кровь. Он резко сказал:

— По сути, я королем никогда и не был. Правил Магистр. Я водил войска в битву. Если пожелаете, поведу и теперь.

— Да, — в один голос ответили Аннабел и Стрелок.

Аннабел продолжала:

— Я не уверена в согласии лордов. До решающей битвы они не захотят тревожить поданных таким известием.

— Подданных? — переспросил Артур. — Все вокруг — и в замке, и в лагере — знают правду.

Аннабел невольно улыбнулась. Артур торопил ее выйти замуж за Стрелка с той же горячностью, с какой два года назад умолял обождать. Только теперь ее сердце вторило его словам. Да и у Артура, кроме заботы о королевстве, была еще одна причина спешить — Аннабел вспомнила о рыжеволосой Плясунье.

Между тем Артур говорил:

— Для жителей страны я давно мертв. Весть о моем воскресении встревожит их не меньше, чем весть о вашем новом замужестве. Скажут… в королевстве появился оборотень.

Артур встретился взглядом со Стрелком. Теплыми и ясными были глаза лучника.

— Да, важно, кем тебя называют. Но много важнее — кто ты на самом деле.

— Кто я? — медленно повторил Артур. — Сперва я пытался играть роль Великого Лорда. Потом — воображал себя королем. Мне только предстоит узнать: кто я такой, какое дело мое. Боюсь, правда, — он слегка усмехнулся, — времени на это не осталось.

— Времени не осталось, — подтвердил лучник. «Семь лет потеряно со смертью Маргарет. И еще два года — из-за моей ошибки». — Идя в битву, нельзя оставлять лжи за спиной, — сказал Стрелок. — Нам может просто не выпасть случая открыть правду.

На лице Артура появилась прежняя чарующая улыбка.

— Что ж, воины, собираясь на смертный бой, надевают чистое.

Аннабел ничего не сказала — просто подошла и встала рядом со Стрелком. Артур смотрел — и удивлялся себе. Как мог некогда надеяться разъединить их? Как мог не видеть: эти двое — одно целое. «Теперь, — подумал он со злорадством, — в том же предстоит убедиться и каралдорцу».

* * *

Гильда не знала, что заставило ее отшвырнуть кисточку и краски и, едва не опрокинув стол, кинуться к дверям. Горшки, расписанные и поставленные рядком для просушки, с грохотом посыпались на пол. Испуганно закричала Плясунья, танцевавшая с ложкой варенья в руке:

— Гильда, Гильда, что случилось, куда ты?

Выскочила на лестницу следом. Обычно медлительная Гильда летела по узкой винтовой лестнице, не касаясь перил.

— Гильда, осторожнее, убьешься, Гильда! — надрывалась Плясунья.

Гильда бежала полутемным коридором. Как далеко светлый прямоугольник дверей! Гильда не понимала, что бросило ее вперед. Почему сердце ноет от нетерпения? Услышала тревожный хор голосов во дворе? Но слов не могла различить, а нынче всякий разговор тревожен.

Гильда выскочила за порог. Добрый десяток дружинников — кто верхом, кто спешившись — сгрудились у ворот. Лица красные, потные, бока коней словно водой облиты. Один за другим выбегали во двор слуги, останавливались в отдалении. Гильда машинально откинула косу за спину. У слуг чутье острое, по малейшему ветерку бурю угадывают.

— Гильда, что случилось?

«Чей это шепот? Да, Плясунья…» Гильда хотела ответить, что не знает, но тотчас забыла о подруге. Обводила взглядом дружинников. Многих помнила в лицо — это были воины из отряда Драйма. Но где же сам Драйм?

Словно из-под земли вырос Стрелок:

— В чем дело?

Дружинники — все уже спешились — вытолкнули вперед двух мужчин в серых дорожных плащах. Один так низко склонил голову, что Гильда видела лишь огненно-рыжие вихры. Второй — обмякнув, словно пустой мешок, закатил мутные глаза, прижал руку к груди, трясся мелкой дрожью.

— Плут! — вскричал Стрелок. — Живой!

Только теперь Гильда признала Плута. Оплошала, да и не диво: Плут с лица был сер, на радостный возглас Стрелка не ответил и, вообще, казалось, едва на ногах держался.

Артур стремительно прошел сквозь раздавшуюся толпу. Спросил резко:

— Что случилось?

Королева Аннабел пересекла двор, остановилась рядом с Артуром. Лицо ее ожило — увидела Плута. Затем уголки губ опустились, тревожно затрепетали ресницы.

— Где Драйм? — Голос Артура сорвался на крик.

Один из дружинников выступил вперед:

— Мы были в полумиле от ворот Борча, когда увидели этих людей. Они бежали по дороге, а следом гнались конники Магистра…

— Где мой брат?!

— Господин Драйм велел нам с Тойлом взять беглецов на коней и скакать в Дарль. Сам вместе с остальными прикрывал отступление.

— Убит? — перебил Артур.

— Захвачен живым. Воинов Магистра было больше, из наших спаслись только эти. — Он махнул рукой в сторону безмолвного полукруга.

Гильда видела, как качнулись назад дружинники, — верно, лицо у Артура сделалось страшным. Вновь откинула косы — мешают. Нет, известие не сбило ее с ног. Собственно, она все знала — с первого мгновения, как кисточка обожгла ей ладонь.

Аннабел, порывисто обернувшись, коснулась руки Артура. Нет, она могла поклясться, зла Драйму не желала. И все же… все же не простила. Не этим ли навлекла беду?

Плут стоял повесив голову. Он и слова вымолвить не мог, лицом почернел. Из-за него Драйм попал в беду. Верно, отряд был выслан за ним. Теперь Драйму головы не сносить. Да еще венцы эти, будь неладны! Ясно, Магистр взбеленился. Отличиться им с Албом захотелось! Отличились, ничего не скажешь.

— Ральд, в погоню! Сколько…

Дружинники с полуслова угадали его вопрос.

— Не меньше двух сотен.

— Ральд, возьми втрое больше людей!

Приказ дважды повторять не пришлось. Дождавшись, пока на дороге осядет пыль, Артур кивком велел Плуту с Албом следовать за ним.

— Примут с распростертыми объятиями, — бурчал Алб, поднимаясь по лестнице, — спасибо, если не повесят. Одна надежда на венцы.

Он зашептал что-то на ухо Плуту, тот яростно отмахнулся.

Они оказались в зале совета. Алб осмотрелся. Сурово, холодно взирали со стен закованные в латы рыцари, облаченные в шелка вельможи. Алб невольно втянул голову в плечи. Они с Плутом замерли у дверей, не смея сделать ни шагу. Артур, казалось, забыл о них. Стоял, слепо глядя перед собой. Аннабел сжала руки. Какие слова найти? В подобной беде не утешишь. Артур повернулся к ней:

— Они убьют его. Если почувствуют, что окружены и пленника могут освободить, — убьют.

— Капитан не станет рисковать, — убежденно откликнулась королева. — Будет действовать наверняка.

— Если не догонит… — Артур беззвучно шевельнул губами.

— Что?

— Драйму лучше умереть, нежели живым попасть в руки Магистра…

— Подождите, Артур, — рассудительно заговорила королева. — Не стоит отчаиваться. В конце концов, Магистр не безумен. Должен понимать: вдруг победа останется за нами? Что тогда вы сотворите с ним?

Артур чуть оживился:

— Вы правы, Аннабел. Магистр попытается с нами сторговаться. Не знаю, чего он может потребовать? Чтобы мы пропустили каралдорцев без боя?

Невеселая улыбка скользнула по губам Аннабел.

— Думаю, желания его окажутся скромнее. Магистр не поверит, будто ради брата вы готовы отказаться от венца.

Артур вспыхнул. Хорошо помнил: в день, когда объявил Стрелка оборотнем, Аннабел бросила ему в лицо: «Хотите мира? Согласна. В обмен на жизнь вашего брата!» Был миг — он колебался…

— Только бы Магистру хватило ума пощадить Драйма! Только бы ему хватило ума, — повторял Артур как заклинание.

Тут он вспомнил наконец о Плуте. Поманил пальцем. Взглянул неласково на невольных виновников. Плут, и прежде проклинавший себя на чем свет стоит, под этим взглядом совсем съежился.

— Рассказывай, как дело было.

— За нами выслали погоню… — едва смог выговорить Плут.

Алб в ужасе толкнул Плута локтем:

— Неправда! Не за нами гнались, не мог Магистр знать, в какую сторону мы направились. Это случайность.

— Конечно случайность, — поддержала Алба королева. — Ради двух человек Магистр такой большой отряд не отправил бы. Думаю, они торопились в Борч, Магистр прослышал о бегстве лорда Накса.

Плут с надеждой взглянул на нее.

— Тебе не в чем себя винить, — продолжала Аннабел. — Боюсь, Драйм неминуемо встретился бы с отрядом Магистра не на дороге, так в Борче.

— Борч! — вскинулся Артур. — Если старшины не откроют ворота, я возьму город штурмом! Я… — Лицо его задергалось, и Артур, резко повернувшись на каблуках, покинул зал совета.

Аннабел проводила его взглядом, коснулась кончиками пальцев виска. Голова наливалась болью.

— Я очень рада, что ты… — Поправилась: — Что вы оба на свободе. Отдыхайте, набирайтесь сил. Боюсь, передышка выдастся небольшой.

«Получить награду за венцы и бежать подальше, — внушал себе Алб. — Здесь вскоре такое начнется…»

— Несчастье с Драймом омрачило нашу встречу, — королева повернулась к Плуту, — однако и я, и все твои друзья благословляем час, когда тебе удалось вырваться из рук Магистра.

…Гильда ползала по полу, собирая в подол черепки.

— Послушай, — твердила Плясунья, — послушай. Капитан Ральд их догонит.

Гильда не отвечала, выковыривая осколок из трещины. Плясунья беспомощно сжала руки — хорошо знала этот отчаянный, невыносимый страх за дорогого человека. Не избавиться от этого страха, не спастись: если любишь, боишься потерять. Если любишь — чужая боль острее собственной пронзает.

Как утешить Гильду?

— Магистр не посмеет казнить Драйма. Побоится. Артур со Стрелком непременно выиграют битву. И тогда…

Гильда наконец справилась с черепком. Сказала больным голосом:

— Магистр отплатит Драйму и за спасение короля, и за Тург. Выместит на нем злобу.

— Не посмеет.

— Магистр сломает его. Заставит просить Артура об уступках.

— Никогда! — Плясунья тряхнула рыжими кудрями. — Драйма не так-то просто сломать. Никогда он не согласится.

— Никогда? — Гильда подняла глаза, и Плясунья села. — А если ему пригрозят огнем?

* * *

Лорды раздумывали недолго. Не было времени препираться — каралдорцы приближались к Дарлю. Признали лорды: Артур не муж Аннабел, а потому не смеет носить корону. Но — в грозный час — трон пустовать не должен. Пусть поспешит королева, изберет себе мужа, стране — государя.

