Миллионные дни

Фредерик Пол

Миллионные дни

Перевод М. Нахмансона

Это случится в дни, отстоящие от нашего времени примерно на десять тысяч лет. Я поведаю вам историю о парне, девушке и их любви.

Теперь же, пока я еще не начал свой рассказ, замечу, что ни одно из сделанных выше утверждений не является истинным. Парень был совсем не таким, каким обычно мы, вы и я, представляем себе молодого человека — хотя бы потому, что ему стукнуло сто восемьдесят семь лет. Девушка тоже, строго говоря, не могла считаться молодой женщиной — правда, по другим причинам. И привычное для нас мнение о любовной истории как о чем-то, описывающем возвышенную страсть, направленную на овладение предметом своих желаний и совпадающую с естественным человеческим инстинктом к продолжению рода, в данном случае является совершенно неверным. Если вы не примете сейчас эти факты к сведению, можете не трудиться читать эту историю дальше. Но если вы сделаете усилие, то, возможно, обнаружите, что она под завязку набита смехом, слезами и сентиментальными чувствами; другое дело — покажутся ли вам все эти материи интересными или нет. Теперь о девушке. Причина, по которой она не могла считаться девушкой, заключается в том, что она была мужчиной.

Представляю, с каким возмущением вы отпрянули от страницы! Говорите, какого черта вам навязывают историю о паре педиков? Успокойтесь. Тут нет никакой клубнички, предназначенной для избранного круга любителей подобного чтива. Увидев эту девушку на самом деле, вы вряд ли смогли бы предположить, что она имеет какое-то отношение к мужскому полу. Груди — две, воспроизводящие органы — женские. Округлые бедра, лишенное растительности лицо, отсутствующие надглазничные доли. По внешнему виду вы бы совершенно определенно признали в ней женщину; правда, вы затруднились бы ответить, женщиной какой расы или народа она является. Вас наверняка смутил бы ее хвост, шелковистая шерстка и жаберные щели позади ушей.

Теперь вы опять возмутитесь. Не стоит, мой друг, клянусь вам! Это была девочка хоть куда, и если бы вы провели с ней в комнате часок наедине, то — уверяю вас! — вы продали бы дьяволу свою бессмертную душу, чтобы заполучить ее в постель. Дора — мы будем звать ее так (ее настоящее имя полностью звучало следующим образом: омикрон-Дибейз седьмая группа — раздел С Дорадус 5314, причем последняя часть содержала цветовую спецификацию, отвечающую одному из оттенков зеленого), — Дора, повторяю, была женственной, милой и очаровательной. Однако, как я предполагаю, на этом не кончались ее достоинства. Она была, выражаясь в понятных нам терминах, танцовщицей. Ее искусство требовало высокого интеллекта, глубочайшей компетентности и, одновременно, больших врожденных способностей и постоянной тренировки. Пожалуй, я мог бы описать эти танцы, происходящие при полном отсутствии тяготения, как чарующую смесь акробатики и классического балета с неким оттенком эротики. Этот оттенок, можете не сомневаться, являлся чисто символическим; но, как вы знаете, почти все в области секса носит условный характер — кроме, вероятно, болезненной привычки эксгибиционистов обнажаться в публичных местах. Одним словом, когда Дора танцевала в эти Миллионные Дни, у людей, которые смотрели на нее, учащалось дыхание; и вы тоже не составляли бы исключения.

Теперь выясним, что же общего у нее было с сильным полом. Никого из тех, кто приходил полюбоваться ее искусством, не трогало, что в генетическом отношении она являлась мужчиной. Будь вы среди зрителей, вас бы это тоже совершенно не волновало, потому что вы просто ничего бы не знали. А чтобы установить этот факт, вам следовало взять пробу ее плоти, поместить под электронный микроскоп и обнаружить в ней мужские ХY-хромосомы. Обладая сложнейшей техникой, о которой мы, естественно, пока не имеем никакого представления, люди эпохи Миллионных Дней могли сделать заключение о будущих способностях и склонностях детей задолго до их появления на свет — а точнее, в тот момент, когда растущая яйцеклетка становится свободным бластоцитом — и они, естественно, учитывали эти склонности. Разве мы поступаем не таким же образом? Если мы обнаруживаем у ребенка способности к музыке, мы даем ему соответствующее образование. Если они находили у ребенка способности к существованию в женском облике, они делали его женщиной. Так как секс был давно отделен от функций по воспроизводству потомства, подобная операция являлась сравнительно простой и не влекла за собой никаких — или почти никаких — проблем.

Что значит, «почти никаких»? Ну, скажем, не более тех угрызений совести, что мы испытываем, пломбируя зубы и нарушая тем самым божественную волю Творца, создавшего их столь несовершенными. Или когда мы стараемся исправить дефекты нашего слуха с помощью слухового аппарата. Отвратительно звучит? Ну, тогда посмотрите внимательнее на первого же пухлого малыша, который вам встретится, и представьте себе, что он может стать Дорой; взрослые особи с мужскими генами, но соматически, телесно похожие на женщин, не являются исключением и в наше время. Случайности, влияющие на формирование плода в матке, иногда деформируют генетические схемы наследственности. Различие заключается в том, что у нас это происходит случайно и мы узнаем о подобных фактах в тех редких ситуациях, когда удается их подробно изучить; люди же Миллионных Дней делают это часто и целенаправленно, стремясь добиться нужных им результатов.

Ну, пожалуй, достаточно о Доре. Вас только еще больше смутит, если я добавлю, что она была семи футов ростом и благоухала подобно арахисовому маслу. Давайте начнем нашу историю.

В один из Миллионных Дней своей эпохи Дора выплыла из дома и нырнула в трубу транспортера, где быстрый поток воды подхватил ее, вынес на поверхность и выбросил в ореоле брызг прямо на эластичную платформу, которая была… ну, назовем это ее репетиционным залом.

— О, черт! — воскликнула она в прелестном смущении, свалившись, после тщетной попытки сохранить равновесие, прямо на какого-то незнакомца, которого мы будем называть Доном.

Таким забавным образом они познакомились. Дон как раз отправился подновить свои ноги, и мысли его были весьма далеки от поисков любовных приключений. И вот, рассеянно шагая по причалу для субмарин, он внезапно оказывается промокшим до нитки, а потом обнаруживает в своих объятиях девушку, прелестней которой он никогда не видел.

— Ты выйдешь за меня? — спросил он с полной уверенностью, что они созданы друг для друга.

— В среду, — нежно проворковала она, и ее обещание было подобно ласке.

Дон был высокий, мускулистый, бронзовокожий — одним словом, парень, который способен взволновать девушку. Мы станем называть его для краткости Доном, хотя он являлся Доном не более, чем Дора — Дорой; отметим, что его полный идентификатор включал имя Адонис, подчеркивающее излучаемую им мужественность. Его персональный цветовой код 5290 был сдвинут в голубую область спектра всего на несколько ангстрем сравнительно с Дориным, что означало близость их вкусов и интересов. Впрочем, они интуитивно почувствовали это, обменявшись первыми взглядами.

Я вряд ли смогу вам точно объяснить, чем занимался Дон, — я подразумеваю не то занятие, которое приносит деньги, а нечто, что придавало смысл его существованию и позволяло не сойти с ума от скуки; достаточно сказать, что в своей жизни он много путешествовал. Дон странствовал по галактике на межзвездных кораблях. Для того, чтобы корабль двигался с достаточно большой скоростью, тридцать восемь человеческих особей (тридцать один мужчина и семь женщин) должны были выполнять определенную работу; и Дон был одним из этих тридцати восьми. Фактически его работа заключалась в анализе различных ситуаций. Ему постоянно приходилось иметь дело с высокой радиацией, так как его отсек, составлявший часть двигательной системы корабля, находился рядом с ускорителем. В этом устройстве, которым управляла одна из женских особей, происходил распад субатомных частиц, превращавшихся в поток жестких квантов. Ну, вам до всего этого не больше дела, чем до крысиной задницы; для Дона же это означало, что его тело было необходимо защитить кожей — или, если хотите, броней — из светлого, гибкого и очень прочного металла медного оттенка. Я уже упоминал об этом, но вы, вероятно, подумали, что там имелся в виду загар Дона.

Но, на самом деле, он был киборгом. Большинство его органов давно уже заменяли механизмы, гораздо более надежные и полезные. Не сердце, а кадмиевая центрифуга гнала кровь в его артерии. Его легкие расширялись лишь тогда, когда он громко говорил; каскад осмотических фильтров извлекал кислород из отходов жизнедеятельности его организма. Вероятно, для человека двадцатого столетия он выглядел несколько странно — с его горящими глазами и руками с семью пальцами. Но самому Дону — и, конечно, Доре — его облик казался вполне человеческим и весьма величественным. Во время своих путешествий Дон исколесил множество миров — Проксиму Центавра, Процион и рассеянные в пространстве звездные системы Цети; он возил сельскохозяйственные растения на планеты Канопуса и доставлял обратным рейсом теплокровных сообразительных зверьков с бледного спутника Альдебарана. Он повидал тысячи звезд, жарко-голубых и холодно-красных, и десятки тысяч планет. Около двухсот лет провел он в бесконечных путешествиях, делая на Земле только краткие остановки. Впрочем, нас все это совершенно не касается. Я должен рассказать о людях, а не о деталях их работы, и вы, конечно, хотите услышать об этих двоих.

