Петр Валентинович Мультатули

КРУГОМ ИЗМЕНА, ТРУСОСТЬ И ОБМАН

Подлинная история отречения Николая II

Предисловие

История знает множество мифов. Мифы бывают иногда настолько живучи, что их воспринимают как истину. Мифы создаются, конечно, конкретными людьми ради конкретных целей, но затем начинают жить самостоятельной жизнью, и бороться с ними бывает крайне нелегко.

При этом, как хорошо сказал доктор исторических наук А. Н. Боханов, исторические мифы при всём их многообразии «сущностно разделяются на две группы. Одна включает мифы созидательные, другая — разрушительные»{1}.

Важнейшее значение исторических мифов в жизни народов отмечает в своём глубоком исследовании доктор политических наук В. Р. Мединский: «Мифы рождаются в народном сознании. Но их порой используют и политики. А некоторые мифы специально создаются для ведения политической пропаганды. Целью создания подобных мифов является легитимизация власти, полученной в результате переворота или революции»{2}.

К числу таких разрушительных мифов принадлежит утверждение, согласно которому 2 марта 1917 года Император Николай II добровольно или под нажимом обстоятельств отрёкся от царского престола. Это утверждение воспринимается как аксиома с марта 1917 г. «Отречение» с момента его обнародования и по сегодняшний день является главным обвинением последнему Государю. Уже Михаил Булгаков в «Белой Гвардии» устами Алексея Турбина восклицал: «Ему никогда, никогда не простится его отречение на станции Дно. Никогда».

Интересно, что уже в этой фразе содержится ложь: по официальной версии царь отрёкся не на станции Дно, а в Пскове.

Уже в наши дни недоброжелатели Императора Николая II и даже многие ему сочувствующие ставят в вину последнему царю сам факт «отречения». Так, например, О. А. Платонов, открыто симпатизирующий Императору Николаю II, пишет, что «жертва Царя оказалась для России напрасной и, более того, гибельной, ибо само государство стало жертвой измены»{3}.

До сих пор бытует и другая версия происшедшего, суть которой выразил генерал Д. Н. Дубенский: «Отрёкся, как будто эскадрон сдал». Таким образом, «отречение» вырывается из общего контекста всех предшествующих событий и превращается в личный почин слабого царя.

«Все разговоры, — справедливо пишет А. Н. Боханов, — „правильно“ или „неправильно“ поступил Николай II, когда отрекался от престола, возможны лишь в том случае, если эту тему вырвать из конкретных исторических обстоятельств времени и места»{4}.

То, что произошло 2/15 марта 1917 г. во Пскове, до сих пор именуется в истории как «отречение» Императора Николая II от престола. До сих пор историческая наука и общественное сознание воспринимают как аксиому, что Император Николай II добровольно, но под давлением обстоятельств поставил свою подпись под Манифестом, объявлявшим, что он слагает с себя верховную власть.

Практически весь советский период изучение вопроса об обстоятельствах отречения Императора Николая II было невозможным и находилось под запретом. Фрагментарные исследования шли в общей канве, призванной доказать отсталость, реакционность и обречённость царской России, апофеозом разложения которой стало отречение царя. Идеологизация науки, засекреченность большинства архивных фондов, невозможность ознакомления с зарубежными источниками — делали изучение обстоятельств отречения Императора Николая II практически невозможным.

Первые немногочисленные работы советских авторов по этой проблематике стали появляться в конце 20-х — начале

30-х гг. в основном в виде предисловий к публикациям исторического журнала «Красный архив». Следует отметить статьи М. Н. Покровского, Д. И. Заславского, А. А. Сергеева, И. Гелис и др.{5} Фактически эти статьи являлись своего рода идеологическими комментариями к издаваемым большевиками документам, а то и прямыми фальсификациями.

В 1927 г. к 10-летию свержения монархии вышел сборник «Отречение Николая II», где помимо недоступных для советского читателя воспоминаний участников событий были помещены предисловия Л. Китаева и М. Е. Кольцова, представляющие несомненный исследовательский интерес{6}.

В том же 1927 г. году вышло интересное исследование бывшего генерала императорской армии Е. И. Мартынова «Царская армия в февральском перевороте». Особый интерес этой работы заключался в том, что, с одной стороны, Мартынов хорошо знал многих представителей высшего военного руководства Ставки, а с другой — что ему было разрешено работать с закрытыми архивными источниками{7}. Е. И. Мартынов одним из первых поднял вопрос о решающей роли Ставки в свержении Государя.

После распада СССР исследуемая тема фрагментарно получила развитие в трудах Г. З. Иоффе, В. И. Старцева, В. В. Кожинова, А. Ф. Смирнова, И. В. Алексеевой, А. И. Уткина, А. Н. Боханова{8}. Из последних исследований следует особо выделить монографии С. В. Куликова, А. Б. Николаева и О. Р. Айрапетова, П. А. Николаева{9}.

Однако и у этих авторов вопрос об отречении Императора Николая II не вызывал никакого сомнения или, по их мнению, даже детального изучения.

Тем более вызывает уважение группа энтузиастов, далёких от исторической науки, которая в наши дни предприняла смелые попытки поднять завесу тайны над событиями в Пскове: А. Романевика, М. Сафонова и др.{10}

Но в первую очередь мы имеем в виду исследования А. Б. Разумова, который, на наш взгляд, убедительно доказал, что Манифест от 2 марта 1917 г., якобы подписанный Императором Николаем II, является искусной подделкой.

Однако, несмотря на неоспоримость доводов А. Б. Разумова, они являются весьма уязвимыми. Причина этой уязвимости заключается в отсутствии официальных экспертиз на предмет подделки манифеста и дневников Императора Николая II, а также дневников и писем императрицы. Ясно, что пока такие экспертизы не будут проведены, доводы о подделке манифеста, пусть самые убедительные, будут восприниматься в серьёзных научных кругах в лучшем случае как оригинальная версия, в худшем — как околонаучная литература.

Между тем русская история не знала такого факта, как отречение коронованного монарха от престола. Известен случай отказа от престола Наследника Цесаревича Великого Князя Константина Павловича, брата Императора Александра I, сделанного за несколько лет до смерти царствующего государя. Однако акт этого отказа был собственноручно написан Константином Павловичем, после чего 16 августа 1823 г. был составлен манифест Императора Александра I о передаче права на престол Великому Князю Николаю Павловичу. Манифест этот был засекречен и помещен на хранение в Успенский собор Московского Кремля. Три копии манифеста, заверенные Александром I, были направлены в Синод, Сенат и Государственный совет. После кончины Императора Александра I прежде всего надлежало вскрыть пакет с копиями. Тайну завещания знали Александр I, вдовствующая Императрица Мария Феодоровна, князь А. Н. Голицын, граф А. А. Аракчеев и составивший текст манифеста московский архиепископ Филарет.

Как видим, решение об отказе Великого Князя от престола был заверено многочисленными свидетелями и утверждено манифестом Императора. При этом речь шла об отказе от престола не царствующего монарха, а о наследнике престола.

Что же касается царствующего монарха, то Основные Законы Российской империи вообще не предусматривали самой возможности его отречения. (Теоретически таким основанием могло быть разве что пострижение царя в монахи.)

Тем более невозможно говорить о каком-либо отречении царя, сделанного под моральным воздействием, в условиях лишения свободы действий.

В связи с этим примечательны слова товарища обер-прокурора Святейшего Синода князя Н. Д. Жевахова, сказанные им в марте 1917 г. при отказе присягать Временному правительству: «Отречение Государя недействительно, ибо явилось не актом доброй воли Государя, а насилием. Кроме законов государственных, у нас есть и законы Божеские, а мы знаем, что, по правилам Св. Апостолов, недействительным является даже вынужденное сложение епископского сана: тем более недействительным является эта узурпация священных прав Монарха шайкою преступников»{11}.

Епископ Арсений (Жадановский), принявший мученическую смерть на Бутовском полигоне, говорил, что «по церковно-каноническим правилам насильственное лишение епископа своей кафедры является недействительным, хотя бы оно произошло „при рукописании“ изгоняемого. И это понятно: всякая бумага имеет формальное значение, написанное под угрозой не имеет никакой цены, — насилие остается насилием»{12}.

Таким образом, даже если бы Император Николай II и подписал бы под угрозой или под давлением некую бумагу, ни в коей мере не являющуюся ни по форме, ни по сути Манифестом об отречении, то это вовсе не означало бы, что он действительно отрекается от престола.

Со стороны Государя налицо было бы не добровольное отречение, но акт, который, если бы это относилось к епископу, по 3-му правилу Святителя Кирилла Александрийского, имеет следующую оценку: «Рукописание же отречения дал он, как сказует, не по собственному произволению, но по нужде, по страху и по угрозам от некоторых. Но и кроме сего, с церковными постановлениями не сообразно, яко некие священнодействователи представляют рукописания отречения»{13}.

Кроме того, Император Николай II, даже следуя официальной версии, не упразднял монархию, а передавал престол своему брату — Великому Князю Михаилу Александровичу.

Отречение Императора Николая II, таким образом, не обрело силу Российского законодательного акта, поскольку Манифест обретает силу закона лишь в случае опубликования, которое может совершить только царствующий Император (то есть появление текста отречения в прессе не есть автоматическое узаконивание его), а Великий Князь Михаил Александрович таковым никогда не был — ни одной минуты{14}.

Таким образом, «отречение» Императора Николая II, даже в случае подписания им известного текста, является юридически ничтожным.

Независимо от того, подписал ли Государь псковский манифест или не подписал — никакого отречения не было. Более того, если бы даже Государь подписал этот манифест и действительно отказался от престола в Пскове, то его действия полностью бы соответствовали переживаемому моменту. Ибо царствовать в условиях всеобщего отступничества и стать начинателем Гражданской войны во время войны внешней накануне судьбоносного для России наступления Государь, конечно, не мог. Но проведенный автором целый анализ совокупности источников свидетельствует о том, что Государь псковского «манифеста» не подписывал.

В связи с этим наш труд преследует не узкую задачу доказать только фальшивость манифеста от 2 марта 1917 г., но показать, что эта подделка стала закономерным этапом в той войне, которую вёл Император Николай II с так называемой внутренней оппозицией. Одним из важным факторов, призванных обеспечить победу в Первой мировой войне, Император Николай II считал «священное единение» между властью и обществом. Поэтому Государь шёл навстречу оппозиции вплоть до готовности привлечения её представителей в состав правительства. Царь до конца был против роспуска Государственной думы. Но, несмотря на то, что Николай II был готов идти на большие компромиссы с оппозицией, он не собирался перед ней капитулировать.

Между тем думская оппозиция в лице Прогрессивного блока стремилась именно к свержению монарха, а не к поиску компромисса с ним. Оппозиция была чужда идеи «священного единения». Также ей не нужно было участие в императорском правительстве. Все цели оппозиции были направлены на одно — захват власти. Таким образом, у Николая II и оппозиции в 1915 — феврале 1917 гг. были разные цели. Царь стремился всеми силами одержать победу во внешней войне, оппозиция — во внутренней.

События февраля — марта 1917 г. и отречение императора Николая II от престола являлись хорошо спланированным государственным переворотом, подготовленным и осуществленным думской оппозицией при поддержке влиятельных промышленных кругов и представителей западных правительств. Однако переворот был бы невозможен, если бы его не поддержали Ставка верховного командования и главнокомандующие армиями фронтов. Неоспорима решающая роль Ставки в заманивании императора в Могилёв, затем в изменении маршрута его поезда, а затем в фактической блокаде и лишении его свободы передвижения в Пскове. Более того, Ставка сыграла важную роль в составлении проекта манифеста об отречении, а главнокомандующие фронтами в давлении на царя подписать этот манифест.

Насильственное свержение Императора Николая II с престола, подделка «манифеста», подделка других документов заговорщиками, упорное сопротивление им со стороны Государя не означает того, что Император Николай II собирался бороться за возвращение к власти. Он действительно отказался от неё, постигнув промысел Божий. Государь сделал всё, чтобы сохранить свою власть земную. Осознав невозможность этого, он смиренно передал эту власть Богу. Явление Пресвятой Богородицы Державной знаменовало, что Господь эту передачу принял. Император Николай II вступил на свой скорбный путь мученичества и обрёл на этом пути венец небесный.

Вопрос о так называемом «отречении» Императора Николая II как нельзя более актуален сегодня с духовной и геополитической точек зрения. Речь идёт не только о правильном понимании подвига Святого Царя, но и о вопросе легитимности власти. Речь идёт, конечно, не о том, что сегодняшняя светская власть нелегитимна с мирской, земной точки зрения. Речь идёт о вопросе духовном. Только та власть в России сможет чувствовать себя надёжно и спокойно, только та власть сможет вывести Россию из тупика нынешнего духовного кризиса, которая будет чувствовать себя наследницей не богоборческого режима, а тысячелетней российской государственности, которая была насильственно оборвана 2 марта 1917 года.

Все даты, касающиеся истории дореволюционной России, даются нами по Юлианскому календарю; даты же, касающиеся событий в Западной Европе и послереволюционного периода отечественной истории, даются либо по Григорианскому, либо через дробь (Юлианский/Григорианский).

Часть 1

Император Николай II и февралисты 1917 года

Вступление

Так называемое отречение Императора Николая II от престола в феврале 1917 года явилось результатом хорошо спланированного государственного переворота.

Документальные источники убедительно свидетельствуют о том, что в течение 1916 — начале 1917 г. ни в Петрограде, ни в Москве не было ни одной сколько-нибудь серьёзной революционной организации, способной и готовой осуществить революцию. Революционное подполье было дезорганизовано арестами, страдало от нехватки денег и ограничивалось распространением листовок или легальными формами борьбы. Социал-демократы, причём оба их крыла, меньшевистское и большевистское, фактически выбыли из активной борьбы. По оперативным сведениям полиции, меньшевики в начале 1917 г. отказались «от активной работы в подполье, находя ее несвоевременной, так как имеется масса легальных возможностей, использование которых может быть несравненно продуктивнее работы в подполье»{15}.

К 1917 г. партия меньшевиков разбилась, по меньшей мере, на две группы: на основную группу, примыкающую к Ю. О. Цидербауму (Мартову), и группу меньшевиков-оборонцев Г. В. Плеханова{16}. Лидеры обеих групп находились за границей, и меньшевистские организации были лишены единого руководства и достаточного финансирования.

За границей находился и лидер большевиков В. И. Ульянов (Ленин). Несмотря на то что, по определению правоохранительных органов Империи, «партия с.д. большевиков была наиболее жизненная», в результате проведённых полицией оперативных мероприятий большевистская партия была приведена «к полной бездеятельности и боролась за своё существование»{17}. Материальное положение большевистской партии ненамного отличалась от меньшевистской. Агент Московского охранного отделения «Пелагея» (социал-демократ Андрей Романов18 января 1916 г. сообщал: «Марией Ильиничной Ульяновой получен один экземпляр изданной Лениным и Зиновьевым брошюры „Об отношении Российской социал-демократической рабочей парии к войне“, часть которой ею перепечатана на пишущей машинке в нескольких экземплярах, розданных близким её знакомым»{18}.

4 февраля 1916 г. тот же агент сообщал: «Служащая в Комитете попечения о беженцах на Неглинной улице сестра „Ленина“ Мария Ильинична Ульянова получила 1 экземпляр № 1–2 журнала „Коммунист“, издаваемого за границей при ближайшем участии „Ленина“ и „Григория Зиновьева“. […] № 1–2 журнала „Коммунист“ имеются также и у инженера Смидовича. Ульянова и Смидович дают этот журнал для чтения партийным лицам и за это берут с каждого по 3 рубля в партийный с.д. фонд»{19}.

Поражают не только те, прямо скажем, ничтожные масштабы деятельности и возможностей большевистского вождя, но и то, что о любом факте его деятельности в России, даже незначительном, становилось сразу известно Охранному отделению. Революционные группировки были в буквальном смысле слова нашпигованы его агентурой.

В агентурном сообщении от 29 апреля 1916 г. указывается, что большевик В. В. Сухарулидзе на собрании московского партийного актива доложил, что вследствие недавних арестов «Московский комитет РСДРП и „городской социал-демократический район“ распались, так как большинство их членов арестованы, […] и что в настоящее время каждую минуту можно ждать ареста»{20}.

9 января 1917 г., то есть за месяц до Февральского переворота, Ленин писал: «Мы, старики, может быть, не доживём до решающих битв этой грядущей революции»{21}.

Что касается партии эсеров, то её партийные организации были разгромлены уже к началу 1914 г. К началу 1917 г. эсерам приходилось лишь «мечтать о таких организациях и о партийной работе»{22}.

По свидетельству начальника Петроградского охранного отделения генерал-майора К. И. Глобачёва, эсеры к моменту свержения монархии «влачили жалкое существование»{23}.

Что касается анархистских групп, то они последовательно обезвреживались охранными отделениями и губернскими жандармскими управлениями, и «члены их в момент переворота почти все содержались по тюрьмам»{24}.

Таким образом, ясно, что не революционные группировки совершили государственный переворот февраля 1917 г.

Несостоятельной представляется мысль о том, что Февральский переворот стал следствием «стихийного выступления масс». Сегодня на примере целого ряда «бархатных», «цветных» и «цветочных» революций особенно становится понятно, что никакой государственный переворот, никакая революция не могут происходить стихийно, сами по себе. Революции побеждают не в результате «стихийного» бунта, а становятся результатом деятельности мощной организации, влиятельных сторонников и, главное, большого количества денег. Все эти составляющие мы видим на примере Февральского переворота.

Февральские события были событиями локальными. Они коснулись только Петрограда и в очень небольшой степени Москвы. Вся остальная Россия была спокойна. В феврале 1917 г. начальник Тифлисского охранного отделения сообщал в Департамент полиции, что «по имеющимся агентурным сведениям, никаких намерений со стороны преступного в политическом отношении элемента вести означенную агитацию не возникало. […] Все внимание обращено на Петроград, и инициатива должна исходить оттуда»{25}.

Примечательно, что подобные сообщения поступали со всех концов необъятной империи. Л. Д. Бронштейн (Троцкийсо знанием дела утверждал, что «Февральскую революцию совершил Петроград. Остальная страна присоединилась к нему. Нигде, кроме Петрограда, борьбы не было»{26}.

В Петрограде в феврале 1917 г. на улицы вышли не «голодные, доведённые до отчаяния обездоленные массы», а организованные вооружёнными боевиками толпы рабочих, горожан и уголовного элемента.

Великий Князь Михаил Александрович занёс в свой дневник 25 февраля: «Сегодня были беспорядки на Невском проспекте. Ходили рабочие с красными флагами, бросали в полицию ручные гранаты и бутылки, войскам пришлось стрелять»{27}.

Г. М. Катков пишет, что 26 февраля 1917 г. «в военные отряды бросали бомбы, и они, обороняясь, немедленно пускали в ход оружие»{28}.

Очевидно, что у рабочих не могло быть ни боевого оружия, ни боевых гранат (бомб). Кто кидал эти гранаты и бомбы в войска? Это делали не большевики, которые, наоборот, «делали всё, что было в их силах, чтобы предотвратить стрельбу на улицах»{29}.

А. Г. Шляпников, который в отсутствие Ленина был фактическим руководителем большевистской организации, крайне опасался, что «разгорячённый товарищ, пустивший в ход револьвер против солдата, мог спровоцировать какую-либо воинскую часть, дать повод властям натравливать солдат на рабочих. Поэтому я решительно отказывал в поисках оружия всем»{30}.

Между тем, как мы видели, выстрелы и метание «бомб» по войскам со стороны толпы велись весьма эффективно. Можно с уверенностью сказать, что в войска стреляли профессиональные террористы, организовано задействованные в государственном перевороте.

Любопытные цифры о жертвах «великой и бескровной» приводит Л. Д. Троцкий: «1443 убитых и раненых, в том числе 869 военных, из них 60 офицеров»{31}.

Солдаты могли пострадать только в бою, ибо расправ над солдатами толпа почти не чинила.

Не находит своего подтверждения и версия об активной роли в февральских событиях германской агентуры, которая якобы играла важную роль в беспорядках в России.

Следует сказать, что «поддержка мятежников в России была частью стратегии германского верховного командования с самого начала войны»{32}.

Общее руководство подрывной деятельностью внутри России осуществлял опытный германский разведчик барон Г. фон Люциус, который в октябре 1914 г. направил из Стокгольма в Россию своих секретных сотрудников «с поручением подыскать агентов для организации противоправительственных выступлений и беспорядков на заводах, обслуживающих военное ведомство»{33}.

Однако благодаря умелой работе русской контрразведки большая часть германских планов так и осталась невыполненной.

В декабре 1915 г. известный социал-демократ И. Л. Гельфанд-Парвус пообещал германскому генштабу, что в начале 1916 г. он сумеет организовать по всей России мощные рабочие забастовки и беспорядки. Парвус утверждал, что революцию можно начать около 9 января, то есть в очередную годовщину «Кровавого воскресенья»{34}. По сведениям австрийской исследовательницы Э. Хереш, немцы выделили Парвусу на революцию в России два миллиона золотых марок{35}.

Однако результаты деятельности Парвуса были весьма скромными и свелись к 45-тысячной забастовке рабочих Петрограда. Забастовка эта была заранее известна Охранному отделению.

После провала Парвуса, немцы не обращались к его услугам вплоть до весны 1917 г.{36}.

Таким образом, становится очевидным, что свержение Императора Николая II было осуществлено не в результате революции, а в результате заговора. Тем не менее трудно понять, почему заговорщики, многие из которых позиционировали себя как патриоты и даже монархисты, пошли на переворот во время тяжёлой войны, да ещё накануне наступления русской армии, которое, несомненно, обещало быть успешным. Понятно, что люди, возглавлявшие заговор, поставили свои политические интересы выше интересов Отечества. Но не понятно, почему при этом самую активную помощь руководителям заговора оказало ближайшее окружение Императора Николая II, генерал-адъютанты, члены свиты и даже представители правящей династии? Почему участие в заговоре приняли столь разные по своему социальному статусу и политической ориентации люди? Что или кто их объединил?

Наконец, почему свержению Императора Николая II так способствовали правительственные круги союзных держав? Что подвигло их пойти на столь опасный шаг во время тяжёлой войны, когда её исход был ещё совсем не ясен? Ведь участие западных политиков в этом заговоре, независимо от его успеха или неудачи, грозило ни много, ни мало крахом Антанты с последующим выходом России из войны и даже её сепаратным миром с Германией. Это тем более странно, что западные союзные правительства были полностью уверены в верности Императора Николая II своим союзническим обязательствам. Один из главных участников заговора, сэр Дж. Бьюкенен утверждал: «Мы никогда не имели более преданного друга и союзника, нежели Император Николай»{37}. Другой соучастник февральского переворота французский посол М. Палеолог писал, что царь являлся «образцовым союзником»{38}. А французский министр колоний Г. Думерг 19 февраля 1917 г., то есть всего за несколько дней до переворота, был уверен, что у «Императора Николая имеется твёрдое решение довести войну до полной победы»{39}.

Почему же западные демократические режимы сделали всё, чтобы лишить своего «преданного друга и образцового союзника» его верховной власти? Ни одна из называемых возможных выгод не стоила союзникам тех рисков, которые могли наступить для Запада даже в случае успеха переворота, не говоря уже о его провале. Между тем участие этих правительств в уничтожении монархии в России является важным моментом.

Глава 1

Тайные силы Запада

«Круглый Стол» и Бродвейская финансовая группа

Говоря об участии Запада в свержении монархии в России, было бы неправильно представлять его как результат деятельности национальных правительств Англии, Франции и США. Представители этих правительств представляли в первую очередь не интересы своих стран, а интересы межнациональных финансовых групп и тайных сообществ.

5 июня 1916 г. из Англии в Архангельск вышел английский крейсер «Хэмпшир», на борту которого находился военный министр Великобритании фельдмаршал граф Г. Китченер. Министр был приглашён в Россию лично Императором Николаем II. Официально целью поездки Китченера были переговоры с императором по вопросам снабжения русской армии. На самом деле цели миссии были куда шире. Китченер должен был обсудить реальную финансовую и военную помощь России, а также совместные действия против подрывных действий Германии внутри России. Ещё одной задачей Китченера было расследовать преступную деятельность фирмы «Виккерс» по срыву поставок России снарядов. На борту «Хэмпшира» Китченер вез с собой первый взнос будущего кредита — 10 миллионов фунтов стерлингов в золотых слитках, упакованных в металлические ящики{40}.

Китченер стремился покончить с той политикой по сути саботажа и вредительства, которую проводили по отношению к России некоторые силы в английских правящих кругах. По пути в Россию неподалеку от Оркнейских островов (Шотландия) английский крейсер подорвался на немецкой мине и затонул, причём Китченер и все пассажиры погибли. Немецкий генерал Э. Людендорф считал, что загадочная смерть Китченера «была вызвана не германской миной или торпедой, но той силой, которая не позволила России воспрянуть с помощью лорда Китченера, потому что взрыв всей России уже был запланирован»{41}.

Американский исследователь Р. Дуглас утверждает, что Китченер был «единственным, кто мог в этот момент поддержать Россию. С его смертью исчезло главное препятствие, сдерживавшее революцию в России»{42}.

Гибель Китченера произвела тягостное впечатление на Императора Николая II и Императрицу Александру Феодоровну, которая назвала гибель лорда ужасной{43}.

4/17 июня 1916 г. Великий Князь Михаил Михайлович, проживавший в Лондоне, писал Императору Николаю II, что «смерть и гибель бедного Китченера была большая, неожиданная драма, всех страшно поразившая. […] Он Россию очень любил… Он был нашим лучшим и вернейшим другом»{44}.

Великий Князь, конечно, преувеличивал: Китченер был в первую очередь не другом России, а патриотом Великобритании. Китченер был убеждён, что её интересы требуют того, чтобы Россия успешно продолжала вести войну. Победа союзной России над Германией была в интересах Великобритании — вот каковой была установка Китченера. Как пишет К. Абрахам: «Конечным мотивом Китченера во всех ситуациях был один мотив: выиграть войну»{45}.

Китченер с беспокойством наблюдал, как в английской политике набирают влияние силы, которые преследуют цели, далёкие от национальных интересов его страны, что британская политика всё больше начинает зависеть от мощной финансово-политической группировки, центр которой находился в Нью-Йорке.

К началу ХХ века США становятся главным центром оккультного и сектантского мира. Главным тайным орденом, играющим исключительно важную роль в жизни США, да и других стран, являлся, да и, по всей видимости, является, так называемый орден иллюминатов. Название этого сообщества условно, и скорее всего речь идёт о нескольких различных группах и течениях, объединенных главной стратегической целью: создания мирового правительства и нового мирового по рядка путём так называемого организованного хаоса.

В свое время Д. Варбург открыто заявил об этой цели: «Нравится вам это или нет, но мы создадим мировое правительство. Не кнутом, так пряником». Современная государственная символика Соединённых Штатов включает в себя иллюминатскую атрибутику. На государственной печати США изображена усеченная пирамида с всевидящим оком (символом иллюминатов). На основании пирамиды римскими цифрами начертана дата основания ордена баварских иллюминатов: 1 мая 1776 г. (Думается, отсюда же и происходит праздник Первомая.)

Кроме того, государственный герб и печать включают в себя число 13, тоже одно из главных чисел символики иллюминатов (тринадцать листьев на ветке в правой лапе орла и тринадцать стрел — в левой, тринадцать букв на ленте в клюве орла, тринадцать ступенек пирамиды и так далее). Над пирамидой начертан лозунг с главной целью иллюминатов: «Новый мировой порядок».

Иллюминаты называли себя «Новым Израилем», так же они называли и само государство Соединенные Штаты Америки.

К началу ХХ века центр американского иллюминатства (так называемого масонстванаходился в Чарльстоне, специально построенном на 33-м градусе северной широты (как известно, высшей степенью в масонстве считается 33-я). Именно там находилась резиденция масонского «патриарха», «верховной догматической директории всемирного масонства» и «святого всемирного совета», состоявшего из 10 высокопосвящённых масонов. «Патриарху» подчинялись так называемые «треугольники» (управление масонскими сообществами в разных странах). «Треугольники» руководили «провинциями»{46}.

В середине XIX столетия масонским «патриархом» был избран А. Пайк. А. Пайк был выходцем из масонства Шотландского ритуала. Сам Пайк не имел ничего общего с провозглашаемыми масонскими идеалами: «свобода, равенство и братство». К слову сказать, именно Пайк стал инициатором создание расистской организации «Ку-клукс-клан».

Охранное отделение сообщало, что в 1874 г. Пайк вошёл в тесный контакт с иудейским тайным орденом «Бнай-Брит». Между «святым всемирным советом» и руководством «БнайБрита» был заключён договор о создании единой организации. Еврейские ложи США, Англии, Франции и Германии были объединены в «Конфедерацию», центр которой находился в Гамбурге{47}.

Однако еврейские ложи самостоятельными не были и подчинялись «великой догматической масонской директории».

Там же, в Гамбурге, был образован общемасонский «великий патриарший совет», в который вошли все «избранные ложи». Причём оговаривалось, что «ни одна из лож, ему подвластных, не должна никогда нигде упоминаться»{48}.

В 1892 г. в Брюсселе состоялся масонский съезд, который провозгласил главную цель масонства: создание «Всемирной Республики»{49}.

В 1910 г. эта цель была развита и уточнена на очередном масонском съезде в том же Брюсселе. Там было признано, что «человечество идёт к вселенской международной организации. Из этой организации впоследствии будут созданы международные правительственные организации. В недалёком будущем человечество придёт к идее создать органы международного законодательства и международный парламентский союз»{50}.

Таким образом, была чётко заявлена идея единого между народного правительства.

Эту же идею активно поддерживала группа ведущих американских финансовых и промышленных магнатов, штаб-квартирой которых был деловой центр, располагавшийся в небоскрёбе на Бродвее-120. Поэтому условно эту группу мы назовём Бродвейским банкирским сообществом.

В эту группу входили представители крупнейших банкирских домов и финансово-промышленных кругов США: Дж. Морган, Я. Шифф, К. Лоёб, Ч. Крейн, Р. Доллар, директор Федеральной резервной системы США банкир П. Варбург и др.{51}. По адресу Бродвей-120 располагался офис Дж. М. Г. Гранта, который представлял в США петроградского банкира Д. Г. Рубинштейна.

Вышеназванные люди состояли либо в одних и тех же организациях, либо в организациях, являвшихся частью единой структуры. Так, например, Якоб Шифф был главой иудейского ордена «Бнай-Брита», который с конца XIX века входил в тайное сообщество. К высшему тайному сообществу принадлежал и Ч. Крейн, который был не только ведущим американским промышленником, но и видным политическим деятелем, в частности, президент У. Тафт направлял Ч. Крейна в качестве посланника в Китай.

Ч. Крейн являлся ближайшим деловым партнером Я. Шиффа как минимум с начала 1900-х гг.

Крейн и Шифф были тесными партнёрами по работе в таких структурах, как Федеральная резервная система, «Америкэн Интернэшнл Корпорейшн», «Нейшнл Сити — Банк» и другие.

Китченер весьма опасался влияния «Бродвейской группы», и в частности её представителя Дж. Моргана, на английскую политику. Граф А. А. Игнатьев, который во время войны был русским военным агентом в Париже, вспоминал, что во время их встречи, предваряя разговор, Китченер потребовал от Игнатьева подтвердить, что тот не является сторонником какого-либо соглашения с Морганом. На вопрос Игнатьева, почему лорд так против контактов с Морганом, Китченер ответил: «Хотя бы потому, что этого как раз желает Ллойд-Джордж»{52}.

Китченер не случайно упомянул имя Д. Ллойд-Джорджа. Лорд знал о тесных связях последнего с Морганом и Шиффом. Ллойд-Джордж прилагал немало усилий, чтобы скомпрометировать Китченера и добиться его отставки.

После гибели Китченера именно Д. Ллойд-Джордж занял пост военного министра, а в декабре того же 1916 г. — пост премьер-министра Великобритании. После гибели Китченера большое влияние в английской политике получил и лорд А. Мильнер, который в конце 1916 г. стал членом военного кабинета и фактическим военным министром, хотя официально этот пост Мильнер занял только в 1918 г. В это же время начинается активная деятельность посла Великобритании в Петрограде сэра Джорджа Бьюкенена по установлению контактов с либеральной оппозицией в России.

Ллойд-Джордж, Мильнер, Бьюкенен — эти люди известны тем, что они активно поддерживали заговор против Императора Николая II в феврале 1917 г. Но помимо этого, названные лица были членами тайного общества, известного как «Круглый Стол». Это общество стало одной из самых влиятельных сил в формировании и осуществлении британской имперской и внешней политики начала ХХ века{53}.