Аннабел и сама медлить не желает. Избранник ее всем известен, успел себя показать — и в каралдорской сече, и когда гонцов Магистра перехватил, предательство открыл, королевство от внезапного вторжения спас, и когда дружинников из Турга вызволил. Отныне рядом с черным львом на королевском гербе появится белый олень.

…Аннабел со Стрелком обвенчались в маленькой замковой часовне.

Проста и строга церемония. Ни у жениха, ни у невесты нет положенной свиты, нет парадных одежд. Да и лорды не в парче, не в золоте — в доспехах.

В глазах Аннабел — солнечные блики. Однажды в ее жизни все уже свершалось по обряду, свершалось как положено. Было и подвенечное платье, и столичный собор, и голос органа, и свита нарядных дам. И все это ничего не стоило. Драгоценны лишь глаза, зеленые, как лесное озеро; и крепкие руки, готовые укрыть от любой беды. Потому и свечи пылают ярко, как никогда, удивительно чист и весел перезвон колоколов, а случайные гости кажутся самыми близкими друзьями.

Стрелок улыбается жене. В душе они давно называют друг друга мужем и женой. Чуть не в первую встречу решили: все дороги пройдут рука об руку, ни на день не разлучаясь. Два года минуло, пока единый путь обрели. Долгий ли? Короткий? Не стоит гадать. Главное, до конца — вместе.

Коронация следует немедленно после свадьбы. Невольно все взгляды обращаются к Королю. В лице его что-то неуловимо изменилось. Словно проявились скрытые до поры черты, словно упал потертый плащ, прикрывавший шитое золотом одеяние. Два года назад Аннабел в нечаянном встречном узнала лесного короля. Теперь всем кажется, будто под королевскими изумрудами можно представить только эти зеленые глаза.

Чудесно получилось с венцами! Как уцелели от огня? Видно, Магистр поспешил прибрать их к рукам еще до пожара, едва король с королевой бежали из своих покоев… Алб, вернув венцы владыкам, получил щедрую награду и поспешил скрыться. Лишней минуты задерживаться в Дарле не стал.

…Король собирает военный совет. Полководцем называет лорда Артура. Тот предлагает дать бой у стен Борча.

— Так мы преградим каралдорцам путь к столице.

На совете присутствует и королева. Она говорит:

— Мы обязаны попытаться решить дело миром. Понимаю, надежды на это почти нет. И все же…

Король соглашается:

— Отправим к каралдорцу гонца с письмом.

Лорд Бертрам обводит взглядом собравшихся:

— Кто захочет рискнуть головой?

Советники смотрят в пол и начинают ерзать в креслах. Тогда раздается спокойный голос Короля:

— Я знаю такого человека.

* * *

Двойной ров и частокол со сторожевыми башнями окружали лагерь каралдорцев. Большое войско привел каралдорский король, да еще пополнил его пехотинцами и всадниками, спешно набранными в Баттии, Арче, Рассе и ближних к ним селениях. Впрочем, их в основной лагерь не допустили, наемники стояли в двух милях к югу.

Часовые у ворот смотрели, как заклубилась пыль на дороге. Гостей не ждали, подняли тревогу. Всадники летели галопом.

— Маловато для атаки, — засмеялся взбежавший на башню сотник.

Перед самыми воротами скакавший во главе отряда осадил коня. Вскинул к губам рог, затрубил. Воины, сгрудившиеся за частоколом, удивленно переговаривались. Сигнал рога звучал непривычно, посланцы Магистра подавали иной. Юноша, ему едва ли сравнялось шестнадцать лет, отнял рог от губ, взмахнул рукой. Тогда один из верховых развернул знамя. Поднялся на задние лапы черный лев, запрокинул голову белый олень.

Со всех сторон раздались изумленные восклицания.

Уже бежал к расшитому золотом шатру воин.

— О властелин! Посланцы короля, посланцы королевы.

Каралдорец изогнул тугие губы. Улыбнулся? Поморщился?

— Самозванцы… Что ж, я их выслушаю. Может, помилую.

— О, как ты добр, повелитель!

Каралдорец надевает кольчугу, перевязь, усыпанную рубинами, опускает пальцы на крестовину меча.

— Пусть приведут гонцов.

Меж двух рядов разноцветных шатров следуют юный паж и Менестрель. В руках пажа белый свиток, перехваченный алой лентой, скрепленный королевской печатью. В глазах пажа — страх и восторг. Он увидит грозного чужеземца. Паж распрямляет плечи, вздергивает подбородок. Он не смутится, не затрепещет под ужасным взглядом проклятого южанина. А если вероломный владыка вздумает их уничтожить, встретит смерть бестрепетно.

Тут паж невольно споткнулся. Может, каралдорец не столь вероломен? Паж украдкой взглянул на своего спутника и почему-то сразу опустил глаза. Менестрель был спокоен, но подобному спокойствию паж не завидовал.

Над сверкавшим золотом шатром веял стяг. Черный ворон распластал крылья, кружит над башнями крепости.

…Трехзубый золотой венец, пунцовые губы на смуглом лице. Голос, подобный гулу камнепада.

— Отчего это гости мне не кланяются?

— На нашей земле мы хозяева, ты — незваный гость. Тебе надлежит кланяться первым, — выпалил паж и сам испугался собственной дерзости.

Приближенные короля злорадно замерли. Сейчас вылетит из ножен волнистый клинок — и юнец распадется на две половинки. Никакая кольчуга не спасет.

Почему медлит король? Смущен неприкосновенностью гонцов? Щадит юность? Изобретает достойную казнь?

Каралдорец едва слышит вызывающий ответ, едва видит мальчишку — так занимает его тот, другой, что молчит.

Менестрель встречается взглядом с каралдорцем. «Дай посмотрю на тебя, король. Давно хотелось мне встретиться с тобой лицом к лицу. Долгие годы думал я об убийце Маргарет. У него, должно быть, волчьи клыки, твердил я себе, глаза тигра, сердце шакала. Страшен он, словно ночной кошмар. Но нет. С виду ты похож на человека. Ростом, размахом плеч удался».

Каралдорец сдвигает черные брови. Грозная морщина прорезает высокий лоб. «Уж не вздумал ли ты судить меня, бродяга? Кто ты предо мною? Могущество мое безмерно. Стоит мне нахмурить брови — двинутся войска, стоит сжать губы — народы падут ниц, стоит шевельнуть пальцем — богатства мира будут мои».

Холодны глаза Менестреля. «Могущество твое призрачно, король. Разве можешь ты повелевать сердцами? Острослов, умеющий нас рассмешить, скрипач, заставляющий нас плакать, поэт, пробуждающий нашу совесть и мужество, обретают большую власть над нами, нежели ты».

«Даже через века имя мое будет внушать страх!»

«Безрадостный удел — внушать страх, не любовь».

«Эта страна покорится мне!»

«Перед тобой склонятся лишь воры и глупцы».

Чернее тучи стал каралдорец.

«Опусти глаза, бродяга. Или не знаешь — твоя жизнь в моей руке!»

«Я готов к смерти. Готов ли ты? Разве знаешь свой час? Что если не через год, не завтра, а сегодня, в сей миг исполнится твой срок? С чем покинешь этот мир? Уйдешь, улыбаясь? Или, вцепившись обеими руками в землю, захрипишь-застонешь: не сейчас, не успел, не так думал…»

Каралдорец опустил коричневые веки. Бестрепетно выезжал он на поле брани. Отваживался бродить ночами в самых разбойничьих закоулках столицы. Он еще молод, силен. Пусть другие умирают за него. Сам он уйдет не прежде, чем вкусит всю сладость человеческого века… Отчего же захолонуло сердце? Отчего вспомнилось, как тяжко умирала мать? Отчего Маргарет предстала перед глазами, темное платье, зеленый шарф… Маргарет сама виновата! Полюби она его, как должно супруге, согласись служить его замыслам, он бы ее пощадил. Объявил бы безумной, запер в высокой башне, навещал…

И королевство это не он обрек гибели! Он лишь покупал, продавал Магистр.

Почему так ноет сердце? Почему холод подступает к груди? Гонцов обыскали перед входом в шатер, оружия при них нет… Почему же он чувствует дыхание смерти? Бежать… Повернуть войска… Возвратиться в Каралдор, в замок из черного гранита, затворить двери, молить о прощении тень Маргарет…

Гневом вспыхнул каралдорец. Или зря он ждал столько лет? Или грозный враг перед ним? Чего испугался? Даже не слов — взгляда! Этот королевский посланец и рта раскрыть не посмел!

— Говорите, с чем пришли.

Паж на негнущихся ногах сделал пару шагов, подал свиток. Каралдорец сорвал печать, развернул. Бурой кровью налилось лицо его. Король поднял глаза в красных прожилках. Сказал с натугой:

— Я оставляю вам жизнь только для того, чтобы передали мои слова. Самозванку, именующую себя королевой Аннабел, я велю отстегать кнутом на главной площади столицы. Что до мнимого короля, то голова его украсит ворота моего замка.

…Юный паж ускорял и ускорял шаги. Неужто их отпускают? Нет, он поверит в это, лишь когда окажется за воротами. Вот и частокол. Скорее бы миновать. Скорее на свободу. Что такое, почему задержка? Паж невольно ухватил Менестреля за локоть. Певец поднял голову.

В ворота лагеря въезжал небольшой отряд. Впереди — худенький юноша в черной одежде приверженца Магистра. За спиной его виднелся лук, у седла покачивался щит с изображенными на нем перекрещенными стрелами. Лицо юноши показалось Менестрелю знакомым. Спустя мгновение вспомнил: этот невысокий паренек был главным соперником Стрелка на состязаниях. Два года прошло, а повзрослел он на все двадцать. Гирсель повернул голову, встретился взглядом с певцом. И было в глазах юноши нечто такое, что заставило Менестреля обернуться и посмотреть ему вслед.

* * *

— Развяжите его!

Драйм с трудом пошевелил онемевшими пальцами. Тугие путы, словно на куски, рассекли тело. Распухший язык едва ворочался во рту. Голова кружилась.

Магистр тожествующе глядел на пленника. Удача! Какая удача! Судьба вознаградила его за потерю Борча, предательство Алба, Лурха и прочих, утрату венцов.

— Как поступить с тобой? — ласково заговорил Магистр. — Насытить толпу зрелищем? Убийце короля положена особая казнь. Сначала тебе отрубят руки, потом ноги и лишь затем отсекут голову.

За прошедшие дни Драйм свыкся с мыслью о смерти и знал, что умирать придется долго и страшно. Что ж, он воин. Лучше ли изнывать в тяжких мучениях под бессильными взглядами лекарей? Глупо, конечно, получилось. Мог ускакать в Дарль. Но плох предводитель, бросающий своих воинов… Зато Плут спасся…

— Может, ты хочешь испытать на себе ловкость каралдорских палачей? Проверить, и в этом ли чужеземцы сноровистее?

Онемевшее тело отзывалось режущей болью на малейшее движение. Что с Гильдой будет, когда узнает? С Артуром? Как о них подумаешь, выть хочется, головой о каменные стены биться.

— Боишься, Драйм? Правильно боишься. В этом подземелье многие побывали. Взять хотя бы двух городских старшин. Перечить мне вздумали, глупые! Друг друга грызли от голода. — Магистр резко нагнулся над пленником: — Отвечай, король жив?