Так вот, они выполнили свое намерение. Чувство, которое они испытывали друг к другу, выросло, расцвело и принесло плоды в среду, как и обещала Дора. Они встретились в помещении одного из многочисленных центров кодирования — вместе с парой добрых старых друзей, пожелавших им счастья. И пока хитроумные устройства сканировали их личности и записывали их на магнитные пластины, они улыбались, перешептывались и перебрасывались остротами с друзьями. Затем они обменялись своими электронными аналогами и разошлись. Дора отправилась в свое жилище под морской поверхностью, а Дон — на звездный корабль.

Чистая идиллия, право. Затем они жили счастливо и долго — по крайней мере до тех пор, пока им не надоела земная и небесная суета. Тогда они умерли.

И конечно, они никогда больше в глаза друг друга не видели.

О, я вижу вас, пожиратель хорошо прожаренных бифштексов, вижу, как вы скребете одной рукой мозоль на большом пальце ноги и небрежно держите книжицу с этой историей в другой, пока стерео наигрывает вам бодрые мелодии. Вы не поверили ни одному слову, не правда ли? Ни на одну минуту? Вы бурчите, что люди не могут жить так, и тянетесь за кусочком льда, который бросаете потом в стакан с выпивкой.

Но Дора, прелестная, грациозная Дора все же существует. Где-то там, в невообразимо далеком будущем, она торопливо спускается по трубе транспортера в свой подводный дом (она предпочитает это жилище; ее органы дыхания способны извлекать кислород как из воздуха, так и из воды). Если бы я только мог передать вам, с какой нежностью она вставляет электронный аналог Дона в реализатор, подсоединяется к прибору сама и включает его… если я попытаюсь рассказать вам об этом, вы просто уставитесь на меня пустым взглядом. Или изумленно вытаращите глаза и начнете брюзжать — что это, мол, за такой дьявольски нелепый способ любви? Но я заверяю вас, приятель — поверьте мне, — то, что испытывает Дора, по силе чувства и страстности ничуть не уступает экстазу любой из пассий Джеймса Бонда… и это намного больше всего, что вы можете найти в своей так называемой, «реальной жизни». Можете таращиться и брюзжать — Дору это мало беспокоит. Если она когда-нибудь вспомнит о вас, о своем пра-пра-прадедушке в тридцать третьем колене, то она скорее всего подумает, что вы были довольно забавной разновидностью доисторического животного. Честно говоря, вы им и являетесь. Ведь Дора отстоит от вас гораздо дальше, чем вы, скажем, от австралопитека, жившего пять тысяч веков назад. Вы не смогли бы и секунды продержаться на плаву в мощных течениях ее жизни. Вы же не думаете, что прогресс будет идти по прямой линии, верно? Вы же понимаете, что он возрастает, постоянно ускоряется — может быть, даже по экспоненте? Ему требуется чертовски много времени в начальной стадии, но когда он наберет обороты, он взрывается, как бомба. И вы, пожиратель бифштексов, развалившийся в кресле со стаканом скотча в руке, — вы еще только опасливо подносите горящую спичку к запалу этой бомбы. Шесть или семь сотен тысяч дней от рождества Христова — разве это срок? Дора живет в эпоху Миллионных Дней — десять тысяч лет отделяют ее от нас. Ее тело способно превращать жиры в глюкозу со скоростью, которую мы не можем себе представить. Пока она спит, продукты жизнедеятельности ее организма разлагаются в кровеносной системе; это значит, между прочим, что утром ей не надо спешить в туалет. Расслабившись на полчаса, она может по своему капризу сконцентрировать затем больше энергии, чем все население Португалии тратит сегодня за день, и использовать ее, чтобы запустить на орбиту спутник или перепахать кратер на Луне. Она очень любит Дона. Она трепетно хранит каждый его жест и все оттенки его голоса, нежное касание ладони, горячие ласки и страстные поцелуи — все, что записано на пластине его электронного аналога.

И Дон, конечно, тоже любит Дору. Где бы он ни находился — в плавучем городе, дрейфующем в нескольких сотнях ярдов над ее жилищем, или на планете Арктура, удаленного на пятьдесят световых лет, — ему достаточно только включить свой реализатор, чтобы перед ним, вызванная из магнитной памяти аналога, появилась живая Дора. Вот она, перед ним — и восторженно, неутомимо они любят друг друга всю ночь. Не во плоти, конечно, — такое предположение было бы просто забавным, если учитывать, что значительная часть тела Дона заменена механизмами. Но ему не нужна плоть, чтобы ощутить наслаждение — ведь половые органы сами по себе ничего не чувствуют. Как и руки, грудь, губы; все это — только рецепторы, регистрирующие и передающие сигналы. Мозг — вот где рождаются ощущения; он расшифровывает эти сигналы, и человек корчится в агонии или тает от удовольствия. И реализатор моделирует для Дона ощущение объятий и поцелуев, он дарит ему долгие, страстные, самозабвенные часы, проведенные с вечным, нетленным аналогом Доры. Или Дианы. Или нежной Розы, или веселой Алисы — со всеми, с кем он уже обменялся аналогами или обменяется в будущем.

«Вздор, — скажете вы, — для меня все это выглядит форменным безумием». А вы сами? С вашими лосьонами после бритья и обожаемым красным автомобилем? Вы, чьи дни проходят в перекладывании бумажек на столе, а одинокие ночи — в бесплодном рукоблудии? Скажите мне, вы задумывались над тем, как можете вы выглядеть, например, в глазах Тиглатпаласара I или Аттилы, повелителя гуннов?

Алгис Будрис

Далекий шум шоссе

Перевод А. Дмитриева

— Лэн! Лэнни! — Странный человек, лежавший на соседней койке, пытался разбудить меня.

Я лежал впотьмах, заложа руки за голову, и прислушивался к шуму проходивших мимо больницы машин. Даже глубокой ночью — а только глубокой ночью человек с соседней койки и отваживался говорить со мной — поток машин за стеной не иссякал, потому что город здесь пересекало федеральное шоссе. Именно это и спасло меня, поскольку врач «скорой помощи» так и не смог остановить кровотечения. Еще полмили, еще пара минут — и я был бы пуст, словно сброшенная змеиная кожа.

Но сейчас я был в полном порядке — за исключением того, что крыло грузовика не хуже ножа отсекло мне обе ноги. Я был жив и мог слышать шум грузовиков, всю ночь проносящихся мимо. Длинные-длинные автопоезда; полуприцепы, прицепы, трейлеры, рефрижераторы… прибывающие на побережье из Чарлстона и Норфолка… идущие в Нью-Йорк… приходящие из Бостона, из Провиденса… Я знаю всех ребят, что сидят за баранками этих машин. Джек Биггс. Сэм Лазовиц. Крошка Моррз, на безымянном пальце правой руки которого не хватает первой фаланги. Только я был выше Крошки, поверьте.

Работа в диспетчерской — вот что ждет тебя, Лэнни, сказал я себе. Не повкалываешь теперь. Не будет больше плохого кофе, стылых ночей, забитых песком бессонницы глаз. Староват стал для дороги. Как-никак тридцать восемь. Никуда не денешься.

— Лэнни…

Человек с соседней койки говорил только шепотом. Не удивительно — у него были основания бояться. Он опасался разговаривать днем, потому что, стоило ему издать звук, как сестра тут же втыкала в него иглу шприца. Втыкала в узкий просвет между бинтами, которыми он был обмотан, и поспешно уходила. Порой она промахивалась, и под кожу ему попадала лишь часть морфия, от чего немела только рука. Когда получалось так, человек с соседней койки говорил мне об этом. Он пытался заставить сестру промахнуться, чуть двигая рукой. Иногда она замечала это, но чаще нет.

Он не хотел, чтобы в него вгоняли шприц, — человек с соседней койки. После укола боль отступала, а лишенный боли, с лицом, сплошь обмотанным бинтами, он переставал понимать, жив ли еще. Это был упорный, мужественный человек. Он сам выбрал себе такую муку, невзирая на то, что лекарство здорово помогало ему, хоть он и был не таким, как мы с вами. Из совсем другого теста, я хочу сказать.

— Лэнни…

— Э-э-э? — произнес я сонно. Я всегда заставлял его ждать. Мне не хотелось, чтобы он знал, что я всю ночь не сплю.

— Проснулся?

— Ну.

— Извини, Лэн.

— Ладно, — отмахнулся я; незачем ему чувствовать себя обязанным. — Все в порядке. Я ведь днем высыпаюсь от души.

— Лэн, формула, определяющая превышение скорости света, имеет вид… — И он принялся сыпать цифрами и буквами.