«Круглый Стол» был создан в 1891 г. в Лондоне. Первым администратором «Круглого Стола» был С. Родес. Своим богатством Родес был обязан клану Ротшильдов. Именно Ротшильд-Банк предоставил Родесу деньги для открытия своего дела по добыванию алмазов в Южной Африке{54}. Вскоре Родес стал фактическим повелителем целой страны, которая даже стала называться в честь Родеса — Родезией (сегодня Замбия и Зимбабве). После своего возвращения в Англию С. Родес вместе с Л. Ротшильдом основал общество «Круглого Стола». Среди членов-основателей — лорд Р. Эшер, лорд А. Мильнер, лорд А. Бальфур и сэр Дж. Бьюкенен{55}, все — видные государственные деятели Англии. Основной задачей группы было распространение британского господства на весь мир («объединение всего мира под господством Англии»), а также введение английского языка в качестве всемирного{56}. На самом деле Англия рассматривалась «Круглым Столом» только как плацдарм для осуществления главной цели общества — создания единого мирового правительства.

То есть мы видим, что и у Бродвейского сообщества, и «Круглого Стола» была одна и та же цель — единое наднациональное мировое правительство. Так как эта цель была главной целью иллюминатов, то можно с точностью определить структуры Бродвея и «Круглого Стола» как структуры иллюминатские.

В 1904 г., после смерти С. Родеса, во главе «Круглого Стола» встал А. Мильнер. Структура «Круглого Стола» во многом напоминала структуру ордена иезуитов, баварских иллюминатов и последующую структуру нацистского ордена СС. В начале ХХ века Мильнер становится председателем двух «дочерних» организаций «Круглого Стола» — «Комитета 300» и «Королевского института международных дел».

А. Мильнер значительно расширил международные связи «Круглого Стола». Наибольшее влияние идеи общества получили в США, где посвящённый Мильнером в члены общества «Круглого Стола» американский историк Дж. Л. Бер в 1912 г. создал одноименную организацию в Нью-Йорке{57}.

В США «человеком» лорда Мильнера и «Круглого Стола» становится Э. М. Хаус, более известный в истории как «полковник Хаус». Хаус задолго до Збигнева Бжезинского высказал мысль, что «остальной мир будет жить спокойнее, если вместо огромной России в мире будут четыре России. Одна — Сибирь, а остальные — поделенная европейская часть страны».

М. Хаус, как и Ч. Крейн, был советником президента В. Вильсона. В Америке М. Хаус представлял интересы банкиров Я. Шиффа, П. Варбурга, Д. Моргана и других{58}. Между этой банкирской группой и «Круглым Столом» устанавливается тесная связь, которая осуществлялась через Хауса. Можно с уверенностью утверждать, что к началу Первой мировой войны клуб банкиров на Бродвее и «Круглый Стол» преследовали одну и ту же цель: полный контроль над мировыми политикой, экономикой и ресурсами.

С бродвейским клубом банкиров был тесно связан Сидней Рейли, резидент английского разведчика В. Вайсмана. На самом деле и С. Рейли, и В. Вайсман работали не на Англию, а на всё тех же банкиров с Бродвея и руководителей «Круглого Стола». Настоящее имя и фамилия Сиднея Рейли — Соломон Розенблюм (по другой версии — Зигмунд Георгиевич Розенблюм), уроженец Одессы. Он неоднократно арестовывался Охранным отделением за участие в незаконных сходках и собраниях. Затем Рейли бежал в Бразилию, где завербовался в Британскую разведку{59}.

В. Вайсман вышел на «полковника» М. Хауса именно через Рейли. Вайсман стал передавать информацию, полученную от Хауса, своим непосредственным начальникам в Лондон, минуя английского посла.

С «Круглым Столом» был самым тесным образом связан и Д. Ллойд-Джордж. Впоследствии, во время Версальской конференции, все ближайшие советники Ллойд-Джорджа были членами «Круглого Стола».

«Круглый Стол» имел своих союзников и в масонской ложе «Великий Восток Франции», и среди сионистов, и в правящих кругах США, Англии и Германии. Но при этом он не был частью сионистов, масонов или национальных правительств. Эти структуры были нужны тайным английским и американским обществам исключительно для получения контроля и влияния над той или страной, обществом или правительством. Так, известно, что Я. Шифф был противником сионизма, но, когда в 1918 году А. Бальфур выпустил декларацию от имени британского правительства, в которой поддерживал идею создания еврейского государства в Палестине, Шифф тоже поддержал её.

Следует отметить, что и банкирская группа с Бродвея, и лорды «Круглого Стола» были тесно связаны с Германией. Так, лорд Мильнер родился и провёл свою молодость в Гессен-Дармштадте, его мать была немкой. Я. Шифф происходил из богатой раввинской семьи Гессена, родился и вырос во Франкфурте-на-Майне. Пол и Фриц Варбурги родились в Гамбурге в семье немецкого банкира и долго жили в Германии, где влиятельным банкиром оставался их брат — М. Варбург.

Сэр Бьюкенен много лет провёл в Германии, в том числе и в Гессен-Дармштадте, в качестве сотрудника посольства.

Интересно также и то обстоятельство, что одним из самых крупных и солидных банковских домов во Франкфурте-на-Майне конца XIX века был дом банкиров Бетманов. Бетманы и Ротшильды, хотя и были конкурентами, находились в добрых отношениях друг с другом и имели большое влияние не только во Франкфурте, но и в Дармштадте{60}. Выходец из рода Бетманов станет при Вильгельме II рейхсканцлером Германии, одним из главных поджигателей Первой мировой войны и яростным врагом России. Он войдет в историю как Теобальд фон Бетман-Гольвег{61}.

Начиная с 1914 года немцы субсидировали русскую революцию через международный банк Варбургов в Гамбурге. Этот банк обеспечивал деньгами революционеров в России через свои представительства в Швеции{62}. На эти же деньги германские агенты организовывали забастовки и беспорядки в России в 1915 и 1916 гг.

Эта тесная связь представителей тайных обществ Англии и США с финансовыми структурами Германии заставляет усомниться в том, что Шифф, Варбурги и «Круглый Стол» были на стороне Англии и США. Когда интересы Англии и США как государств расходились с интересами их тайных организаций, банкиры и лорды без сомнений руководствовались последними.

С. П. Мельгунов пишет в своём труде: «Николай II указывал в телеграмме английскому королю на возможное влияние (английских) банков, находившихся в немецких руках»{63}.

Однако неправильно было бы также думать, что между «Круглым Столом» и Бродвеем не было разногласий в вопросах организации государственного переворота в России. Они были, но касались не стратегической цели, свержения Императора Николая II и упразднения самодержавной власти, а путей её осуществления. Английский и американский планы переворота в России имели существенные отличия, которые нашли своё отражение в событиях февраля — марта 1917 г.

Во второй половине 1916 г. в Англии происходит тихий государственный переворот. Все главные посты в государстве занимают представители «Круглого Стола»: Ллойд-Джордж — премьер-министр, лорд А. Мильнер — военный министр, лорд А. Дж. Бальфур — министр иностранных дел.

Именно с этого момента начинается непосредственная подготовка к революции в России.

Из главных причин, побудивших тайное американо-английское сообщество начать в 1916 году подготовку революции в России усиленными темпами, следует выделить следующие:

1) неотвратимость победы императорской России в Мировой войне и вытекающая отсюда невозможность построения нового мирового порядка;

2) неспособность помешать России завладеть черноморскими проливами, Константинополем и Святой Землей;

3) стремление трансатлантического капитала подчинить себе русский рынок и сырьевые ресурсы;

4) отсутствие рычагов воздействия на царскую Россию после войны;

5) религиозно-мистическая и геополитическая доктрина сообщества, предусматривающая обязательное уничтожение православной самодержавной русской государственности.

Важнейшей причиной ускорения верхушкой англо-американского сообщества подготовки государственного переворота в России стали взятые правительством Англии и Франции обязательства перед императорским правительством о территориальных приобретениях.

Обладание проливами и Константинополем позволяло бы России контролировать военные и торговые пути в Средиземное море, открывало ей дорогу в Азию, в Индию и Африку.

Господство России в проливах означало бы к тому же быстрое окончание войны в пользу Антанты. Это, к слову сказать, понимали как немцы, так и союзники. Гросс-адмирал А. фон Тирпиц писал: «Если Дарданеллы падут, то война для нас проиграна…»{64}.

Такое завершение войны не устраивало Д. Ллойд-Джорджа и Я. Шиффа. Война должна была закончиться по их сценарию, и в этом сценарии для России не было места.

Но помимо прочего было ещё одно обстоятельство, которое заставляло как английских, так и американских политиков и бизнесменов делать всё от них зависящее, чтобы не пустить Россию на Ближний Восток. Причина эта заключалась

в том, что господство России в этом регионе означало бы крах сионистской идеи построения еврейского государства в Палестине.

Надо отметить, что ни Шифф, ни Мильнер, ни Ллойд-Джордж не были сторонниками еврейского государства. Но сионисты являлись их важными союзниками в планах нового передела мира. Один из лидеров сионистского движения Х. Вейцман ещё в начале Мировой войны встречался с лордом А. Бальфуром и Д. Ллойд-Джорджем{65}.

В начале ХХ века сионизм начал тесно смыкаться с революционным подпольем в России. В секретном циркуляре Департамента полиции от 16 мая 1912 г. говорилось, что «сионисты от чисто идейного учения постепенно стали переходить к тактике вмешательства в культурную, экономическую и политическую жизнь России. Эта эволюция сионизма привела последний в сторону противоправительственного направления»{66}.

Сионисты прекрасно понимали, что если Иерусалим будут находиться под контролем или во владении русского православного царя, то ни о каком еврейском государстве речи быть не может. Охранное отделение сообщало в 1914 году, что евреи опасаются, что «русские, победив Турцию, могут лишить евреев сионистских плодов их долголетних усилий в Палестине»{67}.

Сионисты испытывали такое беспокойство от возможного перехода Палестины под русское влияние, что, как только произошла Февральская революция, в Россию приехал видный эмиссар сионистского движения И. Трумпельдор[1]. Он обратился к А. Ф. Керенскому с просьбой помочь евреям в Палестине. В июле 1917 года в Петрограде открылся Сионистский съезд, на котором Трумпельдорф встретился с П. Рутенбергом, которому повторил ту же просьбу, заявив, что «мы не можем позволить, чтобы еврейская кровь безнаказанно орошала землю Палестины»{68}. А. Ф. Керенский назначил И. Трумпельдора комиссаром по еврейским делам Военного министерства, поручив ему создание и командование 120-тысячной армией, которая «должна была освободить Палестину, пройдя через территорию Армении»{69}.

В то же самое время Керенский разрешил призывать в армию русских подданных, проживающих на территории Англии, а среди них было много евреев. Нетрудно догадаться, что сионисты спешили русскими руками окончательно закрепить свои права на Палестину.

Поняв, что военным путём взять под контроль проливы и Константинополь им не удастся, тайное сообщество приступило к написанию полномасштабного сценария государственного переворота в Петрограде.

Будучи холодными и расчётливыми людьми, руководители тайных обществ понимали, что императорская Россия является главным препятствием на их пути. Победа России в войне означала бы не только крах идеи мирового правительства, но и крах всего планируемого ими послевоенного мира. Общую обеспокоенность Запада высказал в письме президенту В. Вильсону его советник М. Хаус: «Если победят союзники, то это будет означать господство России на европейском континенте»{70}.

Причём получалось, что тайные общества, поддерживая Антанту, способствуют победе России. Россию нужно было непременно уничтожить.

«Причиной ненависти масонства к России, — писал в своём отчёте заведующий заграничной агентурой Департамента полиции (Парижское бюро) Л. А. Ратаев, — является то, что её считают самым надёжным оплотом христианства. Ведь, рассматривая деятельность масонов, никогда не надо упускать из виду, что прежде всего это не просто безбожники, это — сектанты»{71}.

К концу XIX века эта международная сектантская сила представляла собой соединение иллюминатской философии, иудейского мессианства, американского протестантизма. Эту силу можно называть «мировой закулисой», орденом иллюминатов, масонским интернационалом или по-современному «неоконсерваторами» — название всё равно не будет отражать её сути. Для нас главное, что эта сила в ХХ веке стала реальной и могущественной.

Эта единая организация имела огромные финансовые и политические возможности, так как среди её сторонников были ведущие финансисты мира, ведущие политики и высокопоставленные сотрудники спецслужб.

Главным финансистом этого сообщества выступал американо-еврейский капитал, наиболее ярким представителем которого был банкир Якоб Шифф. В 1910 г. посол России в США барон Р. Р. Розен называл Шиффа «фанатическим ненавистником России, нанести удары которой всякими доступными ему средствами он считает своей священной обязанностью»{72}.

Некоторые исследователи склонны объяснять эту ненависть еврейством Я. Шиффа. На наш взгляд, такой подход не объясняет природу этой ненависти. Барон Р. Р. Розен писал А. П. Извольскому 3/16 марта 1910 г.: «Было бы ошибочным приписывать заботы американского еврейства об улучшении участи евреев в России только естественной симпатии к соплеменникам. Тут значительную роль играют соображения совершенно эгоистического характера»{73}.

Всячески провоцируя по политическим мотивам еврейскую эмиграцию из России, американские еврейские круги хорошо принимали только еврейских революционеров, от которых отвернулась бо́льшая часть российского иудейского раввината, но которых можно было с успехом использовать для противоправительственной деятельности в самой России.

Простой же еврейский народ в России, с его местечковой культурой, трудолюбием и заботами, вызывал у американского еврейского сообщества презрение и неприязнь. Примечательно, что во время встречи Х. Вейцмана с А. Бальфуром последний был удивлён убеждённостью Вейцмана в победе сионистских идей. Когда Бальфур сказал Вейцману, что раньше он никогда не слышал от евреев ничего подобного, Вейцман сказал лорду: «Мистер Бальфур, вы встречаетесь не с теми евреями»{74}.

Вот судьба «не тех евреев», то есть тех, кто не был согласен становиться пушечным мясом для идей мирового господства американских банкиров или идей сионизма, а таких евреев и в Англии, и в России было немало, совершенно не волновала ни Шиффа, ни Вейцмана.

Таким образом, ненависть американских банкиров, членов тайного сообщества, нельзя объяснить их еврейским происхождением.

К тому же ненависть к России испытывали и Мильнер, и Ллойд-Джордж, которые не были евреями. Истинное отношение к России было выражено Ллойд-Джорджем сразу же после свержения царя: «Одна из главных целей Англии в этой войне достигнута!»

Главная цель этой силы, безусловно, духовная, идеологическая. В основе этой идеологии лежит антихристианская и антимонархическая составляющая, которая и была главной причиной ненависти тайного сообщества к царской России.

В 1905 г. Л. А. Ратаев подчёркивал: масонские круги Франции считают, что «на долю Франции выпала высокая задача повсюду организовывать демократию и тем постоянно подготавливать достижение масонского идеала — Всемирной Республики»{75}.

Об этом же пишет современный российский исследователь доцент Т. В. Грачёва: «Цель создания глобального государства — это цель духовного и религиозного характера. Для того чтобы её достичь, нужно до основания уничтожить священную государственность, даже идею о ней, даже память о ней, полностью скомпрометировать её историю»{76}.

Адепты этой идеологии понимали, что без уничтожения царской России победа не может быть одержана. Причём сценарии развала России, которые прорабатывались в начале ХХ века, удивительным образом совпали с большевистским сценарием 1917–1922 гг. и либерал-демократическим сценарием 1991–1993 гг.

В 1908 г. в Нью-Йорке появился некий русский подданный, именовавший себя Иваном Народным. Иван Народный заявил, что он является главой «временного правительства»

России и предъявил чеки этого нового правительства на большие суммы, заявив, что они будут обеспечиваться начиная с 1915 года. Тогда многие, в том числе и русская революционная эмиграция, потешались над самозванцем, считая его авантюристом или безумцем. Однако в свете всего происшедшего с Россией в ХХ веке деятельность Ивана Народного смеха не вызывает. Иван Народный выпустил манифест, в котором объявлял о создании «Соединённых Штатов России». Это государство должно было состоять из 12 штатов, имевших право выхода из государства. «Мы, — писал Иван Народный, — провозглашаем конституцию, подобную конституции САСШ, с президентом, избираемым на три года, с Думой в качестве нижней палаты и Сенатом — верхней палатой»{77}.

Нетрудно догадаться, что проект Народного в целом совпадает как с устройством СССР, так и сегодняшней РФ. Особенно следует отметить планы Народного в отношении Императора Николая II. Согласно этим планам, царю должны были быть предъявлены 26 пунктов обвинения. После чего «согласно 16 пунктам обвинения Вы, Русский Царь, являетесь преступником и недостойны править народом. С точки зрения международной справедливости и естественного права, именем русского народа, объявляем Вам, что Вы лишаетесь престола и династия Ваша лишается всех своих верховных прав в России»{78}.

Участие англо американского тайного сообщества в свержении русской монархии

В конце 1916 г. тайное американо-английское сообщество приняло окончательное решение о начале стремительного форсирования подготовки государственного переворота в России{79}. Целью этого переворота было свержение Императора Николая II и полное уничтожение монархии в России.

14 февраля 1916 г. в восточной части Нью-Йорка состоялось тайное собрание, посвящённое организации революции в России. Костяк собрания представляли «ветераны» революции 1905 г. Финансовая сторона вопроса была взята на себя ведущими американскими банкирскими домами, в связи с которыми «имя Якова Шиффа неоднократно упоминалось»{80}.

Исследователь Т. В. Грачёва утверждает, что «в архивах Государственного департамента США (1910–1929, № 861.4016/325 хранится следующее сообщение, подготовленное американскими разведывательными службами: „В феврале 1916 года впервые стало известно, что в России разжигается революция. Было выявлено, что упомянутые ниже лица вовлечены в это разрушительное предприятие: это директора „Куб, Лёйб энд Компани“ Якоб Шифф, Отто Канн, Мортимер Шифф, Джером Ханауэр, Феликс Варбург и его брат Пол“»{81}.

Примечательно, что глава французской военной миссии при царской Ставке дивизионный генерал М. Жанен 7 апреля 1917 г. записал в свой дневник: Февральская революция «руководилась англичанами, и конкретно лордом Мильнером и сэром Бьюкененом»{82}.

Однако не только английские лорды и американские банкиры приняли участие в подготовке свержения монархии в России. Активную помощь оказал им посол Франции в Петрограде Ж. М. Палеолог, который до сих пор считается во Франции «специалистом» по царской России. Поводом для этого стали многочисленные и весьма сомнительные с точки зрения исторической правды книги Палеолога по русской истории. В. А. Сухомлинов в своих воспоминаниях писал, что Палеолог «предпочитал серьезному делу пустую болтовню и сплетни», а в своих воспоминаниях рассказывал о России «разные небылицы». Генерал В. А. Сухомлинов свидетельствовал, что французский посол не знал Императора Николая II, а потому вкладывал в его уста «всякий тенденциозный вздор столичных политиков. Это не материал для серьезного исторического исследования, а лишь записки для легкого чтения, причём наивным и легковерным людям они могут понравиться, особенно на красивом, благозвучном французском языке»{83}.

М. Палеолог утверждал, что он является потомком древнего императорского византийского рода Палеологов. Однако это полностью не соответствовало истине. Историк М. Струдза в своём исследовании установил, что родословная французского посла происходит вовсе не от византийских кесарей, а от фанарских греков или евреев, большей частью незаконнорожденных. «Для того чтобы предать своим родам значимость и скрыть своё внебрачное происхождение они присвоили себе знаменитую императорскую фамилию, а в конце XIX века румынские Палеологи напечатали в Константинополе генеалогическое дерево, которое приписывало им византийское происхождение, о котором нигде ранее не упоминалось. Этот любопытный документ хранится в Академии наук в Афинах. Последний представитель этого рода, на котором он и заканчивается, не кто иной, как Морис Палеолог, французский посол»{84}.

М. Палеолог пользовался большим расположением в русском обществе и в придворных кругах. Дж. Бьюкенен при всем своём уме никогда не имел в России того расположения, какое имел М. Палеолог. Генерал А. И. Спиридович подмечал, что «прошедший хорошую школу, Морис Палеолог (его настоящая фамилия совершенно другая быстро разобрался в русском обществе, в партиях, завел, где надо было, агентуру, т. е. информаторов, отлично использовал некоторых дам русского высшего общества как осведомительниц и в результате ловко выбрал правильную линию поведения. И его любили»{85}.

Изображая из себя верного друга России, М. Палеолог весной 1916 г. вёл тайные переговоры с польскими сепаратистами. По существу, за спиной своего союзника Франция обсуждали планы расчленения территорий Российской империи{86}.

4 марта (по григорианскому стилю 1916 г. посол М. Палеолог отправил совершенно секретную записку министру иностранных дел Франции А. Бриану, в которой признавал польский вопрос «одним из самых сложных»{87}. Эта сложность, по Палеологу, объяснялась тем, что Император Николай II и превалирующее русское общественное мнение было против восстановления польской государственности, а «Франция не может быть безразлична к чаяниям поляков. Она должна по своей традиции им помочь обрести родину». Палеолог писал, что в настоящее время, пока идёт война, эта помощь может происходить только в сепаратных формах. Но, «когда придёт день мира, когда Россия будет готова реализовать свои грандиозные планы, которые обещает эта война, Франция должна протянуть руку помощи Польше»{88}.

Французский посол указывал на необходимость объединения усилия всех союзных государств для достижения польской независимости. «Территориальное восстановление польского государства, — пишет он, — может быть реализовано только нашими общими усилиями»{89}.

Условно план западных организаторов революции в России можно разделить на финансовую и организационную составляющие. Первая, безусловно, в основном лежала на бродвейском сообществе, вторая — на английском «Круглом Столе». Бродвейские банкиры имели большие связи в революционной среде, в части финансового сообщества России, некоторых депутатов Государственной Думы. Но они не имели серьёзного влияния в высших сферах русской политической и военной элиты. Я. Шифф не имел авторитета, например, у генералов Ставки. А. Мильнер и Дж. Бьюкенен, наоборот, такой авторитет имели, но не имели такого количества денег, какие имела «Бродвейская группа».

Поэтому английские лорды получили большие финансовые вливания от трансатлантических корпораций.

Генерал-лейтенант А. А. Гулевич писал в своей книге, что лорд А. Мильнер получил более 21 млн рублей из США для финансирования русской революции{90}.

Эта сумма примерно совпадает с той цифрой, которую Я. Шифф, по словам его внука, затратил на русскую революцию{91}.

Деньги американских банкиров шли на русскую революцию, в частности, через германские банки, владельцами которых были родственники и компаньоны Ротшильды и Мендельсоны. Деньги эти впоследствии назывались «германскими деньгами». П. Н. Милюков открыто говорил: «Ни для кого не тайна, что германские деньги сыграли роль в Февральской революции»{92}.

Первый секретарь русского посольства в Вашингтоне граф И. Г. Лорис-Меликов сообщал 17/30 марта 1916 г., что «никакая иностранная нация не имеет в Америке столько банков, сколько Германия. Чтобы перечислить только крупнейшие из них, достаточно упомянуть о фирмах: „Кун, Лёйб и К°“, „Ляденбург, Тальман и К°“, „Селигман и К°“ и прочие. Эти банки всецело немецкие по происхождению, и если в настоящее время они и считаются американскими, то не подлежит сомнению, что интересами своими они все еще тесно связаны с Германией»{93}.

В марте 1916 г. послом США в России был назначен банкир и хлеботорговец Д. Френсис, человек весьма близкий к Я. Шиффу. Д. Френсис, наряду с Бьюкененом и Палеологом, сыграл заметную роль в поддержке заговора против русского Императора. Одной из веских причин этого участия американского дипломата в помощи заговорщикам, помимо всего прочего, стали личные мотивы: будучи хлеботорговцем, Френсис был заинтересован в устранении России как конкурента с мирового рынка зерна.

К концу 1916 г. Дж. Бьюкенен был хорошо осведомлён от П. Н. Милюкова, с которым находился в постоянном общении, о планах оппозиции по свержению Императора Николая II{94}.

Сведения об этих планах английский посол передавал премьер-министру Д. Ллойд-Джорджу в Лондон{95}. Товарищ министра внутренних дел генерал П. Г. Курлов в своих мемуарах писал, «что розыскные органы ежедневно отмечали сношения лидера кадетской партии Милюкова с английским посольством»{96}. Примечательно, что этот текст у П. Г. Курлова имеет следующее примечание: «К счастью, документы, относящиеся до этого вопроса, сохранены моими подчиненными от революционеров, и я надеюсь, что буду иметь возможность опубликовать их при втором издании этой книги». Насколько известно, эти документы никогда не были опубликованы Курловым. Он умер в том же 1923 году, когда увидели свет его мемуары.

Императору Николаю II было известно, что в посольстве у Дж. Бьюкенена происходят встречи с лицами оппозиционными царскому строю{97}. Среди обсуждаемых тем, волновавших гостей британского посла, была дискуссия, будет ли убита императорская чета в ходе грядущих потрясений{98}.

Во время высочайшего приема по случаю Нового 1917 г. Император Николай II прямо заявил Дж. Бьюкенену, что ему известно, что английский посол «принимает у себя в посольстве врагов монархии»{99}.

19 января 1916 г. в Петрограде собралась конференция союзников. Державы были представлены на самом высоком уровне. В делегации входили от Франции — министр колоний П. Думерг, французский посол в Петрограде — М. Палеолог и генерал Кастельно, от Англии — А. Мильнер и английский посол Дж. Бьюкенен{100}.

Главным действующим лицом западных союзников на конференции был лорд А. Мильнер{101}. Премьер-министр Д. Ллойд-Джордж не скрывал своих надежд на эту конференции, которая «может привести к какому-нибудь соглашению, которое поможет выслать Николая и его жену из России и возложить управление страной на регента»{102}.

В результате союзники передали царю меморандум со своими «советами»:

1) ввести в штаб Верховного главнокомандующего союзных представителей с правом решающего голоса.

2) обновить командный состав армии в согласовании с державами Антанты. 3ввести ответственное министерство{103}.

На эти требования Государь ответил отказом по пунктам. По пункту 1: «Излишне введение союзных представительств, ибо своих представителей в союзные армии с правом решающего голоса вводить не предполагаю». По пункту 2: «Тоже излишне. Мои армии сражаются с большим успехом, чем армии моих союзников». По пункту 3: «Акт внутреннего управления подлежит усмотрению монарха и не требует указаний союзников»{104}.

5 февраля лорд А. Мильнер среди прочих делегатов конференции был принят Императором Николаем II. Во время этого приёма была предпринята попытка со стороны А. Мильнера оказать прямое давление на царя. При этом Государю лордом Мильнером была представлена записка, в которой он предлагал назначить на высшие посты в государственных органах власти России людей из оппозиции, «не считаясь с официальными традициями»{105}. А. Мильнер дал понять, что в противном случае у царского правительства могут возникнуть серьезные затруднения, в том числе с поставками военных материалов из Англии{106}.

Жёсткий ультимативный характер требований А. Мильнера был подчёркнут лордом А. Бальфуром в его беседе с военным обозревателем газеты «Таймс» полковником С. Репингтоном: «Монархам редко делаются более серьезные предупреждения, чем те, которые Мильнер сделал царю»{107}.

Во время своего визита Мильнер встретился с председателем Военно-промышленного комитета Думы А. И. Гучковым, князем Г. Е. Львовым, председателем Государственной Думы М. В. Родзянко, генералом А. А. Поливановым, бывшим министром иностранных дел С. Д. Сазоновым, лидером кадетов П. Н. Милюковым{108}.

Тогда же в Петроград прибыл из Москвы британский генеральный консул и по совместительству секретный агент британской разведки Р. Г. Брюс Локкарт. В течение второй половины 1916 г. по заданию Бьюкенена Локкарт встречался с председателем Всероссийского земского союза князем Г. Е. Львовым, будущим главой временного правительства. Вместе со Львовым на встречи с Локкартом приходили московский городской голова М. В. Челноков, лидер московских кадетов, член Прогрессивного блока Думы В. А. Маклаков, родной брат А. И. Гучкова, Николай Иванович Гучков{109}.

Следует сказать, что Локкарт был «человеком» А. Мильнера, работавшим в тесном контакте с Сиднеем Рейли{110}.

Кроме того, Локкарт был дружен с оккультистом сатанинского уклона А. Кроули. Брюс Локкарт и сам очень интересовался оккультизмом и был членом «Совета 300-х», «дочерней» организации «Круглого Стола». С Кроули Локкарта в Москве познакомил греческий то ли еврей, то ли армянин М. Ликиардопулос, более известный под прозвищем Лики, который был секретарём Московского Художественного театра. Локкарт впоследствии использовал Лики в качестве главы отдела британской пропаганды в Москве{111}. Интерес английской разведки к Художественному театру может показаться странным, если не знать, что скрывалось за его кулисами. С Художественным театром были тесно связаны писатель Максим Горький и его любовница М. Ф. Андреева, бывшая ведущая актриса театра. М. Ф. Андреева, тайный член РСДРП, ещё с 1905 года поддерживала тесные контакты с миллионером С. Т. Морозовым. С 1915 года Андреева жила в Москве, которая стала одним из главных центров подготовки переворота. Кроме того, другая ведущая актриса театра В. Ф. Комиссаржевская поддерживала дружественные отношения с А. И. Гучковым. Именно Комиссаржевская была посредницей между Гучковым и М. И. Зилотти в их бурно развивающемся романе. М. И. Зилотти приходилась свояченицей брату А. И. Гучкова К. И. Гучкову{112}.

Через неделю А. Мильнер приехал в Москву и лично встретился с М. В. Челноковым и другими сторонниками Прогрессивного блока. Эта встреча прошла под предлогом награждения Челнокова орденом Подвязки{113}.

Во время встречи Мильнера и Локкарта, с одной стороны, и Львова и Челнокова, с другой, последние передали Мильнеру меморандум, в котором говорилось, что, если со стороны Императора Николая II не будет в ближайшее время оказано никаких уступок, революция неминуема. По утверждению Львова, она произойдёт в течение трёх недель{114}.

Кроме встреч с представителями думской оппозиции, англичане провели в Москве ряд важных переговоров с представителями ведущих московских финансовых кругов. Предмет переговоров был все тот же: грядущий переворот.

Февральские события в полной мере выявили роль западных сил в её организации и осуществлении. Петроградский градоначальник генерал А. П. Балк вспоминал, что когда его 28 февраля 1917 г. в числе других представителей «старого режима» арестовали мятежники, которые повели арестованных в тюрьму, то «у Зимнего Дворца навстречу нам шли два английских офицера. Одного я знал хорошо в лицо, фамилию забыл, но фигуру его, необычно длинную и поджарую, знал каждый, кто бывал в „Астории“. Так вот этот офицер своеобразно приветствовал нас. Он остановился, повернулся к нам лицом, засунул руки в карманы и, пригибаясь назад во все свое длинное туловище, разразился громким хохотом, а потом что-то кричал и указывал на нас пальцем»{115}.

Во время февральских волнений многочисленные английские агенты в Петрограде вели антиправительственную агитацию, предпринимали активные попытки подкупать солдат, чтобы те выходили из казарм и не подчинялись своим офицерам, предлагая им за это по 25 рублей. (В это время костюм стоил 15 рублей{116}).

В дни февральского переворота в Ревеле базировалась британская военная флотилия под командованием командора Ф. Кроми. Официальным мотивом пребывания её здесь были совместные действия с флотом России против Германии. Однако капитан Кроми был не боевым офицером, а сотрудником британской разведки. Он находился в непосредственной связи с Локкартом и С. Рейли. В течение зимы 1916–1917 гг.

Ф. Кроми, находясь в России, постоянно направлял в Лондон письменные отчёты. Адресатами его были: глава британской военно-разведывательной миссии в России С. Хор и британский военно-морской представитель при Царской Ставке контр-адмирал Р. Филлимор.

1 марта 1917 г. после фактического признания Англией Временного комитета Госдумы, Ф. Кроми по приказу Дж. Бьюкенена со своим морским отрядом прибыл в Ревель для возможного противодействия войскам генерала Н. И. Иванова, которые Государь послал на Петроград{117}.

В августе 1918 г. Ф. Кроми подозревался ВЧК в участии в покушении на Ленина. При попытке задержания Ф. Кроми оказал вооружённое сопротивление и был убит чекистами{118}.

Таким образом, можно констатировать, что большая организаторская роль в деле свержения Императора Николая II принадлежала внешней силе. Следует признать, что за этой силой стояли не национальные интересы того или иного государства, а интересы тайного международного сообщества. Главная цель этого сообщества было уничтожение самодержавной России. Об этом откровенно писал британский историк-коммунист Эрик Джон Хобсбаум: «Если и существовало государство, в котором революция считалась не только желательной, но и неизбежной, так это империя царей»{119}.