Драйм разомкнул запекшиеся губы. Издал короткий смешок, словно горсть песка в стекло кинул.

— Ротозеев ты набрал, а не лучников. Жив.

Магистр ждал этого ответа, и все же тугой ком свернулся внизу живота.

— Лжешь!

Драйм промолчал. Магистр снова заговорил — вкрадчиво, с ухмылочкой:

— Что, Драйм, хочется жить? А ты попроси, попроси меня. Может, сжалюсь… Кто из лордов к вам переметнулся?

Драйм сидел, крепко ухватившись руками за скамью, обратив лицо к низким сводам.

— Молчишь? Молчи. Легкой смерти захочешь — заговоришь.

Магистр обернулся к стражникам, коротко приказал что-то. Они засуетились. Когда в очаге загудело пламя, Драйм открыл глаза. Магистр стоял над ним скрестив руки на груди. Желтоватые отблески падали на его жирные щеки.

— Сейчас, Драйм, тебе принесут пергамент и перо, и ты напишешь своему дорогому братцу Артуру, чтобы он…

Магистр помедлил. Драйм, не мигая, смотрел на него.

— Напишешь, что Магистр предлагает обмен… Пусть твой обожаемый братец явится с отрядом в сто человек к Луну…

— Нет.

— Драйм, — сказал Магистр, — я не стану испытывать твою крепость на дыбе и не буду утомлять палача, повелев пытать тебя водой. Я просто позволю огню довершить начатое.

Драйму показалось, что он проваливается куда-то. Смерть? Если бы смерть!

— Бери письмо и пиши: «Артур, спаси меня».

Драйм мертвой хваткой вцепился в скамью.

Магистр говорил спокойно, почти добродушно:

— Ты не выдержишь, Драйм. Или забыл, какие язвы выжигает огонь, как воняет горелая плоть?

— Он не поедет, — хрипло ответил Драйм. — Почувствует западню.

— А ты так напиши, чтоб поверил.

Стражник ткнул лист пергамента в самые руки Драйма. «А что если… Не глупец же Артур, поймет: вынудили пыткой!» Но в глубине души таилось знание: брат обманется надеждой, кинется в столицу и погибнет.

— Придется освежить твою память, — спокойно проговорил Магистр.

Один из стражников ткнул факел в самое лицо Драйма. Тот отпрянул, закрылся рукой. Огонь ужалил запястье. Драйму показалось, что на него накинули сеть из расплавленного металла, — запылали болью давние шрамы. Драйм задохнулся, тело вмиг стало липким от пота.

— Бери пергамент. Пиши.

Драйм судорожно озирался. Не вырваться, шестеро стражей в доспехах, и за дверью латники. Магистр близко не подходит, бережется.

Драйм чувствовал, как слабеет его воля. С ужасом понимал, что уступит, напишет, предаст. Есть мука, которую никому не вынести.

— Не заставляй меня ждать!

Вот теперь в голосе Магистра звучала угроза. Страх рвал Драйма на куски. Сейчас пламя бешеным псом вгрызется в тело, прожжет до костей. Вздуется пузырями, лопнет кожа, обуглится мясо. Страх сильнее боли, его не одолеть. Только пройти насквозь…

Драйм рванулся с места так внезапно, что стражники впустую взмахнули руками — не успели перехватить. Прежде чем они развернулись, Драйм оказался подле очага и по локоть сунул руку в огонь.

На мгновение все оцепенели. Драйму показалось: пламя как будто расступилось и приугасло. И вдруг ошеломляющая боль — такую вообразить-то трудно, не то что вытерпеть — скрутила его, бросила на пол. Стражники подскочили, отшвырнули от очага. Драйм перелетел через скамью, ударился головой об пол и хлынувшей сверху водяной струи уже не ощутил.

* * *

Близок час битвы. Смутен рассвет, тускло небо, густы росы. Воздух недвижен. В полной тишине лишь конь фыркнет да доспех звякнет — выстраиваются войска. Королевский шатер на Белом холме. В землю воткнуты древки стягов. Черный лев на белом поле. Белый олень — на зеленом.

Из молочной пелены возникает человек. Плащ его намок от росы, кольчуга влажно поблескивает. Навстречу ему из шатра выходит Аннабел. В этот час она не желает скрываться за стенами крепости. На голове Аннабел — венец с переливчатым опалом. Король принимает из ее рук другой — с крупными изумрудами. Каждый воин узнает Короля — и по белому плащу, и по золотому обручу, надетому поверх шлема. Узнают свои — воспрянут духом, узнают враги — озлобятся. Где будет Король, там начнется самая жаркая сеча.

Юный паж, дрожа от возбуждения, поднимает щит. Он добился великой чести: прикрывать Короля во время боя.

Пласты тумана отрываются от земли, медленно тают. Когда туман рассеется, в войсках заиграют атаку.

Артур сбрасывает плащ, вынимает из ножен меч, прижимает к губам клинок. Слуга подводит Турма. Касается Артур нежной конской морды, перебирает белую гриву.

— Может быть, это наша последняя битва. Не подведи.

Капитан Ральд тоже сбрасывает плащ. Для пробы взмахивает мечом — словно огненное колесо кружится над головой.

Только накануне вернулся Ральд — устал и мрачен.

— Мы настигли отряд Магистра. Увы, предводитель меня перехитрил. Сразу за Борчем он покинул отряд, взяв с собой пленника и десять человек охраны. Спустился к реке, купил лодку и добрался до столицы по воде. Когда я это узнал, поздно было догонять…

Тем же вечером прибыл гонец от Магистра.

— Лорд Артур, примите его, — говорит Король.

— Проводите дорогого гостя в лучшие покои, — бросает Артур слугам. — Я выслушаю его завтра… После битвы.

В глазах Гильды — мука, все избегают взгляда ее, даже Артур. Низко склоняет голову Плут. И не виноват, а места себе найти не может.

…За три дня до битвы Скрипач, проснувшись ни свет ни заря, забарабанил в дверь Плясуньи. Она вскочила, встрепанная:

— Что? Замок штурмуют?

— Нет. Прошу, сходи со мной в Борч.

— Зачем?

— К скрипичному мастеру.

Плясунья присела на деревянный порог. Обеими руками вцепилась в ворот рубахи. Глядя поверх ее головы, Скрипач говорил:

— Сегодня я видел во сне затонувший город. Море билось о сваи. Колокола гремели. А по берегу брела белая олениха. Когда копыта ее касались воды, рождалась музыка — такая прекрасная, что и слабый отзвук ее должен радовать сердце. Я пойду в Борч и куплю скрипку. Пусть это будет обычный инструмент. Я вложу в нее душу. Пусть создам лишь тень той музыки — она окажется прекраснее всего доселе слышанного.

…И музыка звучит. Слушают ее гости Артура и Плясуньи. Радость озаряет лицо Артура ярче, нежели пламя свечей. Он избрал жену по сердцу. Надолго ли счастье — никто не знает. Впереди страшная битва. И все же на губах Артура улыбка ликования: величайшая опасность позади. Извилистым путем шел, мог навек со своей судьбой разминуться. Теперь этих волшебных часов у него никто не отнимет.

Плясунья смотрит на Артура не отрываясь. Вот он склоняет голову, все внимательнее прислушиваясь к пению скрипки, будто старается различить чей-то иной голос, будто внимает дальнему зову.

Артур крепче обнимает жену, говорит:

— Я не боялся смерти, теперь и жизни не боюсь. Я знаю, что буду делать дальше.

Плясунья прячет лицо. Она заставит себя быть смелой, не вспоминать о грядущей битве. Что ждет впереди? Неважно. Важно, что сейчас нет людей счастливее их.

…Скрипач, прижимая к груди инструмент, всходит на стену Борча. С ним Флейтист, Гильда, Плясунья, Оружейник, Плут, Менестрель. Плясунья цепенеет в ожидании. Предстоит сеча кровавая. Что сулит? Поражение? Победу — какой ценой? Что если — вымолвить страшно — и Король, и полководец головы сложат? Плясунья видела, как Артур в битву собирался. Словно к смерти готовился. А ей — стоять на стене, руки ломать, неотрывным взглядом следить… Вдруг упадет на ее глазах мертвым…

Менестрель касается струн. В его глазах нет страха, сильно и твердо звучит голос:

— Сбросив годы и горе с плеч,

Я сегодня берусь за меч,

Но, предчувствуя грозный бой,

Я и песню беру с собой.

Сеял хлеб иль лелеял сад —

Ты теперь, как и я, солдат.

Что привычно тебе и мне —

Во вчерашнем осталось дне.

Позади, распластав поля,

Сонно дышит твоя земля,

И деревья в ее садах

В страхе молятся о плодах.

Суждено ль им увидеть свет?

Вот вопрос, за тобой ответ,

Молчаливой стоят стеной

Города за твоей спиной.

В пенье наших с тобой клинков

Оживут голоса веков.

Безвоенного века нет,

Каждый в красный окрашен цвет.

Коль палитра веков бедна,

В том и наша с тобой вина.

Ты слуга и герой холста,

Пробуй краски, меняй цвета.

Если меч твой направит месть —

Боль в душе, как и радость, есть,

Только шепчет-поет листва,

Что не местью душа жива.

Это значит — идут бои

За счастливые дни твои.

Зря ли память об этих днях

Из сердец прогоняет страх?

Во вчерашнем оставив дне

Что привычно тебе и мне,

Ты, предчувствуя грозный бой,

Память счастья возьми с собой.

Нам кровавить мечей клинки

Милосердию вопреки,

Память счастья держа в уме,

Как надежду на свет во тьме.

…Гирсель проснулся до света и, просыпаясь, подумал, что давно уже не видел таких чудесных снов. Там было много солнца, сверкали снежные шапки гор и мать, смеясь, протягивала с порога руки…

Гирсель выглянул из шатра. Мир утонул в тумане. Очертания соседних палаток едва угадывались. Смутным силуэтом вырисовывалась береза, росшая у входа в шатер. Вчера Гирсель заметил в сочной летней зелени желтый лист, словно прядь седины в волосах стареющей женщины. Его мать умерла, не дожив до серебряных нитей…

Впрочем, Гирсель твердо решил не допускать грустных мыслей. Сейчас туман рассеется и взойдет солнце. Странно, раньше у него не находилось времени полюбоваться восходом, да, признаться, и желания не было. Думал, уж этого добра на его долю выпадет без счета, успеет наглядеться.

Туман не помешал Гирселю добраться до родника — их было два внутри частокола. Вода оказалась такой студеной, что у него заныли зубы. Он наслаждался водой, пытался распробовать ее вкус, вкус солнца и льда. А в шатре его ждал пышный каравай и несколько яблок — сквозь тонкую кожицу пылал румянец. Первые яблоки в этом году, налитые, медовые.

Гирсель сидел на пороге шатра, хрустел сочным, душистым яблоком, смотрел, как меняется цвет неба. Туман клочьями отрывался от земли, вот над разноцветными шатрами зажглась розовая полоса, лиловый мрак отступил, растеклось золото, и, наконец, обагрив облака, показался солнечный диск.