Прошлой ночью он говорил о точных пропорциях элементов, входящих в сплав, обладающий повышенной прочностью при высоких температурах; о технологии его выплавки и разливки; о процессах закалки. А перед тем — о конструкции корпуса. Я слушал до тех пор, пока он не замолчал.

— Запомнил, Лэнни?

— Само собой.

— Тогда повтори-ка.

В свое время мне пришлось года три проработать в вагоне-ресторане. И я научился запоминать все, что заказывали посетители — неважно, что именно и сколько, — и точно так же без запинки оттарабанивать все это кому угодно. Это нехитрый фокус: ты как следует прочищаешь мозги, открываешь пошире уши, и туда само собой так и едет: «Два тоста с сыром с собой; бекон с помидорами, тосты из белого хлеба — без майонеза; три кофе — один черный без сахара, один сладкий со сливками, один обычный». Потом ты поворачиваешься к буфетчику, открываешь рот, и оттуда так само и вылетает: «Два т. с. на вынос, б. п. т. здесь — без майона». Затем поворачиваешься к стойке с чашками, пальцы захватывают ручки, и ты идешь к крану кофеварки. Трижды нажимаешь краник сливочника над одной чашкой, дважды — над другой; третья автоматически проходит мимо. А мысли твои — за миллионы миль отсюда. Подаешь им кофе, и эта часть заказа начисто стирается из памяти. Буфетчик дает тебе два пакета из вощеной бумаги и тарелку с беконом, помидорами и тостами. Ты подаешь их посетителям, и оставшаяся часть заказа точно так же бесследно уходит из памяти, испаряется, сделав свое дело, — а все это время мысли твои могут блуждать за миллионы миль.

Я прислушивался к трейлерам, длинной вереницей поднимавшимся к вершине холма. Питтсбург, Скрэнтон, Филадельфия… Вашингтон, Балтимора, Кэмден, Ньюарк… Когда я заканчивал повторять ему все, что он только что наговорил, мимо проскочил дизель с платформой для длинномерного груза.

— Все правильно, Лэнни. Просто замечательно.

А то! Ведь в вагоне-ресторане клиент получит все, что заказал, как бы он ни старался меня запутать.

— Будет еще что-нибудь сегодня? — поинтересовался я.

— Нет, на сегодня хватит. Я хочу немного отдохнуть. Поспи и ты. Спасибо.

— Не стоит.

— Стоит. Ты очень много для меня делаешь. Мне очень важно, чтобы все, что я тебе рассказываю, узнали твои люди. Мне уже недолго осталось…

— Ну что ты, поживешь еще!

— Нет, Лэнни.

— Все будет в порядке.

— Нет. Я ведь горел после того, как упал. Помнишь корень переменной степени в уравнении, которое я диктовал тебе первой ночью? Поле было искривлено Солнцем, и генератор разрушил… — Он продолжал еще что-то говорить, но я уже не слушал. Что я, обязан, что ли, помнить какое-то уравнение, не имевшее ни малейшего смысла, и не только помнить, а еще и понимать его? Этот фокус, благодаря которому я могу повторить ему всякие там уравнения, — штука нехитрая. Кому, скажите на милость, надо помнить, сколько бутербродов с сыром на вынос продал ты в течение дня? Попался мне однажды остряк, который специально заказал все наоборот. Так я ему все именно так и выдал — точно ленту магнитофонную раскрутил обратно; а ведь я даже не слушал его толком.

— …так что сам понимаешь, Лэнни, долго мне не протянуть. Человек в моем положении не выжил бы даже там, у нас, и даже в наше время.

— Ты не прав, старина. Тебя спасут. Они здесь хорошо знают дело.

— Ты действительно так думаешь, Лэнни? — В этих его словах прозвучал этакий грустный смешок, если вы понимаете, о чем я говорю.

— Само собой, — ответил я, прислушиваясь к шуму двигателя бензовоза, идущего с севера. Было слышно, как позвякивала об асфальт антистатическая цепь.

* * *

Они полагали, что человек, лежавший на соседней койке, попал к ним после катастрофы частного самолета. Говорят, какой-то фермер видел, как он падал с неба, — словно выпрыгнул из самолета без парашюта. Пока не удалось ни установить его личность, ни даже найти обломки самолета, так что он до сих пор числился безымянным. Первые две ночи он молчал, а на третью заговорил вдруг:

— Кто-нибудь слышит меня? Есть здесь кто-нибудь?

Я откликнулся, и он принялся меня расспрашивать — как меня зовут и что со мной произошло. Ему хотелось знать название города, страны, дату — день, месяц и год. Я ответил. Я видел его днем во всех этих жутких бинтах, а если человек находится в таком состоянии, не больно-то станешь возражать даже против самых дурацких его вопросов. Ты будешь просто отвечать ему. И будешь радоваться, что есть хоть какая-то возможность сделать для него доброе дело.

Человек он был образованный. Помимо английского, он знал еще целую кучу языков. Пытался даже заговорить со мной по-венгерски, да только вышло, что он знал язык куда лучше меня. Уж слишком давно я уехал от своих из Чикаго.

На следующий день я сказал сестре, что сосед разговаривал со мной. Доктор попытался было расспросить его, кто он и откуда, но ничего не вышло. Человек с соседней койки молчал. Врач решил, по-моему, что ночью он просто бредил. Они явно не поверили, когда я попытался убедить, что говорил он вполне связно. Тогда я решил больше ничего им не рассказывать. В конце концов, если он хочет, чтобы так было, — это его право. Не говоря уж о том, что он понял: стоит ему днем издать хоть звук, как в него сразу же всадят шприц. И не упрекайте их за это: по-своему они тоже пытались делать ему добро.

* * *

Я лежал на спине и наблюдал, как под первыми прикосновениями зари светлеет потолок. Поток транспорта на шоссе стал теперь гуще. Трейлеры шли один за другим. Должно быть, сельхозпродукты с ферм на рынок: салат и помидоры, апельсины и лук — я слышал потрескивание корзин, водруженных одна на другую, и скрип веревок, которыми они были обвязаны.

— Лэнни!

Я отозвался сразу.

— Лэнни, уравнение координации времени и пространства имеет вид… — Он очень спешил.

Я позволил всему, что он сказал, впитаться в эту хитрую губку в мозгу, а когда он попросил меня повторить, — попросту выжал ее досуха.

— Спасибо, Лэнни, — произнес он чуть слышно.

Я принялся дергать шнурок колокольчика, висевшего над изголовьем кровати.

* * *

На следующий день на соседней койке лежал уже другой человек. Новичок был охотником — молодой парень из Нью-Йорка, которому влепили целый заряд дроби в правое бедро. Прошло дня два, прежде чем у него появилась охота поговорить, так что пока я ничего о нем не знал толком.

Не то на второй, не то на третий день после появления новичка доктор, войдя в палату, направился прямиком ко мне и откинул простыню с моих обрубков. Потом как-то странно взглянул на меня и этак небрежно поинтересовался:

— Послушай-ка, Лэнни, а что, если мы отправим тебя в операционную и отхватим еще понемногу от каждой, а?

— Чудак вы, док. Что я, сам не чую запаха, что ли? Так стоит ли беспокоиться?

Больше нам нечего было сказать друг другу. Я лежал и думал о Пеории, Иллинойсе, где раньше было куда как веселее, — для водителей, я имею в виду, — о Сент-Луисе и Корпус-Кристи. Меня уже не удовлетворяло восточное побережье. Сакраменто, Сиэтл, Фербенкс и это длинное, нудное шоссе номер пять…

Была полночь, а я все лежал и вспоминал. До меня доносились звуки проходящих по шоссе грузовиков, но я прислушивался лишь к урчанию дизеля Камминса, отправляющегося в один из этих долгих рейсов через Скалистые с их безумными спусками и подъемами. И вдруг я повернул голову и шепотом позвал новичка с соседней койки:

— Приятель! Эй, парень, ты не спишь?

Я услышал, как он буркнул:

— Чего тебе?

Он явно был недоволен. Но — слушал.

— Ты когда-нибудь крутил баранку? То есть я имею в виду — тебе когда-нибудь приходилось проезжать через Нью-Джерси на своей машине? Ну так вот, слушай, если у тебя спустит баллон или сядет аккумулятор, остановись у бензоколонки Общества взаимопомощи водителей на шоссе номер двадцать два в Дарлингтоне, у Джеффри, и скажи, что ты от Лэнни Ковача. Только будь повнимательнее — там висит знак ограничения скорости, сразу за городом, его трудно заметить, особенно летом… А если захочешь как следует перекусить, зайди в ресторан Стрэнда, это ниже по дороге. А если поедешь в Новую Англию, двигай по Бостонскому почтовому шоссе и остановись у… Приятель! Ты слушаешь?

Джордж Генри Смит

Имиджикон

Перевод М. Нахмансона

Дэндор откинулся на спинку глубокого кресла, обтянутого теплым шелком, дотянулся, позволив своему взгляду сначала прогуляться по высокому потолку дворца и затем упасть на роскошную блондинку, стоявшую на коленях у его ног. Она накладывала последние мазки на его тщательно наманикюренные ногти, в то время как соблазнительная брюнетка с чувственными бедрами и полными красными губами, наклонившись, совала ему в рот очередную виноградину.