Глава французской военной миссии при Ставке Николая II дивизионный генерал М. Жанен в 1920 г. в телеграмме французскому верховному комиссару Сибири Р. Могра сделал интересное признание. Объясняя Р. Могра причины фактической выдачи адмирала А. В. Колчака большевистским силам, тем самым обрекая адмирала на неминуемую гибель, французский генерал писал, что «адмирал был передан комиссарам временного правительства[2], так же как это было сделано с Царём, которого французский посол мне персонально запретил защищать»{120}.

То есть М. Жанен недвусмысленно давал понять, что в марте 1917 г. именно французская сторона сыграла ведущую роль в выдаче Императора Николая II временному правительству. О том, что французские правящие круги немедленно отстранились от свергнутого Императора, видно и из бумаг французского посла М. Палеолога.

8/21 марта 1917 г. посол категорически запретил генералу Жанену присоединиться к пожеланию глав английской и бельгийской миссий сопровождать Императора в Царское Село, желая оказать ему тем самым услугу и защиту. Палеолог приказал Жанену не покидать Могилева{121}.

Что же касается правящих кругов Соединенных Штатов, то мы видим не просто отстраненность от судьбы свергнутого Императора, но крайне враждебное отношение ко всем представителям дома Романовых.

19 марта 1917 г. посол США в России Д. Френсис отправил государственному секретарю Р. Лансингу следующую телеграмму: «Порядок сохраняется по-прежнему. Приняты все меры, чтобы не допустить никаких претензий на трон, как со стороны великого князя Михаила, представляющего прямое наследование после отречения царя и царевича, так и сделать тщетной всякую попытку сохранить имперскую преемственность вплоть до „people act“»{122}.

Это последнее выражение «people act» означает не что иное, как физическое устранение любого потенциального претендента на русский престол, если тот выразит готовность его занять.

Таким образом, мы видим, что действия Англии, Франции и Соединенных Штатов Америки в отношении царской семьи носили слаженный характер и отличались сознательной враждебностью.

Однако, признавая важную роль внешних сил в свержении монархии в России, было бы неправильно считать эту роль главной и решающей. Следует признать, что эти внешние силы не смогли бы добиться поставленных ими целей, если бы они не имели внутри России мощной поддержки в лице влиятельных общественных, думских, политических, промышленных и военных деятелей.

Глава 2

А. И. Гучков, «сектантская» оппозиция и «прогрессивный блок»

А. И. Гучков и «сектантская» оппозиция

Наиболее известным и ярким участником заговора против Императора Николая II, безусловно, являлся председатель Центрального военно-промышленного комитета и член Государственного совета Александр Иванович Гучков. Пожалуй, нет ни одного сколь-нибудь значимого предприятия, направленного на умаление престижа Государя, на его дискредитацию или на ослабление его власти, — за которыми не стоял бы Гучков. Причины, по которым А. И. Гучков находился в непримиримой вражде к Николаю II, были не только политического, но и личного характера. По имеющимся сведениям, царь сначала, скорее, положительно относился к Гучкову, ценя его ум и способности. Однако Гучков позволил себе предать огласке подробности одного своего частного разговора с Николаем II. Октябрист Н. В. Савич свидетельствовал, что «Гучков рассказал о своей беседе с царём многим лицам, членам фракции при президиуме Государственной Думы. […] Хуже всего было то, что преданы гласности были не только факты, о которых шла речь, но и некоторые мнения, высказанные Государем. Факт оглашения в печати его интимной беседы Государь воспринял как оскорбление, как предательство. Он круто и резко изменил своё отношение к Гучкову, стал относиться явно враждебно»{123}.

Крайне честолюбивый А. И. Гучков затаил обиду на Царя, которая к 1916 г. переросла в ненависть. Свержение Императора Николая II с престола к 1916 г. стало для Гучкова почти самоцелью. Октябрист и недавний почитатель А. И. Гучкова, князь А. В. Оболенский писал, что Гучков к моменту революции превратился в «открытого злобного революционера, настроенного больше всего против особы Государя Императора»{124}. В своём стремлении свергнуть Царя А. И. Гучков был готов объединяться с любыми силами.

Государь называл Гучкова «Юань-Шикаем», по имени китайского революционного диктатора, и считал «своим личным врагом»{125}.

Но, конечно, было бы неправильно считать, что эта вражда личного порядка была определяющей в деятельности А. И. Гучкова.

Вражда Гучкова к самодержавию будет непонятна, если не учесть его принадлежности к тайным структурам, характер которых до сих пор фактически не исследован. Речь здесь идёт не о масонах, которые не представляли собой единой организации. Характер тайного сообщества, о котором пойдёт речь, трудно определить одним словом. В последнее время его иногда называют «старообрядческим сообществом», что в принципе также неверно, как считать «Бродвейскую группу» «еврейским сообществом». «Старообрядцами» себя называли самые разные религиозные направления, в том числе не имевшие никакого отношения к русской православной традиции. Многие из представителей тайного сообщества, о котором пойдёт речь, были выходцами из беспоповских согласий. Раскольники-беспоповцы не признают церковных таинств, церковной иерархии, имеют существенные отклонения от догматов Православия, а некоторые из них фактически переродились в опасные секты. Никакого отношения к православию старого обряда беспоповцы не имели и не имеют. Поэтому называть исследуемое сообщество «старообрядческим» неверно. Правильнее было бы именовать членов этого сообщества протестантами восточного обряда.

Главным объединяющим положением этого сообщества была непримиримая ненависть к царствующему Дому Романовых.

Русский царь в глазах раскольников был антихристом. Служить «антихристу» означало для них страшный грех. Поэтому раскольники были готовы служить любым врагам русского царя. Солдат-дезертир 22-го пехотного запасного полка О. П. Смирнов в январе 1917 г. обратился к своим собратьям с воззванием, в котором заявлял, что считает русского царя антихристом. «На сем основании мы не должны признавать власти антихристовой нашего российского императора, которого Священное Писание признаёт антихристом, ни молением за него, ни исполнением повинности военной службы.

Предание свидетельствует, что сия война есть последняя перед кончиною мира, погибнет царство антихристово, и у нас в России больше царя не будет. Этот последний царь Никола»{126}.

Особую опасность представляли, конечно, не эти простые раскольники, а представители крупного капитала — выходцы из беспоповских согласий и сект. Как верно пишет Н. Михайлова: «Излагать историю „буржуазной“ революции в России, не обращая внимания на конфессиональную принадлежность этой буржуазии, тогдашних „олигархов“, значит сознательно или по неведению замалчивать наиболее существенное в побудительных причинах к свержению царя и разрушению монархии»{127}.

Однако трудно говорить о «конфессиональной принадлежности», к примеру, А. И. Гучкова или А. И. Коновалова, один из которых был выходцем из семьи федосеевцев, а другой — т. н. «Спасова Согласия». Никаких догматов даже этих религиозных объединений ни Гучков, ни Коновалов не придерживались, но пользовались их связями и возможностями. Поэтому термин «старообрядчество» служит неким «приличным» прикрытием «неприличных» имён типа «сектант», «либерал» или «революционер». Так, один из хулителей русской монархии и потомок А. И. Гучкова А. И. Гучков-Френкин пишет: «Не подлежит сомнению, что связь Гучковых, Рябушинских и многих других купеческих семей со старообрядчеством сыграла огромную роль в том, что почти все они оказались в либеральном лагере и считали своим долгом участие в борьбе за гражданские свободы. У них были расхождения в тактике и методах этой борьбы, и конечные цели они представляли себе по-разному. Но старообрядческие гены способствовали их воспитанию именно в этом духе»{128}.

Любой человек имеющий представление о церковном старообрядчестве, знает, что никакого духа «либерализма» там нет, а дух этот свойственен некоторым беспоповским сектам. Именно эти секты и становились союзниками революционеров.

Раскол заставил как старообрядцев, так и раскольников-беспоповцев выработать свою тайнопись, свои шифры, условные знаки и так далее. Эти знания не могли не привлекать революционеров-конспираторов, которые поддерживали с раскольниками тесные связи. Однако использование этих тайн раскольников и сектантов вовсе не всегда означало, что использующие их революционеры принадлежали к этим расколам и сектам. Эти связи позволяли революционному подполью пользоваться значительными денежными средствами сектантского сообщества.

Конечно, большую роль играла духовная составляющая, которая объединяла революционные силы и религиозное сектантство. Некоторые секты настолько отошли от христианства, что переродились в оккультные или полуоккультные сообщества, практикующие чёрную магию и ритуальные убийства.

В начале ХХ века враги императорского строя делали ставку на тесное взаимодействие со структурами, имеющими конфликтные отношения с законом и социально-религиозным устройством Российской империи. Идеальным для проникновения разрушительных идей в самую гущу народных масс являлось сектантство. Расшатав религиозные устои общества, дезориентировав широкие слои населения, оторвав их от православия, сектанты пытались лишить власть, имеющую в России сакрально-религиозный характер, главной её опоры: широкой поддержки народных масс. Современники отмечали необычайный рост сектантских общин и интереса к ним в конце XIX — начале ХХ века.

Будущий обновленческий иерарх А. И. Введенский писал в 1913 г., что сектантство «широкой волной разлилось по Руси. Оно с каждым днём растёт и усиливается».

В начале ХХ века ранее разрозненное сектантство стало приобретать организованные черты. Протестанты Запада и протестанты Востока искали возможность поддержать друг друга. Кроме того произошло объединение тайных организаций Запада, русского сектантского сообщества и оппозиционно-революционных организаций России. В преддверии революции 1905 г. в США под эгидой представителя Бродвейской группы Ч. Крейна прошла встреча между будущим лидером кадетской партии П. Н. Милюковым и главой российских баптистов И. С. Прохановым, который был выходцем из секты молокан{129}. П. Н. Милюков сказал И. С. Проханову, что «Россия нуждается в доброй революции». И. С. Проханов добавил: «Россия нуждается в доброй реформации»{130}.

Революция и реформация, то есть уничтожение самодержавного строя и Русской Православной Церкви — вот что объединяло баптистов и кадетов.

В 1911 г. американский Конгресс организовал визит в США делегации российских баптистов во главе с их лидером В. Г. Павловым на проходивший там Всемирный собор баптистов. Приём им был оказан на самом высоком уровне, включая президента У. Тафта{131}.

После этой встречи, между кадетами и баптистами налаживаются тесные связи и взаимодействия. В. Г. Павлов писал в своём дневнике 10 февраля 1906 г.: «Был на собрании конституционно-демократической партии. Записался членом и участвовал в выборах бюро. Вместе со мной было несколько братьев»{132}.

Русские баптисты получали значительную помощь не только от американских, но и от немецких «братьев». Последние, несомненно, были связаны с германской военной разведкой. Из донесений Охранного отделения порой трудно было понять, на кого ориентируется та или иная сектантская организация. Уверенным можно быть в одном: она работала против России.

Крайне опасной раскольничьей сектой была секта «Новый Израиль», главой которой был В. С. Лубков. Сделавшись лжехристом, В. С. Лубков объявил себя «вождем новоизраильского народа», «царём 21 века», «сыном светлого эфира», которому «вручены премудрость и власть по всей земле». На 1912 г. секта «Новый Израиль» насчитывала 3012 человек.

Опасность «лубковцев» заключалась в том, что эта секта приобрела влияние среди кубанского казачества. Это сыграло большую роль в дни февральских событий 1917 г. Большевик В. Д. Бонч-Бруевич, тесно связанный с сектантами, вспоминал, что 25 февраля 1917 г. к нему явилась группа кубанских казаков, служивших в то время в Петрограде. Это были представители секты «Новый Израиль». Они сказали Бонч-Бруевичу, что «клянутся употребить все усилия в своих сотнях как лично, так и через своих товарищей, чтобы ни в коем случае в рабочих не стрелять и при первой возможности перейти на их сторону». В знак доказательства своей принадлежности к секте они «отдали мне земной поклон по особому израильскому сектантскому способу — поклон рыбкой». Бонч-Бруевич знал этот ритуал хорошо исследованной мной секты. Казаки-сектанты перед уходом сказали Бонч-Бруевичу: «Стрелять не будем, а перейдём на сторону народа»{133}.

В. Д. Бонч-Бруевич играл важную, но пока ещё не исследованную роль посредника между сектантским сообществом и революционным подпольем.

В. Д. Бонч-Бруевич был активным пропагандистом сектантства. Он издал целую серию книг по истории и изучению русского сектантства, где доказывал, что оно стоит гораздо выше господствующей церкви. Бонч-Бруевич высказывал уверенность, что сектантство победит Церковь Христову.

В. Д. Бонч-Бруевич был связан не только с лубковцами и богомилами, но и с толстовцами, и с духоборами. Он проходил по оперативным материалам Главного жандармского управления и Охранного отделения{134}.

Любопытно, что в подробных справках на Бонч-Бруевича ни слова не говорится, что его родной брат генерал-лейтенант М. Д. Бонч-Бруевич занимался вопросами контрразведки на Западном и Северо-Западном фронтах!

В. Д. Бонч-Бруевич и А. И. Гучков весьма плодотворно сотрудничали и обменивались информацией. Гучков, говоря о Распутине, сам признавался в этом{135}. Более того, по сведениям Г. М. Каткова, именно В. Д. Бонч-Бруевич познакомил А. И. Гучкова с Г. Е. Распутиным{136}.

К 1917 г. сектантское сообщество выработало идею создания некой сектантской лжецеркви. Именно с этой целью шло создание единой сектантской идеологии, которая смогла бы преодолеть различия между отдельными сектами. Фактически происходило объединение западных и восточных тайных оккульт ных сектантских течений в один сектантский интернационал.

Особую опасность представляло то обстоятельство, что выходцы из раскольничьего и сектантского мира стали основой молодого крупного русского капитала и купечества. Последние к началу ХХ века сконцентрировали в своих руках огромные финансовые средства. Ими были созданы свои коммерческие предприятия, а затем и банки.

Обладая большими деньгами, большим влиянием и большими возможностями, представители раскольничьего капитала начали играть заметную роль в общественной, а затем и политической жизни страны. Морозовы, Рябушинские, Гучковы, Третьяковы, Второвы, Мамонтовы, Солдатенковы, Коноваловы стали известны всей стране как финансисты, меценаты, промышленники, общественные деятели. При этом их продолжали ошибочно именовать «старообрядцами». Сами раскольники также придерживались этого термина. В результате термин «старообрядцы» до сих пор некритически применяется историческим сообществом. Доктор исторических наук Ф. А. Селезнёв пишет, что «капиталисты-старообрядцы были одной из наиболее организованных и экономически сильных частей делового сообщества царской России. Проявляли они и заметную политическую активность»{137}.

Эта политическая активность заключалась в поддержке ими в 1905–1907 гг. революционных группировок, а затем лидеров думской оппозиции. 6–10 августа 1905 г. в Нижнем Новгороде состоялось «частное собрание старообрядцев», которое определило: «Существующий строй не обеспечивает права старообрядцев. Самодержавие не соответствует интересам народа. Народное представительство необходимо. Народное представительство должно быть не совещательным, а законодательным. Выборы должны быть всеобщими, прямыми, равными, тайными, с участием женщин»{138}.

После поражения революции 1905 г. и утверждения думской монархии, выходцы из раскольничьих родов занимали важное положение в Государственной думе и в Государственном совете. Среди них наиболее известны: А. И. Гучков, его брат Н. И. Гучков, М. В. Челноков, А. И. Коновалов, П. П. Рябушинский, С. Н. Третьяков, С. А. Смирнов.

Так, в России сложилась раскольническо-сектантская политическая оппозиция. Эта оппозиция сочетала в себе большие политические и финансовые возможности, обладала широкими и влиятельными зарубежными связями, в том числе с тайными обществами и масонскими ложами.

Сектантское сообщество имело тесное взаимодействие и с революционными партиями. Эсеры, кадеты, большевики, меньшевики, финские и польские сепаратисты — все так или иначе получали поддержку и помощь от капиталистов-раскольников. Особенно большую помощь эта буржуазия в 1900-х гг. оказала большевикам. В основном деньги стекались к большевикам при помощи писателя М. Горького, который вступил в партию в 1905 г., и особенно при посредничестве его любовницы М. Ф. Андреевой, которая поддерживала хорошие отношения с такими меценатами, как С. Т. Морозов и П. П. Рябушинский. С. Т. Морозов был дружен со многими большевиками, среди них были Н. Э. Бауман и Л. Б. Красин. Только в мае 1906 г. РСДРП получила от С. Т. Морозова 100 тыс. рублей для проведения V съезда, о чём сразу же стало известно департаменту полиции{139}.

Представители раскольничьего сектантства были организаторами революции 1905 г., и в частности декабрьского мятежа в Москве. Одним из его организаторов был зять С. Т. Морозова фабрикант Н. П. Шмидт. Именно С. Морозов познакомил Н. Шмидта с молодым революционером Н. Э. Бауманом, который должен был стать вожаком мятежа, но был убит 18 октября дворником Н. Михалиным, который был оскорблён тем, что Бауман оскорблял имя Государя Императора.

Другой П. П. Шмидт, по-видимому родственник фабриканта, один из руководителей мятежа на Черноморском флоте в 1905 г., был прекрасно осведомлен о финансовой помощи Морозова. Он открыто заявлял: «Морозов жертвует на наше дело целые миллионы»{140}. М. Горький писал про Морозова: «Он давал на издание „Искры“, много давал денег политическому Красному Кресту, на устройство побегов из ссылки, на литературу для местных организаций и в помощь разным лицам, причастным к партийной работе социал-демократов большевиков»{141}.

Тесно связан с сектантством был и Я. М. Свердлов. Первой женой Свердлова была Е. Ф. Шмидт, родственница Н. П. Шмидта. Вторая жена Свердлова, К. Т. Новгородцева, была дочерью купца-раскольника, перешедшего в единоверческую церковь. Кроме того, и Нижний Новгород, родина Свердлова, и Екатеринбург, место его притяжения в годы русской смуты, были крупными центрами сектантства.

Столицей «сектантской» оппозиции была Москва, которая стала местом постоянных совещаний её руководителей, Рябушинского и Коновалова, с лидерами либерально-кадетской оппозиции{142}.

Во второй половине 1915 г. зародился тесный союз «сектантской» и либерально-кадетской оппозиций, направленный на осуществление дворцового переворота и низложение Императора Николая II.

Военно промышленные комитеты, «Группа Кривошеина» и «Прогрессивный блок»

Военные неудачи 1915 г. побудили думскую оппозицию возобновить давление на правительство с целью добиться от него больших уступок. Главной задачей этой деятельности было заставить Императора согласиться на так называемое «ответственное министерство». По замыслу оппозиции это

министерство должно было подчиняться не Императору, а главе кабинета, в свою очередь ответственного перед Думой. То есть, по существу, кадеты стремились к введению парламентского строя в России, что шло вразрез с существующим законодательством Империи. Желая до поры скрыть свои парламентаристские устремления, кадеты заменили понятие «ответственного министерства» на понятие «министерства, ответственного перед народом». П. Н. Милюков заявил, что эта замена — тактический шаг. Как только, пояснял Милюков, «мы получим такое министерство, оно силою вещей скоро превратится в ответственное министерство»{143}.

Весной 1915 г. внутри Совета министров, возглавляемого И. Л. Горемыкиным, сложилась группировка, ориентированная на союз с думской оппозицией. Эта группировка возглавлялась главноуправляющим земледелием и землеустройством А. В. Кривошеиным («группа Кривошеина»){144}. Вторым человеком в этой группе был министр иностранных дел С. Д. Сазонов. Император Николай II вначале не только не был против установления связей между Думой и правительством, но даже высказал своё пожелание А. В. Кривошеину, чтобы тот возглавил совет{145}. Кривошеин, по его собственным словам, пользовался поддержкой Государя, а «без неё ничего ни у кого не получится»{146}.

«Группа Кривошеина» предполагала создать новый кабинет при участии октябристов, представителей капитала и общественных организаций. Видя себя уже во главе правительства, А. В. Кривошеин начал искать тех, на кого он будет в нём опираться. По его мнению, опорой нового кабинета должны были стать кадеты{147}. То есть тактика Кривошеина доказывала, что его стратегической целью было введение парламентаризма если не де-юре, то де-факто{148}. Возглавлять императорское правительство Кривошеин не хотел, а открыто присоединяться к требованию оппозиции ввести думское министерство означало для него опасность отставки. Поэтому А. В. Кривошеину приходилось действовать опосредованно.

«Группа Кривошеина» потребовала от И. Л. Горемыкина убрать из правительства неугодных оппозиции министров: юстиции И. Г. Щегловитова, военного В. А. Сухомлинова, внутренних дел Н. А. Маклакова и обер-прокурора Священного синода В. К. Саблера, которые выступали против союза с оппозицией. Вместо этих министров Кривошеин предлагал генерала А. А. Поливанова, князя Н. Б. Щербатова и А. Д. Самарина. В противном случае министры-«оппозиционеры» грозили подать в отставку.

28 мая министр финансов П. Л. Барк обратился к И. Л. Горемыкину с настойчивым предложением обратиться к Императору Николаю II с просьбой о приближении созыва Думы и замене неугодных оппозиции министров указанными выше лицами. Горемыкин присоединился к этому требованию более того, высказал пожелание, чтобы «более молодой человек заменил меня, я слишком стар для вас всех»{149}.

Думская оппозиция и министерская «Группа Кривошеина» решили, что летом 1915 г. настал подходящий момент для создания неподконтрольного царю кабинета. Великий Князь Андрей Владимирович писал в своём дневнике, что Кривошеин «орудует всем и собирает такой кабинет министров, который был бы послушным орудием у него в руках»{150}. Цель Кривошеина, по мнению Великого Князя Андрея Владимировича, была «умалить власть государя»{151}.

Эта позиция А. В. Кривошеина встречала со стороны части кадетов активную поддержку. Они увидели в «Группе Кривошеина» реальную возможность своего прихода к власти. Бывший легальный марксист П. Б. Струве вышел из кадетского ЦК и стал в июне 1915 г. политическим консультантом А. В. Кривошеина. Струве высказался за приглашение в совет министров на правах членов без портфеля «общественных деятелей, пользующихся широким доверием», — А. И. Гучкова и князя Г. Е. Львова{152}.

В мае 1915 г. в Москве прошли немецкие погромы, поводом для которых стала вспышка холеры, вину за которую толпа возложила на проживавших в Москве немцев{153}. Этими погромами не преминула воспользоваться оппозиция для раздувания шпиономании с антидинастическим подтекстом{154}.

Погромы происходили при попустительстве местных властей, главным образом московского градоначальника генералмайора А. А. Андрианова, причём полиция преступно бездействовала{155}.

Во время великого отступления шпиономания охватила страну. «В обществе только и было разговоров, что о влиянии тёмных сил», — писал председатель Государственной думы М. В. Родзянко{156}.

Видную роль в нагнетании шпиономании сыграла Ставка Великого Князя Николая Николаевича. В этом смысле она действовала заодно с А. И. Гучковым. Так родилось дело об «измене» жандармского полковника С. Н. Мясоедова, близкого к военному министру В. А. Сухомлинову, одному из главных врагов Гучкова. Полковник С. Н. Мясоедов ещё до войны беспочвенно обвинялся Гучковым в сотрудничестве с германской разведкой. Реанимация в 1915 г. обвинений Мясоедова в измене шли от Гучкова, имея целью смещение Сухомлинова. Непосредственно расследовали «дело Мясоедова» генерал-квартирмейстер М. Д. Бонч-Бруевич и начальник контрразведки штаба Северо-Западного фронта полковник Н. С. Батюшин, тесно связанные с Гучковым и даже революционными силами. Обвинения С. Н. Мясоедова были полностью надуманными. Тем не менее военно-полевой суд приговорил его к повешению{157}. Главнокомандующий Юго-Западным фронтом генерал от инфантерии Н. И. Иванов не утвердил смертного приговора, так как считал вину Мясоедова недоказанной. Но в дело вмешался великий князь Николай Николаевич и лично утвердил приговор. 19 марта 1915 г. Мясоедов был повешен.

Ставка также активно поддерживала думскую кампанию по обвинению в шпионаже и покровителя С. Н. Мясоедова военного министра генерала В. А. Сухомлинова. Обвиняя этих лиц в измене, Великий Князь тем самым как бы указывал обществу и армии «истинных» виновников того, что русские войска проигрывают войну.

Немецкие погромы и шпиономания, во многом организованная Ставкой и представителями оппозиционных кругов, стали тем «толчком», который укрепил позиции «Группы Кривошеина». Великий Князь Николай Николаевич «горячо сочувствовал этому движению»{158}.

12 июня А. В. Кривошеин отправился в Барановичи, где встретился с Великим Князем Николаем Николаевичем и просил его воздействовать на Государя с целью отставки двух вызывающих раздражение в обществе министров: Сухомлинова и Маклакова{159}. 13 июня во время поездки Государя в Ставку, Великий Князь во время доклада настойчиво ему рекомендовал выполнить просьбу А. В. Кривошеина об отставке неугодных министров{160}. Неожиданно как для министров «оппозиционеров», так и Горемыкина, Государь удовлетворил все просьбы министров. Уже 4 июня Император Николай II послал главноуправляющему Собственной канцелярией А. С. Танееву записку, в которой приказал приготовить указы об увольнении Н. А. Маклакова и о назначении управляющим министерством внутренних дел князя Н. Б. Щербатова{161}.

Замена Н. А. Маклакова князем Н. Б. Щербатовым произошла 5 июня, генерала В. А. Сухомлинова А. А. Поливановым — 13 июня, В. К. Саблера А. Д. Самариным — 5 июля и И. Г. Щегловитова А. А. Хвостовым — 6 июля.

Протопресвитер Георгий Шавельский в своих воспоминаниях утверждал, что министры были отправлены царём в отставку «под натиском на Государя со стороны Великого Князя»{162}.

В Ставке стали говорить о «новом курсе „на общественность“, который принимается по настоянию Великого Князя, а посредником примирения правительства с общественностью является вызванный в Ставку умный и хитрый Кривошеин»{163}.

В беседе с Императором в Ставке, Великий Князь Николай Николаевич настойчиво просил Николая II даровать «ответственное министерство»{164}.

Однако царь, на словах выразив сочувствие к этой идее, отказался отправлять в отставку И. Л. Горемыкина. Тактика Императора Николая II объяснялась тем, что он понимал неизбежность в создавшихся условиях компромисса с умеренной частью оппозиции для недопущения к власти оппозиции крайней. Государь полагал, что при оставлении во главе кабинета верного И. Л. Горемыкина и при отсутствии деятельности Думы, третья сессия которой закончилась 29 января 1915 г., возможно привлечение в правительство угодных Думе министров{165}. Император Николай II рассчитывал, что новое правительство, поддерживаемое обществом, будет воспринято Думой как «министерство общественного доверия». При этом контроль над этим министерством останется в руках царя.

14 июня в Ставке Император Николай II подписал рескрипт, в котором призвал общество к «совместной с правительством работе для подготовки победы» и указал «на предстоящий созыв Государственной думы»{166}. Созыв Думы раньше положенного по закону срока было одним из основных требований оппозиции. Бывший начальник петербургского охранного отделения А. В. Герасимов в письме к А. В. Кривошеину от 16 июня 1915 г. называл «созыв Государственной думы в настоящее тяжелое время крайне опасным»{167}. Эта опасность заключалась «в возможном захвате правительственной власти Государственной думой»{168}.

И. Л. Горемыкин пытался отсрочить созыв Думы и ограничить её заседания определённым сроком, чем вызвал резкое недовольство большинства членов совета министров.

Император вновь пошёл навстречу этому большинству, и 19 июля Дума возобновила свою работу. Царь дал согласие на создание комиссии по расследованию деятельности В. А. Сухомлинова. 4 августа Совет министров с согласия Государя разрешил евреям повсеместное жительство, «за исключением столиц и местностей, находящихся в ведении министров Двора и военного»{169}. Фактически черта еврейской оседлости была отменена.

Большие уступки оппозиции, на которые пошёл Император Николай II с целью сохранения общественного мира, были восприняты ею как слабость. Причиной этого восприятия было стремление оппозиции не к введению парламентского правительства в России, а к захвату власти. Это убедительно продемонстрировала открывшаяся 19 июля думская сессия. Дума отказалась от признания обновленного кабинета «министерством доверия».

Между тем сотрудничество министерской парламентской группы и Ставки Николая Николаевича после открыто враждебной позиции Думы не прекратилось. Император Николай II имел об этом достаточно сведений. Ещё будучи министром, Н. А. Маклаков передал государю перехваченное секретное письмо А. И. Гучкова Великому Князю, которое «очень компрометировало обоих»{170}.

А. А. Вырубова писала, что Император Николай II говорил, что Великий Князь Николай Николаевич постоянно без ведома Государя «вызывал министров в Ставку, давая те или иные приказания, что создавало двоевластие в России»{171}.

Особенно Императора Николая II волновали связи Николая Николаевича с Прогрессивным блоком и военно-промышленными комитетами. Так называемый Прогрессивный блок был создан думской оппозицией 9 августа 1915 г. Ведущими лидерами блока были кадет П. Н. Милюков и прогрессист А. И. Коновалов. Позже к ним примкнули националисты В. В. Шульгин, В. А. Бобринский, В. Я. Демченко, А. И. Гучков, П. П. Рябушинский.

Главным лидером Прогрессивного блока был кадет Павел Николаевич Милюков. Отношения между А. И. Гучковым и П. Н. Милюковым были далеко не дружескими. В 1908 г. Гучков даже вызвал Милюкова на дуэль за то, что тот обвинил Гучкова во лжи{172}. Лишь длительные переговоры секундантов привели обе стороны к отказу от дуэли.

А. И. Гучкова и П. Н. Милюкова объединяла общая черта: ненависть к царю, неразборчивость в средствах и жажда власти. Во всём остальном они заметно расходились друг с другом. Гучков был октябристом, сторонником жесткой и авторитарной власти, Милюков, напротив, был кадетом и либералом. Они расходились по очень многим вопросам, например автономия Польши, против которой категорически выступал А. И. Гучков и которую не менее категорично защищал П. Н. Милюков{173}.

А. И. Гучков обладал, конечно, гораздо бо́льшим опытом работы с правительством, пользовался большим авторитетом у промышленных, военных кругов. Но в либеральных кругах первенство принадлежало, безусловно, П. Н. Милюкову. Символом «русской свободы» на Западе считали Милюкова.

У Милюкова было еще одно весьма сильное преимущество. Он был давно связан с Бродвейской группой, с которой поддерживал тесные контакты через Чарльза Крейна. Именно по приглашению Крейна Милюков неоднократно посещал в 1903–1906 гг. США. В разгар революционной смуты в России «добрый друг» Крейн организовал Милюкову «триумфальное шествие» по США{174}.

В 1916 г. связи Милюкова с американскими финансовыми олигархами были дополнены контактами с представителями «Круглого Стола». Лидер Прогрессивного блока во время своей поездки в Лондон напрямую получал «указания от масонского центра с обещанием моральной поддержки в борьбе с правительством»{175}.

Имеются веские основания полагать, что напрямую с «Круглым Столом» был связан и А. И. Гучков, который был членом так называемого Русско-английского общества, фактического филиала английских спецслужб{176}.

После большевистского переворота всё руководство этого общества оказалось за границей. В 1919 г. в Англии по инициативе кадетов М. И. Ростовцева, П. Н. Милюкова и А. В. Тырковой было создано общество под названием Комитет Освобождения России. Председателем Комитета стал профессор М. И. Ростовцев, бывший глава Русско-английского общества. Членами Комитета были: Г. В. Вильямс, Д. Д. Гарднер, П. Н. Милюков. Деятельность Комитета поддерживали англичане Дж. Бьюкенен, Б. Перс, Р. В. Ситон-Уотсон — все связанные с секретными английскими службами. Историк Б. Перс в 1909 г. был одним из главных организаторов визита русской думской делегации, в состав которой входили А. И. Гучков и П. Н. Милюков, Челноков, в Англию. Именно Б. Персу А. И. Гучков в эмиграции диктовал свои воспоминания{177}.

Кроме того, существенную финансовую поддержку кадетской партии оказывало банкирское семейство Каменка, тесно связанное как с А. И. Гучковым, так и с английскими промышленными кругами. Б. А. Каменка состоял председателем Азовско-Донского банка, членом Русско-Английской торговой палаты, а заодно и членом страхового общества «Россия», главой наблюдательного совета которого являлся А. И. Гучков{178}.

В 1911 г. близкий родственник Б. А. Каменки А. И. Каменка выделил 3000 рублей в распоряжение конституционно-демократической партии на её предвыборную кампанию в IV Государственную думу{179}.

Таким образом, А. И. Гучков и П. Н. Милюков были нужны друг другу для захвата власти в стране.

Для этого они были готовы соединить свои силы в Прогрессивном блоке.

Прогрессивный блок начал кампанию по организации военно-промышленных комитетов (ВПК), которые должны были объединить частную промышленность в деле помощи фронту. Инициатором создания ВПК был А. И. Гучков, опиравшийся на крупные промышленные круги Москвы и Петрограда. Военно-промышленные комитеты были созданы в августе 1915 г., в разгар борьбы оппозиции за введение ответственного министерства.