Гирсель даже о яблоке забыл. На что прежде он расточал свои взгляды?

Он слышал, как десятники отдавали приказы, как выстраивались воины. Люди были неговорливы, повиновались молча и быстро. Пришла пора подниматься и ему. Тут Гирсель обнаружил, что не может сдвинуться с места. «Я не пойду! — закричало тело. — Мне мил этот свет. И румяные яблоки, и хрусткая корочка каравая. Я боюсь боли!»

Гирсель сидел, бессильно уронив руки на колени. Яблочный огрызок валялся в пыли. «Тебе не надо ничего делать. Оставайся на месте. Это так просто. Ты думаешь о родителях? Так рассуди, будь они живы, разве не кинулись бы тебе в ноги: «Сынок, пожалей себя!»».

Гирсель зажмурился, из-под ресниц выступили слезы. Он бросил свое тело вверх, побежал, взметая дорожную пыль. По щекам катились слезы. Служил верно, служи и впредь, одобряй все содеянное каралдорцем! Мол, спасибо тебе, король, за дом разоренный да за хрупкие кости, горячим пеплом присыпанные!

Как хочется еще яблок и родниковой воды, да что там яблок, хочется просто постоять на лугу, обратив лицо к синему небу… или к черному, и дождь в лицо — все радость!

Войска приготовились к битве. Сойдутся в низине, когда развеются остатки тумана. Каралдорский король приказал раскинуть шатер на небольшой возвышенности, против Белого холма. Облачился король в серебряные доспехи. Забрало было поднято, черные глаза усмехнулись, встретив взгляд Гирселя.

— А-а, посланец Магистра. Вынешь нынче стрелу из колчана?

Голос не служил Гирселю, южанин ответил кивком.

— Что ж, усердие я награждаю, — прогремел каралдорец. — Займи место среди лучников.

Гирсель поспешил туда, где развевалось знамя с черной пантерой, — лучниками командовал Равс, Черная Пантера.

Отбежав шагов на двести, Гирсель обернулся. Люди, собравшиеся у шатра, казалось, окаменели. Знаменосец с «Вороном Каралдора». Оруженосец короля с тяжелым щитом. Двое стражей с огромными, в рост человека, двуручными мечами. И сам каралдорец — серебряная фигура на фоне лазурного неба.

Гирсель потянул из колчана стрелу. Дважды он промахнулся: на состязаниях и… метя по убегавшему королю Артуру. Третий раз попадет в цель. Не может же человек и жить, и умереть впустую?

Еще бы разок светлый мир взглядом обвести! Некогда. Король опустит забрало и…

Разогнулся лук. Еще гудела, еще дрожала тетива, а узкий наконечник стрелы вошел в глаз каралдорскому королю, и повалился король на землю бездыханным.

Гирсель успел увидеть огромный купол неба с застывшим на нем одним-единственным облаком. И небо это перечеркнули лезвия огромных мечей.

…Замерли войска перед битвой. Знаменосцы держат разноцветные стяги. Белый лебедь лорда Мэя, вепрь лорда Вэйна, волк лорда Бертрама, единорог лорда Гаральда, алые маки и меч «Грифон» лорда Артура. Редеет туман. Открывается зеленая чаша долины. Сейчас трубы возвестят атаку, двумя стенами сойдутся бойцы…

Но что это? В рядах каралдорцев замешательство, их строй ломается…

Королевские дружинники кричат в изумлении: «Уходят! Каралдорцы уходят! В стане врага играют отступление!»

Король оборачивается к лорду Артуру. Что это? Ловушка? Артур не может ответить.

Вот скачет через поле гонец, размахивает дубовой веткой. Вестник мира?

Конь одолевает крутой подъем, наездник спешивается, отвешивает торопливый поклон Королю:

— Сегодня утром был вероломно убит наш повелитель. Командование принял Ладрек — двоюродный брат короля. Он просит мира. Не чините препятствий — сегодня же уведет войско.

Король с королевой молча смотрят друг на друга. О славных деяниях повествуют летописи, о яростных битвах, о тяжелых поражениях и небывалых победах. Ныне попадет в летописи рассказ о великом чуде.

— Пусть уходят, — отвечает Король. — Мы не ударим в спину.

И все же полного доверия каралдорцам нет. Воины остаются на прежних местах, доспехов не снимают.

Лишь когда каралдорцы покидают лагерь и ползет прочь от Борча серебристая змея, когда удаляются пешие и конные и обозные лошади влекут тяжелые телеги, начинают понимать Король с королевой: сказанное гонцом — правда.

…Ладрек торопится в Каралдор. На голове его красуется трехзубый золотой венец. Не до чужих престолов Ладреку, на своем бы усидеть. В столице Каралдора остался наместником дядя короля. Едва прослышит о кончине племянника — объявит себя повелителем. Нельзя мешкать. Да и что ожидает здесь? Короля застрелил посланец Магистра. Значит, Магистр, эта подлая тварь, успел переметнуться к королеве Аннабел. Нет, домой, домой, в Каралдор. Время «Ворона, распластавшего крылья» закончилось. Отныне герб Каралдора — «Ястреб, камнем падающий к земле».

* * *

Тяжко чувство вины. Бесполезны упреки: «Поступи я тогда иначе…» Ничего изменить нельзя. Даже прощения не вымолить.

Известно уже, кто сразил каралдорца. Найдены в покинутом лагере останки Гирселя.

В молчании стоят Король, Аннабел, Артур, лорд Гаральд. Минувшим утром вельможа вернулся из Бархазы. Аннабел не может взглянуть на него без слез. Лицо лорда спокойно, но голос тускл, плечи опущены, звук шагов неровен.

Лорд Гаральд молча выслушал рассказ о Гирселе.

— Он сразу умер?

— Да. Стражи зарубили в ярости… Пыток не было.

Лорд Гаральд кивнул. Выгнал мальчишку, как собаку, хотя собаку еще пожалел бы! Кричи теперь во все горло — прости! — не услышит. Гирсель, Гирсель… Много ли хорошего в жизни видел? Брань да побои. Любви, ласки не знал. Умер одиночкой. Слово привета перед смертью послать было некому.

Король преклоняет колени. Смел был Гирсель! И горд. Друга могли обрести.

Артур забыл о трехгранном наконечнике, о нанесенной обиде, о причиненной боли. Как странно! Не король, не полководец был избран судьбой. Королевство спас никому не известный мальчишка.

На том месте, где стрела Гирселя настигла каралдорца, насыпан курган.

Король с королевой торопятся вернуться в столицу, а еще больше торопится Артур — страшится за побратима. Но прежде велит привести гонца Магистра. Король с королевой не намерены вступать в переговоры с мошенником Шорком, удостаивать посланного беседы. Артур, напротив, жаждет объяснений.

Гонец разодет в парчу и бархат, плащ золотом шит. А лицом — желт, запинается, заикается на каждом слове. Артур ласково улыбается, спрашивает, что велел передать господин Магистр.

Гонец трясется мелкой дрожью. Ох, дорого бы он дал, чтобы оказаться за много миль отсюда, никогда Магистра не знать, не слышать, что грозился тот сделать с Драймом, если Артур условия отвергнет.

— В…великий Магистр…

— Великий Магистр? — переспрашивает Артур.

Гонец сереет. Лепечет:

— М-м… Магистр… — И тут его осеняет. — Мой хозяин велел передать, что в столице все готово к возвращению его величества. Магистр благословляет судьбу, наказавшую дерзких захватчиков.

— Я вполне понимаю чувства Магистра, — произносит Артур с обворожительной улыбкой. — Однако полагал, речь пойдет о моем брате.

Гонец покрывается потом.

— Моему хозяину и в самом деле выпала честь принимать вашего брата.

Как ни обеспокоен Артур судьбой Драйма, от улыбки удержаться не может — забавны подобные речи.

— У Магистра странная манера приглашать гостей.

Гонец чуть не кричит:

— Ошибка! Невежа капитан, командовавший отрядом, уже понес наказание.

— По возвращении в столицу я щедро расплачусь и с Магистром, и с вами за гостеприимство, оказанное моему брату.

Гонец слышит это заманчивое обещание и едва не лишается чувств.

Король спешит в столицу. Отправляет гонцов к мятежным лордам, обещает прощение всем, кто сложит оружие. Лорд Артур и лорд Гаральд сопровождают Короля. Аннабел тоже не хочет задерживаться в Дарле.

Актеры, Плут, Менестрель, Гильда с Оружейником не в силах оставаться на месте. Всем не терпится узнать о судьбе Драйма. Просят у Короля позволения ехать с его отрядом. Король, улыбаясь, велит лорду Артуру о них позаботиться. Артур морщится, боится, что лишние люди будут задерживать в пути. Обводит просителей взглядом. Кому отказать? Гильде? Немыслимо. Также и Оружейнику. Плут сколько времени места себе не находит, если теперь его не взять — совсем занедужит. Ну а жену он и так от себя не отпустит.

На рассвете все отправляются в путь. Но как ни гонят коней, слухи летят быстрее. Диковинные слухи. Шепчутся горожане:

— Говорили, король погиб.

— Неправда, жив.

— Жив, но отказался от венца.

— Так что же, у нас нет государя?

— Коронован другой.

— А королева?

— Королева цела.

— Не королева — самозванка.

— Нет, королева Аннабел.

Уже ликуют сторонники королевы, уже бегут подручные Магистра. Большинство жителей, однако, остаются равнодушными. Скорее хмурятся, чем улыбаются: новый король на престоле — как покажет себя? С каралдорцами, правда, мир заключил. Мятежников помиловал, сумел распри в своем королевстве избежать. Но… будет ли нажива при нем так же легка, как при Магистре?

Наступил сентябрь. С каждым днем осень все настойчивее давала почувствовать свой приход: тонкими паутинками, птичьими клиньями, студеными ночами. Уже то тут, то там выступала из гущи зелени алая кленовая лапа, листья вяза приобретали темно-бордовую окраску, а за рядами молоденьких елочек вдруг открывалась волшебная поляна: золотой шуршащий ковер под ногами, трепещущее золото осин, золотое вечернее небо.

Однако в окрестностях замка Магистра осень, казалось, властвовала давно. Вытоптанная трава побурела, молоденькие деревца были поломаны — словно буря прошла.

— Костры жгли, — догадался опытный Ральд.

Кругом валялись полусгнившие объедки, грязные тряпки, расщепленные древки стрел, черепки кувшинов, стоптанные башмаки… Вероятно, войско совсем недавно снялось с лагеря. Лорды предпочли укрыться за стенами собственных замков и оттуда наблюдать, как Король держит обещание. Лишь несколько шатров виднелись у самых ворот цитадели Магистра. От этих шатров навстречу отряду Короля скакали всадники. Впереди — человек в сером плаще.

— Это лорд Гиром, — прищурившись, промолвил Артур.

Плут вытянул шею, изумленно присвистнул.

— Он, что же, вернулся?

Всадник в сером плаще спешился, преклонил колени. Лорд Гиром был умен и слухами не довольствовался. Давно уже выяснил, кто носит венец. Выяснил и обрадовался. Вину перед прежним государем можно поставить в заслугу перед новым.