Он лениво изучал блондинку, которую звали Сесили, и размышлял о других услугах, предоставленных ею прошлой ночью. Это было прелестно… совершенно прелестно. Но сегодня он чувствовал, что она ему надоела — как и брюнетка, чье имя он не мог сейчас вспомнить, и рыжекудрые двойняшки, и…

Дэндор протяжно зевнул. Проклятье! Почему они все так благоговеют перед ним и всегда стремятся доставить удовольствие? Они ведут себя так, подумал он с кривой усмешкой, что их можно принять за фантазию, сотворенную его воображением — или, скорее, созданную с помощью Имиджикона, величайшего изобретения человечества. Эта мысль показалась ему забавной, и он едва не расхохотался.

— Не правда ли, это чудесно выглядит? — с гордостью заявила Сесили, откинувшись назад, чтобы полюбоваться его законченным педикюром.

Дэндор бросил взгляд на десять сверкающих объектов, венчающих его пальцы, и скорчил гримасу. Ничего глупее он не мог себе представить. Его раздражение усилилось, когда Сесили наклонилась и стала покрывать страстными поцелуями его правую ногу.

— О Дэндор! — промурлыкала она. — Как я тебя люблю! Дэндор подавил желание отвесить хороший пинок по круглому маленькому задику Сесили с помощью той самой ноги, на которую она изливала свою нежность. Он справился с искушением, потому что даже в подобные моменты, когда его жизнь с этими женщинами начинала казаться ему нереальной, он старался быть добрым к ним. Хотя их преклонение и обожание надоели ему до смерти, он все же старался быть добрым.

Итак, вместо того, чтобы пнуть Сесили, он только зевнул.

Эффект был почти таким же. Голубые глаза Сесили расширились от страха; брюнетка тоже подняла встревоженный взгляд от кисти винограда, которую она очищала.

— Ты… ты собираешься покинуть нас? — прошептала Сесили дрожащими губами.

Он снова зевнул и небрежно погладил ее златокудрую головку:

— Совсем ненадолго, дорогая.

— О Дэндор! — жалобно простонала брюнетка. — Ты разлюбил нас?

— Нет, конечно, но…

— Дэндор, пожалуйста, не уходи, — просила Сесили, вцепившись в его ногу. — Мы сделаем все, чтобы ты был счастлив!

— Я знаю, — сказал он, отбирая свою ногу и потягиваясь. — Вы обе очень милы. Но иногда я ощущаю тягу к…

— Прошу тебя, останься, — умоляла брюнетка, падая у его ног. — Мы устроим вечеринку с шампанским. Мы сделаем все, что ты пожелаешь. Мы возьмем еще девушек… Я буду танцевать для тебя…

— Я очень сожалею, Дафна, — сказал он, вспомнив наконец ее имя, — но все эти девушки начинают казаться мне какими-то нереальными… И когда такое происходит, я должен идти.

— Но… — Сесили зарыдала так бурно, что едва могла говорить, — когда ты покидаешь нас… это все равно… как будто… нас выключили из жизни…

Ее слова несколько его опечалили, потому что в определенном смысле это соответствовало истине. Когда он уходил, он как будто бы отключал их. Но было ли это правдой или нет, он не мог ничего с этим поделать; сейчас он чувствовал непреодолимую тягу к другому миру.

Он бросил последний взгляд на потрясающую роскошь своего величественного дворца, на своих прекрасных женщин, на теплое солнце, светящее сквозь окна, — и затем ушел.

Первое, что он услышал, вынырнув из Имиджикона, было дикое завывание ветра; первое, что он ощутил — леденящий холод. Затем до его слуха донесся раздраженный крик жены.

— Наконец-то ты изволил появиться, негодный мозгляк! — пронзительно завопила Нона. — Самое время, недомерок: тебе придется потрудиться!

Итак, он был на Нестронде; он снова вернулся в ледяной ад колониального мира на краю вселенной. Он часто думал, что никогда не сможет вернуться… Но вот он опять здесь… опять на Нестронде и опять с Ноной.

— Ты отсутствовал достаточно долго, — заявила Нона. Она была рослой костлявой женщиной со свалявшимися черными волосами и широким плоским лицом с тонкими губами. Неровные желтоватые зубы тоже не украшали ее физиономию.

«Боже, как она уродлива!» — подумал он. По сравнению с ней Сесили и все прочие выглядели богинями.

— Неплохо, что ты наконец заявился, потому что тут бродят ледяные волки и нам нужен торф, чтобы поддерживать огонь, и еще…

Дэндор стоял и слушал, как она оглашает длиннейший список необходимых дел. Почему бы ей, думал он, не нагрузить чем-нибудь полезным одного из своих приятелей из поселка у горных разработок? Он знал, что ее любовники постоянно крутились тут, когда он отсутствовал. Нона была так же вероломна, как и уродлива. А на планете, где на двадцать мужчин приходится одна женщина, даже для нее представлялось немало удобных случаев.

— …и еще надо починить крышу на сарае для скота, — наконец закончила она. Так как он ничего не ответил, она придвинулась ближе и заглянула ему в лицо. — Ты слышишь меня? Я говорю, что все это нужно сделать!

— Да, я слышу, — кивнул он.

— Тогда не стой тут, как идиот. Садись завтракать, а затем выметайся и берись за работу!

На завтрак был толстый жирный ломоть прогорклой свинины и миска тепловатой овсянки. Задерживая дыхание, Дэндор справился с едой. Затем он натянул свой теплозащитный костюм, набросил меховую накидку и двинулся к двери.

— Подожди, болван! — крикнула Нона, выуживая из кучи хлама на столе лицевую маску. — Ты хочешь отморозить свой нос?

Он быстро напялил маску, чтобы она не заметила его сердитой гримасы, открыл дверь и шагнул наружу. Ветер ударил ему в лицо, швыряя в маску зазубренные кристаллики льда. Это был Нестронд!

Боже мой, почему именно Нестронд? Обозревая унылый ландшафт, он со страстной тоской подумал об относительном тепле только что покинутой хижины. Он подумал о черном ящике, который стоял в углу его убогого жилища. Это был Имиджикон; и стоило сделать только несколько шагов, чтобы…

Но нет, он еще не мог вернуться обратно. Слишком много дел надо было тут выполнить. Итак, вскинув топор на плечо, он двинулся через кучи замерзших отбросов и мусора к древнему торфяному болоту, где жители поселка добывали топливо.

Все долгое утро он резал промерзший торф и складывал его в кучи. Вокруг него ярился ветер; жестокий холод превращал каждый вдох в смертную муку. Наконец, когда на мгновение выглянуло бледное желтое солнце и Дэндор увидел, что оно стоит прямо над его головой, он собрал большую вязанку полуокаменевших веток, тяжелых, как кирпичи. Взвалив хворост на спину, он двинулся обратно к убогим хижинам Нестронда.

Нона грохнула на стол миску с жидким супом и сунула ему кусок черствого хлеба; это называлось обедом. Он молчаливо выхлебал суп и отправился на задний двор копать новую выгребную яму. По сравнению с этим занятием его утренняя работа была легким отдыхом. Казалось, что земля, которую он долбил, замерзла еще в те времена, когда Нестронд сделал первый виток по орбите вокруг своего скупо греющего солнца. К вечеру его спина и ноги мучительно ныли от боли. Яма была выкопана на один фут, когда наступила ночь и он прекратил работу. Пошатываясь, Дэндор отправился в хижину; в голове у него была только одна мысль — спать.

Жуткий вой, который вырвал его из беспокойного забытья, пришел, казалось, из глубочайших бездн ада.

— Что… что это? — спросил он.

— Ледяные волки, кретин! — с ужасом завизжала Нона. — Они на скотном дворе! Выметайся, живо, и прогони их!

Дэндор поднялся на дрожащих ногах, нащупывая свою одежду; в этот момент новое завывание разорвало ночь. Он потянулся за лазерным пистолетом, когда Нона опять завизжала:

— Поторопись! Эти твари могут разнести хлев в щепки!

Он был уже за дверью, сжимая в одной руке пистолет, а в другой — фонарь. Теперь он увидел их, шестиногих громадных зверей, воплощение ужаса. Один, приподнявшись на четырех лапах, рвал клыками балку сарая. Дэндор услышал жалобное мычание обезумевших от страха коров.

Он с трудом двинулся через снежные сугробы к хлеву. По-видимому, тварь заметила его; пылающие яростью красные глаза уставились на Дэндора. На мгновение зверь задержался около растерзанного бревна; затем повернулся и стремительным прыжком бросился на него.

Нападение было неожиданным, и он не успел вскинуть оружие. Он выстрелил прямо от бедра, и луч лазера поразил чудовище в плечо.