Гучков и его сторонники решили под прикрытием военно-промышленных комитетов, проводить свою политическую деятельность. Эту деятельность начальник Петроградского охранного отделения генерал-майор К. И. Глобачёв называл «легальной возможностью вести разрушительную работу для расшатывания государственных устоев и обрабатывать через своих агентов общество и армию в нужном политическом направлении»{180}.

Военно-промышленные комитеты было решено создавать по всей России. Председателем Центрального комитета был избран А. И. Гучков, его первым заместителем (товарищем— А. И. Коновалов, вторым — М. И. Терещенко. Московский ВПК возглавил П. П. Рябушинский.

Помимо ВПК Гучков вошёл в созданное царём накануне отъезда в Ставку Особое совещание. Это совещание было призвано осуществлять контроль предприятий, изготовлявших предметы боевого снабжения, а также распределяло крупные военные заказы между русскими и иностранными заводами. Кроме того, оно занималось вопросами снабжения армии.

Войдя одновременно и в руководство военно-промышленного комитета, и в Особое совещание, А. И. Гучков получил реальные рычаги взаимодействия и с военной верхушкой, и с регионами, так как к началу 1916 г. по России было создано 220 местных ВПК, объединённых в 33 областных. В военно-промышленные комитеты вошли такие представители «общественности», как меньшевик-оборонец К. А. Гвоздёв, председатель Рабочей группы, через которого был прямой выход на меньшевистскую думскую фракцию в лице Н. С. Чхеидзе и на «трудовика» А. Ф. Керенского.

Император Николай II был вынужден считаться с участием оппозиции в ВПК и Особом совещании, так как её представители, Гучков, Коновалов, Терещенко, были представителями крупных промышленных кругов, без которых снабжение армии было невозможным, особенно в тяжёлых военных условиях лета 1915 г.

Ситуация лета 1915 г. весьма благоприятствовала планам оппозиции. Отступление, паника, всеобщее недовольство командованием и недоверие к правительству оправдывало в глазах общества приход к власти «честных и порядочных народных избранников». Наличие сторонников ответственного министерства в императорском правительстве, в Ставке Великого Князя Николая Николаевича делало насильственное введение парламентского строя летом 1915 г. вполне возможным. Принятие Императором Николаем II верховного главнокомандования сорвало все планы А. И. Гучкова.

«Решение Николая II, — писал историк Г. М. Катков, — взять на себя верховное главнокомандование было, по-видимому, его последней попыткой сохранить монархию и положительным актом предотвратить надвигающийся шторм»{181}.

Потерпев летом 1915 поражение от царя, Прогрессивный блок не оставил борьбы. Наоборот, она приобретала в течение 1916 г. всё более активный характер. Причин для эскалации этого противостояния с правительством было несколько.

Главными из них были оттеснение от власти сторонников блока в правительстве и усилившийся контроль правительства за деятельностью военно-промышленных комитетов.

Промышленный капитал, выразителем интересов которого являлся А. И. Гучков, был обеспокоен и раздражён тем, что начиная с середины 1916 г. правительство Б. В. Штюрмера стало контролировать кредиты, отпускаемые авансом ВПК{182}. Эти кредиты по инициативе министра А. А. Поливанова были непропорционально большими. К декабрю 1915 г. из средств, выделяемых ВПК, 81 % было отпущено авансом{183}. По сведениям Б. В. Штюрмера, деятельность ВПК и Земгора «поддерживается исключительно на казённые средства (свыше 553 000 000 рублей казённых субсидий и только 4 362 000 рублей местных средств»{184}.

При этом ВПК не справлялись со взятыми обязательствами. В связи с этим правительство неуклонно снижало выделяемые средства. Если с середины 1915 г. по 1 февраля 1916 г. ВПК было отпущено 129 млн рублей, то с 1 февраля 1916 по 1 февраля 1917 — всего 41 млн рублей{185}.

Попытка правительства взять под контроль прибыль ВПК затронула личные денежные интересы представителей крупного капитала. Так, член Государственной думы и Прогрессивного блока кадет А. И. Шингарев через своих доверенных лиц контролировал общество оптовых закупок, которое получило из общественных средств товаров свыше чем на 100 тыс. рублей, и ссуду в 50 тыс. При этом общество продавало продукты выше установленных цен{186}.

Другой представитель ВПК, председатель его Саратовского областного отделения Ф. Ф. Шмидт, пользуясь своим общественным положением, летом 1916 г. искусственно завышал в Саратове цены на муку. В результате проведённой правительственной проверки в отношении Ф. Ф. Шмидта началось судебное разбирательство{187}.

Задетые правительством за экономические интересы, ВПК становились активными сторонниками введения ответственного министерства. Летом 1916 г. оппозиция пыталась воздействовать на правительство с помощью Ставки. Когда Гучков понял, что правительство будет пресекать любые его попытки использовать ВПК в открытой агитации, он перешёл к другой тактике, организовав через те же ВПК кампанию по обвинению правительства в неспособности снабдить армию снарядами.

18 августа А. И. Гучков написал «секретное» письмо начальнику штаба Ставки генералу М. В. Алексееву. При этом Гучков сделал всё, чтобы это письмо было предано огласке и чтобы с ним было ознакомлено наибольшее число заинтересованных людей. Письмо это, по признанию А. И. Гучкова, им «было использовано как агитационное средство против строя»{188}.

В своём письме генералу М. В. Алексееву А. И. Гучков сообщал «голые факты», что Б. В. Штюрмер запретил премировать заводы, выпускающие тяжёлые снаряды сверх нормы. При этом Гучков, ссылаясь на генерала А. А. Маниковского, сообщал, что «вряд ли удастся при новых условиях добиться увеличения выпуска тяжёлых снарядов»{189}.

Гучков напрямую обвинил Б. В. Штюрмера, военного министра Д. С. Шуваева и министра торговли князя В. Н. Шаховского в работе на Берлин{190}.

Несостоятельность изложенных в письме А. И. Гучкова фактов была убедительно раскрыта в докладах Б. В. Штюрмера Государю{191}.

Б. В. Штюрмер объяснял причину появления письма Гучкова неудачей «руководителей противоправительственного движения сломить проводимую Правительством систему». Эта неудача, по словам Б. В. Штюрмера, заставила оппозицию действовать «путём инсинуаций о том, что оно парализует деятельность военных властей в деле борьбы с внешним врагом». Эта «клевета нашла выражение в письмах Гучкова на имя начальника штаба Верховного Главнокомандующего»{192}.

Б. В. Штюрмер разоблачал слова Гучкова о «вредительском» отказе правительства от премий заводам за выпуск снарядов. Штюрмер писал, что вопрос о премиях был рассмотрен на Особом совещании, которое «признало эти премирования нецелесообразными». Особое совещание исходило при этом из того, что «премировка справедлива, если завод, взявшийся поставить в июне месяце 1000 снарядов и исправно их изготовивший, в июле месяце выработает не только прежнюю 1000, но 1200 снарядов. Лишние 200 снарядов подлежат премировке. Если же завод, взявшийся в июне поставлять 1000 снарядов, изготовил всего 200, то есть не исполнил контракта, а в июле выработал 210 снарядов, то эти последние не подлежат премировке»{193}.

Понятно, что в первую очередь это письмо было предназначено не генералу М. В. Алексееву. Письмо было рассчитано на то, что Алексеев распространит среди военных следующую информацию: защитниками интересов армии и Родины является не «предательское» правительство, а Гучков и Родзянко.

Отставка одного из лидеров «Группы Кривошеина» С. Д. Сазонова с поста министра иностранных дел и назначение сначала на эту должность, а потом и главы правительства Б. В. Штюрмера в значительной степени ломало планы Прогрессивного блока. Летом 1916 г. Б. В. Штюрмер представил Императору Николаю II письменный доклад, в котором определил, что целью Прогрессивного блока является внесение в Думу большого числа заранее невыполнимых законопроектов, «несоображённых ни с историей, ни с практикой, ни с духом русского законодательства». Отказ правительства утверждать подобные законопроекты будет использован Прогрессивным блоком в качестве доказательства, что Дума «не в состоянии ничего практически осуществить, ибо Правительство, опасаясь всяческих преобразований, ведёт постоянную и упорную борьбу с прогрессивными течениями общественной мысли»{194}.

Б. В. Штюрмер сообщал Государю, что Дума в лице её «прогрессивного» большинства отказывалось работать с Советом министров и требовала создания «кабинета из лиц, облечённых её доверием и перед нею ответственных». Дума, по убеждению Штюрмера, «прямо обратилась к штурму власти»{195}.

В июле 1916 г. Император Николай II потребовал ускорить роспуск Думы на каникулы. На докладе Штюрмера Государь повелел распустить Думу не позднее середины июля 1916 г.{196}.

Пока Дума бездействовала в перерывах между сессиями, правительство попыталось провести ряд действий, направленных на ослабление позиций А. И. Гучкова в военно-промышленных комитетах. «Правительством, — докладывал Б. В. Штюрмер, — был принят ряд мер, направленных к ограничению деятельности учреждений, созданных Особыми совещаниями по обороне государства, когда деятельность этих учреждений выходила за рамки закона и учреждения эти являлись ареной для политической агитации. […] В дальнейшем положен предел политической агитации Военно-промышленных комитетов, ограничены случаи созвания всякого рода съездов и приняты другие меры предупредительного характера»{197}.

Заговор Гучкова

Ситуация в стране и на фронте весной — летом 1916 г. окончательно привели А. И. Гучкова к мысли о дворцовом перевороте.

В конце сентября — начале октября 1916 г. на квартире кадета М. М. Фёдорова состоялось несколько встреч А. И. Гучкова со своими единомышленниками, среди которых были М. В. Родзянко, Н. В. Некрасов, С. И. Шидловский, А. И. Шингарёв, М. И. Терещенко{198}.

Вскоре к ним примкнул князь Д. Л. Вяземский. Князь Д. Л. Вяземский был доверенным лицом Великого Князя Николая Николаевича. По словам А. И. Гучкова, именно на Д. Л. Вяземского должна была быть возложена задача по привлечению войск для осуществления переворота.

По словам Гучкова, у его группы «план очень быстро сложился»{199}. План этот заключался в захвате царского поезда во время одной из поездок Государя из Петрограда в Ставку или обратно. Для этого «были изучены маршруты» следования поезда. Арестовав Государя, предполагалось тут же принудить его к отречению от престола в пользу Цесаревича Алексея при регентстве Великого Князя Михаила Александровича. Одновременно с этим в стране вводился конституционный строй{200}.

По словам Гучкова, рассматривался вариант с убийством Государя, но он якобы были отвергнут{201}.

Согласно Гучкову, выработанный план был «хирургической операцией в смысле революционного акта воздействия на Государя, в смысле отречения». Гучков и его единомышленники «крепко верили, что удастся вынудить у Государя отречение с назначением Наследника в качестве преемника. Должны были быть заготовлены соответствующие манифесты, предполагалось все это выполнить в ночное время, наиболее удобное, и предполагалось, что утром вся Россия и армия узнают о двух актах, исходящих от самой верховной власти, — отречении и назначении Наследника»{202}.

Обратим внимание на свидетельство А. И. Гучкова и про «заготовленные» манифесты, и про «ночное время» отречения, и про то, что Россию собирались поставить перед фактом смены царя. Всё это будет с точностью выполнено 1–2 марта 1917 г.

Таким образом, замысел заговора Гучкова представлял собой быстрый дворцовый переворот, закамуфлированный под легитимную передачу власти от Императора Николая II к Цесаревичу Алексею при регентстве Великого Князя Михаила Александровича, который, в свою очередь, полностью бы зависел от регентского совета, в котором главную роль должен был играть Гучков.

Но почему Гучков был так уверен, что им удастся вырвать у Императора Николая II отречение?

Здесь примечательно то, что Гучков несколько раз употребляет слово «цареубийство», всякий раз, правда, подчёркивая, что на это заговорщики никогда бы не пошли. Тем не менее Гучков ясно даёт понять, что именно убийство было бы оптимальным вариантом. «Если б цареубийство…» — мечтательно произносит он. Закономерно встаёт вопрос: если убийство Императора было оптимальным решением вопроса, то почему Гучков не мог пойти на него?

П. Н. Милюков в своих воспоминаниях прямо указывал, что А. И. Гучков «не исключал и самых крайних форм устранения царя, если бы переворот совершился в форме, напоминавшей ему XVIII столетие русской истории, — в форме убийства. Но если бы переворот совершился в форме, которую он лично предпочитал, — в форме военного пронунциаменто, то он желал бы удаления царя в форме наиболее „мягкой“ — отречения от престола»{203}.

Профессор Ю. В. Ломоносов, бывший во время войны высоким железнодорожным чиновником и по совместительству активным агентом революции, писал в своих воспоминаниях: «наиболее вероятным исходом казалась революция чисто дворцовая, вроде убийства Павла»{204}.

П. Н. Милюков признавал, что руководство Прогрессивного блока изначально было посвящено в замысел заговора. Представители блока, включая самого Милюкова, присутствовали на встречах у М. М. Фёдорова{205}.

«Блок исходил из предположения, — вспоминал П. Н. Милюков, — что при перевороте так или иначе Николай II будет устранен с престола. Блок соглашался на передачу власти монарха к законному наследнику Алексею и на регентство до его совершеннолетия — великому князю Михаилу Александровичу. Мягкий характер великого князя и малолетство наследника казались лучшей гарантией перехода к конституционному строю»{206}.

Понятно, что в регентский совет при малолетнем государе должны были войти А. И. Гучков, П. Н. Милюков, представители российского промышленного олигархата. Сам Гучков отрицал наличие у себя амбиций регента и существование списка кандидатов в регентский совет. Дескать, думали только о России, а не о власти{207}.

Однако очевидно лукавство Гучкова. Если задолго до переворота существовали списки так называемого Ответственного министерства, то тем более должен был существовать и список регентского совета. Именно там, в регентском совете, и должна была быть сосредоточена главная власть заговорщиков.

Рабочая группа и планы заговорщиков

Слова А. И. Гучкова о том, что он и его соратники по заговору отказались от организаций массовых беспорядков и использования их для начала переворота, не соответствовали истине. На самом деле и Гучков, и Милюков не только не отказались от организации рабочих выступлений, но, наоборот, возлагали на них большие надежды. Однако сам Гучков не был в состоянии вывести рабочих на улицы. Кто-то должен был ему в этом содействовать. Это ему было оказано в лице так называемой Рабочей группы Центрального военно-промышленного комитета.

«Создание рабочих групп военно-промышленных комитетов, — пишет Г. М. Катков, — было задумано и проведено в жизнь в 1915–1916 гг. Гучковым и Коноваловым в Петрограде и Москве, а в Киеве — М. И. Терещенко. Текстильный магнат А. И. Коновалов ещё до начала войны связался через большевика И. И. Скворцова-Степанова с революционными кругами и пытался организовать „информационный комитет“ „всех партий и оппозиционных групп“»{208}.

Рабочие группы состояли почти полностью из меньшевиков-мартовцев. Меньшевики, как и всё социал-демократическое движение, переживало в конце 1916 г. далеко не лучшие дни. Между тем, социал-демократы имели немалое влияние на рабочих крупных петроградских заводов. В тот момент, когда руководство большинства социал-демократических партий и группировок не верило в реальность государственного переворота и отказывалось выводить людей на улицы, Рабочая группа с радостью ухватилась за предложенный ей А. И. Гучковым тактический союз{209}. Начальник Петроградского охранного отделения генерал К. И. Глобачёв в своём секретном докладе директору департамента полиции сообщал, что «рабочая группа ЦВПК вошла в тесное соприкосновение с оппозиционной общественностью»{210}.

Для П. Н. Милюкова, который не имел никаких рычагов воздействия на рабочих, возможность использования связей Гучкова в рабочей группе было весьма заманчивой возможностью. Генерал К. И. Глобачёв докладывал департаменту полиции, что «руководящие „дельцы“ парламентского Прогрессивного блока, руководимого тесно сплотившейся группой Родзянко, Милюкова» изверились в возможности заставить Правительство добровольно «передать всю полноту власти думскому большинству», которое ввело бы «в России начала „истинного парламентаризма по западноевропейскому образцу“»{211}.

Милюков и Родзянко примкнули к другой конспиративной группе, во главе которой стояли «не менее жаждущие власти А. И. Гучков, князь Львов, С. И. Третьяков-Коновалов»{212}.

Группа П. Н. Милюкова делала ставку на организацию массовых выступлений рабочих в защиту Государственной думы, которую, по планам прогрессистов, царь должен был обязательно распустить.

А. И. Гучков, наоборот, полагал, что рабочие выступления должны стать отвлекающим манёвром для тихого государственного переворота, с тем чтобы на следующее утро страна узнала бы имя нового царя, регента и главы регентского совета, то есть его, Гучкова, имя.

Генерал А. И. Спиридович писал, что Гучков, «с оздав широкое рабочее движение около Гос. думы, надеялся более легко осуществить персональный дворцовый переворот»{213}.

Как сообщал генерал К. И. Глобачёв, группа Гучкова «все свои надежды и упования основывает на исключительной уверенности в неизбежности „в самом ближайшем будущем“ дворцового переворота, поддержанного всего-навсего лишь одной-двумя сочувствующими этому перевороту воинскими частями». Дворцовый переворот должен был передать группе А. И. Гучкова всю полноту власти{214}.

Несмотря на имеющиеся разногласия, Гучков и Милюков «самым усердным образом» шли навстречу друг другу{215}.

А. И. Гучков приобрёл в руководстве Рабочей группы значительное влияние, став наряду с А. И. Коноваловым фактическим её руководителем{216}. При этом гучковцы собирались превратить Рабочую группу в руководящий орган всего рабочего класса{217}.

А. И. Гучков и оппозиция всячески заигрывали с революционными организациями, поощряя и потворствуя их деятельности среди рабочих.

Это дало возможность генералу А. И. Спиридовичу утверждать, что «представители буржуазии помогали организации рабочих революционных кадров»{218}. А. И. Спиридович писал о «лицемерной тактике Гучкова, Коновалова и К°», которые мечтали «не о победе над немцами, а о победе над Самодержавием. Капитал стремился к власти»{219}.

Начиная с осени 1916 г. А. И. Гучковым и другими участниками заговора была развёрнута активная пропагандистская кампания с целью компрометации власти. Главным рупором этой кампании в Думе стал её председатель камергер М. В. Родзянко. Н. А. Маклаков в письме к Императору Николаю II определял роль Родзянко как «напыщенного и неумного» исполнителя, за которым «стоят его руководители, гг. Гучковы, кн. Львовы и другие, систематически идущие к своей цели»{220}. Н. А. Маклаков полагал, что цель эта «ослабить силу значения святой, истинной и всегда спасательной на Руси идеи Самодержавия»{221}.

План действий руководителей Государственной думы заключался в том, чтобы спровоцировать правительство на перерыв занятий Думы, после чего организовать беспорядки в её поддержку среди рабочих, молодёжи и даже в войсках{222}.

Петроградское охранное отделение сообщало, что серьёзных организованных выступлений «следует ожидать только в случае роспуска Государственной думы»{223}.

Поэтому Император Николай II считал роспуск Думы опасным шагом и полагал, что он станет не нужен после успешного наступления на фронте. Это понимали и в оппозиции. Уже после февральских событий П. Н. Милюков в письме монархисту И. В. Ревенко признавал, что оппозиция твёрдо решила «воспользоваться войною для производства переворота. Ждать больше мы не могли, ибо знали, что в конце апреля или начале мая наша армия должна была перейти в наступление, результаты коего сразу в корне прекратили бы всякие намеки на недовольство и вызвали бы в стране взрыв патриотизма и ликования»{224}.

Эти строки П. Н. Милюкова подтверждаются словами генерала К. И. Глобачёва, который писал, что «для революционного переворота в России имелся один месяц, то есть до 1 апреля. Дальнейшее промедление срывало революцию, ибо начались бы военные успехи, а вместе с ними ускользнула бы благоприятная почва»{225}.

Между тем оппозиция, как могла, провоцировала правительство на жёсткие шаги. Осенью 1916 г. заговорщики нагнетают обстановку, изображая дело таким образом, словно Россия из-за деятельности правительства стоит перед военным поражением. Оппозиция напрямую обвиняла верховную власть в измене.

1 ноября 1916 г. П. Н. Милюков, выступая на заседании Думы, заявил: «Если бы германцы захотели употребить средства влияния или средства подкупа, то ничего лучшего они не могли сделать, как поступать так, как поступало русское правительство». Далее Милюков заявил, что существует придворная партия, которая сознательно ведёт Россию к поражению, и что эта партия «группируется вокруг молодой царицы». Перечислив все «ужасы» положения в стране и на фронте, Милюков патетически воскликнул: «Что это, глупость или измена?» В конце выступления П. Н. Милюков повторил требование кадетской оппозиции: «Кабинет, не удовлетворяющий этим признакам, не заслуживает доверия Государственной думы и должен уйти».

Выход из создавшегося положения Гучков, Милюков и их сторонники, уже не скрывая, связывали с насильственным переворотом. Требования об ответственном министре (ответственном министерстве сменяются призывами к «активным действиям»{226}.

30 декабря 1916 г. А. И. Гучков на заседании ЦК октябристской партии «намекнул на возможность неожиданного выхода из тупика в ближайшие дни, вне воздействия и усилий общественности. В этих соображениях А. И. Гучков рекомендовал своей партии всячески поддерживать Прогрессивный блок»{227}.

В конце 1916 г. князь А. В. Оболенский утверждал, что во главе заговора были «председатель Думы Родзянко, Гучков и Алексеев. Принимали участие в нём и другие лица, как генерал Рузский, и даже знал о нем А. А. Столыпин (брат Петра Аркадьевича). Англия была вместе с заговорщиками. Английский посол Бьюкенен принимал участие в этом движении, многие совещания проходили у него»{228}.

С конца октября и до начала ноября 1916 г. в донесениях наружного наблюдения за «Санитарным», под таким псевдонимом проходил Гучков в справках филёров, появляются сообщения об активизации деятельности объекта наблюдения. А. И. Гучков посетил штаб Северного фронта, в Риге встретился с начальником гарнизона генералом Радко-Дмитриевым. 30 октября имела место встреча А. И. Гучкова и с графом В. Н. Коковцовым. В своих поездках Гучков пользовался автомобилем А. И. Коновалова{229}.

Другим автомобилем, который использовал Гучков, был «мотор» № 561, принадлежавший князю В. Н. Орлову, который входил в близкий круг Великого Князя Николая Николаевича{230}.

Прогрессивный блок ждал от власти роспуска Думы для организации беспорядков. В секретном докладе начальника Охранного отделения генерала К. И. Глобачёва в конце января 1917 г. сообщалось, что представители руководящего думского большинства собираются «повторить события 9 января 1905 года»{231}.

Застрельщицей этого нового «кровавого воскресенья» должна была стать меньшевистская Рабочая группа ЦВПК, негласно ориентированная на А. И. Гучкова. Рабочая группа собиралась к открытию очередной думской сессии провести 14 февраля 1917 г. «мирную демонстрацию»{232}. О том, что эта должна была быть за «мирная» демонстрация, свидетельствуют донесения Охранного отделения, которые прямо называют её — восстанием{233}. По мнению Особого отдела департамента полиции, «14 февраля нужно ожидать чего-то тяжёлого и серьёзного»{234}.

24 января Рабочая группа распространила среди рабочих прокламацию, в которой призывалось «решительно устранить самодержавный режим». К моменту открытия сессии Думы Рабочая группа призывала рабочих быть готовым на общее организованное выступление. Воззвание призывало: «Пусть весь рабочий Петроград, завод за заводом, район за районом, дружно двинется к Таврическому дворцу, чтобы там заявить основные требования рабочего класса и демократии»{235}.

В двадцатых числах января Петроградское охранное отделение сообщало, что Рабочая группа усиленно готовит массовые выступления. «Город разбит на районы, — говорилось в докладных записках директору департамента полиции, — руководство которыми в смысле устройства митингов и т. д. поручены отдельным членам коллегии. Так, Выборгский район поручен членам группы Гвоздёву, Брейдо, Абросимову. Василеостровский район — Емельянову, Невская застава — Вайнеру. Петроградская сторона — Шамарину»{236}.

27 января Петроградское охранное отделение нанесло по замыслам заговорщиков ощутимый удар, арестовав всё руководство Рабочей группы: К. А. Гвоздёва, И. И. Емельянова, Г. Х. Брейдо, Е. А. Гудкова, В. М. Абросимова и других{237}. Все арестованные были заключены в тюрьму «Кресты».

Руководство рабочей группы было обвинено в том, что оно «под предлогом участия в учреждении содействий обороне страны» встало «на путь организации революционного движения в Империи»{238}.

Аресты были произведены с санкции министра внутренних дел А. Д. Протопопова, который, согласно воспоминаниям генералов К. И. Глобачёва и А. И. Спиридовича, пошёл на этот арест под сильным давлением охранного отделения. При этом А. Д. Протопопов категорически отказался арестовывать А. И. Гучкова, якобы из-за страха перед общественным мнением.

Арест Рабочей группы произвёл на А. И. Гучкова и его единомышленников «ошеломляющее впечатление»{239}. Одним ударом правительство лишило их орудия организации переворота. У Гучкова «была выдернута скамейка из под ног; связующее звено удалено, и сразу обрывалась связь центра с рабочими кругами»{240}. По некоторым сведениям, после ареста Рабочей группы А. И. Гучков стал предлагать единомышленникам провести немедленный дворцовый переворот по разработанному им плану{241}.

Гучков убеждал соратников «захватить Государя Императора, вынудить его отречение в пользу Цесаревича, причём при сопротивлении Гучков был готов прибегнуть и к цареубийству»{242}.

А. И. Спиридович указывал, что кроме Гучкова в плане участвовали Н. В. Некрасов, князь Д. Л. Вяземский, М. И. Терещенко и генерал-майор А. М. Крымов.

По сведениям А. И. Спиридовича, план провалился, потому что «Гучков не нашел среди офицеров людей, соглашавшихся идти на цареубийство».

27 января 1917 г. был нанесён тяжёлый удар по заговору Гучкова и «Прогрессивного блока». Начавшиеся 23 февраля выступления рабочих в Петрограде были не в поддержку Государственной думы, как того планировала либеральная оппозиция, а с неполитическими требованиями: «хлеба!»{243}. В этих условиях дворцовый переворот Гучкова становился сложно выполнимым.

Арестовав Рабочую группу, охранное отделение считало, что фактически обезоружило Гучкова. Исходя из этой информации, министр А. Д. Протопопов полагал, что арест А. И. Гучкова, которого требовало охранное отделение, только будет способствовать росту его популярности.

Кроме того, в МВД исходили из оперативной информации, которая утверждала, что любое массовое выступление должно быть связано с роспуском Государственной думы. 16 февраля 1917 г., то есть сразу же после разгона февральской демонстрации в Петрограде, А. Д. Протопопов получил от Московского охранного отделения уверение, что «следует ожидать возникновения серьёзных демонстративных выступлений не в настоящее время, а только в случае роспуска Государственной думы»{244}.

Но ни А. Д. Протопопов, ни руководство Охранного отделения не предполагали, что помимо Гучкова и Прогрессивного блока с их Рабочей группой существовали иные силы, способные организовать беспорядки, никак не связанные с Думой. Эти силы и стали ведущими в февральских событиях 1917 г.

Глава 3

А. Ф. Керенский и Великий Восток народов России

С лёгкой руки советской пропаганды в сознании большинства людей утвердился ложный образ Александра Фёдоровича Керенского. Этот образ неизменно ассоциировался с его киноверсией из фильма С. М. Эйзенштейна «Октябрь»: ничтожный самовлюблённый паяц с выпученными глазами, разыгрывающий из себя Наполеона и бежавший от победившей революции в женском платье. В постсоветский период в либеральной историографии образ Керенского претерпел изменения в том смысле, что вокруг его имени стал создаваться ореол этакого романтика революции, благородного демократа, который трагически проиграл большевикам именно в силу своего благородства. Это образ Керенского-демократа так же лжив, как и советские агитки о Керенском-ничтожестве.

Пожалуй, не было в революционном подполье такого врага царской власти, который бы сочетал в себе столько отталкивающих черт, какими обладал Керенский. Одновременно, мало кто из революционеров был столь же опасен для царской власти, как был опасен этот «присяжный поверенный».

Керенский был хитёр, осторожен, находчив и коварен. Он был непревзойдённый демагог и выдающийся оратор, обладал несомненными организаторскими способностями. Революционные идеи Керенского волновали мало. Неудержимая похоть власти составляла сущность его натуры. К тому же Керенский был склонен к наживе и нечистоплотен в денежных делах. Генерал К. И. Глобачёв писал, что Керенский присвоил деньги, собранные рабочими для вооружения дружин оружием. «Следствием этого было то, что комитет ему выразил недоверие и порвал с ним всякие сношения»{245}.

Ко всему этому Керенский был труслив и, как всякий трус, мстителен и жесток. Человеческую жизнь Керенский не ставил ни во что. Это не мешало ему изображать из себя милосердного и великодушного героя-революционера.

Последнее качество в полной мере проявилось во время «великой и бескровной» Февральской революции. Когда в Думу революционные патрули приводили избитых и изувеченных жандармских офицеров и чинов полиции, то Керенский разыгрывал на людях сцены милосердия. Так было, например, с приведённым в Думу жестоко избитым начальником жандармского губернского управления генерал-лейтенантом И. Д. Волковым, которого Керенский при всех заверил, что он находится в полной безопасности. При этом А. Ф. Керенский в Думе генерала не оставил и не отправил в госпиталь, а приказал отвезти его в одно из временных мест заключений, где в ту же ночь пьяный начальник караула его застрелил{246}.

А. Ф. Керенский от природы обладал актерскими способностями и с молодых лет был склонен к лицедейству. Свои гимназические письма к родителям он неизменно подписывал: «Будущий артист императорских театров А. Керенский»{247}. Керенский много играл в любительских спектаклях, «где его бесспорной актерской удачей, по общему признанию, была роль Хлестакова, написанная как будто исключительно для него»{248}. Свои политические роли Керенский играл так же отлично, как и театральные, и каждый раз незримый режиссёр был доволен его игрой.

Зачастую, когда говорят о А. Ф. Керенском, изображают дело так, будто его революционная карьера началась в феврале 1917 г., а сам Керенский был настолько потрясён якобы случайно свалившейся на него властью, что буквально опьянел от неё. Член Временного правительства В. Д. Набоков писал: «Трудно даже себе представить, как должна была отразиться на психике Керенского та головокружительная высота, на которую он был вознесен в первые дни и месяцы революции»{249}.

Однако это определение неверно. А. Ф. Керенский не только не был «случайным человеком» Февральской революции, но во многом являлся её организатором и руководителем. К февралю 1917 г. Керенский прошёл большой путь от рядового эсера-пропагандиста, адвоката по политически делам, до руководителя крупнейшей Трудовой фракции (фракции «трудовиков» в Государственной думе. Он был знаком с представителями самых разных слоёв оппозиции и революционного движения, многие из которых сыграли затем руководящую роль не только в Февральском, но и в Октябрьском перевороте.

Эмигрантский историк И. П. Якобий писал, что Керенский «предназначался с самого начала на большую роль»{250}.

В августе 1915 г. Охранное отделение в своих донесениях выделяло Керенского как главного руководителя революционного подполья. «Вся революционная агитационная работа, — говорилось в секретных донесениях директору департамента полиции, — в настоящее время сосредоточилась, по категорическим указаниям всех серьёзных осведомительных источников — в социал-демократической и трудовой фракции, причём последняя во главе со своим лидером Александром Керенским за последнее время стала играть доминирующую роль»{251}.

А. Ф. Керенский был также и одним из руководителей партии эсеров, возглавляя её так называемую «Южную конференцию»{252}. Партия эсеров отказалась входить в Государственную Думу, её интересы представляли там трудовики во главе с Керенским.

А. Ф. Керенский был одним из злейших врагов русской монархии и лично Государя Николая II. 14 февраля 1917 г. Керенский громогласно заявил, что «необходимо устранить самого Царя, не останавливаясь, если не будет другого выхода, перед террористическими насильственными действиями»{253}.

А. Ф. Керенский в январе 1917 г. утверждал, что «революция нам нужна, даже если б это стоило поражения на фронте»{254}.

Нет сомнения, что к февралю 1917 года Керенский был одним из руководителей готовящегося государственного переворота. Керенский внушал, что «преступное бездарное правительство» не в силах бороться с внешним врагом. Победа возможна только при учреждении в стране народного полноправного правительства, то есть Учредительного собрания. Вопрос о созыве Учредительного собрания Керенский настойчиво и систематически пропагандировал, объезжая всю Россию, информируя революционные силы и подготавливая их к выработке общих лозунгов, которыми должны руководствоваться при революционном выступлении все революционные элементы России{255}.