— Ваше величество, эту войну мы начинали не против вас. И поспешили прекратить ее, узнав о воцарении законного монарха.

Плут восторженно покрутил головой: «Ох ловок!» Артур брезгливо поджал губы. Король ничего не ответил. Он молча рассматривал лорда Гирома. Под этим пристальным взглядом вельможа опустил глаза. Краска залила его лицо. Чем дольше молчал Король, тем яснее становилось всем — и в первую очередь лорду Гирому, — как чудовищно лживы его слова. И что, произнеся их, он навлек на себя больший позор, чем если бы открыто сознался в предательстве. Король не разжимал губ, и с каждым мгновением молчание становилось все нестерпимее. Лорд Гиром чувствовал: на него устремлены все взгляды — и не смел поднять головы. Наконец Король спросил:

— Где Магистр?

Голосом робким и дрожащим — куда девался уверенный тон — Гиром отвечал:

— Мы осадили негодяя в его же замке. Мои люди стерегут его, дабы передать в руки вашего величества.

Король повернулся к капитану Ральду. И вот уже королевские дружинники устремились вперед, окружая замок и сменяя воинов лорда Гирома. Сам вельможа, больше не пытаясь заверить его величество в особой преданности, ждал позволения удалиться. Но Король задержал его, задав новый вопрос:

— Где Драйм?

Артур впился взглядом в лорда Гирома. Плут дышать перестал. Гильда замерла на месте. Придвинулись ближе актеры. Лорд Гиром выказал явное изумление и испуг:

— О господине Драйме мне ничего не известно.

Лицо Артура стало каменным. Гильда горестно обернулась к Плясунье.

Король посмотрел на Артура, но обратился к лорду Гаральду:

— Прошу вас отправиться в замок.

Аннабел мысленно согласилась с мужем. Артура посылать не стоило — его выдержки могло не хватить.

Лорд Гаральд подстегнул иноходца и в сопровождении десятка дружинников поскакал к замку. Потянулись минуты ожидания. Артур и Гильда не сводили глаз с ворот замка. Пылко молились о здоровье Драйма лорд Гиром и гонец Магистра.

У ворот вновь мелькнул синий плащ лорда Гаральда. Артур взлетел в седло и поскакал навстречу вельможе.

— Жив?

— Да.

— Вы его видели?

— Да. Рука перевязана.

Артур заскрипел зубами:

— Магистр за это заплатит.

Лорд Гаральд как-то странно посмотрел на него и ничего не ответил. Обеспокоенный Артур последовал за ним к Королю.

— Магистр требует вашего королевского слова, — объявил лорд Гаральд. — Обещайте сохранить ему жизнь и свободу, и он тотчас отпустит Драйма.

Артур побледнел. Гильда невольно схватила Плясунью за руку. Менестрель кивнул головой, словно этого и ожидал. Аннабел повернулась к мужу. И все взгляды устремились к Королю. Артур хотел что-то сказать, но только шевельнул губами. Он не смеет просить. Оставить на свободе Магистра? Тот быстро обретет сторонников. Нынче многие охотно поддадутся соблазну. Подвергнуть королевство новой угрозе?

— Я даю слово, — ответил Король.

Артур резко отвернулся. У актеров вырвался дружный вздох облегчения. Плут так даже подпрыгнул на одной ножке. Гильда заплакала.

Аннабел улыбнулась одними глазами. Она тоже помнила урок Маргарет. Нельзя из страха перед тем дурным, что еще только может случиться, жертвовать тем хорошим, что уже имеешь. Обречь Драйма на мучительную смерть? Ради удовольствия расправиться с Магистром? Таких магистров появятся еще сотни — угроза для тех, кто слеп сердцем. Спасение надо искать в ином. Надо разбудить сердца. Тут помогут актеры, Менестрель, да и сам Драйм. Кто сумел хоть однажды разрушить чары Магистра — больше им не поддастся.

Лорд Гаральд отправился к Магистру. Для Короля с королевой в ближней роще раскинули шатер. Аннабел пожелала остаться на открытом воздухе, и тогда на траву, чуть припорошенную желтыми листьями, кинули разноцветные покрывала. Король с королевой сели. Поблизости расположились Артур и капитан Ральд. Отдельным кружком устроились актеры, Плут, Гильда с отцом, Менестрель.

Стоял ясный, безоблачный день. Березы стряхивали поблекшие листья. Плясунье не сиделось на месте. Не в силах побороть нетерпение, она бродила меж белых стволов. Заприметила отдельно стоявший клен, собрала ворох листьев и вскоре короновала себя золотисто-алой короной. Украдкой бросила взгляд на мужа. Артур, хоть и заходился от беспокойства, ответил восхищенным взглядом.

Вскоре показалась процессия. Впереди — лорд Гаральд на горделивом иноходце. Следом шагали Магистр и Драйм (Артур и остальные дружно уставились на его перевязанную руку). Замыкали шествие королевские дружинники.

Король обратился к Ральду:

— Сторонников Магистра вывести из замка и обезоружить. Разберемся с ними позже.

Ральд, отдав приказ дружинникам, вопросительно посмотрел на Короля: «Зачем возиться с этими негодяями? Пусть убираются».

— Чтобы они кинулись грабить округу? Нет, капитан. Кому место в темнице, туда и вернется. Остальным службу найдем. Отберите среди своих людей самых надежных и обыщите замок. Магистр не успел вывезти награбленное. Выставьте караул.

Процессия приблизилась. Драйм держался на ногах твердо, шагал легко. Воины закричали, приветствуя его. Драйм ответил взмахом руки. Гильда с Плутом не выдержали, бросились навстречу. Вскочили и остальные, подошли ближе. Артур порывисто обнял брата.

— Все в порядке, — твердил Драйм, здоровой рукой отпихивая Либурне, выросшего словно из-под земли.

Магистр был одет в темный дорожный плащ — ни шелков, ни драгоценностей. «С лица спал, — отметил Плут. — Я бы его и не узнал в толпе».

Магистр только от лорда Гаральда узнал, кто ныне носит венец. На Короля с королевой взирал угрюмо, на Артура — пренебрежительно, на Плута — с яростью, на актеров — с ненавистью. По Гильде с Оружейником скользнул глазами — не помню таких. Так же посмотрел на Менестреля — и невольно задержал взгляд.

Артур кивнул Драйму:

— Говори.

Драйм плечом повел: что тут говорить?

— Твой брат не может пожаловаться, — выпалил Магистр. — Не всякого гостя я принимал, как его. Лучшие покои отвел, кушанья со своего стола посылал.

Лицо Артура исказила непередаваемая гримаса издевки, ненависти и презрения. И тут Драйм промолвил:

— Это правда.

Артур онемел. Гонец Магистра, стоявший меж двух стражников, решил: «Я, кажется, ясновидящий».

— Может, он и руку сам себе искалечил? — процедил Артур.

— Верно. Сам, — живо подтвердил Магистр.

— Ты… — начал было Артур, но тут Драйм положил здоровую руку ему на плечо:

— Оставьте. Он говорит правду.

— Ты что, выгораживать его взялся? — вскипел Артур.

— Нет, — Драйм смутился. — Просто я… Чтобы не бояться.

— Ясно. — Артур обернулся к стражникам, охранявшим гонца: — Отпустите его.

Гонец исчез в мгновение ока.

Магистр окинул тяжелым взглядом Короля с королевой, потом обратил к Артуру белые от бешенства глаза.

— Ты, я вижу, опять в милости. За какие же заслуги тебя так жалуют? За то, что Стрелка пытался убить да королеву год взаперти держал? Неужто людям нравится, когда их предают? Похоже на то. Ты был жесток — и вновь возвысился. Я милости расточал, и вот — всеми покинут. И лорды оставили, и Лурх — плевать, что власть ему дал, войско доверил. Даже Гирсель-щенок, которого я на улице подобрал и два года кормил. Ладно. Теперь вам с этими тварями управляться. Ох нахлебаетесь! Еще вспомните меня. Я дал этим псам свободу. Они и радуются. Друг друга обкрадывают, детьми своими торгуют, бражничают, распутничают…

— Ты скроил их по своему образу и подобию, — холодно произнесла Аннабел. — Что ж сетуешь? Освободил их от совести…

— Моя совесть чиста. Ничего дурного я не делал.

— Конечно, — издевательски засмеялся Артур. — Где тебе знать разницу между хорошим и дурным.

Магистр уставился на него в упор. Спросил с ухмылочкой:

— Красть — хорошо или дурно? — указал пальцем на Плута. — Что ж этот вор у вас в героях ходит?

Плут возмущенно дернулся, но его опередил Менестрель. Заговорил спокойно:

— Убивать — хорошо или дурно? Один — ребенка защищал, бандита сразил. Другой — вдову зарезал ради денег. Один — добро сотворил, другой — зло. И ты не лги, будто добро и зло могут меняться местами. Сказать, что спасший ребенка гнусность содеял, а вдову умертвивший — благо, не осмелится никто и через сто лет.

Не отвечая Менестрелю, Магистр с гаденькой улыбкой обратился к Артуру:

— А человека оборотнем объявить, живому пышные похороны устроить, это как: добро или зло?

У Артура запылали щеки. Плясунья сжала кулачки — нет горше муки, чем когда унижают того, кого любишь. Артур, едва сдерживаясь, ответил:

— Я за содеянное сполна расплачиваюсь, — и добавил сквозь зубы: — Особенно за то, что тебе силу дал.

Яростью сверкнули глаза Магистра. Он вскричал:

— Хороша благодарность! На престол тебя возвел, от всех хлопот избавил. Посмотри, как расцвела страна. Кругом замки прекрасные высятся, лавки ломятся от заморских товаров…

Флейтист со Скрипачом переглянулись и в такт покачали головами. Оружейник присвистнул. Артур нарочито внимательно осмотрелся по сторонам, сказал с нескрываемым сарказмом:

— Да, красота неописуемая. Особенно изгаженные леса и поля глаза радуют.

— Замки построены, потому что народ ограблен, — поддержал Оружейник. — Лавки ломятся, потому что никто ничего купить не может — не на что.

— Да и где ломятся? — вмешался Флейтист. — Разве что в столице. А в маленьких городах и деревнях… — Он только рукой махнул.

— За два года ты разрушил то, что создавалось десятилетиями, — сказала Аннабел. — Никакие захватчики так бы не преуспели.

— Я разрушил? — переспросил Магистр. — Все королевство — я один? А может, ваши драгоценные подданные постарались? Я лишь преподавал урок — они учились. И с какой готовностью!

— Да, верно, ты научил их не думать друг о друге, не заботиться о близких, не щадить тех, кто слабее. Ничему другому ты научить и не сумел бы. Зло способно только разрушать.

— Добро без зла невозможно. — В голосе Магистра появились снисходительные, поучающие нотки. — Они существуют вместе, как горы и долины, свет и тень, день и ночь…

Менестрель усмехнулся:

— Ты и впрямь воображаешь, будто ночь, сменяя день, о своей выгоде печется? Зло начинается там, где ради собственной корысти топчут других.