Не слишком удачный выстрел. Он шагнул в сторону, когда огромное тело пролетело над ним, и послал разряд в голову монстра. А затем смерть почти настигла его — пока обезглавленная тварь издыхала в снегу, орошая все вокруг кровью. Смерть почти настигла его потому, что он на долю секунды забыл о втором чудовище.

Зверь ударил его сзади и бросил на мерзлую землю. Огромная туша возвышалась над ним; он закричал, когда когти чудовища вырвали клок плоти у него из бедра и страшные челюсти метнулись к его горлу.

Фонарь выпал из его руки, но пистолет был прочно закреплен на ремне, перекинутом через плечо. Он нашарил спуск и ударил лучом максимальной мощности. Сверкающая нить рассекла ноги ледяного волка; зверь свалился на бок, и Дэндор почувствовал себя свободным. Следующим выстрелом он прикончил зверя; затем тьма беспамятства сомкнулась над ним.

Он пришел в себя в хижине. Он лежал на столе; Нона и какой-то незнакомый человек склонились над ним.

— Ну, на этот раз ты влип в хорошенькую историю, — заявила Нона, когда он открыл глаза.

— Ногу придется отрезать, — сказал незнакомец.

— Вы — доктор? — прохрипел Дэндор.

— Единственный по эту сторону от Альфы Центавра, — подтвердил человек.

— Больно… можете вы дать мне что-нибудь?

— Я сделаю вам укол морфия… это последний морфий, что у меня остался. На Земле мы могли бы спасти вам ногу… но здесь… — Он беспомощно развел руками.

Дэндор чувствовал, как яростное пламя боли разливается в его растерзанной ноге. Его лицо исказила гримаса; затем он увидел легкую усмешку, скользнувшую по губам Ноны. Она сказала:

— Когда вы приметесь резать эту ногу — с морфием или без него, — боль, наверное, будет адская, не так ли, док?

— У меня есть немного виски в машине, — пробормотал доктор. — Схожу-ка за ним.

Он вышел. Нона склонилась над Дэндором и посмотрела ему в глаза.

— Это будет действительно больно, голубчик. Так же больно, как мне — каждый раз, когда ты уходил и оставлял меня. Когда ты уходил в свой проклятый черный ящик.

— Нет, Нона, нет! Я не хотел причинять тебе боли. Ты не… — Он почти проговорился, что она не может ощущать боли. Но остановился: он не был уверен, что это — правда.

— Теперь ты не сможешь спрятаться в этой штуке — только с одной ногой, — уверенно заявила она. — Ты останешься здесь, со мной. И ты будешь ласковым и нежным.

— Нона! Нет, ты не поймешь, никогда не поймешь! — Он хотел сказать ей что-то умоляющее, но в это время вошел доктор, держа в руках кварту виски и свой черный саквояж.

— Вот, глотните-ка побыстрее, — сказал он и поднес бутылку к губам Дэндора.

Виски обжигало горло и туманило голову. Но это не слишком помогало.

Доктор резал и пилил. Дэндору казалось, что от пронзительных воплей у него разорвется череп. Почему ремни, которыми его привязали к столу, не лопаются от этих криков? Почему его проклятья не испепеляют двух мучителей, что склонились над ним?

— Ну, похоже, теперь — все, — услышал он слова доктора, когда боль в очередной раз вырвала его из тумана беспамятства. — Мы должны еще прижечь культю, иначе он истечет кровью. У меня нет ничего под руками, но эта кочерга, пожалуй, подойдет. Идите сюда и помогите мне ее нагреть.

Дэндор полностью пришел в себя. Он поймал взгляд, брошенный на него Ноной; затем она искоса посмотрела на черный ящик Имиджикона. Как будто бы сказала вслух: «Теперь ты принадлежишь мне… только мне. Я не дам тебе снова уйти…»

Но она не может!.. Неужели она сделает это? Сквозь охватившую его сознание пелену, вызванную болью, морфием и алкоголем, он попытался ответить на этот вопрос… неужели она попытается излечить его таким способом? Ответа он не знал.

И пока они калили железо, чтобы прижечь кровоточащий обрубок его ноги, черный, похожий на гроб силуэт Имиджикона наполнил его взгляд и его разум.

Если бы не боль, сводившая его с ума, он вряд ли нашел в себе силы, чтобы скатиться со стола и двинуться ползком к черному ящику. Кровавый след тянулся за ним. Черный ящик. В затуманенном сознании билась одна мысль — там, в ящике, избавление от боли, спасение, безопасность.

Он добрался; его никто не заметил. Сделав сверхчеловеческое усилие, он подтянулся вверх и коснулся пальцем кнопки сенсорного замка — единственного устройства и в этой, и в другой вселенной, которое могло открыть Имиджикон.

Сенсор идентифицировал его; крышка откинулась, и он рухнул внутрь — скорее мертвый, чем живой. Имиджикон бесшумно сомкнулся вокруг него.

Затем яркий, солнечный мир возник из небытия, юные прекрасные лица склонились над ним.

— О, Дэндор, милый! — вскричала Сесили, обнимая его нежными, теплыми руками.

— Сердце мое, ты вернулся! — прошептала Дафна.

— Мы так счастливы снова увидеть тебя! — промурлыкала рыжекудрая Терри.

— Счастливы увидеть! — повторила Джерри, ее двойняшка.

— И я очень, очень рад! — уверял Дэндор, внимательно изучая свою ногу… свою превосходную, совершенно целую ногу, которая теперь совсем не болела. — Слава богу! Слава богу! Я вернулся!

Имиджикон сработал! Он сработал снова! Он вырвал его из воображаемого мира и вернул обратно в действительность… чудесную, замечательную действительность!

Дэндор сел и бросил взгляд на свой изумительный, теплый мир… мир Земли двадцать две тысячи трехсотого года. Миновали сотни лет после Мора — страшного бедствия, поразившего мужские гены. Число мужчин уменьшилось до нескольких тысяч, и теперь каждый из них был центром преданного и боготворящего его гарема.

Многие мужчины не были способны вынести такое напряжение. Долгие годы обожания, удовлетворения всех желаний, возможности иметь любую женщину, на которую упал взгляд, — это было так утомительно!

И тогда появился Имиджикон — изобретение, с помощью которого любой сотворенный человеческим воображением мир казался реальным. Некоторые мужчины использовали его, чтобы создавать еще более экзотические и чудесные миры, чем тот, в котором они жили. Но избыток прекрасного только порождал в них еще большую неудовлетворенность.

Дэндор был мудрее. С помощью своего Имиджикона он создал совершенно отличный мир… мир холода и ужаса — Нестронд. Дэндор знал великую правду жизни.

Что хорошего может предложить рай, если его чудеса не с чем сравнивать? Как можно ценить небесное блаженство, если время от времени не вкушать ужасы ада?

Алан Норс

Тяжелая сделка

Перевод М. Нахмансона

Во вторник, заканчивая бриться, Прейсингер увидел в зеркале физиономию Дьявола.

Странное зрелище — но Прейсингер давно привык к подобным визитам. Каждый вторник, утром, с неотвратимостью наступающего дня появлялось оно. На этот раз Прейсингер бросил на возникшее перед ним лицо весьма холодный взгляд.

— Пора бы тебе прекратить болтовню, — заявил он.

— В самом деле? — спросил Дьявол.

— В самом деле. Мы заключили с тобой сделку, не так ли? Однако ты не выполняешь до конца всех своих обязательств. Пора бы это прекратить — иначе, боюсь, нам придется расстаться.

Он покончил с бритьем и направился в солярий, где был накрыт завтрак. «Прошло только три года, — размышлял он по пути, — осталось еще семь. Семь лет — чертова уйма времени!»

Он допил апельсиновый сок и принялся за кофе, когда Дьявол шагнул из стены в комнату. От Повелителя Обманщиков слабо пахло серой и паленой шерстью. Он был высок, строен и выглядел превосходно в блестящем черном «гамбурге» и черном, обтягивающем грудь «честерфилде», с тонкой тростью эбенового дерева в руках.

— Что это за глупости — насчет расторжения сделки? — поинтересовался он. — Прошло только три года, а ты уже выражаешь недовольство?

— У меня есть веские основания для недовольства, — холодно произнес Прейсингер. — Что-то ты начал частенько промахиваться. Это ущемляет мои права. Ты выполняешь не все свои обязательства. Далеко не все.

Дьявол обвел комнату критическим взглядом.

— Ну что ж, — протянул он, — дела твои, пожалуй, идут неплохо. Превосходная квартирка — из лучших в этом городе. Достаточные средства, чтобы ее содержать. Мебелировка, пожалуй, не в моем вкусе; но это — твое дело. — Тут он внимательно посмотрел на Прейсингера. — Что-то ты слегка осунулся. Трудная ночка была, не так ли?

— Не самая лучшая из тех, что можно вообразить.

— Действительно? Что-нибудь не в порядке с обслуживанием?

— О, нет, — покачал головой Прейсингер, — как раз наоборот. Они за мной табунами ходят. Куда ни повернись — женщины, женщины, толпы женщин.