Генерал К. И. Глобачёв писал о планах Керенского: «Военные и придворные круги представляли себе простой дворцовой переворот в пользу великого князя Михаила Александровича с объявлением конституционной монархии. В этом были убеждены даже такие люди, как Милюков, лидер партии конституционных демократов. В этой иллюзии пребывала даже большая часть членов прогрессивного блока. Но совсем другое думали крайние элементы с Керенским во главе. После монархии Россию они представляли себе только демократической республикой»{256}.

Заговор Керенского изначально был антимонархическим и предусматривал полное уничтожение монархии, а не замену самодержавного Императора Николая II другим конституционным государем.

А. Ф. Керенский был первым, кто на заседании Государственной думы 14 февраля 1917 г. призвал «устранить самого Царя, не останавливаясь, если не будет другого выхода, перед террористическими насильственными действиями»{257}.

В январе 1917 г. Керенский был твёрдо уверен в успехе грядущего переворота, ради которого он был готов идти на любые жертвы. «Он говорил: „Революция нам нужна, даже если б это стоило поражения на фронте“. Для него весна 1917 г. представлялась единственным возможным моментом, чтобы сбросить ненавистный ему государственный строй, даже в том случае, если бы это грозило величайшими потрясениями страны и целости государства»{258}.

Главная мысль Керенского, постоянно им пропагандируемая, заключалась в том, что «преступное бездарное правительство не в силах бороться с внешним врагом, и победить его может лишь народное полноправное правительство, то есть Учредительное собрание»{259}.

Изначально между планами либеральной оппозиции и планами Керенского была принципиальная разница. Генерал К. И. Глобачёв писал, что если первые «представляли себе простой дворцовой переворот в пользу Великого Князя Михаила Александровича с объявлением конституционной монархии», то Керенский и его сторонники представляли Россию «после монархии только демократической республикой»{260}.

Из вышеприведённых сведений можно сделать несомненный вывод: заговор Керенского предусматривал уничтожение монархии, а не замену самодержавного Императора Николая II конституционным государем.

Однако свои планы А. Ф. Керенский до поры скрывал от Прогрессивного блока, без помощи которого он не мог рассчитывать на осуществление своих замыслов. Особые отношения были установлены между А. Ф. Керенским и А. И. Гучковым. Последнего Керенский выделял из общей среды прогрессистов.

Первые контакты А. И. Гучкова и А. Ф. Керенского имели место 8 августа 1915 г., когда был сформирован Прогрессивный блок{261}. Через месяц, 8 сентября 1915 г., была составлена секретная так называемая «Диспозиция № 1», которая провозглашала создание «Комитета народного спасения». Эта диспозиция была подписана как А. И. Гучковым, так и А. Ф. Керенским. Диспозиция заявляла, что Россия ведёт войну «против упорного и искусного врага вовне и против не менее упорного и искусного врага внутри. Достижение полной победы над внешним врагом немыслимо без предварительной победы над врагом внутренним»{262}. Внутренним врагом «Комитет народного спасения» объявлял царя и его правительство. Пункт 5 «Диспозиции» предусматривал создать для успешной борьбы на внутреннем фронте «штаб верховного командования из десяти лиц, предоставив сие основной ячейке: князь Львов, А. И. Гучков и А. Ф. Керенский»{263}. Верховным главнокомандующим всех заговорщиков был провозглашён А. И. Гучков{264}. Мы вернёмся к этому вопросу, когда поведём речь о шапке «манифеста» об отречении «начальнику штаба».

Керенский активно участвовал в разработке этой «Диспозиции»{265}.

В декабре 1916 г., когда А. И. Гучков вырабатывал план свержения Императора Николая II, Керенский был полностью в курсе дела, хотя о деталях плана не знал даже П. Н. Милюков. А. Ф. Керенский писал, что лидер «„Прогрессивного блока“ знал лишь, что подготовка к осуществлению заговора идет своим чередом»{266}.

Роль Керенского в организации русской революции будет непонятна, если не принимать во внимание его масонскую составляющую. Русское масонство никогда не было самостоятельным и единым явлением. Оно было производным от масонства западного. Ничего своего нового русские масоны не изобрели, а лишь слепо копировали уставы и обряды многочисленных лож Западной Европы, добавляя к ним свойственные русской интеллигенции несобранность и болтливость. Для западного масонства русские «братья» были нужны только в качестве «пятой колонны», той силы, которая должна была расшатать русский императорский строй и сделать возможным масонскую революцию.

К началу ХХ века русское общество было заражено масонским духом. Крупнейший масон князь Д. И. Бебутов писал: «Сила масонства в том, что в него входят люди различных слоев, различных положений, и, таким образом, масонство в целом имеет возможность действовать на все отрасли государственной жизни»{267}. Во время революции 1905 г. в полной мере выявилось глубокое проникновение масонства в самые высшие сферы власти. Так, например, масоны, состоявшие членами военно-полевых судов, специально выносили мягкие и оправдательные приговоры террористам. Видный масон А. И. Браудо получал от высшего чиновничества сведения о секретных совещаниях у Государя, а также секретные документы{268}.

Масонство интересовало организаторов революции в первую очередь своими организаторскими возможностями по свержению монархии. Видный масон В. П. Обнинский в 1909 г. писал, что русское масонство, «столетие мирно спавшее в гробу», воскресло к новой жизни, «оставив там, в гробу этом, внешние доказательства в виде орудий ритуала и мистических книг». Масонство, по словам Обнинского, выступило в эмансипированном виде политических организаций. «Под девизом „свобода, равенство, братство“ могли соединиться чуть ли не все политические группы и партии, соединиться для того, чтобы свергнуть существующий строй»{269}.

Масонство позволяло объединить в едином организме и великих князей, и генералов царской свиты, и гвардейских офицеров, и либералов, и представителей революционных партий, и крупных промышленников. В этом смысле масонство было для организаторов переворота незаменимым явлением.

А. Ф. Керенский стал масоном в 1912 г., вступив ложу «Полярная звезда». Керенский писал, что «общество, в которое я вступил, было не совсем обычной масонской организацией». В ней была ликвидирована «масонская система степеней; была сохранена лишь непременная внутренняя дисциплина, гарантировавшая высокие моральные качества членов их и их способность хранить тайну. Не велись никакие письменные отчёты, не составлялись списки членов ложи. Такое поддержание секретности не приводило к утечке информации о целях и задачах общества»{270}.

Ложа «Полярная звезда» была создана 15 января 1906 г. в Петербурге и была дочерней ложей Великого Востока Франции. На её открытии присутствовали видные представители Великого Востока: барон Б. Сеншоль и Г. Буле{271}.

В 1908 г. «Полярная звезда» получила из Парижа право самостоятельно открывать новые ложи в России. По целому ряду свидетельств, примерно в 1909 г. была создана так называемая «Военная ложа», в которую вошли многие старшие офицеры императорской армии.

Деятельность «Полярной звезды» изначально носила ярко выраженный антиправительственный характер и была нацелена на свержение самодержавия.

В 1913 г., накануне Мировой войны, был создан Великий Восток народов России. Сами масоны говорили, что ВВНР был масонским «только по названию», а главной его целью, так же как и «Полярной звезды», было «свержение самодержавного режима»{272}.

Исследователь масонства А. И. Серков пишет, что Великий Восток народов России «приобрёл характер политического объединения к 1915–1916 гг»{273}. В ордене, по принципу «Полярной звезды», царила строжайшая конспирация, не велось «никаких протоколов заседаний»{274}.

В рамках ВВНР произошла смычка между ведущими представителями думской оппозиции и левыми революционными группировками. В Великий Восток входили: трудовик А. Ф. Керенский, лидер фракции меньшевиков в Государственной думе Н. С. Чхеидзе, меньшевик-оборонец, депутат Государственной думы М. И. Скобелев, председатель Рабочей группы ВПК, меньшевик-оборонец К. А. Гвоздёв, «нефракционный» большевик Н. Д. Соколов{275}. Членом ВВНР с 1915 г. был большевик И. И. Скворцов-Степанов{276}. А также представители крупного капитала А. И. Коновалов, М. И. Терещенко, П. П. Рябушинский{277}. Все эти люди, по словам масона и активного участника Февральского переворота Н. В. Некрасова, сыграли в этом перевороте «закулисную, но видную роль»{278}. Во время начавшихся беспорядков всем масонам «был дан приказ немедленно встать в ряды защитников нового правительства: сперва Временного комитета Государственной думы, а затем и Временного правительства»{279}.

В рамках ВВНР проходило тесное сотрудничество масонов — прогрессиста А. И. Коновалова и большевика И. И. Скворцова-Степанова{280}. А. И. Коновалов планировал помирить и объединить меньшевиков и большевиков для использования их потенциала для свержения императорского строя в России. С этой целью он оказывал финансовую поддержку как большевикам, так и меньшевикам. Подобные контакты имели место и в 1915, и в 1916 гг. Последние совещания проходили в Москве у Коновалова в феврале 1917 г.! Из секретных сообщений Охранного отделения: «Совещания у Коновалова объединили к.д., прогрессистов, трудовиков, и в состав его, кроме членов Гос. думы, вошли видные петроградские общественные деятели»{281}. На этих совещаниях присутствовали масоны-меньшевики В. Н. Малянтович и A. M. Никитин, будущие члены Временного правительства. Участниками совещаний были также масоны П. П. Рябушинский и Н. Д. Морозов.

Все ведущие члены ВВНР стремились использовать эту организацию для своих политических целей, а не для торжества всемирного масонства. Не был исключением и А. Ф. Керенский. Большевик В. Д. Бонч-Бруевич писал, что А. Ф. Керенский был «вспоен и вскормлен масонами, ещё когда он был членом Государственной думы, и был специально воспитываем ими»{282}.

16 декабря 1916 г. А. Ф. Керенский занял должность Генерального секретаря ВВНР, по некоторым сведениям, просто секретаря. Интересно, что в ночь с 16 на 17 декабря 1916 г. в Петрограде был злодейски убит Г. Е. Распутин.

Руководство Верховного совета, А. И. Коновалов, А. Ф. Керенский, Н. В. Некрасов, было осведомлено о плане убийства Г. Е. Распутина{283}. Руководству ВВНР, включая Керенского и Коновалова, заранее было известно о предстоящем убийстве Г. Е. Распутина{284}.

Неправильно было бы считать, что принадлежность к масонству делала из Керенского политика, подчиненного французскому Великому Востоку, чьей дочерней ложей официально считался ВВНР. Керенский работал не столько на Великий Восток Франции, сколько на Бродвейскую группу. Собственно, на неё же в начале ХХ века во многом уже работал и сам Великий Восток Франции. Ещё в 1910 г. заведующий заграничной агентурой Л. А. Ратаев сообщал, что пропаганда масонства в России исходит не только из Франции и что французское масонство прямо зависит от американо-еврейского капитала{285}.

Одним из главных финансистов Керенского был ведущий деятель банкирского Бродвейского сообщества Ч. Крейн. По словам бывшего американского посла в Германии У. Додда, Крейн «много сделал, чтобы вызвать революцию Керенского»{286}.

Бродвейской группе не нужна была любая монархия в России, ни самодержавная, ни думская, ни конституционная. В этом она отличалась от английского «Круглого Стола», который рассматривал возможный вариант с возведением на престол Цесаревича Алексея Николаевича, что отвечало и цели А. И. Гучкова при разработке им своего плана государственного переворота. Причины, по которым Гучков ориентировался на вариант с конституционной монархией, а Керенский — на республику, вполне понятны. Гучков мог оказаться у власти только как «легитимный» глава регентского совета, назначенный на эту должность новым государем. В случае республики он становился бы всего лишь одним из министров нового правительства. Для Керенского всё обстояло наоборот: неоднократно заявляя о себе как о враге монархического образа правления, будучи выскочкой в глазах даже таких людей, как Гучков, Керенский в случае установления конституционной монархии не мог претендовать на какой-либо значимый пост, республика же давала ему всю полноту власти.

Разгром властями Рабочей группы сильно усилил позиции Керенского. 29 января по поводу ареста Рабочей группы собралось совещание «общественных деятелей», на котором присутствовали Гучков, Коновалов, Переверзев, Керенский, Чхеидзе, Караулов, Милюков, Бубликов и другие. В результате совещания было решено «избрать из своей среды особо законспирированный и замкнутый кружок, который мог бы играть роль руководящего центра для всей общественности», а также провести 14 февраля 1917 г. «мирную демонстрацию»{287}.

Эта «мирная демонстрация» должна была быть приурочена к открытию занятий Государственной думы. О том, какая это должна была быть «мирная» демонстрация, свидетельствуют донесения Охранного отделения, которые прямо определяли демонстрацию как восстание{288}. Охранное отделение докладывало, что «на 14 февраля нужно ожидать чего тяжёлого и серьёзного. Сигнал уже дан»{289}.

В декабре — январе 1917 г. на квартирах А. И. Коновалова и П. П. Рябушинского проходили совещания, на которых обсуждались возможные действия оппозиции в случае роспуска Думы. Было решено в случае роспуска Думы объявить его «недействительным, и заседание Гос. думы продолжится в Москве, в частном помещении одного из крупных московских коммерсантов»{290}. Дума должна была собраться на одной из дач А. И. Коновалова и «обратится к стране с воззванием, в котором укажется, что Правительство умышленно ведёт Россию к поражению, дабы заключить союз с Германией»{291}.

А. И. Гучков должен был организовать распространение этого воззвания в действующей армии{292}.

В феврале 1917 г. в секретных сообщениях Петроградского охранного отделения говорилось, что «прогрессисты» убеждены, что «в настоящих условиях беречь как угодно Государственную Думу значит компрометировать её и что с кабинетом князя Голицына не может быть ни принципиальных, ни деловых сношений»{293}.

Однако Керенского такое развитие событий не устраивало, так как «думская забастовка» не означала полного уничтожения монархии, к чему стремился Керенский. Поэтому, на словах поддерживая идею о выступлении 14 февраля, Керенский делал всё, чтобы минимизировать его последствия.

Как мы знаем, попытки оппозиции провести «мирную демонстрацию» 14 февраля потерпели неудачу: малочисленные отряды рабочих были быстро рассеяны полицией. Керенский и Некрасов позже уверяли, что выступление сорвали «отмобилизованные большевики», которые были против выступления рабочих. Действительно, 14 февраля большевики призвали петроградских рабочих на демонстрацию в знак протеста против Государственной думы{294}. То есть большевики объективно играли против Милюкова и «Прогрессивного блока». При этом не стоит забывать, что большевистские организации Петрограда во многом находились под руководством того же А. Ф. Керенского{295}.

Об объединении социал-демократов и эсеров зимой 1917 г. свидетельствовали и сообщения Охранного отделения{296}.

Вполне вероятно, что срыв большевиками рабочей демонстрации 14 февраля в поддержку Думы был организован с подачи Керенского. Кроме того, провал демонстрации успокоил власти, которые в очередной раз решили, что оппозиция и революционеры после разгрома Рабочей группы не способны на мощное выступление.

Но на следующий день после неудачной демонстрации А. Ф. Керенский начал претворять в жизнь свой сценарий переворота. Он начал агрессивную кампанию в Государственной думе с призывами к свержению монархии. Кампания велась при самой активной поддержке Коновалова и Чхеидзе. 15 февраля Керенский с трибуны Государственной думы дал сигнал готовности всем революционным силам, заявив, что «настал 12-й час, сегодня или никогда!»{297}.

«Это было началом революционной славы Керенского», — писал генерал А. И. Спиридович{298}.

Таким образом, к моменту начала беспорядков в Петрограде главным действующим лицом «революции» становится не «Прогрессивный блок», а Керенский. Так как выступления рабочих и жителей Петрограда начались не под лозунгами защиты Государственной думы и не под революционными лозунгами, то и главным защитником «голодных» стала не Дума, а революционное подполье, ориентированное на А. Ф. Керенского.

Лозунг «хлеба!» был сильным ходом заговорщиков. Если бы толпы вышли с революционными лозунгами, они были бы немедленно рассеяны войсками. Когда же на улицы вышли «голодные» женщины и дети, просившие хлеба, то войскам было гораздо труднее их разгонять. В исторической литературе уже много раз говорилось об искусственно созданной нехватке хлеба в столице империи. Хлеба в столице было в изобилии. Достаточно сказать, что в самый разгар февральских событий в Петрограде социал-демократы организовывают подачу муки для солдат гарнизона, чтобы не допустить их участия в подавлении мятежа. Социал-демократ Б. В. Авилов вспоминал, что в февральские дни в его распоряжении было «несколько тысяч пудов печеного хлеба и несколько десятков вагонов муки»{299}.

В ордерах за февраль/март 1917 г., по которым мятежники добывали хлеб на складах и в булочных, требовалось «отпустить для нужд Государственной думы 40 пудов хлеба, 100 пудов хлеба»{300}.

Сотрудничество большевиков и Керенского заметно и по организации забастовки на Путиловском заводе, которая стала катализатором событий в Петрограде. Керенский в своих воспоминаниях пишет, что 22 февраля 1917 г. к нему явилась на приём группа рабочих Путиловского завода, которая предупредила, что на заводе начинается политическое движение, которое может иметь далеко идущие последствия{301}.

Формально организаторами политической забастовки на Путиловском заводе были большевики. 22 февраля Выборгский районный комитет большевиков поддержал путиловцев и решил остановить 23 февраля работу на предприятиях двух районов города, Нарвского и Выборгского, провести митинги солидарности с путиловцами{302}. Историк С. В. Холяев считает, что именно большевики были «по меньшей мере инициаторами вывода рабочих на улицы»{303}.

Однако в феврале 1917 г. Путиловский завод находился в ведении начальника Главного артиллерийского управления генерала А. А. Маниковского, без которого не проходило ни одно крупное событие на Путиловском заводе. Если учесть, что А. А. Маниковский после Октябрьского переворота вступил в РККА, то связь его с большевиками в феврале 1917 г. можно считать почти доказанной. Одновременно Маниковский находился в самых тесных связях с А. И. Гучковым и А. Ф. Керенским. Всё, вместе взятое, свидетельствует о совместных действиях Керенского и большевиков по организации беспорядков, осуществленных ими через посредника — генерала А. А. Маниковского.

Таким образом, у Гучкова и Керенского, несмотря на внешние различия, был общий план государственного переворота. Этот план предусматривал свержение с престола Императора Николая II.

Глава 4

Заговор генералов

Участие генералов и старших офицеров Ставки Верховного главнокомандующего, а также командующих фронтами и их штабных работников в государственном перевороте февраля 1917 г. представляет собой одну из главных причин его успешного осуществления. Однако было бы неправильным считать, что генералитет представлял собой некую самостоятельную однородную силу. Оппозиционные генералы, с одной стороны, были составной частью объединённого заговора думской и революционной оппозиции, а с другой — зачастую соперничали друг с другом, имея порой разные центры политического притяжения.

В отечественной историографии версия о «заговоре генералов» получила неоднозначную, иногда прямо противоположную оценку. Большая часть эмигрантских исследователей, иногда осторожно — С. С. Ольденбург, иногда категорично — В. С. Кобылин, И. П. Якобий, И. Л. Солоневич, высказывалась в пользу существования такого заговора. И. Л. Солоневич прямо указывал, что военные сыграли «первую скрипку» в низложении Императора Николая II{304}.

В современной российской историографии этого же мнения в той или иной степени придерживаются такие учёные, как д. ист.н. А. Н. Боханов, д. ист.н. С. В. Куликов, д. ист.н. О. Р. Айрапетов, д. ист.н. В. С. Брачев, д. ист.н. А. Б. Николаев.

Исследователь белого движения д. ист.н. В. Ж. Цветков в целом отрицает существование «заговора генералов» и участие в нём начальника штаба М. В. Алексеева, хотя и не отрицает сговора отдельных генералов с организаторами переворота. Категорически отрицают существование военного заговора д. ист.н. А. В. Смолин, а также публицисты А. С. Кручинин и В. Е. Шамбаров.

На наш взгляд, главная причина отрицания военного заговора со стороны некоторых исследователей объясняется сложившейся в последнее время у части нашего исторического сообщества героизации белого движения. Большинство генералов Ставки, которые оказали неоценимую услугу Февральской революции, впоследствии стали командующими белыми армиями.

Другие исследователи, признавая участие высшего военного комсостава императорской армии или части его в заговоре против царя, объясняют это участие конкретной политической ситуацией зимы — весны 1917 г., в которой генералы были «обмануты» заговорщиками. Согласно этой версии, сотрудничество Ставки и заговорщиков началось только в условиях февральского политического кризиса. Подобного мнения придерживался, например, эмигрантский историк Г. М. Катков.

Совокупность источников позволяет нам сделать определённый вывод, что тесное сотрудничество части высшего военного руководства Российской империи и оппозиционных Императору Николаю II общественных и политических сил началось гораздо раньше февраля 1917 г.

Нет сомнений, что если бы генералы Ставки остались хотя бы нейтральными в противостоянии царя и его противников, то исход событий в феврале 1917 года мог бы быть иным. На деле же мы видим не только сочувствие к заговорщикам со стороны представителей верховного командования, но и самое активное им содействие.

Как верно писал И. Л. Солоневич: «В этом предательстве первая скрипка, конечно, принадлежит военным. Этой измене и этому предательству нет никакого оправдания. И даже нет никаких смягчающих вину обстоятельств: предательство в самом обнажённом его виде»{305}.

Успех заговора зависел от того, на чьей стороне окажется армия, и прежде всего Ставка Верховного главнокомандования. А. Я. Аврех отмечал, что Ставка была «вторым правительством не только на театре военных действий, но и в столице»{306}.

Именно поэтому Гучков, задолго до переворота, стремился установить с армейскими кругами тесную связь.

А. И. Гучков понял всю необходимость установления контроля над армейской верхушкой задолго до 1917 года. Будучи человеком лично смелым, добровольно принявшим участие в двух войнах (англо-бурской и русско-японской), Гучков не понаслышке знал, что может совершить даже небольшое военное соединение, спаянное железной дисциплиной. С. Ю. Витте утверждал, что в 1905 г. ему передавали слова А. И. Гучкова о том, что «в 1905 г. революция не удалась потому, что войско было за Государя… теперь в случае наступления новой революции необходимо, чтобы войско было на нашей стороне»{307}.

Являясь в 1907–1910 гг. председателем думской комиссии по государственной обороне, Гучков смог войти в тесный контакт со многими генералами и офицерами, некоторые из которых занимали высокие должности в военном руководстве. В конце 1916 г. охранное отделение составило приблизительный список военных, с которыми Гучков поддерживал политические контакты. Среди них были три бывших военных министра: генерал от инфантерии А. Ф. Редигер, генераладъютант А. Н. Куропаткин и генерал от инфантерии А. А. Поливанов, бывший морской министр вице-адмирал С. А. Воеводский, главнокомандующий войсками Северного фронта генерал-адъютант Н. В. Рузский, генерал-лейтенант пограничной стражи Е. И. Мартынов{308}.

По сообщениям охранного отделения, Гучков «устроил в квартире некоего генерала на Сергиевской улице так называемый „гучковский главный штаб“»{309}. В собраниях этого «штаба» принимали участие чины Генерального и Главного штабов, офицеры разных родов войск, военные писатели и члены Комиссии по государственной обороне. На этих частных собраниях нередко оглашались и совершенно секретные сведения{310}.

По сведениям охранного отделения, «Гучков явно стремился к тому, чтобы сосредоточить в своих руках все нити управления вооружёнными силами страны»{311}.

В 1916 — начале 1917 г., Гучков вошёл в тесный контакт с начальником штаба Ставки генерал-адъютантом М. В. Алексеевым и многими главнокомандующими фронтами.

Тесные контакты были у Гучкова и с главнокомандующим войсками Северного фронта генерал-адъютантом Н. В. Рузским. Последний считал своим долгом советоваться с Гучковым даже по специальным, исключительно военным вопросам{312}.

Особые отношения объединяли Гучкова с генералом от кавалерии В. И. Ромейко-Гурко. В 1899–1900 гг. Гучков и Гурко воевали за дело буров против англичан в Южной Африке.

Довольно тесные контакты Гучков поддерживал и с капитаном 1-го ранга А. В. Колчаком. Именно Гучков сделал всё возможное, чтобы в 1916 г. «либерал и оппозиционер» Колчак получил звание вице-адмирала и был назначен командующим Черноморским флотом{313}.

Другой связью Гучкова был командир 25-го армейского корпуса Особой армии генерал-лейтенант Л. Г. Корнилов. Имя Корнилова попало в гучковский список «сторонников Думы»{314}.

Особо доверительные отношения были у Гучкова с полковником Генерального штаба С. И. Зиллоти{315}, родным братом любовницы Гучкова М. И. Зиллоти{316}.

Не исключено, что вовлечению военных в планы Гучкова способствовала т. н. «военная ложа», бывшая частью масонского ордена Великого Востока народов России, который был создан в 1913 г. и преследовал исключительно одну политическую цель — свержение самодержавного режима{317}. По свидетельству Л. А. Ратаева, масонская «атака на армию велась уже давно: ещё до Японской войны»{318}. Военный, попадая под влияние масонской организации, переставал считать приказы верховной власти главными для себя. Командир лейб-гвардии Финляндского полка генерал-майор В. В. Теплов при приёме его в масонскую ложу на вопрос одного из «братьев» о царе ответил: «Убью, если велено будет»{319}.

Военная ложа была создана зимой 1913–1914 гг. Организатором её был библиотекарь Генерального штаба С. Д. Масловский (псевдоним Мстиславский){320}. Среди членов ложи В. И. Старцев называет генералов А. А. Свечина, А. А. Орлова-Давыдова, В. В. Теплова{321}.

Другой исследователь русского масонства В. С. Брачев называет имена генералов В. И. Гурко, П. А. Половцева, М. В. Алексеева, Н. В. Рузского и полковника А. М. Крымова{322}.

Известная исследовательница русского масонства Н. Н. Берберова указывала, что «генералы Алексеев, Рузский, Крымов, Теплов и, может быть, другие были с помощью Гучкова посвящены в масоны. Они немедленно включились в его „заговорщицкие планы“»{323}.

Однако видный исследователь белого движения В. Ж. Цветков хотя и признаёт связи некоторых генералов с масонами, но считает членство в масонских ложах генералов М. В. Алексеева, Л. Г. Корнилова и вице-адмирала А. В. Колчака ничем не доказанным{324}.

А. Я. Аврех был категорически не согласен с утверждением об участии масонов, в том числе и армейских, в февральском перевороте{325}. Он считал, на наш взгляд, неубедительно, что раз не существовало списков масонов-военных, то и говорить о принадлежности генералов ложам нельзя{326}.

Тем не менее, по нашему мнению, совокупность имеющихся исторических источников всё же свидетельствует если не о прямом членстве старшего генералитета в масонских организациях, то, во всяком случае, о его тесных связях с ними. Военная ложа позволяла генералитету устанавливать прямые контакты с либеральной оппозицией.

Объяснялось ли участие генералитета в февральском перевороте членством в «военной ложе», или на это имелись другие, немасонские причины? Вопрос этот по большому счёту не имеет принципиального значения.

По замечанию С. В. Куликова, «перемена верховного главнокомандования не вывела Ставку, находившуюся в Могилёве, из числа союзников парламентаристов. Наоборот, она стала содействовать им ещё более последовательно. Связано это было с появлением в роли начальника штаба верховного главнокомандующего генерала М. В. Алексеева»{327}.

Участие в заговоре генерала М. В. Алексеева, второго человека в русской армии после Императора Николая II, безусловно, являлось ключевым. Царь относился к генералу М. В. Алексееву с большим уважением. Произведя Алексеева в свои генерал-адъютанты, Император Николай II лично принёс начальнику штаба погоны со своим вензелем в кабинет. В это время генерал Алексеев уже активно вёл переписку с главным заговорщиком Гучковым{328}. Гучков был знаком с генералом Алексеевым ещё до начала Первой мировой войны. В ноябре 1911 г. депутат Государственной думы А. И. Савенко посоветовал А. И. Гучкову обратить внимание на генералов Алексеева и Иванова, которых он характеризовал как «даровитых и блестящих генералов»{329}.

Министр торговли и промышленности князь В. Н. Шаховской докладывал Императору и Императрице о переписке М. В. Алексеева с А. И. Гучковым и М. В. Родзянко. Эта переписка, по словам князя В. Н. Шаховского, привела Алексеева к политической деятельности{330}.

С. П. Белецкий на допросе следственной комиссии Временного правительства говорил, что «Штюрмер и Протопопов боялись влияний Алексеева, а через Алексеева А. И. Гучкова, с которым он был в хороших отношениях»{331}.

Назначение М. В. Алексеева на должность начальника штаба Императора Николая II состоялось в том числе по рекомендации единомышленника А. И. Гучкова генерала А. А. Поливанова. 16 августа 1915 г. Поливанов писал царю «о необходимости безотлагательно приблизить генерала Алексеева к верховному главнокомандующему»{332}.

Активное вовлечение Алексеева в деятельность против царя началось с отставкой С. Д. Сазонова и назначением сначала на должность министра иностранных дел, а потом и главы правительства Б. В. Штюрмера. Это назначение ломало планы оппозиции, которые находили отклик в душе М. В. Алексеева{333}.

С зимы 1916 г. А. И. Гучков поддерживал генерала Алексеева в его кампании против Б. В. Штюрмера. Алексеев активно содействовал «шпионскому» делу вокруг людей, по тем или причинам сотрудничавшим с Штюрмером: И. Я. Гурлянда, Д. Л. Рубинштейна, И. Ф. Манасевича-Мануйлова{334}. По согласованию с Алексеевым вышеназванные лица были арестованы генералом контрразведки Н. С. Батюшиным. За арестами кроме Алексеева стоял и Гучков.

С помощью интриг Алексеев всячески способствовал падению престижа Государя в глазах главнокомандующих фронтами. Император Николай II решил отправить на покой главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта генерала Н. И. Иванова. Сам Иванов уже неоднократно жаловался на своё здоровье и усталость. Николай II посоветовался с генералом Алексеевым, и тот высказался в пользу отставки генерала{335}.

17 марта 1916 г. эта отставка состоялась. 31 марта М. В. Алексеев при встрече с Н. И. Ивановым сказал ему, что тот уволен вследствие большой интриги из Петрограда, «по приказанию Государя, Распутина и Вырубовой»{336}. Дезинформированный Алексеевым недалёкий Иванов, которого Государь оставил при Ставке в качестве своего генерал-адъютанта, затаил неприязнь к Николаю II. Нет сомнений, что эта неприязнь сыграла не последнюю роль в неудаче «бумажного» похода Иванова на Петроград 27 февраля — 2 марта 1917 г.

Пока Гучков «обрабатывал» М. В. Алексеева, другой лидер оппозиции М. И. Терещенко активно склонял на свою сторону генерала А. А. Брусилова{337}.

В этот же период стали регулярными встречи князя Г. Е. Львова с М. В. Алексеевым, на которых обсуждалась возможность ареста царя в Ставке{338}. Тогда же этими же лицами планировался арест императрицы Александры Фёдоровны, её ссылка в Крым и принуждение царя «согласиться на министерство „доверия“ во главе со Львовым»{339}.

В ноябре 1916 г. М. В. Алексеев передал доверенному лицу Г. Е. Львова, что «всё, о чем он просил, будет выполнено»{340}.

А. Ф. Керенский демонстрирует в своих воспоминаниях поразительную осведомлённость в том, что касается планов Львова и Алексеева. Вполне возможно, Керенский знал об этих планах из своего источника в Ставке, военного цензора штабс-капитана М. К. Лемке. По сведениям русского контрразведчика генерал-майора Н. С. Батюшина, бывший эсер, историк и журналист М. К. Лемке попал в Ставку «благодаря своему очень давнему знакомству с генерал-квартирмейстером при верховном главнокомандующем генералом Пустовойтенко»{341}.

М. К. Лемке писал, что «около Алексеева есть несколько человек, которые исполняют каждое его приказание», в том числе и арест государя в Могилёвском дворце{342}.

15 июня 1916 г. генерал М. В. Алексеев подал Николаю II секретную докладную записку. В ней генерал предлагал для организации деятельности в тылу ввести должность верховного министра государственной обороны, наделив его чрезвычайными полномочиями{343}. «Лицу этому, — писал М. В. Алексеев, — облечённому высоким доверием вашего императорского величества и полнотой чрезвычайной власти, необходимо представить: объединять, развивать и направлять единой волей деятельность всех министров, государственных и общественных учреждений, находящихся вне пределов театра военных действий»{344}.