Магистр раскрыл рот, но тут его перебила Плясунья, потерявшая всякое терпение:

— Добро без зла невозможно? Попробуй мне доказать, Шорк, что, если перестанут измываться над женщинами и детьми, мир рухнет. Или женщина, над которой не надругались, не поймет сладости любви?

— Или мать, у которой не убили ребенка, не испытает вполне счастья материнства? — подхватила Гильда, утратив свое обычное спокойствие.

Шорк глянул на Плясунью так, что ей захотелось спрятаться за спины друзей. Вытянув жирный палец, Магистр потряс им у нее перед носом:

— Знаю, почему ты меня ненавидишь. Моим актерам рукоплескали. А на твои пляски никто нынче глядеть не хочет.

— Неправда! — вскипел Флейтист.

— Правда, — засмеялся Магистр. — И от твоей музыки всех воротит.

— Нелегко нам придется, — заметил Король. — Надо будет вновь у людей хороший вкус воспитывать.

Шорк исподлобья посмотрел на зеленоглазого властелина и понял, что разговор окончен. Снова оглядел всех — словно ножом полоснул.

— А вы неплохо спелись. Кто править станет? Одна королева при двух королях, одна жена при двух мужьях…

Пальцы Артура сомкнулись на рукояти «Грифона». Шорк отпрянул в сторону, испуганный не столько движением Артура, сколько взглядом Короля.

— Вы дали слово! — Шорк побледнел до желтизны, привалился к березовому стволу.

Король отвернулся. Артур спросил, поигрывая клинком:

— К чести и милосердию взываешь? Поверил, что они существуют? — Вложил меч в ножны. — Убирайся, пока цел.

Шорк не заставил себя просить дважды. Вскоре темная фигура скрылась за гребнем холма. Все провожали его глазами. Артур в сердцах воскликнул:

— И такая гадина будет ползать по земле. Многим еще жизнь испоганит. Может, следовало взять грех на душу, прикончить? Я ему слова не давал.

Король ответил:

— Нет. Пусть уходит.

Остывая, Артур думал: «Побродит голодным, может, чему и научится. Я тоже, пока сыт был, любил рассуждать о единстве добра и зла. А когда мой замок сгорел, мне в спину выстрелили, на мою женщину напали — быстро поумнел. Понял: зло уничтожает добро, как бесстыдство — стыд, бессердечие — сердечность, бессовестность — совесть. И если добро называть светом, то зло не тень, даже не ночь, а беспросветность».

…Когда отряд готов был к выступлению, лорд Гиром, не решавшийся более говорить с Королем, обратился к Артуру:

— Милорд, испросите у их величеств прощение для моей супруги.

Артур невольно улыбнулся:

— Здесь никто с женщинами не воюет. Зовите вашу супругу. Давно вы женаты?

— Только две недели.

Капитан Ральд махнул рукой, дружинники расступились, и появилась леди Амелия — лицо сияет белизной, рыжие волосы зачесаны надо лбом, платье расшито жемчугом, золотые браслеты охватывают тонкие руки. Правда, губы ее чуть побелели и дыхание стало неровным.

Леди Амелия склонилась пред Королем и королевой. Лорд Гиром, стоявший за ее спиной, в волнении комкал край плаща. Король посмотрел на леди Амелию и отвернулся. Аннабел перебирала лошадиную гриву и глядела сквозь леди Амелию.

Супруга лорда Гирома отступила в сторону, обернулась и послала лорду Артуру долгий призывный взгляд из-под полуопущенных ресниц. Плясунья поднялась на цыпочки: взгляд леди Амелии ей очень не понравился. Артур издал короткий смешок. Сказал лорду Гирому:

— Поздравляю, милорд. Вы получили добродетельную супругу. А главное — ловкую. Несомненно, вкусите счастья.

Издевка, звучавшая в его голосе, Плясунью весьма ободрила.

* * *

— Да… — Гильда окинула взглядом родной дом. — Да…

Остальные стояли, онемев. Первым обрел голос Плут. Жизнерадостно осведомился:

— Что, попросимся к Королю в Тург?

…Слух о бегстве Оружейника разнесся быстро. Замки взломали, утварь растащили, из окон вынули цветные стекла, ставни отодрали, входную дверь сняли с петель. Как обнаружила Гильда, обежав дом от чердака до подвала, трудолюбивые соседи умудрились даже вынести огромные кровати, которые прежде необходимо было разобрать. Вообразив, как пришлось попотеть грабителям, Оружейник расхохотался.

В трапезной хозяева обнаружили двух незваных гостей: натужно сопя, они отдирали доски со стен. Нимало не смутившись появлением владельцев, продолжали свою работу и были очень недовольны, когда их попросили удалиться. Осыпая Оружейника бранью — мол, нечего бросать свое имущество и вводить в соблазн честных людей, — они наконец ушли.

— Ох, — вздохнул Флейтист, — все воры в своей честности уверены. Как Шорк.

Оружейник только рукой махнул.

Прибежали родичи, немало друзей собралось. Закипела работа. К вечеру навесили двери и ставни — Гильда разрисовала их яркими красками; набили свежей соломой тюфяки, сколотили стол, поставили чурбаки, на них доски настелили, — чем не пиршественный зал? Знакомые дровами да съестным поделились; друзья принесли — кто ложки, кто плошки; и хоть каравай пришлось нарезать тонкими, почти прозрачными ломтями, а вино разбавлять водой до бледно-розового цвета, начался самый настоящий пир.

По одну сторону стола сидел Оружейник, его старшие дочери, зятья и внуки. По другую — музыканты, Гильда, Плут, Менестрель, Плясунья, отважившаяся ради друзей на целые сутки расстаться с мужем. Смех и разговоры не смолкали до самого вечера. Рассказам не было конца. Пришлось вспоминать все, что случилось за два года: появление Стрелка и актеров, освобождение Менестреля. Гильда поведала сестрам, как Артура спасали, как из города выбирались переодетыми — теперь это казалось забавным. Разумеется, не умолчала о подвиге Гирселя. Недолго прожил, зато скольким жизнь продлил…

Вечером, когда в окнах затрепетали огни и по стенам домов заскользили длинные тени, в новую дверь постучали.

— Не заперто! — хором закричали Гильда с отцом, высовываясь в окно.

Человек, стоявший на крыльце, поднял голову, и они узнали Драйма. Гильда поспешила навстречу.

За плечами Драйма висел дорожный мешок, через руку был перекинут теплый плащ.

— Я пришел насовсем… — неуверенно начал Драйм.

— Попробовал бы не прийти, — ответствовала Гильда.

Прошло немало времени, прежде чем они поднялись в трапезную. Тут Драйм наконец заметил, что стряслось с домом. Вознегодовал:

— Почему вы никому не сказали? И Король с королевой, и лорд Артур, и лорд Гаральд охотно помогли бы.

— Оставь, — перебила Гильда, — у них забот хватает.

Взяла Драйма за руку и повела к столу. Плут с Плясуньей вскочили, желая дать Драйму место. При этом они нечаянно сбили чурбан, и музыканты повалились на пол, остальные бросились их поднимать, воцарилась полная неразбериха. Все хохотали. Драйм чуть не с ужасом оглядывался по сторонам. Знал, что такое лишиться дома. Оружейнику, правда, повезло: стены и крыша уцелели.

Наконец доски поправили, и все расселись.

— Руки-ноги на месте, инструменты тоже, тайник не нашли, — заявил Оружейник, — не пропадем.

— А я и приданое припасла, — подхватила Гильда, — вот, взгляни. — И водрузила на стол расписной горшок, привезенный из Дарля, — единственный уцелевший.

— Ну? — гордо спросила она. — Не пожалуешься, что бесприданницу взял?

Драйм не выдержал, расхохотался, обнял Гильду за плечи. Менестрель потянулся за лютней.

— Примите песню в дар.

«Придет-пройдет, забыл-влюблен», —

Ромашка на порожке,

Так хороша и так проста,

Чудесный знак в пути.

Какой-то ясень или клен

Рос под чужим окошком

И так отчаянно мечтал

В саду твоем расти.

В твоем саду из диких трав,

Летающих по ветру,

Неувядающих цветов,

Плывущих по воде,

Где тополь, благородный граф,

Вздыхал о юной вербе,

Отшельник, странствующий дуб,

Молился за людей.

А ива, косы по ручью,

Клонилась, не ломалась

И все печалилась тайком,

Считая за беду,

Что некий ясень или клен,

Тоска ее и жалость,

Был по рожденью обречен

Расти не в том саду.

Разрушим чары колдовства,

Садовую ограду,

Прикажем именем творца,

Весеннего луча,

Чтоб все родные дерева

Вдруг оказались рядом,

Чтоб мудрый странствующий дуб

На счастье их венчал.

Пусть осень листья унесет,

Снег заметет дорожки,

Верны предчувствию весны

Влюбленные сердца.

Пусть жизнь идет, пусть вновь цветет

Ромашка на порожке,

Пусть огорченьям нет причин,

А счастью нет конца.

Гильда и Драйм, взявшись за руки, долго смотрели в глаза друг другу. Так долго, что очнулись, лишь когда Плясунья стала просить Менестреля спеть еще, и, опомнившись, принялись благодарить певца.

…Двери в доме не закрывались. Весь вечер приходили друзья и соседи — посмотреть, как Оружейник устроился. Один сосед табуреты приволок. Смущенно кашлянул:

— Мы думали, ты насовсем ушел. Решили: добро твое так и так растащат. Вот табуреты и прихватили. А раз ты вернулся, забирай обратно. Не считай меня вором.

Так же возвратили два сундука, сверток полотна и — на радость Гильде — огромный котел на кухню.

Конечно, всех гостей усаживали за стол. Вскоре в трапезной стало не повернуться. Тогда веселье выплеснулось на улицу. Первыми выбежали из дома Скрипач и Флейтист. Едва раздались звуки музыки, высыпали и остальные. Запылали факелы. Закружилось в воздухе огненное колесо — танцевала Плясунья.

В соседних домах распахивались окна, высовывались любопытные. Смотрели удивленно, недоверчиво — давно отвыкли веселиться. Да и как было не удивляться: не разбогатевший торговец ликовал, а дочиста обобранный Оружейник.

А музыка была такой легкой, светлой — ноги сами просились в пляс. Один за другим выходили из домов жители, вступали в круг света. Сначала нерешительно, потом охотнее. И скоро уже вся площадь плясала.

* * *

— Нет, милорд, — Аннабел протянула руку и коснулась ладони лорда Гаральда, — я вас не отпускаю.

Вельможа сменил обычные синие, шитые жемчугом одежды на черные, траурные. Мелп вернулся из Лильтере с вестью хоть ожидаемой, но нестерпимо горькой: золотая ладья навек увезла Тантанирэй.

— Ваше величество…

— Милорд, — мягко остановила его Аннабел, — я прошу вас и от своего имени, и от имени Короля. Мы склоняемся перед вашим горем, разделяем его. Однако позволить вам затвориться в замке Дарль не можем. Кресло Главы Совета пустует. Без вашей помощи нынче не обойтись. И все же мы не смеем приказывать, только просим. Останьтесь здесь и поддержите нас.