— А, так! — Дьявол слегка нахмурился. — И что же — они не желают тебя знать? Пренебрегают твоим вниманием? Или, скорее, они слишком навязчивы?

— Нет, нет, — снова покачал головой Прейсингер, — ничего подобного.

— Ну, что же тогда? Тебя не удовлетворяет меню? Или блюда неаппетитно выглядят? Нет? — Дьявол пожал плечами. — Тогда твое заявление несостоятельно. Чего тебе еще надо? У тебя осталось целых семь лет — наслаждайся! Я свою часть соглашения выполняю.

— По букве, но не по духу, — возразил Прейсингер. — В твои обязательства по сделке входило доставить мне полное удовлетворение — а я никогда его не испытывал. Что-то было упущено с самого начала.

— Если ты говоришь о любви, я не смогу тебе помочь, — заявил Дьявол. — Это, знаешь ли, не мой профиль.

— Страдания и восторги чистой любви меня совсем не привлекают, — резко произнес Прейсингер. — Нет, мне нужно кое-что другое. — Он поднялся на ноги и обратил глаза к потолку, подыскивая нужные слова. — Все твои женщины, пожалуй… как бы это объяснить… слишком много знают и умеют. Учить их уже нечему. Да, именно так! Они такие — слишком опытные!

— Я полагал, что это является их достоинством, — сухо сказал Враг Рода Человеческого.

— Ну как ты не можешь понять! — пылко воскликнул Прейсингер. — Они знают все правила игры! Они — как марионетки на ниточках! Они не пробуждают настоящих чувств, экстаза познавания…

В глазах Дьявола внезапно блеснула искра понимания.

— Ты хочешь невинности! — Он гулко захохотал. — И ты пришел в поисках невинности ко мне! Очаровательная наивность! Премного благодарен за это! Десять земных лет я должен выполнять твои желания — без всяких ограничений — включая поставку самых прелестных женщин для удовлетворения всех твоих экстравагантных прихотей. В качестве законного возмещения я получаю от тебя некую безделицу, в существование которой ты даже не веришь, — твою душу! — Дьявол снова зашелся в хохоте. — И теперь тебе еще и невинности захотелось! — Он внезапно прекратил смех и задумчиво произнес: — Заманчивая идея, но нелепая. Совершенно нелепая.

— Ты имеешь в виду, что не способен этого сделать? — быстро спросил Прейсингер.

— Ничего подобного, — огрызнулся Дьявол. — Совершенно невинная девушка, которой не касались руки мужчины… — Он задумчиво доглаживал подбородок. — Трудно. Невероятно трудно.

— Но ты можешь? — требовательно произнес Прейсингер. — Если бы ты представил себе, как скучны все эти… — Он безнадежно махнул рукой и с надеждой уставился на Дьявола. — Итак, сумеешь ли ты сделать это?

— Тяжело, — заявил Дьявол, — особенно в условиях настоящего контракта. Пойми, это потребует дополнительной работы, времени и величайшей деликатности… Оплату необходимо повысить. — Он оценивающе посмотрел на Прейсингера. — Ты готов отдать мне оставшиеся семь лет?

Лицо Прейсингера покрылось бледностью, но он медленно кивнул головой.

— Все, что угодно, — сказал он.

Дьявол просиял:

— Тогда — по рукам! Ты, конечно, проведешь с ней только одну ночь. Большее было бы непозволительной роскошью.

Пальцы Прейсингера дрожали.

— Она должна быть чудом совершенства. Пусть эта ночь превзойдет тысячи любых других ночей!

— Мое слово! — подтвердил Дьявол.

— Я должен стать первым человеком, который коснется ее, — первым во всех отношениях, даже в мыслях…

— Понятно!

— А если ты провалишь дело — контракт расторгается полностью! Дьявол ухмыльнулся.

— Согласен. Но если я добьюсь успеха… — Он коснулся кофейной чашки кончиком своей эбеновой трости, и фарфор вспыхнул огнем. — Одна ночь, — повторил он и шагнул сквозь стену.

Прейсингер ждал пять дней.

Еще недавно он чувствовал пресыщение и вялость; теперь же дрожал от нетерпения. Но проходил день за днем, и он становился все более нервозным и раздражительным. На улицах он нетерпеливо вглядывался в каждое новое лицо (разумеется, подходящего пола и возраста), затем разочарованно отворачивался. Нервы его напряглись до предела; тело и разум наполняло какое-то неясное томление.

Он встретил ее на шестой день, после полудня, в картинной галерее маленького музейчика.

Она была высокой, гибкой и грациозной. Пепельные волосы обрамляли прелестное, безмятежное лицо с пухлыми, красиво очерченными губами. Казалось, она была полностью погружена в какой-то свой внутренний мир — этакий обособленный островок в бушующем вокруг человеческом море. От нее веяло прохладой и свежестью весеннего ветерка, нежной теплотой ласкового смеха.

Одним словом, она была восхитительна.

Он догнал ее и заговорил с ней; она улыбнулась, но в этой улыбке не было откровенного предложения, столь привычного ему. Дальше по галерее они двинулись вместе. Она весело смеялась; ее взгляд наполнялся теплотой, когда она смотрела на него.

Он узнал, что ее зовут Мойрой и что ей девятнадцать лет. Попутно он получил множество других сведений, которые его, откровенно говоря, не слишком интересовали. Они покинули галерею и, весело болтая, направились в парк.

Прейсингер предложил выпить по коктейлю.

— Чудесно, — согласилась девушка, — но я еще никогда не пробовала коктейль.

— Невероятно! — изумился Прейсингер.

— Но это правда, — подтвердила она.

Они выпили по паре коктейлей, не больше. Они говорили об искусстве, книгах, музыке — тут ее познания были впечатляющими. Но когда разговор зашел о любви и плотской страсти, ее неосведомленность в этих вопросах буквально обезоруживала.

Они пообедали вместе и долго танцевали в саду на крыше небоскреба, вознесенном высоко над городом. Она двигалась в танце с непринужденной простотой и грацией. Прейсингер еле сдержался, когда их щеки случайно соприкоснулись и девушка доверчиво прижалась к нему. «Сдержанность, — уговаривал он себя, — сдержанность и терпение». Это была она — та, которую он искал так долго — но еще рано, слишком рано…

Она любовалась раскинувшимися внизу разноцветными городскими огнями, глубоко вдыхая свежий ночной воздух; ее близость пьянила Прейсингера.

— Из моих окон вид еще лучше, — вкрадчиво шепнул он. — Мы включим музыку, выпьем немного вина…

— Да, — сказала она, улыбаясь ему, — это, должно быть, чудесно. Мне понравится, я уверена.

Из окон его квартиры действительно открывалось изумительное зрелище. От блеска и переливов огней внизу захватывало дыхание; музыка, казалось, приобретала новый смысл; вино — из его лучших запасов — поражало своим восхитительным цветом и превосходным ароматом. Они беседовали и негромко смеялись; затем молчание окутало их. Огни потускнели, и только пламя камина отбрасывало слабый свет.

Она была великолепна.

И только потом он понял, что кто-то его опередил.

Итак, Дьявол потерпел фиаско, и теперь он — свободен. Эта мысль ласкала и баюкала его, когда он засыпал на ее груди.

Утром она исчезла. Дьявол уже стоял у окна, с нетерпением поигрывая своей эбеновой тростью.

Увидев его, Прейсингер рассмеялся.

— Глупец! — вскричал он. — Ну и маху ты дал, могу тебя уверить! Условия сделки, конечно, не выполнены — и, однако же, я получил то, что хотел.

Дьявол пристально взглянул на него. Смех застрял у Прейсингера в горле.

— Ну? Чего ты ждешь? Все кончено, убирайся! Сделка недействительна!

— Не совсем так, — произнес Дьявол. — Я дал тебе то, что требовалось.

— Но формально условие не выполнено! — вскричал Прейсингер. — Я не был первым. Другой человек до меня…

И тогда Князь Лжецов расхохотался так, что дымящиеся слезы брызнули у него из глаз.

— И ты еще называл глупцом меня, — просипел он. — Неужели ты думаешь, что я способен подчинить невинность, если она без изъяна? Нелепость! Я никогда не смог бы этого сделать. Конечно, до тебя был другой — но дьявол есть дьявол, а не человек!

И со взрывом смеха он потащил Прейсингера сквозь стену прямо в преисподнюю.

Айзек Азимов

Звездный узор

Перевод А. Бранского

Приемник продолжал выплевывать слова полицейского. Артур Трент отчетливо слышал его злой, возбужденный голос:

— Трент, тебе не удастся скрыться! Через пару часов мы доберемся до твоей орбиты, а вздумаешь сопротивляться — в порошок сотрем!

Трент лишь усмехнулся в ответ. Он и не думал сопротивляться — оружия на борту не было. Пройдет час с небольшим, и корабль совершит Скачок через гиперпространство. Тогда попробуй, найди его! Он увозил с собой около килограмма криллия — запас, которого хватит для создания электронного мозга тысячам роботов; под него можно получить десятимиллионный кредит на любой из планет галактики. А откуда у Трента криллий — никто интересоваться не станет…

А все спланировал старик Бреннмейер. Он посвятил этому всю свою жизнь и больше тридцати лет вел тщательную подготовку.