В свете февральских событий 1917 г. идея начальника штаба о введении военной диктатуры в тылу видится как возможный этап переворота. Став «диктатором», М. В. Алексеев гораздо бы облегчил осуществление парламентаристских планов оппозиции. Идея Алексеева о «диктатуре» солидаризировалась с планами другого кандидата в «диктаторы», начальника ГАУ генерала А. А. Маниковского, который объяснял затруднения в обеспечении армии боевыми припасами и расстройство железнодорожного транспорта отсутствием в тылу «единой твёрдой власти»{345}. Похоже, что у идей М. В. Алексеева и А. А. Маниковского были одни те же соавторы из Прогрессивного блока. Его представители Г. Е. Львов и А. И. Коновалов в июне 1915 г. предлагали создать Комитет государственной обороны, глава которого был бы наделён чрезвычайными правами и

был бы ответственен только перед императором{346}. В комитет кроме министров должны были войти представители общественности и законодательных палат. Так как Алексеев не ограничивал «диктатора» только лицами из военной среды, то в подобной роли мог оказаться тот же Г. Е. Львов. Таким образом, Прогрессивный блок при помощи военной верхушки пытался проникнуть во власть.

Несмотря на то что 28 июня на совещании совета министров в Ставке под председательством царя идея М. В. Алексеева о «диктатуре» была отвергнута, Алексеев не прекратил свои контакты с оппозицией.

Вполне вероятны контакты М. В. Алексеева с А. Ф. Керенским через доверенное лицо последнего, подполковника В. Л. Барановского, который являлся штаб-офицером Ставки и одновременно зятем Керенского.

18 сентября 1916 г. императрице Александре Фёдоровне стало известно о переписке между М. В. Алексеевым и А. И. Гучковым, о чём она написала царю в Ставку{347}.

Император Николай II вызвал к себе Алексеева и спросил его: переписывается ли он с Гучковым? Алексеев ответил отрицательно. Но Гучков сам предал огласке своё письмо Алексееву, не спрашивая его согласия, чем поставил Алексеева в очень неудобное положение{348}.

Б. Локкарт в своём донесении в Лондон от 21 декабря 1916 г. передаёт слова Алексеева о Николае II в пересказе Г. Е. Львова: «Император не изменится. Нам надо менять императора»{349}.

11 ноября 1916 г. Алексеев уехал на лечение в Крым. По официальным данным, у Алексеева обострилась давняя почечная болезнь. По иным данным, «болезнь» Алексеева имела политическое происхождение и была вызвана всплывшей его перепиской с Гучковым.

В конце 1916 г. заговорщикам активно помогал фактический заместитель генерала Алексеева генерал от кавалерии В. И. Ромейко-Гурко, который, по словам Гучкова, «был настолько осведомлён (о заговоре), что делался косвенным участником»{350}.

Гурко был тесно связан с думской оппозицией, благодаря давнему знакомству с А. И. Гучковым и связям своего брата камергера Вл. И. Гурко, члена одновременно Государственного совета и Прогрессивного блока. По совместной договорённости с Алексеевым, Гучковым и своим братом генерал В. И. Гурко в конце 1916 г. несколько раз пытался вести с царём разговоры на политические темы, рассуждая о необходимости удаления Г. Е. Распутина и ратуя за введение ответственного министерства. Однако всякий раз В. И. Гурко получал мягкий, но твёрдый отпор императора{351}. В декабре 1916 г. Николай II приказал В. Н. Воейкову указать В. И. Гурко «по поводу проявления им слишком большого интереса к делам внутренним»{352}. Царь при этом добавил, что «делает это Гурко под влиянием Гучкова». Однако Гурко не стал выслушивать Воейкова под предлогом сильной занятости.

Перед своим отъездом на лечение Алексеев передал исполнение своих обязанностей генералу В. И. Гурко. После назначения Гурко «появились неизвестно откуда взявшиеся слухи, что он, если ему не удастся повлиять на государя, примет против него какие-то решительные меры»{353}.

После того как Алексеев уехал в Крым, генерал Гурко продолжал свои частые встречи с Гучковым, а также представителями союзников лордом А. Мильнером и послом Дж. Бьюкененом{354}. Именно после встречи с Гурко Бьюкенен послал в Лондон телеграмму с сообщением, что «если государь не уступит, то в течение ближайших недель что-нибудь произойдет или в форме дворцового переворота, или в форме убийства»{355}.

По свидетельству А. И. Деникина, в Севастополь к М. В. Алексееву приехали «представители некоторых думских и общественных кругов» и сообщили, что назревает государственный переворот. Алексеев «в самой категорической форме указал на недопустимость каких бы то ни было государственных потрясений во время войны». Во имя «сохранения армии» Алексеев просил посланцев «не делать этого шага». Далее, по словам Деникина, эти «представители» посетили Брусилова и Рузского и, «получив от них ответ противоположного свойства, изменили свое первоначальное решение»{356}.

Вызывает большое сомнение самостоятельность поддержки заговорщиков со стороны Н. В. Рузского и А. А. Брусилова. Согласиться на такой рискованный шаг, как участие в перевороте, направленном против царя, без согласия Алексеева, означало бы поставить себя в крайне щекотливое положение. В своё время генерал Н. И. Иванов писал, что без участия Алексеева в перевороте «главнокомандующие не могли бы и не решились бы согласиться с Думой»{357}.

Ближайший сотрудник Алексеева генерал-квартирмейстер Ставки А. С. Лукомский, был по крайней мере осведомлён о заговоре. Провожая 18 декабря 1916 г. Императора Николая II из Ставки в Царское Село, Лукомский уже знал, что «государь в Ставку не вернётся и состоится назначение нового главнокомандующего»{358}.

Командир 8-го корпуса генерал А. И. Деникин писал в своих мемуарах, что в первой половине марта 1917 г. «предполагалось вооруженной силой остановить императорский поезд во время следования его из Ставки в Петроград. Далее должно было последовать предложение государю отречься от престола, а в случае несогласия — физическое его устранение. Наследником предполагался законный правопреемник Алексей и регентом Михаил Александрович»{359}.

Представляет несомненный интерес тот факт, что после Февральского переворота А. И. Деникин совершил резкий карьерный скачок: с должности командира 8-го корпуса он был поставлен начальником штаба верховного главнокомандующего. Примечательно, что на должность начальника штаба Деникин был назначен по личному приказу А. И. Гучкова. Причём этот приказ Гучков отдал Алексееву, который был против назначения Деникина, в ультимативной форме{360}.

Генерал Ю. Н. Данилов тоже писал о заговоре со знанием посвящённого человека{361}.

Важнейшую роль в поддержке переворота сыграл главнокомандующий войсками Северного фронта генерал-адъютант Н. В. Рузский. Рузский был давно и тесно связан с Гучковым и руководством ВВНР. Двоюродный брат Рузского профессор Санкт-Петербургского политехнического института

Д. П. Рузский был секретарем городского петербургского совета Великого Востока народов России{362}.

В январе 1917 г. у английского посла Бьюкенена прошло совещание, на котором присутствовал генерал Н. В. Рузский. На этом совещании обсуждался план дворцового переворота и даже была назначена дата — 22 февраля 1917 г.{363}.

Одним из самых активных сторонников переворота был командующий Уссурийской дивизией генерал-лейтенант А. М. Крымов. В январе 1917 г. в Петрограде состоялась встреча генерала Крымова, которого М. В. Родзянко называл «доверенным лицом Алексеева», и руководством Прогрессивного блока{364}. Крымов выразил полную готовность армейской верхушки поддержать думцев в их заговорщической деятельности и заявил, что «переворот неизбежен»{365}.

9 февраля 1917 г. в кабинете М. В. Родзянко в Государственной думе состоялась ещё одна встреча лидеров оппозиции и генералов Рузского и Крымова. Было решено, что в апреле, когда император Николай II будет возвращаться из Ставки, его поезд будет остановлен в зоне действия штаба Северного фронта, император арестован и его «заставят отречься от престола»{366}.

Имеются сведения и о вовлечённости в планы заговорщиков командования Балтийского флота. Капитан 1-го ранга И. И. Ренгартен писал в своём дневнике, что из его разговора с командующим флотом вице-адмиралом А. И. Непениным стало известно о «довольно определённых сношениях между А. Гучковым, генералом Алексеевым, Непениным об организации переворота»{367}.

Не менее интересной представляется роль в заговоре против императора начальника гарнизона Пскова генерала М. Д. Бонч-Бруевича. Сам генерал в своих воспоминаниях свою осведомленность о заговоре не отрицал, хотя от прямого участия открещивался, причисляя себя к «легковерным людям», которые полагали, что можно заменить «последнего царя кем-либо из его многочисленных родственников».

По словам Бонч-Бруевича, сложившаяся политическая ситуация в 1916 г. «вызвала к жизни немало заговорщических кружков и групп, помышлявших о дворцовом перевороте». Бонч-Бруевич называет имена генералов-заговорщиков: Алексеев, Брусилов, Рузский, Крымов, а также указывает, что к заговору примыкали члены Государственной думы и о нём были осведомлены послы М. Палеолог и Дж. Бьюкенен{368}.

Бонч-Бруевич был близок и к революционным силам. Один из руководителей русской контрразведки, он приходился родным братом видному большевику В. Д. Бонч-Бруевичу, с которым, как он сам писал, был всегда близок. Через своего брата генерал Бонч-Бруевич имел неплохие контакты с большевистским руководством. Сам генерал Бонч-Бруевич писал, что он не был далёк от большевиков{369}.

В истории февральских событий практически не изучена роль генерала от артиллерии А. А. Маниковского. Между тем он сыграл немалую роль в осуществлении переворота. Генерал Маниковский был начальником Главного артиллерийского управления. П. Н. Милюков писал, что были предложения «объявить Думу Учредительным собранием и передать власть диктатору (генералу Маниковскому)»{370}.

Связи оппозиции продолжались и с Великим Князем Николаем Николаевичем. От Великого Князя, который не забыл царю отстранение от командования, всё чаще слышали скрытые угрозы царствующей чете{371}.

9 декабря 1916 г. на совещании у князя Г. Е. Львова был выработан «план дворцового переворота с целью свержения Николая II и замены „неспособного“ Монарха Великим Князем Николаем Николаевичем»{372}.

А. И. Хатисов в эмиграции сообщил С. П. Мельгунову, что «Николай Николаевич должен был утвердиться на Кавказе и объявить себя правителем и Царём»{373}. Хатисов прибыл в Тифлис к Великому Князю с предложением занять российский престол{374}. Великий Князь выслушал доклад Хатисова и сделанное им предложение спокойно. Он не выразил ни удивления, ни протеста против намерения низвержения царствующего императора{375}.

Тем не менее Великий Князь Николай Николаевич не был уверен в успехе заговора, а потому колебался{376}. В конце концов Николай Николаевич отказался от участия в перевороте, но высказал заговорщикам свою полную моральную поддержку{377}.

По замыслам заговорщиков большую роль в «Кавказском плане» должен был сыграть вице-адмирал А. В. Колчак. Именно он должен был осуществить военно-морскую «демонстрацию в пользу Николая Николаевича»{378}.

Имя А. В. Колчака связывают не только с «Кавказским планом». По имеющейся, хотя и не точной, информации, в конце 1916 г. на квартире М. Горького возник «Морской план», участниками которого были А. В. Колчак и В. В. Шульгин. План заключался в том, чтобы, заманив Николая II с императрицей Александрой Фёдоровной на военный корабль, арестовать их и отправить в Англию{379}. Правда, некоторые исследователи отрицают наличие этого «морского плана»{380}.

Причины участия генералов в Февральском перевороте представляются различными. Но, безусловно, важнейшей из них было стремление верхушки армии к активному участию в политической жизни страны при новом государственном строе. Давние связи генералов М. В. Алексеева, Н. В. Рузского, А. А. Брусилова с А. И. Гучковым с лидерами Прогрессивного блока способствовали их взаимодействию в феврале 1917 г. Кроме того, генералитет предполагал, что временное правительство лучше сможет продолжать войну, чем правительство царское.

В генеральском корпусе произошли большие изменения морально-нравственных устоев. В отличие от предыдущих столетий, «воеводы» Императора Николая II отнюдь не были опорой престола. Как показало будущее, отношение Алексеева к царской семье всегда было враждебным. Весной 1917 г., когда царская семья находилась в заточении, Алексеев продолжал клеветать на Государыню, сказав А. И. Деникину, что «при разборе бумаг Императрицы нашли у неё карту с подробным обозначением войск всего фронта, которая изготовлялась в двух экземплярах — для меня и для Государя»{381}. Тем самым Алексеев намекал на возможность шпионажа Императрицы Александры Федоровны. Интересно, что если Алексеев клеветал на арестованную Императрицу, то Деникин, сочувственно повторяя в 20-х гг. клевету Алексеева, злословил имя уже умученной Государыни.

Уже после Февральского переворота, во время «корниловского мятежа», генерал М. В. Алексеев категорически выступал против восстановления монархии, чем несказанно удивил одного из участников её свержения и под влиянием всего происшедшего в феврале 1917 г. ставшего монархистом В. А. Маклакова{382}.

Обязанные своей карьерой исключительно царской власти, вознесённые на свои высокие посты Императором Николаем II, который доверил им ведение судьбоносной войны, вышеназванные генералы не только не испытывали благодарности к Государю, но и постоянно интриговали против него, обижались на недостаточное, как им казалось, проявление к ним милости.

Высшее военное руководство Российской императорской армии в конце 1916 — начале 1917 г. поддерживало не своего Государя и Верховного Главнокомандующего Николая II, а политическую оппозицию, готовившую его свержение{383}.

Глава 5

Убийство Г. Е. Распутина как важный этап заговора

Убийство в ночь с 16 на 17 декабря 1916 г. Григория Ефимовича Распутина представляет собой одну из самых таинственных страниц русской истории ХХ века. По поводу этого преступления написано множество книг и воспоминаний, которые, однако, мало приблизили нас к выяснению причин и обстоятельств этой трагедии. Не выходя за рамки настоящего труда, мы коснёмся этих причин исключительно с позиций изучения заговора против Императора Николая II.

Почему был убит Г. Е. Распутин? До сих пор на этот вопрос нет ясного вразумительного ответа. Долгие годы этим ответом служили объяснения убийц сибирского крестьянина. Объяснения сводились к тому, что Распутин был «дьяволом во плоти», «колдуном», подчинившим своему влиянию царскую чету и фактически управлявшим империей. Убить Распутина, объясняли князь Ф. Ф. Юсупов, В. М. Пуришкевич и иже с ними, было просто необходимо во имя спасения монархии. Если учесть, что долгое время не было никаких серьёзных трудов по изучению личности Г. Е. Распутина, объяснения убийц воспринимались как аксиома.

Однако начиная с конца ХХ века стало выходить все больше научных работ, посвящённых Г. Е. Распутину. В первую очередь здесь следует отметить труды д. ист.н. А. Н. Боханова{384}.

А. Н. Боханов справедливо пишет: «Ни в какой иной теме по истории России, как в теме о Распутине, вульгарная заданность сочинителей всех мастей не проступает так наглядно. „Распутиниада“, „распутинщина“ давно стали обиходным мифом, питаемым не только историческим невежеством производителей и потребителей, но и неприкрытым коммерческим расчётом»{385}.

Труды А. Н. Боханова и иных авторов убедительно доказали, что многочисленные утверждения об огромном влиянии Г. Е. Распутина на государственные дела, какой-либо его контроль над Государем и Государыней, а также пьяные дебоши — на деле оказались лживыми домыслами и клеветой. Одновременно стали выясняться и другие странные и малопонятные вещи. Оказывается, в убийстве Распутина активную роль сыграла английская разведка. На этом фоне версия убийц Распутина предстала полностью несостоятельной.

Последующие попытки исследователей-недоброжелателей Распутина скорректировать версию убийц, приписав убитому ко всем прочим грехам ещё и стремление заключить сепаратный мир с немцами, оказались также беспочвенны. Последним примером этого является книга О. А. Шишкова «Распутин. История преступления»{386}. Несмотря на то что автор цитирует ряд интересных документов, всё, что касается якобы участия сибирского крестьянина в посредничестве или даже в подготовке сепаратного мира с немцами, построено на домыслах и фальсификациях, родившихся ещё при жизни Распутина. Доказывая возможность участия Распутина в деле заключения сепаратного мира, О. А. Шишков ссылается на главного германского организатора диверсий в России барона Люциуса. Сам Люциус черпал подобную информацию о Распутине из газеты «Воля России», которую, по информации того же Шишкова, сам же Люциус и финансировал. Не легче ли было бы предположить, что немецкий разведчик просто отслеживал, как финансируемая им газета справляется с публикациями нужной дезинформации? Вот лишь один пассаж той «достоверной информации» из «Воли России», на основе которой Люциус, по мнению О. А. Шишкова, делал свои выводы о Распутине. «Вся группа людей вместе с германскими агентами поставила своей задачей обработать Распутина в направлении того, чтобы он возглавил вместе с царицей движение за мир с Германией»{387}.

Любому здравомыслящему человеку должно быть понятно, что речь идёт о германской пропаганде, направленной на очернение имени Императрицы, то есть на подрыв престижа монархии, что являлось идеологической диверсией в России. Но О. А. Шишков считает, что обработать Распутина немцам не представляло большого труда, так как ещё накануне войны в частных беседах с княгиней Радзивилл (псевдоним писательницы К. Кольбон подтвердил, что он уже год назад сумел убедить царя не начинать военных действий против Австрии{388}.

Е. А. Ржевуская, она же Екатерина Радзивилл, она же «князь Павел Василий», она же Екатерина Колб-Данвина, являет собой особый тип авантюристки, мошенницы и фальсификатора. Ссылаться на неё можно с таким же успехом, как на барона Мюнхгаузена или графа Калиостро. Радзивилл занималась созданием заведомо ложных «романов» и «исторических» произведений о европейских царствующих династиях. Причём её творчество легко можно отнести к жанру «чёрного пиара». Особенно доставалось от Радзивилл Дому Романовых. Впрочем, её ненависть к Романовым будет понятна, если учесть, что в начале ХХ века Радзивилл жила в Южной Африке и была любовницей и сподвижницей основателя «Круглого Стола» Э. Родеса.

Генерал-лейтенант П. Г. Курлов, занимавший в 1909–1911 гг. должность товарища министра внутренних дел и заведующего полицией, писал, что «у Распутина было гораздо более развито национальное чувство, чем у многих его обвинителей в стремлении к сепаратному миру. Обвинение Распутина в измене было столь же обосновано, как и опровергнутое уже обвинение Государыни»{389}.

Ответом на антираспутинское мифотворчество явился ряд работ, указывающих прямо противоположную причину злодейства во дворце Юсупова. Их суть сводится к тому, что Г. Е. Распутин был великим старцем, молитвенником, которому Бог посылал возможность вымаливать здоровье тяжело больного Наследника Цесаревича. Г. Е. Распутин доносил народную правду до Императора Николая II, и поэтому врагам церкви и царя понадобилось во что бы то ни стало его убить.

Мы не будем здесь вдаваться в рассуждения о том, кем был Г. Е. Распутин с точки зрения православного понимания святости. Однако следует отметить, что беспристрастное исследование даёт однозначный ответ: Г. Е. Распутин был человеком глубоко верующим, самобытным, духовно одарённым и лично совершенно бескорыстным. Император Николай II говорил о нём, что это «хороший, простой, религиозный русский человек. В минуты сомнения и душевной тревоги я люблю с ним беседовать, и после такой беседы мне всегда на душе делается легко и спокойно».

Не вызывает сомнений и то, что после молитв Распутина улучшалось состояние здоровья Цесаревича Алексея Николаевича даже тогда, когда он был на волосок от смерти.

Полностью сочувствуя идее написания правдивой биографии Г. Е. Распутина, мы тем не менее хотим предостеречь от чрезмерного преувеличения его роли в русской истории, которое просматривается в произведениях некоторых авторов. Из этих произведений можно сделать вывод, что именно Г. Е. Распутин являлся главным человеком в Российской империи. Не следует забывать, что Распутин жил в эпоху Императора Николая II, а не наоборот. Именно волю Императора Николая II выполнял Распутин, а не Николай II выполнял волю Распутина. Конечно, никаким «другом» царской семьи в общепринятом смысле этого слова, как любят именовать крестьянина из села Покровского некоторые авторы его биографий, Распутин не был. У самодержавного монарха друзей не может быть по определению. Дружба предполагает определённое предпочтение одного человека другим, причём этот человек в силу своей дружбы может влиять на решения государя. Дружба предполагает определённое равенство, отсутствие границ в отношениях друг с другом. Определения Распутина как «нашего Друга», встречающиеся чуть ли ни в каждом письме царицы своему супругу, взяты большинством авторов безо всякого критического анализа из сомнительной переписки «Николая и Александры Романовых». Следует сказать, что слова «наш Друг, наш Брат, наш Герой» иногда могут означать: тот, о ком мы говорим, имярек, свой, кого нет необходимости или даже нежелательно называть.

Именно «своим», верноподданным был Императору Николаю II Распутин. Он служил царю верой и правдой, и именно за царя он мученически погиб.

Убийство верного царю Распутина не могло не быть на руку тем, кто стремился к устранению самого Николая II, к крушению русской монархии в целом.

Как показал В. А. Маклаков на допросе судебному следователю Н. А. Соколову, расследовавшему убийство царской семьи, князь Ф. Ф. Юсупов говорил, что так как он занимается оккультизмом, то уверен, что «такие люди, как Распутин, с такой магнетической силой, являются раз в несколько столетий. Никто Распутина не может заменить, поэтому устранение Распутина будет иметь хорошие последствия. Если Распутин будет убит, Императрицу придётся через несколько же дней посадить в дом для душевнобольных, а если Императрица будет сидеть в больнице и не сможет влиять на Государя, то по своему характеру он будет очень недурным конституционным Государем»{390}.

Ещё одно объяснение убийства можно найти в мемуарах того же Юсупова.

Юсупов писал, что сразу же после «отречения» Государя к нему во дворец на набережной реки Мойки в Петрограде пришли Великий Князь Николай Михайлович, М. В. Родзянко и вице-адмирал А. В. Колчак, которые уговаривали Юсупова занять императорский престол. Это предложение, писал Юсупов, «взялось из убийства» Распутина{391}.

Зная обстановку февраля 1917 г., когда власть стремительно ускользала от тех, кто мнил себя вершителями истории, можно не сомневаться, что люди типа Родзянко или Колчака были готовы пойти на любую авантюру, лишь бы вырвать власть из рук своих более удачливых подельников.

Но события, описываемые Ф. Ф. Юсуповым, если только они не являются плодом выдумки князя, произошли уже после убийства Распутина и после февральского переворота. Эти события могли быть последствием, но не причиной преступления во дворце на Мойке.

Предположение же о том, что этой причиной явилась только исключительная сила Г. Е. Распутина как христианского молитвенника, вымаливавшего жизнь Наследника, тоже не может быть признана единственной, хотя отрицать её было бы неверно.

Причина приближения Распутина к царской чете объясняется далеко не только его даром исцеления. Как верно пишет С. В. Фомин, причины, по которым царская семья поддерживала отношения с Распутиным, «были намного глубже и гораздо более весомыми», чем болезнь Цесаревича Алексея{392}.

Если бы деятельность Распутина сводилась только к горячей молитве за Наследника и к роли духовного советника Императора Николая II, то Распутина нужно было бы всячески изолировать от публичного общества. Скрытый от общих глаз неподалеку от Императорской резиденции, Распутин мог бы точно так же оказывать молитвенную и духовную помощь царской семье. Тем более известно, что Распутин тяготился своей известностью и не стремился к ней.

Кроме того, как мы знаем, к помощи Г. Е. Распутина царь и царица прибегали в крайних случаях, когда обычная медицина была бессильна. Причём часто личного присутствия Распутина и не требовалось, как, например, в 1912 г. в Спале, когда выздоровление Наследника началось сразу же после получения распутинской телеграммы{393}. В остальных же случаях Наследника лечили ведущие доктора медицины — лейбмедик Е. С. Боткин, лейб-хирург С. П. Фёдоров, лейб-педиатр К. А. Раухфус и другие.

Наконец, главным доказательством того, что основной причиной, по которой Распутин был приближен к Государю и Государыне, была не его целительная сила, служит само время знакомства Императора Николая II с сибирским странником. Первое сообщение о Распутине появляется в дневнике Императора Николая II 1 ноября 1905 года: «1 ноября 1905 года. Вторник. Петергоф. […] Познакомился с человеком Божиим — Григорием из Тобольской губернии»{394}. Затем больше года, Император Николай II и Императрица Александра Феодоровна виделись с Распутиным от случая к случаю, почти всё

время в присутствии посторонних людей. А между тем приступы гемофилии уже были у Наследника постоянным явлением. А. Н. Варламов пишет, что «болезнь Наследника всерьёз проявилась после того, как Распутин был ведён во дворец, и, совершенно очевидно, что не она была причиной первых встреч крестьянина с Августейшей Четой»{395}.

Начиная примерно с 1912 г. делалось всё, чтобы придать Распутину максимальную известность: он жил почти в центре Санкт-Петербурга, был у всех на виду, посещал различные общественные и официальные учреждения, ездил по стране, принимал у себя целые толпы посетителей, среди которых были самые разные люди, начиная от простых крестьян и заканчивая высокопоставленными особами.

Что все эти люди искали у него? Высокого политического покровительства, составления протекции? Объективные факты убедительно свидетельствуют, что этого покровительства и этой протекции Распутин оказать не мог, да и не стремился. Положим, этого могли не знать простые или малопосвящённые люди, но генералы жандармерии, политические деятели, крупные финансисты и даже иностранные дипломаты, которые встречались с Распутиным, этого не знать не могли. Может быть, их влекла к Распутину жажда духовного просвещения, простое любопытство посмотреть на этого человека, который был известен своим целительным и пророческим даром? Конечно, полностью исключать эти причины нельзя, но совершенно очевидно, что этих причин для объяснения контактов Распутина с верхушкой русского общества и Церкви недостаточно.

Осветить же подлинную роль, какую играл Распутин в жизни русского общества начала ХХ века, представляется очень трудным. Это объясняется прежде всего той стеной лжи, которой личность Г. Е. Распутина отгорожена от беспристрастного изучения историков. Этими ложью и фальсификациями наполнена большая часть воспоминаний о Распутине. Причём не только врагов Распутина, но и людей, которые вроде бы его и не знали или были к нему беспристрастны, и даже людей, которые были близки к нему. К их свидетельствам следует относиться с большой осторожностью, как и к воспоминаниям дочери Распутина М. Г. Распутиной[3]. По непонятным причинам М. Г. Распутина и в своих показаниях следователю Н. А. Соколову, и в своих (или якобы своих воспоминаниях сообщала откровенно ложные сведения. Здесь у нас нет возможности останавливаться на природе и анализе этой лжи. Частично такой анализ был проведён в нашем труде об убийстве царской семьи{396}.

В настоящее время нельзя ссылаться и на переписку Императора Николая II с Императрицей Александрой Феодоровной как на полностью достоверный источник. Эта переписка в своей основе базируется на вышедшей в 1923 г. в Госиздате под редакцией известного большевистского деятеля М. Н. Покровского «Переписке Николая и Александры Романовых». Между тем в начале 1921 г. состоялось заседание Политбюро, четвертым пунктом которого значилось: «Поручить т.т. Радеку и Каменеву ознакомиться с дневником бывш. импер. Александры Федоровны для дачи отзыва в Политбюро»{397}.

«Отзыв» не заставил себя долго ждать. В 1922 г., то есть за год до издания «Переписки», в Берлине, в книгоиздательстве «Слово», вышли в свет «Письма Императрицы Александры Федоровны к Императору Николаю II». В отличие от «Переписки», где переводчик не указывался и подлинный текст по-английски не приводился, в «Письмах» был указан и переводчик, им оказался масон В. Д. Набоков, бывший управляющий делами Временного правительства, тот самый, кто своей рукой написал текст «отречения» Великого Князя Михаила Александровича.

В 1923 г., как бы в противовес «Письмам», выходит «Переписка» под редакцией М. Н. Покровского.

На размышления наводит тон предисловий как Покровского, так и «Слова». Покровский навязывает читателям вывод, что царь и царица были люди психически ненормальными, а их царствование — сплошной ужас для России. То, что «Россией управлял „Он“, „Наш Друг“, „Григорий“, переписка ставит вне всякого сомнения», — пишет Покровский,

Такой же вывод делает и «Слово»: «Царствование Императора Николая II представляет одну из самых мрачных страниц русской истории. Решающее влияние на государственные дела принадлежало, как то видно из писем Императрицы Александры, Григорию Распутину, убитому затем членом царствующего дома»{398}.

Когда читаешь эти комментарии, невольно ловишь себя на мысли, что их писал один и тот же человек, настолько они похожи. Вся разница в стиле: один вариант написан для заграницы, другой для внутрирусского пользования в условиях большевистской диктатуры.

Поэтому, что насочиняли в «письмах» и «переписках» покровские и набоковы, можно только гадать.

Точно так же можно говорить и о фальсификации некоторых документов письменного наследия Г. Е. Распутина. Почти все исследователи, за редким исключением, не проводят критического анализа распутинских документов, составляющих большую часть фонда 612 (Распутин Г. Е. Государственного Архива Российской Федерации. В силу рамок нашего труда коснёмся лишь телеграмм, которые приписывают Г. Е. Распутину.

Почти все телеграммы Распутина, хранящиеся в ГА РФ, посланы из села Покровского. Все бланки телеграмм не имеют года отправления. К этим бланкам приклеены белые кусочки бумаги, на которых написаны какие-то каракули, похожие на известные образцы почерка, который принято считать почерком Распутина. Содержание этих каракуль полностью разобрать очень трудно, почти невозможно, можно понять отдельные слова: «милай, дарагой, прими» и т. д. Полная расшифровка этих каракуль требует большого количества времени.

Между тем порядок подачи телеграмм в царское время был таким же, как и сейчас. Человек приносит текст телеграммы, работник телеграфа считает слова, вычёркивает лишние, если они есть, и называет сумму оплаты за телеграмму.

Для того чтобы посчитать слова и определить сумму оплаты, «барышня» должна была их прочитать. А как она могла прочитать нечитаемые каракули, которые сливаются друг с другом, обрываются, не имеют окончаний? В таком случае «барышня» должна была либо вернуть текст Распутину, либо записать текст под диктовку Распутина. Тогда каракули бы исключались.

В ГА РФ имеются тексты Распутина, написанные на телеграфных бланках ясным чистым почерком, скорее всего лицами, принимающими телеграмму. Почему же в одном случае Распутин находил возможность составлять удобочитаемые тексты, а в подавляющем числе случаев — нет?

Скорее всего, перед нами не телеграммы Распутина, а их подделки, созданные с целью создания ложного образа старца.

Подтверждением этому служат другие так называемые «телеграммы» Распутина и его «дневник», хранящиеся в ГА РФ. Текст первой «телеграммы» написан неизвестным от руки. Речь в ней идёт якобы о назначениях И. Г. Щегловитого и С. П. Белецкого. «Телеграмма (копия) Распутина за подписью „Новых“ в Ставку Александре Федоровне о назначении Ивана и Степана. „Пока Дума думает, да гадает, у Бога всё сделано: старшим будет Иван, а младшим Степан. Так и действуй. Новых“. Дальше идёт следующая приписка той же рукой: „Кажется, последняя телеграмма приводилась в [неразбор.] П. Н. Милюковым“»{399}.

Во-первых, Распутин очень редко подписывался фамилией, в основном он писал в конце письма своё имя. Тем более когда речь шла о письмах Государю или Государыне. Но если уж он подписывался и фамилией, то писал Новый, но не Новых. Вот пример подлинной телеграммы Распутина Великой Княжне Анастасии Николаевне из Киева: «Надеюсь на силы Высшей Власти Милости Божией, молитесь и беседуйте со Господом, гордых Бог не любит, простота победит, кто у власти, должен быть смирен подобно Ангелу. […] Григорий Новый»{400}.

Во-вторых, назвать это копией телеграммы невозможно. В лучшем случае это описание кем-то когда-то увиденной телеграммы, а в худшем — выдумка.

В-третьих, вышеназванная телеграмма была известна уже в дореволюционное время. Её цитировал один из убийц Распутина В. М. Пуришкевич, рассказывая, что текст этой «телеграммы» гулял в Государственной думе, вызывая всеобщее осуждение{401}.

Текст второй «телеграммы» написан той же рукой, что и текст первой. Это тоже «копии телеграмм», «ходивших по рукам в ноябре 1916 года: 1. телеграмма Вырубовой из Ставки после 5.10.16 Григорию Распутину: „Всех видела. Хорошо. Маленькому лучше. Об узнике пишу.1) Анатолия просила. Раев отказал. Суслика сделали.2) Благослови, Анна. 1) О бывшем министре Сухомлинове; 2) Анатолий — архимандрит одного из Самарских монастырей“»{402}.

Что касается «дневника» Распутина, который был недавно издан под видом подлинного, то в самой описи ГА РФ слово «дневник» взято в кавычки и указано, что он фальшивый.