Наступила пауза. Потом Лорд Гаральд ответил:

— Я рад буду служить и вам, моя королева, и его величеству.

Аннабел улыбнулась:

— Благодарю, милорд.

…В то время как королева беседовала с лордом Гаральдом, Король принял Мелпа. Синеглазый лильтерец низко поклонился. Король встал, подошел к нему, положил руку на плечо:

— Вы состояли в свите леди Дарль. Теперь выбор за вами: пожелаете вернуться домой — я с благодарностью отпущу вас. Захотите остаться — предложу службу.

— Я приехал в вашу страну мальчишкой, — объяснил лильтерец, — прожил тут тридцать лет. Мой дом здесь.

В глазах Короля зажглась улыбка.

— Рад это слышать. И я, и ее величество всегда будем помнить, чем вам обязаны.

Мелп снова поклонился. На этот раз не без гордости.

— Отныне вы становитесь начальником стражи, — проговорил Король.

Глаза лильтерца вспыхнули — о подобном он и мечтать не смел. Пока Мелп произносил слова благодарности, дверь отворилась и в комнату вошла королева. Она была в белом платье, перехваченном золотым поясом. Золотой нитью вился по подолу причудливый узор. Мерцал в темных волосах молочно-розовый опал.

Мелп торопливо откланялся.

Аннабел оглядела комнату. Король с королевой поселились в Турге, капитан Ральд уступил им свои покои. Комнаты были просторные, но мрачные: потемневшие балки потолка, обшитые дубовыми панелями стены, окна-бойницы.

— Тебе неуютно здесь, — сказал Король.

Аннабел покачала головой:

— Здесь прекрасно. Это наш с тобой дом — пусть на время. И все же наш с тобой. Подумай, как это звучит. — Она медленно, нараспев повторила: — Наш дом… — мгновение помолчав, добавила: — Вспоминаю, как я сидела взаперти в замке. Тянулись дни, один похожий на другой. И начинало казаться, что никогда ничего не изменится. Я уставала верить… А потом, упрямо сжав зубы, твердила, что мы встретимся, войдем в наш общий дом — и быть иначе не может.

— Быть иначе не могло, — тихо подтвердил он. — Сгорел твой дом, сгорел мой дом. Появился — наш.

Аннабел встала на скамью, выглянула в узкое окно:

— Через это болото женщины пробирались в Тург, к осажденным…

— Значит, не все сердца поддались Магистру.

— Но как исцелить тех, кто поддался?

— Это будет нелегко, но мы не одиноки. Актеры недаром землю топчут. Выходят на подмостки, чтобы остальные задумались: каков мир, какова жизнь и как ее надлежит провести.

— И все же при Магистре многие вкусили легкой наживы. Захотят ли трудиться?

— Вспомни Гильду, Оружейника. Уверен, найдутся люди, подобные им. Все это время такие люди честно и спокойно занимались своим ремеслом. Только поэтому королевство не рассыпалось в прах. — Король улыбнулся. — Честных людей немало, раз за их счет кормилась огромная свора Магистра.

Они помолчали. Потом Король спросил:

— Лорд Гаральд согласился остаться?

— Да.

— Хорошо — и для нас, и для него.

— У него даже походка тверже стала, — заметила Аннабел. — А то собрался в свой замок — умирать.

— Я посоветуюсь с лордом Гаральдом, как распорядиться золотом, найденным в подземелье Магистра. Если разумно тратить, хватит на многое… Попробуем освободить ремесленников от налогов.

Едва Аннабел осталась одна, ей доложили, что лорд Артур просит о встрече. Она пожелала принять его немедленно.

— Я умоляю вас, королева, о милости.

Аннабел знаком предложила ему сесть.

— Артур, — сказала она, — что бы ни было между нами прежде, я не забуду, как вы, жертвуя собой, спасли меня из горящего замка. И всегда буду думать о вас как о своем друге. Я хочу, чтобы вы знали это, прежде чем обратитесь ко мне с просьбой.

— Если вы простили меня, то отпустите. Я не хочу и не могу оставаться в столице.

Аннабел серьезно глядела на него.

— Вы хотите уехать? Куда?

— Сначала провожу актеров в Арч. Они надеются встретить там труппу Овайля. На дорогах неспокойно. Нужно, чтобы актеров сопровождал хоть один воин.

— Не собираетесь же вы стать бродягой? — Аннабел чуть улыбнулась.

— Нет, конечно. Побывав в Арче, отправлюсь на запад. Хочу посмотреть, что сотворил Магистр с моими владениями. — Тут он сияюще улыбнулся. — Жена пойдет со мной. Должна же она увидеть свой замок!

— Не обманывайте себя, Артур, — мягко проговорила королева. — Вы не сможете запереться в четырех стенах.

— Вы хорошо меня знаете, — с легкой усмешкой откликнулся Артур. — Нет, об этом я не помышляю.

— Тогда о чем же? Почему не хотите остаться в столице?

Артур поднялся, прошелся по комнате.

— Аннабел, я мог бы пригодиться вам на полях сражений. Но войны, к счастью, не предвидится. А в мирное время лучше довериться советам лорда Гаральда — я понимаю это не хуже вас. Он по праву занимает место Главы Совета. Когда-то я воображал, — он снова коротко усмехнулся, — будто смогу править достойнее Стрелка. Оказалось — нет. Он, в отличие от меня, умеет выбирать советников. Не в этом ли мудрость настоящего правителя? И он не думает о собственной славе…

Аннабел слушала, не перебивая.

— Я должен искупить вину перед королевством. Понять, кто я, найти свой путь. Я почувствовал это еще в замке Дарль. И тогда услышал зов…

— Какой зов, Артур?

Он остановился возле окна. Он снова был в алом, на расшитый жемчугом ворот падали светлые волосы, легкая, беспечная улыбка озаряла лицо.

— Я прошу о милости, королева.

— Да, Артур.

— Прикажите снарядить корабль.

Аннабел изумленно взглянула на него.

— Прикажите снарядить корабль, королева. Моя мать, леди Арна, была из семьи мореходов. Мой дед и прадед не знали страха перед пучиной. Думаю, пришла моя пора откликнуться на зов моря и послужить этим своей земле. Под флагом нашего королевства я отправлюсь на поиски новых земель…

— Весной, — сказала Аннабел. — Весной будет заложен город Песня моря. Весной вас станет ждать корабль у причала.

— Говорят, — Артур запрокинул голову, следя за игрой пылинок, пляшущих в солнечном луче, — если пересечь океан, можно достичь островов Бессмертных…

* * *

Актеры покидали город. Плут решил идти с ними.

— Я, между прочим, два новых фокуса придумал, — похвастался он. — Ни за что не догадаетесь, как это делается.

— Главное, чтобы зрители не догадались, — поддразнила Плясунья.

День для начала путешествия был выбран удачный. Ясный, солнечный. Казалось, возвращается лето. Рябина потряхивала алыми гроздьями, алели плоды шиповника, боярышник почти весь был обобран, лишь изредка в желтизне листвы мелькала алая ягода.

Поскрипывали колеса фургончика. Гильда запретила говорить о постигшей их беде Королю, королеве или Артуру, и Драйм сдержал слово. Но уж Мелпу-то он мог шепнуть, а тот позаботился раздобыть для актеров фургончик, и теплую одежду, и наряды для выступлений — их жалкие пожитки, оставшиеся в доме Оружейника, растащили со всем прочим скарбом.

Плясунья надела темно-серое платье и плащ, затканный крупными белыми цветами. Шла пешком, — если спрятаться в фургоне, кто такой замечательный наряд увидит?

Флейтист правил лошадьми, Скрипач пристроился рядом с ним, в сотый раз наигрывая одну и ту же мелодию, добиваясь не то от скрипки лучшего звучания, не то от себя лучшего исполнения.

Менестрель также шагал пешком. С актерами он собирался расстаться на опушке, на все уговоры головой качал. Куда путь держит — сам еще не решил. Знал только, что отправляется налегке и в одиночку.

Гильда с отцом и мужем вышла проводить друзей за городские ворота. Напекла всем лепешек на дорогу.

Артур поджидал актеров у городской стены. Последнюю ночь он провел в Турге — дружинники устроили в его честь пир. Артур улыбался. Эти люди будут вспоминать о нем добром. Нося венец, он натворил много бед. И все же сумел дважды отстоять страну от врагов, завоевать любовь и преданность воинов.

Он обнял и поцеловал жену, приветствовал актеров. Сказал:

— Вы видели, королевский замок отстраивают заново.

— О! — обрадовалась Плясунья. — Значит, обгорелый остов не станет больше уродовать город.

— Кругом чистоту наводят, — подтвердила Гильда. — Дома красят. Улицы такими нарядными делаются…

— А как поступят с этим страшилищем? — Плясунья махнула рукой в сторону замка Магистра.

— Король намерен призвать лучших зодчих. Постараются украсить замок. По весне посадят деревья — до самых стен.

— Неужели королева Аннабел захочет там жить? — не поверил Оружейник.

— Нет, — покачал головой Артур. — Но она побывала там и нашла, что внутреннее убранство неплохо. И решила сделать то, о чем мечтал еще ее отец. Открыть университет.

— Магистр был бы польщен, — расхохотался Флейтист. — И его труды не пропали даром.

— Если бы не Магистр, университет открыли бы год назад, — заметил Менестрель.

Неизбежно близился миг расставания. Каждый вспоминал, что же такое важное забыл сказать? Эх, беда, вспомнится, когда все разойдутся… Невесело на сердце. Ближе кровных родственников друг другу стали. Привыкли — как только беда, друзья заслонят. Страшно такой поддержки лишиться. Страшно с чужими людьми сходиться — другой мир, другие нравы.

— Будьте счастливы, мои спасители. — Артур поклонился Гильде с Оружейником.

А те так растерялись, что едва смогли ответить.

— Не навсегда прощаемся, — дрожащими губами выговорила Плясунья. — Весной вернемся в столицу. Обязательно увидимся. Я буду танцевать для вас.

— А мы — играть, — поддержали музыканты.

— До встречи. — Плясунья обняла Гильду, шепнула: — Скажу по секрету. Весной нас с Артуром будет ждать корабль. Мы отправимся открывать новые земли.

— Как с музыкантами расстанешься?

— Не знаю, — запнулась Плясунья. — Надеюсь, они поплывут с нами. Представь: кругом волны, а над волнами — музыка…

Гильда улыбнулась.

Тут началась суматоха, каждый спешил сказать другим что-то ласковое, доброе.

Актеры звали Менестреля с собой, Гильда с отцом — уговаривали погостить у них. Менестрель смеялся, благодарил, но оставался тверд.

Артур повернулся к Драйму. Как расстаться с братом? Сердце болит. С детских лет не разлучались. В битвах, на пирах, на охотах — вместе. Не было у него друга преданнее… Только плохо он этой преданностью распорядился. Называл Драйма братом, а ценил — надежного слугу, готового исполнить любое повеление. О чувствах и желаниях самого Драйма думал мало. Вот и приходится прощаться. Возможно, вдали друг от друга иной верности научатся.