— Главное, молодой человек, вырваться отсюда, — убеждал он Трента. — Тут мне без вас не обойтись: вы выведете корабль в космос. Я — не могу.

— Соваться в космос нет смысла, — лениво возражал Трент. — И суток не пройдет, как нас накроют.

— Накроют, если мы не совершим Скачок, — хитро улыбался Бреннмейер. — А если мы его совершим, то молнией пронзим пространство и окажемся за сотни световых лет отсюда.

— На подготовку Скачка уйдет полдня. И даже если мы уложимся в срок, все равно полиция успеет оповестить все звездные системы.

— Нет, Трент, нет! — Дрожавшей от возбуждения рукой старик хватал Трента за рукав. — Не все звездные системы, а лишь дюжину по соседству. Галактика велика, и за последние пятьдесят тысяч лет колонисты потеряли связь друг с другом.

Он увлекся, речь его стала красочной и яркой.

— Галактику, — говорил Бреннмейер, — сейчас можно сравнить с нашей родной планетой — ее называли Земля, — какой она была в доисторические времена. Люди были разбросаны по континентам, жили замкнутыми сообществами, и мир для них ограничивался местностью, где они обитали. Если совершить Скачок наугад, — продолжал Бреннмейер, — мы окажемся где угодно, даже за пятьдесят тысяч световых лет, и обнаружить нас будет не больше шансов, чем найти камень в метеоритном дожде.

Трент покачал головой.

— Жаль только, что и сами себя мы не обнаружим. И не будем иметь ни малейшего представления, как добраться до какой-нибудь обитаемой планеты.

Бреннмейер огляделся, и хотя поблизости никого не было, снизил голос до шепота:

— Тридцать лет я собирал сведения о каждой из обитаемых планет галактики; я изучил все старые отчеты; проделал по ним путь в десятки тысяч световых лет, забирался дальше, чем любой из аэронавтов. И теперь координаты всех обитаемых планет занесены в блоки памяти лучшего в мире компьютера.

Приличия ради Трент удивился. А Бреннмейер продолжал:

— Я много лет занимался разработкой новых типов компьютеров и создал самый совершенный. Я также установил координаты всех светящихся звезд спектрального класса F, В, А, О и заложил их в память машины. Как только мы совершим Скачок, компьютер на основе принятых изображений произведет спектральный анализ и сравнит полученные результаты с введенной в его память картой галактики. Как только обнаружится подходящий объект для координации и определения — а рано или поздно он найдется, — корабль будет сориентирован в пространстве и автоматически совершит второй Скачок — на сей раз в район одной из обитаемых планет.

— Звучит шибко мудрено.

— Осечки быть не может. Все последние годы я отдал разработке проекта, так что осечки быть не может. Мне останется лет десять пожить миллионером. Но вы молоды, вы будете миллионером гораздо дольше.

— Но ведь, совершая Скачок наугад, рискуешь угодить прямо в звезду.

— Ни единого шанса из ста миллионов, Трент. Возможно, мы окажемся так далеко от светящихся звезд, что компьютер не сможет обнаружить в своей памяти нужного рисунка созвездий; допустим, мы перенесемся всего через один-два световых года и полиция все еще будет висеть у нас на хвосте, — но такая вероятность тем более ничтожна. Если уж о чем и волноваться, так о том, что сердце во время старта не выдержит. Тут степень вероятности значительно выше.

— Для вас она выше, мистер Бреннмейер. Вы-то старше.

Старик вздрогнул.

— Я не в счет. Компьютер сработает автоматически. Трент кивнул и принял его слова к сведению.

И вот однажды, в полночь, когда корабль был готов к отлету, появился Бреннмейер с маленьким чемоданчиком, наполненным криллием. Старик беспрепятственно миновал охранников, так как был в высшей степени доверенным лицом. Трент, взяв левой рукой ношу старика, правой быстро и уверенно нанес удар.

Все-таки нож — замечательная штука. Бьет наповал — как молекулярный деполяризатор; и все шито-крыто. Трент даже не стал вытаскивать нож и стирать отпечатки пальцев. Да и к чему? Скоро он окажется вне пределов досягаемости.

И теперь, далеко в космосе, преследуемый полицией, он весь внутренне собрался, как всегда перед Скачком. Ни одному физиологу пока не под силу объяснить это состояние, так хорошо знакомое каждому космопилоту; это мгновенное чувство, когда тебя словно выворачивают наизнанку, когда корабль и ты сам, на миг выключенные из пространства и времени, уже ничто — ни энергия, ни материя… А приходишь в себя — и ты где-то в другой части галактики.

Трент улыбнулся. Он еще жив! Рядом — тысячи звезд, но в опасной близости — ни одной. И рисунок созвездий был совершенно иным. Он понял, что совершил дальний Скачок. Некоторые из звезд принадлежали, должно быть, к спектральному классу F и ярче. У компьютера будет прекрасный, четкий ориентир для сравнения с рисунком созвездий в его памяти, много времени это не займет.

Он устроился поудобнее в кресле и стал наблюдать звездный свет, который менял свою интенсивность по мере вращения корабля. В поле зрения появилась яркая звезда — воистину очень яркая. Расстояние до нее составляло, пожалуй, не больше пары световых лет. Интуиция подсказывала ему, что звезда была горячей — добротной и горячей. Компьютер возьмет ее за основу и сравнит с рисунком созвездий, сконцентрированных вокруг. Опять подумалось: «Много времени это занять не должно».

Трент ошибся. Время шло, вот уже минул час, а компьютер продолжал деловито пощелкивать, огоньки на панелях мигали и мигали. Он нахмурился. Почему не находится звездный узор, внесенный в память этой чертовой машины? Ведь Бреннмейер демонстрировал ему результаты многолетних работ… Он не мог пропустить эту звезду или ошибиться.

Конечно, звезды рождаются и умирают; но пока существуют, они движутся в космическом пространстве. Однако изменения их координат происходит медленно, очень медленно. За миллионы лет звездный узор, внесенный Бреннмейером в память компьютера, не мог бы…

Вдруг Трента охватила паника. Нет! Не может быть! Ведь такая случайность еще менее вероятна, чем, к примеру, совершить Скачок и врезаться в звезду. Он подождал, пока яркая звезда снова оказалась в поле зрения, и трясущимися руками стал регулировать объектив телескопа. Он довел увеличение до предела и обнаружил вокруг сгустка яркого света подозрительное облако вихрящихся газов чуть ли не в момент их появления после взрыва.

Это была сверхновая!

Звезда возникла из туманного мрака и достигла максимальной яркости свечения примерно месяц назад. Она перешла из специального класса слишком тусклого свечения, который не учитывался компьютером, в класс, не принимать в расчет который было нельзя. Но сверхновая, уже возникшая в космосе, еще не существовала в компьютерной памяти. Бреннмейер не внес ее в блоки памяти, потому что она не существовала — по крайней мере как светящаяся звезда — во время сбора данных.

— Не принимай ее в расчет! Плевать тебе на нее! — завопил Трент.

Но кричал-то он, обращаясь к бездушной машине, которая все снова и снова будет сравнивать расположение звезд со звездным узором в ее памяти и не находить соответствий и тем не менее будет пытаться вновь и вновь, покуда не иссякнет запас энергии.

Запас кислорода иссякнет гораздо быстрее. Его жизнь угаснет еще быстрее. Трент беспомощно упал в кресло. Оставалось одно — наблюдать насмешливый свет звезды… Начиналось долгое и мучительное ожидание смерти. Жаль, что нож остался там…

Артур Ч. Кларк

Рекламная кампания

Перевод А. Бранского

В зале медленно разгорался свет. А участники просмотра все еще не могли опомниться, потрясенные взрывом последней атомной бомбы фильма. Молчание прервал помощник продюсера:

— Ну, Ар Би, каково? — с невинным видом спросил он.

И пока Ар Би с трудом высвобождал свое массивное тело из кресла, окружающие с нетерпением ожидали его веского слова. Вот тогда и стало видно, что сигара Ар Би потухла; такого еще не бывало, даже на закрытом просмотре «Унесенных ветром».[1]

— Мальчики, в этом что-то есть! — восторженно провозгласил он. — Во что, говоришь, оно нам обошлось, Майк?

— Шесть с половиной миллионов, Ар Би.

— За такой фильм деньги небольшие. Я вам так скажу: если картина принесет меньше, чем «Quo vadis»,[2] я съем всю пленку до последнего кадра, не запивая.

С проворством, неожиданным для его комплекции, Ар Би повернулся к человечку, съежившемуся в кресле под самым проекционным окошком:

— Джо, очнись! Земля спасена, опасность миновала. Слушай, ты ведь пересмотрел все космические фильмы; как тебе наш — по сравнению с другими?

Джо с видимым усилием пришел в себя.