Особый интерес представляют собой документы, которые почему-то считаются справками наружного наблюдения за «Тёмным», то есть за Распутиным. На самом деле если мы сравним эти справки со справками наружного наблюдения за другими лицами, то сразу же убедимся в их различиях. Так, документы наружного наблюдения за Гучковым («Санитарным»), или за Бонч-Бруевичем («Фарисеем»), или за Голощёкиным («Рыжим» имеют точные названия оперативного документа. Например: «Наблюдение за „Рыжим“. Установка: Голощёкин Шая Ицков. 31 года»{403}.

Сами дела агентурного наружного наблюдения представляют собой конкретные справки, написанные лично филёрами, «топтунами», которые точно, поминутно, сообщают, где, когда, с кем был объект наблюдения, куда ездил, с кем встречался. Даются приметы объекта и его связей. Никаких личностных оценок при этом филёр объекту не даёт.

Ничего подобного мы не видим в так называемом деле о наблюдении за «Тёмным». Во-первых, само название дела звучит по-другому: «Особо важные справки по делам лиц связи „Тёмного“». То есть это уже не материалы наружного наблюдения, а некие справки о «связях». Точнее сказать, это агентурные записки, то есть сведения, полученные от агента, а не от профессионального сотрудника, проводившего скрытое наружное наблюдение.

Во-вторых, о самом Распутине в материалах сказано крайне мало. Также исключительно мало сведений о связях упоминаемых лиц с Распутиным.

В-третьих, материалы дела представлены в подавляющем числе машинописными копиями, не имеющими никаких подписей.

В-четвёртых, все немногочисленные сведения о Распутине, носящие порочащий его характер, не представляют собой конкретно подтверждённого, точно зафиксированного факта, а носят расплывчатый и повествовательный характер. Вот, например, справка о Б. К. Алексееве, чиновнике, как утверждается в справке, для особых поручений Министерства торговли и промышленности. В декабрьской справке 1915 г. говорится: «Алексеева Бориса часто посещают разные лица и бывают из высшего общества, например, 7-го сего декабря его посетил Бельгийский консул, пробыл полтора часа, а также квартиру Алексеева посещает Григорий Распутин. Однажды Распутин, находясь у Алексеевых, был изрядно выпивши, танцевал. Нередко посещает квартиру Распутина и супруга Алексеева. В настоящее время Алексеев занят устройством себя к г. Министру Внутренних Дел или к его тов. тайному советнику Белецкому»{404}.

Заметим разницу: дата посещения бельгийского консула называется точная, а о цели посещения и характере его поведения не говорится ни слова. Зато о Распутине сразу же сообщается, что он был «выпивши» и танцевал. А затем сообщается о стремлении Алексеева попасть на службу в МВД. Таким образом, даётся и мотивация: Распутин пришёл к Алексееву, чтобы попьянствовать, а Алексеев пригласил Распутина, чтобы сделать карьеру. Отсюда следует и вывод записки: пьяный Распутин проталкивает своих ставленников на важные государственные посты.

На самом деле встречи Распутина с Алексеевым носили совсем иной характер. Начнём с того, что Борис Кирович Алексеев, племянник выдающегося учёного В. И. Вернадского, был действительно чиновником для особых поручений, только не министерства торговли и промышленности, а департамента полиции. Поэтому у Алексеева не было никакого смысла просить рекомендаций у Распутина об устройстве его, Алексеева, в МВД. Б. К. Алексеев был назначен ещё П. А. Столыпиным на должность специального эксперта по сбору сведений о масонстве. С этой целью Б. К. Алексеев был командирован в Париж, где он работал в тесном сотрудничестве с заведующим заграничной агентурой Л. А. Ратаевым. Б. К. Алексеев вошёл в контакты с влиятельной организацией «Антимасонская лига», во главе которой стоял аббат Турмантен. Материал, собранный Б. К. Алексеевым, позволял ему сделать выводы о том, что пропаганда масонства в России исходит не только из Франции и что французское масонство прямо зависит от американо-еврейского капитала. Сводка докладов Алексеева была представлена Столыпину, который внимательно ознакомился с планом совместной с Антимасонской лигой борьбы и требуемой для этого суммой денег, а затем выразил желание, чтобы этот проект получил непосредственную санкцию Императора, лично интересующегося масонским вопросом{405}.

Особые поручения, которые выполнял для Департамента полиции Б. К. Алексеев, заключались в аналитической разработке и выявлении деятельности масонских лож в высших эшелонах власти Российской империи. Бывший директор департамента полиции С. П. Белецкий на допросе следственной комиссии Временного правительства рассказывал, что Б. К. Алексеев составлял для Государя доклады о масонстве, особенно по деятельности французских и германских лож{406}.

Б. К. Алексеев был хорошо знаком с Г. Е. Распутиным и по его рекомендациям посещал многих видных сановников. Имеется письмо Б. К. Алексеева к дворцовому коменданту В. Н. Воейкову от 9 февраля 1915 г., в котором Алексеев писал, что Г. Е. Распутин «снабдил меня собственноручным к Вам письмом и приказал мне быть у Вашего Превосходительства в один из ближайших дней»{407}.

Эти встречи Алексеев совершал не с корыстной целью, а для передачи конфиденциальной информации по вопросам, касавшимся государственной безопасности. Причём делал он это по приказу Распутина.

Другие сообщения о «похождениях» Распутина, напечатанные на машинке и не имеющие подписей составителей, представляют собой повторение одних и тех же сплетен часто порнографического содержания, не имеющих под собой никаких конкретных источников.

Наоборот, крайне немногочисленные сведения в материалах дела, свидетельствующие в пользу Распутина, имеют под собой чёткие и конкретные основания, с указанием источника информации.

На то, что в ГА РФ не имеется подлинников дневников наружного наблюдения за Г. Е. Распутиным, указывает ведущий специалист архива доктор З. И. Перегудова{408}.

З. И. Перегудова убеждена, основываясь на воспоминаниях генерала К. И. Глобачёва, что наблюдение за Распутиным велось, а имеющиеся в архиве копии предназначались для министра внутренних дел. Правда, при этом непонятно все-таки, где же подлинники самих дневников? Кроме того, отношение самого генерала Глобачёва к Распутину было весьма далеко от объективного. Чего стоит, например, этот пассаж из его рассуждений о Распутине: «Искренней любви ни к одной из его многочисленных любовниц у него не было. Его просто влекло к женскому телу чувство похоти и разврата»{409}. Это не стиль оперативного сотрудника, тем более высокого ранга.

Поэтому на сегодняшний день бесспорным является факт, что подлинных дневников агентурного наблюдения за Распутиным — нет. Что же касается так называемых «материалов по связям» Распутина, то они ко всему прочему прошли «чистилище» Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, штамп которой красуется на обложке дела. Можно только догадываться, что могли привнести от себя в

это дело присяжные заседатели «самого свободного» правительства мира.

Эти «документы» являют собой образцы той яростной кампании по дискредитации Распутина, которая велась в последние четыре года перед революцией. Кем и как велась эта кампания, видно из письма некоего Афанасия Худоносова П. Н. Милюкову от 24 февраля 1912 г.: «Премногоуважаемый Павел Николаевич. Уведомляю Вам: при мне есть фотографическая карточка, на одной трое личностей: Григория Распутина, епископа Гермогена и иеромонаха Илиодора. Внизу под каждой своеручная роспись, от которых Вы бы могли заключить, что нужно, из поз и над почерком Григория Распутина можно подивиться, лично доказывает малограмотность»{410}.

Из этого письма ясно следует, что П. Н. Милюков собирал любые материалы о Распутине, которые можно было использовать в качестве компрометирующих его свидетельств. А так как этих свидетельств не было, их приходилось придумывать. Кстати, вспомним, что вышеупомянутые «телеграммы» распространялись тоже П. Н. Милюковым.

Но не только П. Н. Милюков собирал письма и фотографии Г. Е. Распутина. Странную страсть к этому собирательству проявлял другой активный враг самодержавия А. И. Гучков. Причём не только собирал, но и активно распространял. Некий Г. Карпов писал в марте 1912 г. некоему Николаю Петровичу, что ему удалось выпросить у «А. И. Гучкова письмо от Распутина. Может быть, Вам будет приятно заключить эту достопримечательность в Вашу коллекцию»{411}.

Не вызывает сомнений, что подобных «коллекций» с интимными «письмами» Распутину было великое множество. Также распространялись фотомонтажи, на которых изображены Государыня и царские дети якобы рядом с Распутиным. К сожалению, многие исследователи считают эти фотомонтажи подлинниками и помещают их в своих книгах именно как подлинные фотографии.

В принципе главные причины этой клеветнической кампании понятны: клевета на Распутина была направлена против царя и царицы.

Гораздо менее понятна причина, по которой Г. Е. Распутин подвергался поношениям, побоям и неоднократным покушениям на убийство. Ещё менее понятным является характер тех сил, представители которых делали всё, чтобы дискредитировать, а потом и убить Распутина.

Травля Распутина, будь то в газетах, с трибуны Государственной думы или в общественных учреждениях, преследовала, конечно, цель не столько его компрометировать, сколько компрометировать царскую семью. Тем не менее полагать, что компрометация Распутина была вызвана лишь одним желанием навредить царской семье — неверно. Травля А. А. Вырубовой и П. А. Бадмаева, которая также была направлена против царя и царицы, никогда не достигала таких масштабов, как в случае с Распутиным. Кроме того, травля Вырубовой и Бадмаева никогда не выливалась в серьёзные намерения их физического устранения.

Получается, что враги Распутина хорошо понимали его опасность для них самих, а потому их ненависть к нему носила целенаправленный и конкретный характер. При этом мотивы убийства Распутина у всех участников преступления разные. Предположим, что Юсупов и Пуришкевич убивалитаки Распутина, чтобы «спасти династию» от «чёрного колдуна», который дискредитировал монархию. Ну а английские разведчики, принявшие участие в убийстве, они тоже пеклись о престиже русской монархии? Той самой монархии, крушение которой их начальники в Лондоне уже готовили полным ходом? Для английских организаторов переворота миф о «монстре Распутине» был просто необходим, так же как и для союзных им революционных сил. Этот миф способствовал успеху революционной пропаганды, оправдывал готовящийся переворот.

Уверяют, что англичане могли бояться какого-то мифического сепаратного мира, который царь мог заключить под воздействием Распутина. Но в Лондоне и в Париже в конце 1916 г. были полностью убеждены в верности Императора Николая II союзническим обязательствам. Союзники знали лучше, чем кто-либо, о боевых возможностях русской армии, о росте вооружений, о развитии оборонной промышленности. Знали союзники и о всей смехотворности легенды о всесилии Распутина при царском дворе. Знали, но участие в убийстве Распутина приняли самое непосредственное.

А какими мотивами руководствовался министр внутренних дел А. Н. Хвостов, когда в 1915 г. пытался организовывать убийство Г. Е. Распутина? Этот эпизод неоднократно описывался в мемуарной литературе, в частности в воспоминаниях генералов А. И. Спиридовича и К. И. Глобачёва. Рассказывал о нём и так называемый «секретарь» Распутина А. С. Семанович в своей записке, которую он направил в департамент полиции. Семанович рассказывал, что 4 февраля 1915 г. к нему явился неизвестный ему инженер В. В. Гейне, который сообщил Семановичу, что познакомился с неким Ржевским, который работает помощником при директоре департамента полиции С. П. Белецком и состоит в негласном «личном распоряжении министра в. Д. Хвостова».

Один раз сожительница Ржевского, будучи в ссоре с ним, рассказала Гейне, что «Хвостов поручил Ржевскому проехать в Христианию и войти в соглашение с проживающим там Илиодором об убийстве Распутина и высших лиц, ему протежирующих»{412}.

В Норвегию (Христианию Ржевский поехал вместе со своей сожительницей и в присутствии её вёл все беседы с Илиодором. Илиодор согласился предоставить для убийства Распутина «своих пять фанатиков из Царицына и Петрограда». Об их приезде в Петроград Илиодор должен был сообщить Ржевскому условной телеграммой. Агенты Илиодора должны были быть снабжены МВД подложными паспортами и деньгами в размере 50 тыс. рублей{413}. По возвращении в Петроград Ржевский действительно получил от Илиодора условные телеграммы, «в которых было сказано что-то вроде: „братья согласны“, „братья вызваны“, „братья приехали“»{414}.

Не будем гадать, насколько правдиво Семанович изложил обстоятельства, при которых ему стали известны намерения министра А. Н. Хвостова. Главное другое: то, что изложено у А. С. Семановича, подтверждается воспоминаниями А. И. Спиридовича и К. И. Глобачёва. Причём К. И. Глобачёв делает весьма важные дополнения к записке Семановича. Изобразив страдания А. Н. Хвостова, который вынужден был получать от «грязного мужика» прямые «приказы» в виде писем-каракулей, К. И. Глобачёв приходит к выводу, что «Хвостов решил избавиться от Распутина тем или иным способом»{415}.

С этой целью А. Н. Хвостов приказал жандармскому полковнику М. С. Комиссарову войти в связь с Распутиным и, заманив его в какую-нибудь ловушку, убить его, свалив вину за это убийство на кого-нибудь другого. Самое интересное, что ранее тот же Хвостов по приказу Государя поручил Комиссарову охранять Распутина{416}.

И хотя в 1915 г. убийство Распутина не состоялось, вокруг него всё теснее затягивалась петля. Причём эту петлю затягивали люди из Охранного отделения. «Замысел ликвидировать Распутина, — пишут Ч. А. Руд и С. А. Степанов, — нельзя сводить к личным интересам Хвостова»{417}.

Итак, Хвостов по каким-то причинам стремился во что бы то ни стало убить Распутина. С этой целью он входит в контакт с бывшим иеромонахом Илиодором (С. Труфановым), который отрёкся от православной веры и за это был лишён монашеского сана. Бывший иеромонах уехал за границу, где связался с различными сектами и тёмными структурами. Труфанов был также связан с Бродвейской группой, а конкретно с У. Вайсманом. По сведениям американского историка Р. Спенса, именно «Вайсман стремился послать монаха Илиодора в Россию в качестве своего агента».

Как известно, С. Труфанов прибыл в Россию уже при большевистском режиме, провозгласил себя «патриархом» Илиодором и активно сотрудничал с ЧК в деле организации гонений на Русскую православную церковь.

Связь Труфанова с Бродвейской группой прослеживается и в оголтелой кампании по дискредитации царской семьи, которая началась в США в конце лета 1916 г. Тогда в адрес русского МИДа поступили секретные телеграммы от посла в США Ю. П. Бахметева. Посол сообщал, что «Илиодор намерен напечатать скандальную книгу о России под заглавием „Распутин“»{418}.

Телеграмма от 23 августа 1916 г., отправленная в адрес Священного синода архиепископом Алеутским и Северо-Американским Евдокимом (Мещерским), дополняла телеграмму посла. (При цитировании сохранена лексика автора. «Илиодор в Нью-Йорке. Продаёт жидам за 50 000 гнусную книгу о Царской Семье. Требуются деньги для спасения чести России»{419}.

Труфанов попытался торговаться с русским правительством, пытаясь продать якобы имеющиеся у Труфанова письма и записки Распутина и Императрицы Александры Федоровны. Впрочем, встречаясь с представителями русского посольства, Труфанов не скрывал, что большая часть документов у него фальшивая.

31 августа 1916 г. посол в Вашингтоне Бахметев в своей телеграмме сообщал, что «Илиодор заявляет, что ему здесь предложено 50 000 долларов на условиях: 1) составление пяти статей, 2) выступления публично в девяти разных городах, 3) продажа рукописи, которую предполагается перевести на разные языки и широко распространить, 4) содействие изготовлению соответствующей кинематографической ленты и 5 составление трагедии, в которой будет Государь Император и Его Семья для постановки на сцене». При этом Илиодор «утверждает, что никаких подлинных Высочайших писем у него не имеется и что последние были им переданы 2 марта 1916 года министру внутренних дел»{420}.

Таким образом, главная цель заказчиков на издание книги Труфанова была одна — фабрикация компромата на царскую семью. При этом все денежные вопросы по изданию книги Труфанова решались через «Национал Сити Банк», который являлся одним из банков Бродвейской группы.

12 марта 1916 г. Илиодор встретился в Норвегии с редактором нью-йоркской газеты «Дер Таг» Бернштейном, которому высказал свою «уверенность и радость в конечной победе Германии, что освободит русский народ от его притеснителей». Илиодор поведал Берштейну, что к нему «постоянно приезжают представители немецкого рейхстага и подолгу беседуют с ним по политическим и религиозным вопросам»{421}. Упомянутый Бернштейн был членом делегации миссии мира, возглавляемой Г. Фордом, одним из руководителей Бродвейской группы{422}.

Труфанов был связан с каким-то мощным оккультным сообществом. Именно ему принадлежат воспоминания об отрезанной голове убиенного Императора Николая II, которую он якобы видел в «небольшой тайной комнате в Кремле»{423}.

А. Н. Хвостов, однако, не только собирался воспользоваться услугами Труфанова, но и был готов предоставить ему полное оперативное прикрытие. По сведениям А. С. Семановича, Хвостов собирался убить не только Распутина, но и «высших лиц, ему протежирующих».

Кто были эти «высшие лица»? Конечно, в первую очередь таким лицом была Императрица Александра Федоровна. После февральских событий Хвостов признал, что по его приказу была организована слежка за императрицей. Он утверждал, что на подкуп дворцовых служителей были затрачены громадные деньги{424}.

Интересно, что 26 декабря 1916 года, то есть через десять дней после убийства Распутина, в департамент полиции из Берна была доставлена шифрованная телеграмма: «Бибиков из Берна переправил письмо на французском языке графа Михаила Тышкевича, живущего в Лозанне. Письмо это было получено баронессой Кноринг, урождённой графиней Изволовой, живущей в Монтре, которая послала его Бибикову. Содержание письма: „Вы знаете, что убит Распутин, я не знаю, к кому обратиться, чтобы предупредить, что имеются намерения убить императрицу Александру. Надо предотвратить несчастье. Я знаю только вас, кому могу довериться. Революционеры подкуплены и чёрная сотня также принимает в этом участие. Если можно, телеграфируйте в Петроград. Партия Милюкова указывает на Императрицу“»{425}.

После убийства Распутина Государыня говорила лейб-медику Е. С. Боткину, «что после убийства нашего Друга, они планируют убить Анну Вырубову и меня»{426}.

Организаторы убийства Распутина были хорошо осведомлены и о предстоящем свержении царя. Г. Е. Боткин приводит разговор своего отца, лейб-медика Е. С. Боткина, с офицером

Генштаба капитаном Сухотиным, родным братом поручика С. М. Сухотина, одного из убийц Распутина, что «революция произойдет в феврале 1917 года»{427}.

Особенно интересна в деле убийства Распутина роль правоохранительных органов, прежде всего Охранного отделения и министерства юстиции. Как мы уже видели, министр внутренних дел Хвостов лично готовил убийство Распутина, другой министр юстиции А. А. Макаров делал всё, чтобы запутать и помешать следствию по убийству Распутина. Макаров откровенно признавался, что испытывал к покойному ненависть{428}. Министр юстиции долго уверял, что найденная во дворе резиденции Юсупова кровь принадлежала собаке. Когда же ему сообщили, что по результатам биологической экспертизы, проведённой по способу Уленгута, доказана принадлежность крови человеку, Макаров с досадой воскликнул: «Вот неприятно, что такой способ открыт!»{429}.

И снова встаёт вопрос: что такого сделал сибирский мужик царскому министру юстиции?

Когда читаешь воспоминания деятелей политического сыска Императорской России А. И. Спиридовича, К. И. Глобачёва, А. В. Герасимова, не можешь не заметить одну странную особенность. Пока речь идёт об их профессиональной деятельности, структуре департамента полиции, работе охранных отделений, агентурной работе, характеристике революционеров — всё логично, интересно и правдиво. Но как только речь заходит о Распутине, начинается повторение общих, набивших оскомину старых сплетен и басен, а порой просто цитирование чужих тенденциозных произведений. Складывается такое впечатление, что мемуаристы боятся о чём-то проговориться, стремятся что-то скрыть.

Редким исключением в этом ряду жандармских мемуаристов является генерал П. Г. Курлов, который писал, что сплетни о Распутине были «преувеличены до крайности», они «послужили всем русским противоправительственным партиям средством для борьбы, направленной к дискредитированию монархического принципа и личностей Государя и Императрицы»{430}.

Известны прямые попытки полицейского руководства убить Распутина в конце 1915 г., двусмысленно выполняли свою роль приставленные для охраны Распутина агенты Охранного отделения, много неясного в поведении этих же агентов 16 декабря 1916 г.

В записке неизвестного журналиста, которую он составил со слов агентов, охранявших Г. Е. Распутина, тот «в четверг в начале восьмого часа вечера на автомобиле охранного отделения и в сопровождении двух агентов охранного отделения Козлова и Макутова прибыл в Д. 56 по Офицерской улице к вдове одного полковника, которую он за последнее время довольно часто навещал».

Доставив Распутина в адрес, агенты охранного отделения, зная, что ранее часа ночи Распутин не уедет, «решили, дабы не мерзнуть, сходить на время к своим знакомым. Один из агентов отправился к проживающему здесь же на Офицерской улице в Д. 48-бис надзирателю охранного отделения, а другой агент вместе с шофером отправился в чайную. В начале 11-го часа они вновь собрались у дома и, к удивлению своему, узнали у швейцара, что Григорий Распутин ещё час тому назад вышел, отъехав от дома на лёгком извозчике. Оба агента, потеряв Распутина, к первому часу ночи прибыли в охранное отделение, где заявили, что Распутин приказал им уйти. Между тем, уезжая от знакомой, узнав, что автомобиля нет, Распутин звонил старшему из агентов, прикомандированных к нему, и заявил, что автомобиль почему-то уехал»{431}.

Вскоре стало известно об убийстве Распутина, и агентам Охранного отделения пришлось говорить правду.

О чём говорит нам этот документ? Во-первых, он расходится с официальной версией, утверждающей, что Распутин был увезён из своего дома князем Ф. Ф. Юсуповым. Мы уже писали, что Распутин посещал какую-то женщину на Офицерской улице и помогал ей с устройством её дочерей в казенную гимназию. Не к этой ли женщине ехал Распутин 16 декабря?

Офицерская улица находится недалеко от Юсуповского дворца (набережная реки Мойки, 94). Распутин мог сразу же проследовать с этой улицы на набережную реки Мойки. Но там же, на набережной реки Мойки, 72, находилась явочная квартира министра внутренних дел А. Д. Протопопова. Не к нему ли ехал Распутин?

Из записки очевидно, что агенты Охранного отделения совершили четыре должностных преступления: 1) оставили охраняемый объект без наблюдения, 2) лишили охраняемый объект средства передвижения, 3) не сообщили немедленно о потере наблюдения за охраняемым объектом и 4) сообщили ложные сведения о причинах оставления охраняемого объекта без наблюдения.

Были ли действия сотрудников охранного отделения умышленными или нет, но они, если только дело обстояло именно так, как изложено в этой записке, несут прямую ответственность за убийство Распутина.

Имеется множество нестыковок в показаниях свидетелей и подозреваемых в убийстве. Впрочем, подозреваемыми они являются по сути, так как официально ни Юсупов, ни Пуришкевич, ни тем более Великий Князь Димитрий Павлович никогда не были признаны ни подозреваемыми, ни обвиняемыми. Даже неизвестно, являлись ли названные лица участниками убийства или только соучастниками? Ведь об их участии в преступлении известно только с их же слов. Было ли убийство Распутина совершено в Юсуповском дворце, или это тоже результат сговора группы лиц для сокрытия настоящих убийц и истинного места преступления?

Интересно, что когда Император Николай II после известия об убийстве Распутина, встревоженный, выехал из Ставки в Петроград, то ему приходили телеграммы с сообщениями о ходе следствия. Одна из них, из Министерства внутренних дел, гласила следующее: «Дворцовому коменданту свиты генералу Воейкову. Императорский поезд по пути следования. Дополнение предыдущей телеграммы сообщаю. Вчера днём на большом Петровском мосту внизу устья была найдена калоша, которую признали принадлежащую Григорию. На перилах моста усмотрены следы крови. Показанию прислуги Григорий уехал ночью вместе с князем Юсуповым. Хотя этому показанию отношусь недоверчиво»{432} (последняя фраза зачеркнута красным карандашом — П. М.).

Возникает вопрос: кто и зачем вычёркивал последнюю фразу из телеграммы и с какой целью это делалось?

Сегодня уже можно считать установленным фактом, что убийство Распутина было осуществлено и курировалось английскими спецслужбами. Непосредственное руководство осуществлялось главой британской разведывательной миссии в России Сэмюелем Хором, а контроль — английским послом Дж. Бьюкененом. В 2004 г. отставной детектив Скотланд-Ярда Р. Кален и историк Э. Кук пришли к выводу, что выстрел, которым был убит Распутин, произвёл Освальд Райнер{433}. Эти же источники утверждают, что санкцию на убийство Распутина давал лично Д. Ллойд-Джордж.

В архивах секретной британской службы Р. Калленом и Э. Куком была обнаружена телеграмма руководителей английской разведки в Санкт-Петербурге. Характерно, что два высших ее чина, Д. Скейл и С. Аллей, уехали в день убийства Распутина из российской столицы. Затем в секретной телеграмме они сообщили, что, «„хотя не все прошло в соответствии с планом, цель была достигнута“. Реакция на ликвидацию Тёмной Силы (так именовала британская разведка Распутина) была позитивной, хотя остаются некоторые неприятные вопросы о более широкой вовлеченности. Видимо, Райнер потерял частично контроль над ситуацией, но он сам доложит вам обо всем, когда вернется»{434}.

К слову сказать, С. Хор был человеком Ллойд-Джорджа, и взлёт его шпионской карьеры пришёлся на лето 1916 г., то есть тогда, когда Ллойд-Джордж утвердился у власти.

Сведения об участии англичан в убийстве Распутина, несмотря на всю сенсационность, совершенно не приближают нас к ответу: зачем им надо было принимать участие в этом убийстве?

Чтобы приблизиться к пониманию причины убийства Распутина, надо попытаться понять ту роль, какую он играл в жизни российского государства, именно государства, а не личной жизни царской семьи, хотя во многом эти два понятия были нераздельны. По нашему глубокому убеждению, роль Распутина не сводилась к роли молитвенника за Наследника Цесаревича. Не сводилась она и только к роли духовного советника Императора Николая II. Мы убеждены, что Распутин был тайным помощником Государя, человеком, оказывающим неоценимые услуги в тех задачах, где требовалось присутствие неофициальных уполномоченных царя.

Прервём на некоторое время рассказ о Г. Е. Распутине и перенесёмся на 20 лет назад, в самое начало царствования Императора Николая Александровича.

Вопреки большевистской пропаганде, Император Николай II ещё до своего вступления на престол имел чёткие представления о главных направлениях своей будущей геополитики. Важнейшим направлением молодой Государь считал распространение России на Восток. Именно там, на Востоке, царь видел будущее величие России. В случае создания дружественного России Востока Россия смогла бы иметь мощную основу для противодействия враждебному Западу. Мысль о приросте России Азией, та мысль, которая будет с восторгом поддержана в 1902 году великим Д. И. Менделеевым, уже вполне созрела к моменту вступления Императора Николая II на престол. Будучи человеком осторожным и скрытным, привыкший проводить свои идеи в жизнь безо всякой шумихи, Император Николай II опирался на верных ему людей, не занимавших официальных должностей в государственных структурах. Эти люди почти всё время царствования Николая II оставались на вторых ролях, а то и просто в тени, выполняя на самом деле задачи первостепенной государственной важности. Таким человеком был князь Эспер Эсперович Ухтомский. Для людей, мало знающих историю, это имя ничего не говорит. Те же, кто знает историю лучше, вспомнят, что это был редактор газеты «Санкт-Петербургские ведомости», любитель восточных древностей и собиратель предметов древневосточного искусства. Наконец, люди, осведомленные в истории, скажут, что это был спутник Великого Князя Николая Александровича, будущего Императора Николая II, по совместному путешествию на Восток, описавший это путешествие в своей известной книге.

Но почти никто не знает, что сразу же после вступления на престол Император Николая II назначает князя Ухтомского личным тайным резидентом на Дальнем Востоке. По заданию царя Ухтомский готовит мощное продвижение России на Восток, осуществляет распространение российского влияния в Бурятии, Китае, Верхней Монголии, устанавливает связи с Тибетом и Кореей. Ухтомский регулярно пишет письма Императору в Петербург. В них князь сообщал все важнейшие новости из дальневосточного региона, направлял добытые секретные карты, передавал важнейшую добытую информацию. Император Николай II предвидел, что дальневосточный регион станет театром военного противостояния России с третьими странами, и Э. Э. Ухтомский собирал бесценную информацию об этом регионе{435}.

Ясно, что Э. Э. Ухтомский возглавлял военную разведку на Дальнем Востоке. Но так как князь никаких должностей в официальных структурах не занимал, можно сделать вывод, что он занимался этим по личному указанию царя. Ухтомский сумел создать на Востоке разветвленную эффективную агентурную сеть. Причём в понятие «агентурной сети» вкладывалось гораздо большее, чем просто сеть тайных агентов, собирающих секретную информацию. Агенты Ухтомского, конечно, занимались и этим, но главное, они вели работу по усилению влияния России в дальневосточном и китайском регионах, подготавливали будущее безраздельное господство России во всей Центральной Азии. Главой агентуры князя Ухтомского был не кто иной, как Пётр Александрович Бадмаев, носивший до крещения буддистское имя Жамсаран. Крестник Императора Александра III, Бадмаев был убеждён, что только Россия способна понять и спасти восточные народы от варварского господства Запада. Прекрасно знавший бурятскую культуру и буддистские традиции, Бадмаев был незаменимым помощником Ухтомского. 22 марта 1895 г. князь Ухтомский писал Государю, что «ж ивая огненная речь» Бадмаева «гораздо ценнее десятка писаных докладов»{436}.

В письме от 2 сентября 1895 г. Императору Николаю II Ухтомский писал, что «Бадмаев со 150 близкими ему лицами разъезжает в качестве купца по Монголии с целью повидать всех местных князей-лам, привлечь их на нашу сторону, и сооружая станции по степному почтовому тракту на Пекин»{437}.

Деятельность Бадмаева поистине безмерна. Он не только собирает информацию о настроениях в регионе, не только добивается от местных вождей дружественного отношения к России, не только организует обеспечение телеграфной связью территории, по которой может начаться движение русских войск, но ещё и находит среди русских государственных чиновников лиц, могущих предоставлять Государю достоверную и объективную информацию о состоянии дел на Дальнем Востоке.

Так, в том же письме от 2 сентября Ухтомский пишет: «Бадмаев установленным у меня с ним шифром просит депешей повергнуть на Ваше Всемилостивейшее благоусмотрение вопрос о дозволении нашему генеральному консулу в Урге Шишмарёву приехать сюда для интересных докладов. Этот деятель, буквально обожаемый монголами, человек Муравьёвской школы. Шишмарёв — лицо без связей, без свитского лоска, воплощение скромности»{438}.

15 сентября 1895 г. Бадмаев шифром передаёт Ухтомскому следующее: «Выезжаю верхом со 150 помощниками. Буду во всех важных пунктах до Кореи. Всюду разузнаю на месте сам, как сподручнее провести на частные средства ближайшим путём железную дорогу из внутреннего Китая в Читу. Пространство между этими районами занято и охраняется монголами. Вхожу в соглашение со всеми их главными вождями. Народ за нас. Маньчжурская династия падает. Казаки и буряты единодушно мне содействуют»{439}.

Таким образом, из приведённых выше документов вырисовывается образ П. А. Бадмаева как выдающегося русского военного агента, разведчика, дипломата и переговорщика. А что нам известно о Бадмаеве благодаря либеральным и большевистским фальсификаторам? Какой-то подозрительный тибетский врач, шарлатан, опаивавший царя каким-то зельем, авантюрист, проходимец, друг Распутина.

Причины дискредитации имени Бадмаева вполне понятны. Он, как никто, много сделал для сближения России и Востока, России и буддистских народов, где авторитет Белого Царя достиг к 1913 г. небывалого подъёма. Недаром Ухтомский ещё в 1895 г. просил Императора Николая II прислать в дальневосточные владения «Ваш портрет в Терской или Кубанской форме, как наиболее подходящей при изложении идей о Белом Царе Востока»{440}.

Бадмаев и после своего обоснования в Петербурге продолжал способствовать делу сближения России и восточных народов. Не без его участия в русской столице был открыт буддистский дацан. В начале XX века, опять-таки при участии Бадмаева, один из выдающихся буддийских богословов Агван Дорджиев активно поддерживал распространение влияния России на Восток. Оно стало одной из главных причин постройки двух железнодорожных магистралей, призванных осуществлять связь с Дальним Востоком. Дорджиев призывал к созданию торгово-промышленного дома, деятельность которого охватила бы Монголию и Тибет.