Он сжал руку Драйма:

— Останешься в доме Оружейника?

— Да. Пусть владения лорда Ольшеза вернутся к его сыновьям. Мне они ни к чему. Мой отец гордился не обширными пастбищами и тучными стадами, а своим мастерством.

— Прощай, брат.

Драйм лицом почернел. Как решился Артура одного отпустить? На себе волок раненого, думал: «Умрет, лягу рядом и тоже умру». А теперь сам деревянными губами твердит: «Ты уходишь, я остаюсь». Как вынести эту муку — не видеть, не знать, что с ним, жив ли? От беды не заслонить.

— Свидимся. Не на век же.

— Не на век. Обними меня.

Они обнялись.

Артур поднял ладонь, загораживаясь от солнца:

— Отряд мчится.

— Король! — закричали актеры.

— Королева, — добавил Менестрель.

Венценосных особ сопровождали пятеро стражников, которыми командовал Мелп. Он тотчас соскочил наземь, и они с Плутом принялись что было силы лупить друг друга по спинам.

Король заговорил, обращаясь к друзьям:

— Мы сражались бок о бок, хоть и не всегда в наших руках было оружие. Такое не забывается. Удачи вам.

И жена его продолжила:

— Многих из вас я впервые увидела совсем недавно, но еще раньше почувствовала вашу любовь и заботу. Именно это меня и спасло. Знайте, когда бы вы ни вернулись, вас всегда будут ждать.

— Примите на память. — Король подал Флейтисту тяжелый сверток.

Аннабел объяснила:

— Это занавес. Надеюсь, он вам пригодится.

Плясунья, Плут, музыканты хором принялись благодарить. Пока они разворачивали подарок, королева обернулась к Артуру:

— В наших детских играх вы часто отправлялись в опасное путешествие. И всегда возвращались победителем. Я хочу, чтобы и ныне ваши странствия закончились хорошо.

— Благодарю, королева. Будьте счастливы.

Лорд Артур и Король встретились взглядами. И молча поклонились друг другу. Их дороги неизбежно пересекутся вновь. Пересекутся иначе. Лучше.

На лиловом бархате занавеса золотыми нитями был вышит пылающий факел и жемчугом — огромное колесо.

— Огонь — это любовь… — сказала Аннабел.

— А колесо — дорога, — догадалась Плясунья.

И все почему-то посмотрели на Менестреля. В ответ на их молчаливую просьбу певец снял с плеча лютню:

— Есть явь, что меняет дороги и лица,

И в небо взмывает убитая птица,

Даруя надежду уставшим брести

По Божьей ладони, на Божьем пути.

На Божьей ладони, на Божьей ладони

Мы строим дворцы и бежим от погони,

Золу предсказаний сжимая в горсти

На Божьей ладони, на Божьем пути.

По Божьей ладони, по Божьей ладони

Летят упований строптивые кони,

Где — белые, где вороные в чести

На Божьей ладони, на Божьем пути.

На Божьей ладони, на Божьей ладони

С бичом иль мячом, на вершине, на склоне —

Поведай-ка, брат мой, легко ли пройти

По Божьей ладони, на Божьем пути?

На Божьей ладони, на Божьей ладони,

Оружьем грозя иль сгибаясь в поклоне,

Замри… И на волю себя отпусти

На Божьей ладони, на Божьем пути.

На Божьей ладони, по Божьему слову

Прощай и прощайся, чтоб встретиться снова,

Найти, потеряв, отпустив — обрести

На Божьей ладони, на Божьем пути.

Волна рождена ожиданьем прибоя,

Как явь, что дана и творима тобою.

На страстном ветру и в душевном тепле,

Доверившись небу, будь верен земле

На Божьей ладони.

Никто больше не произнес ни слова. Турм нетерпеливо бил копытом, рвался вперед. Артур поднял жену на коня, усадил впереди себя. Заскрипели колеса фургончика. Зашуршал песок. Покачиваясь на ухабах, фургончик покатился прочь. Остановившись на повороте, Плясунья, Артур, музыканты, Плут еще раз обернулись. Прощально запели скрипка и флейта.

Когда фургончик скрылся из глаз и затихла музыка, Король с королевой простились с семьей Оружейника.

— Не надолго, — пообещал Король. — Мелп предлагает заново вооружить охрану. А мне известен лучший мастер в городе. — Он улыбнулся.

И вот на опушке остались только Король, королева и Менестрель. Мелпа, несмотря на его протесты, отослали в город вместе с пятеркой стражников. Король подсадил Аннабел в седло. Своего коня повел в поводу. Менестрель шагал позади.

В сосновом лесу осень еще не чувствовалась. Лишь изредка сквозь густую хвою просвечивал желтый лист. Друзья шли вдоль ручья, бежавшего по песчаному руслу. Оказались на прогалине, где два с лишним года назад охотник встретился с принцессой. Дожди размыли мозаику, сохранились лишь несколько белых камешков, вдавленных в песок. Король нагнулся, выковырнул один и сунул в карман. С улыбкой перехватил взгляд Аннабел:

— На память.

На большом замшелом валуне у ручья сидела ворона. Она повернула голову, оглядела путников черными блестящими глазками. Когда люди подступили слишком близко, с усилием поднялась с камня и, хлопая крыльями, тяжело полетела прочь. Все трое проводили ее взглядами.

«Черная яшма, — подумала Аннабел, — черная яшма лучше всего передаст блеск глаз-бусинок… Для листьев, пронизанных солнцем, подойдет янтарь. Для хвои — малахит и нефрит».

Обойдя лежавший поперек дороги трухлявый березовый ствол и вывороченную с корнями сосну — хвоя ее порыжела, в яме у корней собралась черная вода, — друзья поднялись по залитому солнцем склону. Чуть колыхались папоротники, росшие вдоль тропы. Они только еще начали желтеть. Мхи оставались по-прежнему сочно-зелеными. Иногда среди мха, в траве, из-под палых листьев выглядывали шляпки грибов.

«Так и мы с Маргарет могли бы шагать рука об руку, — говорил себе Менестрель. — Не выстояли. А этим юнцам достало сил. Вовек им обязан: возвратили веру в счастливые концы. Полагаю, не мне одному. Певунья, подскажи песню об этом. Песню, которая возвратила бы зрение незрячим и слух — глухим».

Сосновый лес сменился еловым. Мрачные вековые исполины застыли в молчании, слегка покачивали седыми бородами лишайников. По веткам сновали белки, лущили шишки, вниз сыпалась золотисто-коричневая чешуя.

Король поглядывал на солнце, выбирая направление. «Верно ли, что королева Инир до сих пор бродит по лесам в обличье белой оленихи? Лес! Когда мой срок исполнится, прими меня — хоть птицей, хоть зверем, хоть малой травинкой. Лишь бы шум ветра в кронах слышать, лишь бы запах смолы вдыхать».

Мелькнули меж стволов серые тени. Король свистнул, тихо зазвенел голос Аннабел. Лесные братья откликнулись на зов, подступили ближе и вновь скрылись в чаще — верные провожатые.

И вновь Король, Аннабел и Менестрель сидели на ступенях заброшенного храма. Вьюнок, обвивавший колонны, сморщился, побурел. Росшие на крышах березки стряхивали вниз листья. Вся поверхность озера была в золотых пятнах. Солнце клонилось к закату. Длинные тени упали на воду. Ступени храма погрузились в тень, зато противоположный берег был залит солнцем.

— Спой на прощание, — попросила Аннабел.

Тихо и проникновенно зазвучал голос певца:

— Назавтра новый день придет,

И жизнь по-новому продлится,

То, что сегодня только снится,

Наверняка произойдет.

И по дороге на рассвет

Пойдем мы за своей судьбою

С тяжелой ношею — душою

И грузом окаянных лет.

А если я пойду один,

Мои быстрей устанут ноги,

Но буду на своей дороге

Себе я раб и господин.

Я до развилки добреду

По злым лесам, по черным кручам,

Когда закроют небо тучи,

Свой путь я ощупью найду.

Но ворон врет, и сердце мрет,

И серый камень не подскажет,

Та предо мной дорога ляжет,

Какая громче позовет.

А если не услышу зов,

Остановлюсь до знака-звука.

Звучи, любовь моя и мука,

Дорога братьев и отцов.

Я буду мерить жизнь свою

Дорогой этой, словно меркой.

Земля прохладна, небо меркнет —

Покой в аду, покой в раю.

И, через беды, я спою

То, что другие не допели,

И то, что мне ветра напели,

И песню новую, свою.

А если усмехнутся вслед —

Дорога, мол, ведет к могиле,

Ждет где-то смерть… Но вы забыли,

Моя дорога — на рассвет.

Нет и не будет ей конца,

Сольются с ней душа и песня,

Та, что звучит, та, что воскреснет

На струнах нового певца.

Менестрель обхватил колени. Певунья лежала рядом на ступенях. Пора было в путь, но он медлил, словно ждал сигнала неведомой струны.

Король вдруг вытянул руку, указывая на противоположный берег. В просвете между деревьями скользнуло что-то белое. Качнулись еловые лапы, раздвинулись ветви клена. Мелькнула гордая голова на грациозной шее, хлынул вниз золотой дождь кленовых листьев.

— Смотрите! — закричала Аннабел. — У нее корона на голове!

— Королева Инир, — выдохнул Король.

— Маргарет, — прошептал Менестрель.

Еще раз дрогнули ветви, и все затихло.

— Что ж, — Менестрель закинул за плечи лютню, — пора и мне в дорогу.

Они простились. Король с королевой, стоя рядом, смотрели, как певец уходит. Он шагал легко — к утру будет далече.

Розовый диск солнца краем задел верхушки деревьев.

— Не успеем до ночи возвратиться в Тург.

— Ничего, для нас отопрут ворота.

Муж с женой, улыбаясь, поглядели друг на друга. Отправились в обратный путь. Аннабел ехала верхом, Король вел коней под уздцы. Отводя колючие ветви, взглянул на жену. Она смеялась.

— Чему ты радуешься?

— Думаю, нам не придется долго искать кормилицу. Обратимся к Гильде.

* * *

Молитва менестреля

Господи! Дай покоя

Спящим в ночи,

Вложат пускай герои

В ножны мечи,

Пахари выйдут в поле —

Будет и хлеб.

Дай же Ты лучшей доли

Всем на земле.

Дай, возврати твореньям

Зренье ли, слух.

И возроди из тленья

Слово и дух.

Дай мореходу парус,

Бедному — кров.

Дай одиноким радость,

Дай им любовь.

Глупых, слепых и нищих

Можно согреть.

Феникс на пепелище

Пробует петь.

Новое дай начало

Древним краям.

Зря ли в лесах звучала

Лютня моя,

Зря ль оживет природа

Новой весной,

Зря ли все эти годы

Жил я с Тобой.

Мне ли просить о многом,

Многого ль ждать?

Дай же Ты мне дорогу

Петь и шагать.

1995–1998

Content

Максим Огнев
Пой, Менестрель!

Баллада о небылом, или Гармония алгебры

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ЧАСТЬ ПЯТАЯ