— Не идет ни в какое сравнение. Закручено похлеще, чем «Чудовище»,[3] но там концовка разочаровывает: монстр начинает вести себя как человек. Если сравнивать, так только с «Войной миров».[4] У Джорджа Пэла[5] отдельные эффекты не хуже, чем у нас, но в те поры о стереоскопической съемке и не слыхали. А в этом весь фокус. Помните кадр, где мост «Золотые ворота» рухнул? Казалось, меня вот-вот тросом зашибет.

— А по-моему, лучше было, когда Эмпайр стейт билдинг[6] раскололся точнехонько посередке, — вступил в разговор Тони Ауэрбах из отдела рекламы. — Как думаете, домовладельцы не могут возбудить против нас дело?

— Нет, конечно. Кто поверит, что хоть одно здание выстоит против — как там называется в сценарии бомба? — ах да, «бей-города». В конце концов, мы весь Нью-Йорк стерли с лица Земли. А эта сцена в туннеле под Гудзоном, когда свод не выдержал! Все, с завтрашнего дня туда не сунусь! Только паромом.

— Да, сработано здорово, даже чересчур! Но самая жуть — ваши пришельцы. Мультипликация отменная. Как тебе удалось?

— Секрет фирмы, — продюсер явно был польщен. — Но вам скажу. Почти все отснято на натуре.

— Что?!

— Да нет, я не в том смысле. На Сириус В мы не летали. Ребята из Пасадены сработали микрокамеру, и мы снимали пауков живьем. Потом отобрали лучшие куски и смонтировали. Ручаюсь, вам не отличить, что снято микрокамерой, а что в павильоне. Теперь уяснили, почему мне нужны были пришельцы-насекомые, а не осьминоги, как в первом варианте сценария?..

— А ведь это можно прекрасно обыграть и в рекламе, — подхватил Тони. — Меня тревожит только сцена, где эти ваши пауки похищают Глорию — как, по-вашему, цензура… Ну, понимаете, что я хочу сказать? Выглядит, будто…

— Не дрейфь! Мы и рассчитывали, что все поймут как надо. А в следующей части видно, что Глория нужна им для анатомирования. Так что все в порядке.

— Мы устроим бум! — ликовал Ар Би. В глазах у него появился блеск, словно он уже слышал шелест долларов, оседающих в кассах. — Вот что: мы вложим еще миллион в рекламу! Прямо вижу афиши с таким текстом, — Тони, записывай: «Не спускайте глаз с неба — грядут пришельцы с Сириуса!» Изготовим тысячи заводных игрушек — представляете, как забавно они будут ковылять на своих волосатых лапках! Людям нравится, когда их пугают, — вот мы их и пугнем. После нашей рекламы никто не сможет взглянуть на небо без содрогания. Реклама за вами, мальчики! И тогда наша картина войдет в историю.

Он оказался прав. Уже через два месяца, сразу после премьеры в Лондоне и Нью-Йорке, фильм «Чудовища из космоса» пользовался неслыханным успехом. С бесчисленных афиш огромные буквы кричали: «Берегись, Земля!»; по обложкам журналов гордо шествовали вдоль пустынной Пятой авеню мохнатые страшилища на тонких суставчатых лапах; на всех углах красовались пластиковые завоеватели из космоса — при одном взгляде на них старушки лишались рассудка; дирижабли, лихо размалеванные под космические корабли, бороздили небеса, доводя летчиков до исступления. И во всем западном мире вряд ли нашлась бы душа, не дрогнувшая перед этим могучим натиском.

Словом, рекламная кампания удалась на славу, и фильм еще долго не сошел бы с экрана, не прими события трагический оборот по самому странному и непредсказуемому стечению обстоятельств. В то время как пресса занималась подсчетом упавших в обморок кинозрителей, небо Земли неожиданно заполнили длинные, плоские тени, плавно скользившие сквозь облака.

Принц Зервашнай слыл существом добродушным, хотя и вспыльчивым. Этот недостаток, присущий представителям его расы, был, однако, хорошо известен обитателям других галактик. Впрочем, не было никаких оснований предполагать, что его нынешняя миссия, целью которой являлось установление мирного контакта с жителями планеты Земля, вызовет какие-нибудь особые сложности. На протяжении многих тысячелетий Третья Всегалактическая Империя расширяла свои границы, поглощая планету за планетой, солнце за солнцем. За столь долгое время выработалась безошибочная тактика «наведения мостов». Затруднения возникали редко; подлинно разумные расы всегда могут сотрудничать, стоит им осознать, что они не одиноки во Вселенной, и прийти в себя от шока первого контакта.

По правде сказать, еще и поколения не минуло с тех пор, как человечество вышло из примитивной, с частыми войнами стадии развития. Однако это ничуть не беспокоило Главного советника принца Зервашная — Сиджиснина II, профессора, доктора астрополитических наук.

— Культура полностью соответствует классу «Е», — рассуждал профессор. — Технически развитая, но в моральном отношении весьма отсталая. Тем не менее земляне уже свыклись с понятием «космические полеты» и вскоре станут воспринимать нас как само собой разумеющееся. Достаточно принять обычные предосторожности, пока мы не завоюем их доверия.

— Очень хорошо, — согласился принц. — Распорядитесь немедленно отправить на Землю посланников.

К сожалению, принимая «обычные предосторожности», пришельцы не могли учесть рекламной кампании Тони Ауэрбаха, достигшей к тому времени новых высот космической ксенофобии. Послы приземлились в нью-йоркском Центральном парке; и надо же случиться, что за час до того один известный астроном, как всегда нуждавшийся в средствах и потому охотно певший с чужого голоса, раструбил на весь свет, что любые гости из космоса, вероятнее всего, будут настроены недружелюбно.

Злополучные послы направились к зданию Объединенных Наций, но сумели добраться только до южного конца Шестидесятой улицы. Здесь их встретила толпа. Стычка прошла с явным перевесом одной из сторон, и ученые из музея естественной истории были весьма огорчены: для исследований им осталось так мало материала.

Принц Зервашнай предпринял вторую попытку установить контакт, теперь с другим полушарием; но весть о пришельцах долетела туда быстрее кораблей флота Его Высочества. На этот раз послы были вооружены, и прежде чем значительно превосходившие числом силы противника разбили их наголову, показали себя хорошими бойцами. Принц стерпел и это. Лишь после того как его флот был атакован боевыми ракетами землян, он вспылил и приказал принять крутые меры.

На Земле никто не успел ничего ощутить: в двадцать минут все было кончено. Принц, повернувшись к советнику, произнес, с трудом сдерживая себя:

— Ну, вот и все. А теперь изволь объяснить мне причину неудачи.

Потрясенный Сиджиснин II с силой переплел дюжину гибких пальцев. Полная дезинфекция целой планеты — всегда скорбное зрелище, а ученому тем более трудно смириться с потерей такого редкостного образца цивилизации. Но еще больше его огорчал крах собственных теорий, а заодно и репутации.

— Я просто не в состоянии понять их, — сокрушался он. — Конечно, расы, находящиеся на таком низком уровне развития культуры, часто бывают подозрительными: их охватывает паника, когда происходит первый контакт. Но ведь люди никогда прежде не встречались с инопланетянами; у них не могло быть причин относиться к нам враждебно.

— Враждебно? До они сущие дьяволы! Безумцы! — Принц повернулся к капитану, существу вроде мотка шерсти на трех спицах. — Флот собран?

— Так точно, Ваше Высочество.

— Возвращаемся на Базу. Скорость экономическая. Жаль. Гнетущее зрелище.

А на мертвой Земле со стен и заборов тысячи афиш все еще безмолвно взывали об опасности. Злобные паукообразные призраки, изображенные на них в виде ливня, низвергавшегося с небес, не имели ничего общего с принцем Зервашнаем. Не будь у него четырех глаз, он был бы точь-в-точь панда, только с пурпурным мехом. Кроме того, он прибыл не с Сириуса, а с Ригеля. Он был не такой, как в кино, но разбираться в этом было слишком поздно.

Примечания

1

Фильм, снятый по одноименному роману американской писательницы Маргарет Митчел. В 1939 году получил премию «Оскар».

2

«Quo vadis» («Камо грядеши?») — экранизация одноименного романа польского писателя Генрика Сенкевича.

3

«Чудовище» («The Thing») — популярный американский фантастический фильм.

4

«Война миров» — экранизация романа английского писателя Герберта Уэллса.

5

Продюсер фильма «Война миров».

6

102-этажное здание в Нью-Йорке, одно из самых высоких в мире.

Content

Миллионные дни

Фредерик Пол Миллионные дни Перевод М. Нахмансона

Алгис Будрис Далекий шум шоссе Перевод А. Дмитриева

Джордж Генри Смит Имиджикон Перевод М. Нахмансона

Алан Норс Тяжелая сделка Перевод М. Нахмансона

Айзек Азимов Звездный узор Перевод А. Бранского

Артур Ч. Кларк Рекламная кампания Перевод А. Бранского

Примечания