Далай-лама XIII направил к Императору Николаю II делегацию буддийских монахов, которая передала Государю подлинные одежды Будды и священную мандалу. Дар ламы свидетельствовал о глубочайшем почитании русского царя со стороны тибетских буддистов.

Естественно, что такое усиление России на Востоке не могло радовать Англию, и поэтому компрометация людей, проводивших русскую политику на Востоке, входила в компетенцию британских спецслужб. Ну а русская либеральная общественность и революционеры, как всегда, сознательно или несознательно были на стороне наших геополитических противников.

Никто в обществе, естественно, не мог предположить, что деятельность Ухтомского и Бадмаева не ограничивалась всем известными занятиями. По своему положению князь Ухтомский был, конечно, намного выше, чем Бадмаев. И сфера его интересов была гораздо шире. Для нас представляет особый интерес, что Ухтомский, помимо прекрасной осведомлённости о буддистских народах России, был одним из лидеров Соловьевского общества, регулярно обсуждавшего «наболевшие вопросы иноверия и инородчества», в том числе необходимость уравнения прав и прекращения репрессий в адрес духоборов и молокан, евреев и армян{441}.

Как известно, князь Ухтомский пользовался в старообрядческой среде определённым уважением. Если учесть, что князь, безусловно, был связан с личной разведкой Императора Николая II, то не вызывает сомнений, что кроме историко-культурного аспекта, буддисты и старообрядцы интересовали Ухтомского и с точки зрения интересов государства. Ухтомский замечал и выделял тех людей, которые могли бы, имея влияние на ту или иную религиозную группу или сообщество, добиваться их примирения или сотрудничества с верховной властью.

Поразительно, что первым из влиятельных людей, с которыми познакомился Г. Е. Распутин, был архимандрит Андрей (князь Ухтомский)[4]. Это знакомство произошло в 1905 году в Казани. Архимандрит Андрей приходился двоюродным братом князю Э. Э. Ухтомскому и, так же как и он, активно занимался изучением старообрядчества. Публикатор сочинения архимандрита Андрея «История моего старообрядчества»

А. Знатов писал: «Они много общались, Г. Е. Распутин несколько раз останавливался на ночь в его казанской квартире»{442}.

Архимандрит Андрей настолько заинтересовался личностью Распутина, что познакомил его со своим братом — выдающимся учёным князем А. А. Ухтомским, жившим в Петербурге. А. А. Ухтомский хорошо знал Э. Э. Ухтомского и наверняка познакомил Распутина со своим двоюродным братом. Примерно в это же время происходит сближение Распутина с Бадмаевым. Очевидно, что у них было какое-то общее дело. А всё, что касалось деятельности Бадмаева, разумеется, не могло проходить мимо князя Э. Э. Ухтомского. Между тем известно, что Император Николай II, помимо прочего, преследовал две цели: превращение буддистского Востока в опору Российской империи и примирение с православными христианами древнего обряда (то есть с подлинными старообрядцами). Распутин поддерживал большие связи со старообрядцами самых различных толков. Эти связи позволили врагам Распутина обвинять его в принадлежности к сектам хлыстов. На самом деле ни к каким хлыстам Распутин не принадлежал. Его миссия заключалась в примирении старообрядцев с царской властью, точно так же как связь большевика Бонч-Бруевича с сектантами означала не принадлежность к этим сектам, а стремление использовать их в деле революции.

Усиление русского присутствия в Тибете привело к вторжению в него англичан. Несмотря на это, в 1904 г. Государь направил в Тибет тайную экспедицию, состоящую из офицеров и агентов русской военной разведки. Причём инструктировал их перед началом экспедиции лично сам царь. Государь придавал столь важное значение этой экспедиции, что 13 января 1904 г. записал в дневнике: «В 3 часа принял двух донских калмыков — офицера Уланова и ламу Ульянова, которые отправляются в Тибет…»{443}.

Интересны, что и представители некоторых старообрядческих толков (например, «корабельники» направляли в Тибет свои экспедиции. Главой одной такой экспедиции был глава «корабельников» «старец» Никитин.

В Тибете действовали английские и германские военно-разведывательные и оккультные миссии.

Таким образом, Тибет становится площадкой для геополитического соперничества. Выходцы из тибетских школ начинали играть немалую роль в европейской политике и в европейской, в том числе и российской, духовной жизни. Тот же раскольничий «старец» Никитин, «пройдя курс наук, благополучно вернулся в родную Кострому и принёс с собой многие тайные знания и древние документы из Тибета».

В преддверии надвигающегося великого военного противостояния для России было особенно важно, чтобы буддистская духовная элита была бы на стороне царя, а старообрядческое сообщество не становилось бы орудием в руках вражеских спецслужб. Именно под этим углом зрения следует рассматривать, на наш взгляд, всю деятельность Бадмаева и Распутина на Дальнем Востоке. Это, конечно, вовсе не отрицает иных сторон их деятельности, не связанных с политикой.

Во всяком случае, ясно, что Распутин обладал какой-то важной информацией и своей деятельностью мешал заговорщикам в осуществлении их замыслов, подготовке государственного переворота.

Заговор февраля 1917 г. имел две составляющие: революционную социальную и революционную реформаторскую. Революция социальная должна была уничтожить монархический строй, революция реформаторская — покончить с Русской православной церковью. В результате этой религиозной революции должна была возникнуть новая реформаторская русская лжецерковь, что и можно было наблюдать на примере обновленчества. Организаторы церковной революционной реформации находили себе союзников и у социальных революционеров, и у огромного числа сектантов и раскольников.

Между тем Распутин, несомненно, сильно мешал лидерам раскольнических группировок. Об этом проговаривается в своей книге один из них, разработчик «доброй реформации» для России И. С. Проханов. В своей книге он писал, что «православные круги нашли человека по имени Григорий Распутин», деятельность которого «была одной из главных причин усиления преследования сектантов»{444}.

То есть, если перевести прохановскую казуистику на нормальный язык, получается, что Распутин чем-то страшно мешал сектантским планам «доброй реформации» в России. Обладая важной информацией, Распутин давал Императору неопровержимые улики против сектантов. Скорее всего, Распутин располагал фактическими сведениями о связях сектантов с тайными сообществами Запада. Отчёт о своей деятельности Распутин давал только Государю Императору. Не занимая никаких официальных постов, Распутин пользовался несравненно большей свободой, чем любой полицейский чиновник. Распутин мог делать царю такие сообщения, на которые не отважился бы ни один министр.

Следовательно, главной причиной убийства Распутина было уничтожение опасного разведывательного координирующего центра, характер и структура которого кардинальным образом отличались от официальных структур, была полностью законспирированной и замыкалась исключительно на одного человека.

Устранение этого человека сразу же дестабилизировало всю деятельность неизвестного заговорщикам царского разведцентра. Убийство Распутина было воспринято и Государем, и Государыней, да и самими участниками убийства как «первый выстрел революции». 19 декабря 1916 г. трудовик Н. О. Янушкевич заявил, «что убийство Распутина есть первый сигнал к революции»{445}.

В другой агентурной записке в январе 1917 г. источник сообщал: «Убийство Распутина рассматривается как первая ласточка террора, вслед за которой последуют другие акты»{446}.

После убийства Распутина политический расклад в столице резко меняется. Позиции царя ослабевают, а позиции его врагов — укрепляются. Для успокоения стоявших за убийством Распутина заговорщиков царь официально сворачивает расследование преступления. Высылки Великого Князя Димитрия Павловича и князя Юсупова носили чисто демонстративный характер. Резолюция Государя на письме великих князей в защиту высылаемых: «Никому не позволено заниматься убийствами» — носила скорее духовно-обличительный, чем юридически-практический характер.

Ослабевают репрессии против сектантов и баптистов, замешанных в антиправительственных действиях и военном шпионаже. Сам И. С. Проханов не без удовлетворения пишет: «Немедленным эффектом устранения Распутина был разбор всех результатов действий Распутина и клерикальной партии, которые привлекли внимание суда. Это было одной из причин того, что общие преследования, и в том числе преследования меня лично, были отложены в сторону»{447}.

Однако, будучи вынужденным внешне продемонстрировать свою отрешённость от расследования дела по убийству Распутина, Император Николай II на самом деле приказал провести самое тщательное расследование, найти и наказать виновных. Царь понимал, что арестовывать прежде времени члена Дома Романовых великого князя Димитрия, представителя одной из самых знатных фамилий России князя Юсупова и депутата Государственной думы Пуришкевича — не только не имеет никакого смысла, но на самом деле отвечает тайным планам организаторов убийства. Из своих источников он знал, что не эти изнеженные извращенцы и политические болтуны совершили тяжкое преступление. Ими прикрывались подлинные организаторы преступления, именно с той целью, чтобы выставить их как спасителей Отечества и династии. В случае ареста эта геростратова слава только бы усилилась. Нужно было вскрыть всю подоплёку преступления. Поэтому Император Николай II считал, что расследование должно идти тайно. Скорее всего, тайное следствие вели доверенные люди Государя. Но в январе 1917 года сведения о тайном расследовании преступления доходят до В. М. Пуришкевича. Трусливый и болтливый Пуришкевич начинает делиться своими страхами, что немедленно становится известно агентуре Охранного отделения, которое сообщало, что «результатом этого следствия будет привлечение Пуришкевича к суду по обвинению в соучастии в убийстве Распутина»{448}.

Сила, руководившая убийством Г. Е. Распутина, через два с лишним месяца обрушит государственный строй Российской империи, а ещё через полтора года совершит изуверское убийство царской семьи.

Один из соучастников убийства Распутина, великий князь Димитрий Павлович, уже находясь в эмиграции в Париже, сказал многозначительные слова: «Та самая сила, которая толкнула меня на это преступление, мешает и мешала мне поднять занавес над этим делом»{449}.

Часть 2

Император Николай II: отречение, которого не было

Глава 1

Отъезд императора Николая II в Ставку Верховного главнокомандования: причины и последствия

Почему Царь не прибегал к репрессиям?

Отсутствие глубокого аналитического изучения темы предреволюционной ситуации февраля 1917 г., её идеологизация в советское время создавали ложное представление о том, что Император Николай II накануне революции самоустранился от дел, не придавал большого значения поступающей ему информации и, по-существу, своим бездействием (безволием)предопределил победу «февралистов».

Однако Император Николай II, обладавший гораздо большим объёмом информации, чем любой из его современников, исходил из объективной реальности сложившейся к концу 1916 — началу 1917 г. Важнейшей своей задачей царь продолжал ставить военную победу, которую считал жизненно важной для будущего России. Этой цели Николай II подчинял все остальные политические и государственные задачи и даже свои личные интересы. «Мы все должны думать не обо мне лично, а о России. Только бы Господь её сохранил», — сказал царь А. И. Пильцу незадолго до революции{450}.

Государю часто ставят в вину назначение неспособных министров. Однако Император Николай II дважды предлагал близким к оппозиции государственным деятелям, А. В. Кривошеину (в 1915-ми министру земледелия А. Н. Наумову (летом 1916-го), возглавить правительство, но те отказались{451}. Включение в правительство кандидатур А. И. Гучкова и князя Г. Е. Львова означало бы добровольную сдачу царём власти людям, которые, по его убеждению, принесли бы России только вред. Николай II был убеждённым противником парламентаризма в России. Монархическая власть для такой огромной страны, как Россия, необходима, полагал Николай II, власть Думы должна расти медленно из-за сложности в распространении процесса образования среди огромных масс русского народа{452}.

Государь не применял репрессий к оппозиции, так как полагал, что эти меры только ускорят нарастание противостояния в обществе, опасного накануне большого наступления на фронте. В силу своих нравственных убеждений Император Николай II думал, что оппозиция, какой бы радикальной она бы ни была, не сможет пойти на государственный переворот во время тяжёлой войны.

Между тем план действий руководителей Государственной думы заключался в том, чтобы спровоцировать правительство на перерыв занятий Думы, после чего организовать беспорядки в её поддержку среди рабочих, молодёжи и даже в войсках{453}.

Поэтому Император Николай II считал роспуск Думы опасным шагом и полагал, что он станет не нужен после успешного наступления на фронте. Это понимали и в оппозиции.

Знаком готовности к примирению с оппозицией стал визит 9 февраля 1916 г. Императора Николая II в Государственную думу. По общему признанию, царь был восторженно принят большинством депутатов. Однако представители Прогрессивного блока во имя своих политических амбиций были готовы идти против большинства, собираясь поставить общество перед свершившимся фактом переворота. Своеобразным символом противостояния монарха и радикальной оппозиции стала встреча в фойе Думы Государя и П. Н. Милюкова, в тот момент, когда царь покидал здание Таврического дворца. П. Н. Милюков вспоминал, что Государь подошёл к группе прогрессистов. «Я почувствовал на себе его пристальный взгляд. Несколько мгновений я его выдерживал, потом неожиданно для себя… улыбнулся и опустил глаза. Помню в эту минуту я почувствовал к нему жалость, как к обреченному. Царь обернулся и вышел»{454}.

10 февраля Император Николай II подвергся сильному давлению со стороны М. В. Родзянко и Великого Князя Александра Михайловича{455}. Александр Михайлович в резкой форме потребовал от царской четы выполнения требований думской оппозиции, но получил холодный отказ{456}.

После этой встречи с царём и царицей Александр Михайлович написал письмо своему брату Великому Князю Николаю Михайловичу, высланному царём в имение Грушевку, в котором пришёл к выводу, что Император Николай II и Александра Феодоровна «уступят только силе». Великий Князь писал, что «вопрос стоит так: или сидеть сложа руки и ждать гибели и позора России, или спасать Россию, приняв героические меры»{457}.

В чём заключались эти «героические меры», становится понятно из письма Великого Князя Александра Михайловича Императору Николаю II. Александр Михайлович выступал против введения Ответственного министерства и предлагал призвать к власти людей, «пользующихся доверием страны», а Думу — распустить{458}. Такая программа больше всего устраивала на тот момент А. И. Гучкова, который был хорошо осведомлён об этом письме от самого Великого Князя Александра Михайловича{459}.

Вполне возможно, что член масонской ложи розенкрейцеров Великий Князь Александр Михайлович был уже до революции связан с Бродвейской группой. Во всяком случае, в 20-е годы Александр Михайлович был приглашён в США для чтений лекций в баптистском храме на тему «банкротства современного христианства». Пригласили Александра Михайловича его «старые знакомые», среди которых были «хозяева международных банков, родом из Германии»{460}. Нетрудно догадаться, что это были ведущие представители Бродвейской группы.

Во время визита бывший Великий Князь был приглашён «группой видных лидеров нью-йоркских иудаистов» на «хороший кошерный ужин». Александр Михайлович сообщает, что это были известные раввины из Бруклина. Судя по мемуарам Великого Князя, предметом его разговора с иудеями была дискуссия о том, какое общество является более антисемитским: современное американское или дореволюционное русское. К слову сказать, до революции Александр Михайлович был ярым противником какого-либо ослабления черты оседлости и убеждал Государя ни в коем случае не давать евреям «никакого расширения или дарования новых прав. Нельзя давать милость именно той народности, которую русский народ ещё больше ненавидит вследствие отрицательного отношения к войне и сплошного предательства»{461}.

Через двадцать с лишним лет весьма болезненно относящийся к любым проявлениям юдофобии нью-йоркский раввинат по-приятельски дискутировал за «кошерным ужином» с представителем Дома Романовых, к тому времени почти полностью истреблённого не без участия выходцев из среды этого самого нью-йоркского раввината.

10 февраля 1917 года император Николай II принял председателя Государственной думы М. В. Родзянко, который потребовал от царя удаления А. Д. Протопопова и предупредил, «что не пройдет трёх недель, как вспыхнет такая революция, которая сметёт Вас, и вы уже не будете царствовать»{462}.

Однако Императору Николаю II нечего было опасаться разного рода заговорщиков и «реформаторов» в том случае, если бы ему была верна армия. Но как раз именно этот фактор и стал роковым как для Николая II, так и для монархии. Объективно к февралю 1917 г. против царя объединились представители думской оппозиции, крупного капитала, революционного крыла Думы и руководство Ставки.

Чрезмерная загруженность Императора Николая II общегосударственными и военными проблемами, его частые отъезды из столицы имели свои отрицательные стороны. И. Л. Солоневич писал, что «Государь Император был перегружен сверх всяческой человеческой возможности. И помощников у него не было. Он заботился и о потерях в армии, и о бездымном порохе, и о самолетах И. Сикорского, и о производстве ядовитых газов, и о защите от ещё более ядовитых салонов. На нём лежало и командование армией, и дипломатические отношения, и тяжелая борьба с нашим недоношенным парламентом»{463}.

Эта загруженность привела к тому, что Император Николай II начал терять контроль над ситуацией внутри страны. При отсутствии должной деятельности соответствующих министерств и всё возрастающей активности деятельности думской оппозиции страна быстрыми темпами шла к социальной нестабильности. Впечатление от военных успехов дезавуировались оппозиционной пропагандой о «тёмных силах», «измене» и т. д.

Одним из важным факторов, призванных обеспечить победу в войне, Николай II считал «Священное единение» между властью и обществом. Поэтому Государь шёл навстречу оппозиции вплоть до готовности привлечения её представителей в состав правительства. Царь до конца был против роспуска Государственной думы. Но, несмотря на то, что Император Николай II был готов идти на большие компромиссы с оппозицией, он не собирался перед ней капитулировать.

Между тем думская оппозиция в лице Прогрессивного блока стремилась именно к свержению Монарха, а не к поиску компромисса с ним. Оппозиция была чужда идеи «священного единения». Также ей не нужно было участие в императорском правительстве. Все цели оппозиции были направлены на одно — захват власти. Таким образом, у Императора Николая II и оппозиции были противоположные цели. Царь стремился всеми силами одержать победу во внешней войне, оппозиция — во внутренней.

Великий Князь Кирилл Владимирович писал, что «Государь чувствовал, что может доверять лишь немногим из своего окружения»{464}.

Атмосфера политиканства разъедала русское общество. Великий Князь Александр Михайлович писал, что «политиканы мечтали о революции и смотрели с неудовольствием на постоянные успехи наших войск. Мне приходилось по моей должности часто бывать в Петербурге, и я каждый раз возвращался на фронт с подорванными моральными силами и отравленным слухами умом»{465}.

Возмущение Великого Князя понятно, не понятно только, почему он вместо того, чтобы решительно пресечь подобную зловредную болтовню и немедленно организовать ей противодействие, отправляется на фронт «с подорванными моральными силами и отравленным слухами умом».

Все мысли и устремления царя сводились к одному: одержать победу в страшной войне. Будучи втянутым против своей воли в мировую схватку, Император Николай II понимал всю необходимость для России выйти из неё победительницей. Царь понимал то, чего до сих пор через сто с лишним лет не могут понять многие учёные мужи, рассуждающие о «ненужности» и «чуждости» этой войны для интересов России и её народа.

Император Николай II понимал, что для Запада эта война во многом была войной за русский рынок, для России — войной за будущее. Если бы царская Россия вышла победительницей из этого невиданного противостояния, она бы вступила в новый техногенный ХХ век, оставаясь самодержавной православной монархией, ещё более сильной и могущественной, и это обстоятельство не устраивало те силы, которые стремились к установлению нового мирового порядка. Вот почему Император Николай II столь прозорливо видел жизненную необходимость довести эту войну до победного конца. При этом царь стремился к победе, руководствуясь исключительно интересами России, её будущим как независимой и суверенной державы. Все же группировки и группы оппозиции в лучшем случае примешивали к этой цели свои личные амбиции, а в худшем — ставили свои амбиции, политические, общественные или коммерческие, на первый план.

Император Николай II понимал, что роспуск Государственной думы не только не опасен для оппозиции, но, наоборот, желателен для неё. Поэтому Государь считал роспуск Государственной думы крайним шагом. На докладе Б. В. Штюрмера в декабре 1916 г., в котором тот подготовил проект указа о роспуске Думы в случае организации ею беспорядков, Государь написал: «Помните, что бы ни случилось, не принимайте решение, пока меня не вызовете»{466}.

В преддверии и после убийства Г. Е. Распутина в департамент полиции шёл поток сообщений о покушениях, готовящихся на царскую чету, о грядущем дворцовом перевороте{467}.

21 ноября 1916 года в Ставку в Могилёв на имя генерала М. В. Алексеева поступило письмо, в котором предсказывалось, что Императора Николая II «постигнет участь дяди Сергея Московского, с сыном Алексеем отдельно покончим»{468}.

Осенью 1916 г. из США на имя царя пришло ещё одно предупреждение: «10 членов революционного комитета поклялись вас убить»{469}.

В то же время ещё одна записка от анонима: «В Ливадии Государыня будет убита. Если желает остаться живой, то может жить только в Царском»{470}.

15 января 1917 г. дворцовому коменданту В. Н. Воейкову Департаментом полиции секретно сообщалось, что «среди еврейского населения циркулируют крайне неопределённые слухи о том, что среди придворных лиц сформировалась группа, поставившая себе якобы задачей свергнуть с престола благополучно ныне царствующего Государя Императора, если же буде этот злодейский замысел не представится возможным осуществить, организовать на свящённую особу Его Величества покушение»{471}.

26 декабря 1916 г., то есть через десять дней после убийства Г. Е. Распутина, в департамент полиции была доставлена следующая шифрованная телеграмма: «Бибиков из Берна переправил письмо на французском языке графа Михаила Тышкевича, живущего в Лозанне. Письмо это было получено баронессой Кноринг, урождённой графиней Изволовой, живущей в Монтре, которая послала его Бибикову. Содержание письма: „Вы знаете, что убит Распутин, я не знаю, к кому обратиться, чтобы предупредить, что имеются намерения убить Императрицу Александру. Надо предотвратить несчастье. Я знаю только вас, кому могу довериться. Революционеры подкуплены, и чёрная сотня также принимает в этом участие. Если можно, телеграфируйте в Петроград. Партия Милюкова указывает на Императрицу“»{472}.

В январе 1917 г. начальник Минского ГЖУ в секретном сообщении писал, что во вспомогательных организациях ВПК ходят усиленные разговоры, что для Государя и «для некоторых повторится история с Распутиным, так как главными виновниками всех неудач, как внутри России, так и на войне, считают Государыню Императрицу Александру Феодоровну»{473}.

После убийства Г. Е. Распутина Государыня говорила лейбмедику Е. С. Боткину, что она «совершенно одна. Его Величество на фронте, а здесь у меня нет никого, кому я могла бы доверять. Что самое ужасное в этом деле, это то, что после убийства нашего Друга, которое я получила от полиции, выяснилось, что это только начало. После него, они планируют убить Анну Вырубову и меня»{474}.

В день, когда был убит Распутин, 17 декабря 1916 г., на имя Императора Николая II из Самары поступило анонимное письмо, адресованное «самодержцу, кровопийце, царю хулигану, извергу народному, царишке Николаю II». Аноним, подписавшийся как «Ф.А. Г.», предрекал царю: «Гибель будет тебе, кровопийце, виновнику всемирного пожара — войны, губителю народов, смерть и уничтожение твоему семейству. Твое государство будет разрушено, покорено, уничтожено, а ты сам со своим иродовым семейством будете растерзаны, уничтожены твоим же страждущим народом. Смерть и гибель тебе, царишка Николай Второй»{475}.

Советская историография всегда предъявляла это письмо как образец «народного гнева против царизма»{476}. Правда, советские историки тактично обрывали цитату на середине. Концовка же этого письма была следующей: «Грозные и непобедимые армии великого Вильгельма и союзников его обрушатся на тебя, и он возьмёт через несколько месяцев Киев, Одессу, Ригу и Петроград. Да здравствует Вильгельм великий, император Германии, победитель мира! Да здравствует Австро-Венгрия! Да здравствует Турция! Да здравствует великая Болгария, да здравствуют все будущие союзники великой Германии. Аминь, аминь, аминь. Хох, хох, хох. Верноподданный Германии»{477}.

Вряд ли это анонимное письмо случайно совпало с днём убийства Г. Е. Распутина.

После убийства Г. Е. Распутина Государь собирался надолго остаться в Царском Селе, вплоть до весеннего наступления на фронте. «Государь взял на себя руководство общим положением, — писал С. С. Ольденбург. — Прежде всего, необходимо было составить правительство из людей, которым Государь считал возможным лично доверять. Опасность была реальной. Убийство Распутина показало, что от мятежных толков начинают переходить к действиям. Оценка людей поневоле становилась иной. Люди энергичные и талантливые могли оказаться не на месте, могли принести вред, если бы они оказались ненадежными»{478}.

Между тем Император, пытаясь обойтись без роспуска Думы, начал формировать в правительстве и Государственном совете группу людей, на которую он мог бы опереться{479}. Этих людей Император Николай II определял до времени на вторые роли, очевидно, для того, чтобы не сделать их мишенями нападок оппозиции.

1 января 1917 г. на должность председателя Государственного совета был назначен И. Г. Щегловитов, которого император очень ценил, считая человеком «опытным и большой государственной мудрости»{480}.

И. Г. Щегловитов предлагал полностью обновить Государственный совет и ввести в него только крайне правых деятелей. 14 января И. Г. Щегловитов представил царю записку правых «православных кругов»{481}.

Эти круги предлагали распустить Государственную думу, назначить в правительство только верных самодержавию лиц, ввести военное положение в столице, закрыть все органы левой печати, провести милитаризацию всех заводов, работающих на оборону. 21 января 1917 г. Император Николай II написал на этой записке «Записка достойная внимания»{482}.

8 февраля 1917 г. Николай II поручил Н. А. Маклакову подготовить проект указа о роспуске Государственной думы. В письме императору Н. А. Маклаков говорил о необходимости «восстановить государственный порядок, чего бы то ни стоило». Власть должна быть «уверенной в победе над внутренним врагом, который давно становится и опаснее, и ожесточеннее, и наглее врага внешнего»{483}.

20 февраля перед своим отъездом в Ставку Николай II принял главу правительства князя Н. Д. Голицына и передал ему приготовленные указы сенату о роспуске Государственной думы. Император уполномочил Н. Д. Голицына воспользоваться ими в случае экстренной надобности, проставив лишь дату и протелеграфировав о том в Ставку{484}.

Однако по-прежнему Государь полагал роспуск Государственной думы явлением крайне нежелательным. Государь исходил из того, что, провалив организацию всеобщей забастовки 14 января 1917 г., которую Прогрессивный блок обещал обратить в революцию, думская оппозиция в значительной мере подорвала свой авторитет. Среди октябристов в конце января 1917 г. наметился явный раскол — часть из них была готова примириться с правительством.

Тем временем последнее правительство Российской империи под председательством князя Н. Д. Голицына было неоднородным, и, по общему признанию, большая часть его представителей не обладала выдающимися государственными талантами. Особое место в правительстве занимал министр внутренних дел А. Д. Протопопов. С. П. Белецкий на допросе ВЧСК говорил, что А. Д. Протопопов ещё до своего назначения на должность министра внутренних дел, был агентом полиции в Государственной думе{485}. Эта роль сводилась не к доносительству, а к влиянию на М. В. Родзянко в плане того, что тот «должен говорить и что не должен». С. П. Белецкий утверждал, что А. Д. Протопопов давал полиции в борьбе с думской оппозицией «очень много»{486}.

А. Д. Протопопов был председателем Союза суконных фабрикантов. Суконная промышленность, так же как и текстильная, находилась в руках «раскольничьей» оппозиции. У А. Д. Протопопова были среди представителей этой оппозиции большие связи (А. И. Гучков и А. И. Коновалов).

При их помощи с августа 1915 г. А. Д. Протопопов стал членом Особого совещания, а с 1916 г. — избран председателем Совета съездов представителей металлургической промышленности. Все «совещания» и «советы» находились под контролем Военно-промышленных комитетов.

Д. Е. Галковский называет ВПК «ползучей революцией, призванной перехватить рычаги управления и финансовые потоки у власти, а потом с ней расправиться»{487}. Если учесть, что А. Д. Протопопов был «агентом» власти, то его деятельность в руководстве ВПК становилась для последней чрезвычайно важной.

Император Николай II был хорошо осведомлён о личности А. Д. Протопопова и его связях. Знал он и о том, что англичане всячески популяризируют его имя. В апреле 1916 г. отправившуюся в Европу по приглашению английского правительства русскую парламентскую делегацию возглавлял именно А. Д. Протопопов.

На обратном пути в Россию А. Д. Протопопов задержался в Стокгольме, где встретился с германским банкиром М. Варбургом, родным братом члена Бродвейской группы Ф. Варбурга. Официально М. Варбург был «представителем германского правительства». Но это было прикрытием. В телеграмме заместителя статс-секретаря А. Циммермана германскому посланнику в Стокгольме говорилось, что «банкир Макс Варбург из Гамбурга в ближайшие дни прибудет к вам с особо секретным заданием. Для видимости он будет выступать в роли специального уполномоченного немецкого правительства по валюте и вопросам»{488}.

Макс Варбург представлял на встрече с А. Д. Протопоповым не столько германское правительство, сколько всю ту же Бродвейскую группу. Однако, так как М. Варбург официально был «специальным уполномоченным» германского правительства, это породило слухи о якобы имевших место переговорах в Стокгольме о сепаратном мире. Эти слухи активно поддерживал и сам А. Д. Протопопов. Вот что писал по этому поводу А. В. Герасимов: Протопопов сообщил, что «он имеет вполне официальные полномочия передать Государю Императору условия сепаратного мира, которые сводились приблизительно к следующему: вся русская территория остаётся неприкосновенной, за исключением Либавы и небольшого прилегающего к ней куска территории, которые должны отойти к Германии. Россия проводит в жизнь уже обещанную ей автономию Польши, в пределах большой русской Польши, с присоединением к ней Галиции. Никакой помощи от России против её бывших союзников Германия не потребует»{489}.

А. Д. Протопопов поведал, что он о своём разговоре с Варбургом рассказал Государю, и тот якобы весьма сочувственно отнёсся к идее сепаратного мира, но высказал опасение, что реакция Государственной думы будет непредсказуемой.

Весь этот рассказ, конечно, далёк от истины. Мы знаем, что Император Николай II не только не помышлял о сепаратном мире с Германией, но даже резко пресекал любые попытки обсуждать с ним подобные предложения. Невероятно, чтобы Император Николай II нарушил этот запрет в разговоре с депутатом Государственной думы и членом Прогрессивного блока. Кроме того, весьма неправдоподобно, чтобы германское правительство решило начать переговоры о сепаратном мире с представителем российской оппозиции. Да и сама фигура Макса Варбурга в качестве переговорщика с немецкой стороны не может не вызывать удивления. У немцев в Стокгольме было множество профессиональных дипломатов. Прислать для переговоров человека, который был одним из главных финансистов беспорядков в России, было по меньшей мере странным.

То, что на встрече между А. Д. Протопоповым и М. Варбургом речь не шла о сепаратном мире, свидетельствует друг и соратник Протопопова генерал П. Г. Курлов. П. Г. Курлов писал, что, по словам Протопопова, у него должна была быть встреча с германским послом в Стокгольме, но вместо посла на встречу явился советник германского посольства Варбург, который «передал от своего начальника письмо, в котором последний приносил извинение, что не мог прибыть лично для переговоров, так как повредил себе ногу». По сообщению Протопопова, разговор носил «чисто общий характер», причём А. Д. Протопоповым «были записаны все вопросы и ответы», возникшие при встрече. Тема о возможности сепаратного мира на переговорах ни в какой мере не была затронута. Вернувшись в Петроград, А. Д. Протопопов доложил о встрече министру иностранных дел Б. В. Штюрмеру, который признал, что «А. Д. Протопоповым не были нарушены ни интересы России, ни её державный авторитет»{490}. Б. В. Штюрмер доложил о встрече Государю, который встретился с А. Д. Протопоповым и лично выслушал от него подробности встречи в Стокгольме. По мнению генерала П. Г. Курлова, встреча Государя с Протопоповым стала «одной из причин последующего назначения его министром внутренних дел»{491}.

Из рассказа П. Г. Курлова получается, что Варбург решил встретиться с Протопоповым, не имея никакой конкретной цели и не высказав русскому собеседнику ни одного предложения, не сообщив никакой важной информации. Тогда не понятно, почему этот разговор так заинтересовал Императора Николая II?

П. Н. Милюков утверждал, что А. Д. Протопопов должен был встретиться с германским послом бароном Г. фон Люциусом и называл М. Варбурга его представителем{492}.

Но барон фон Люциус был не послом, а кадровым немецким разведчиком, работавшим под прикрытием дипломата. В свою очередь Варбург прикрывался германской разведкой для проведения в жизнь целей Бродвейской группы.

Известно, что речь между Протопоповым и Варбургом шла о грядущих беспорядках в Петрограде. Об этом писал видный организатор этих беспорядков А. А. Бубликов. Бубликов утверждал, что беспорядки были делом рук самого Протопопова и немцев. При этом Бубликов ни словом не упоминал об участии в переговорах Варбурга{493}.

Несмотря на то что «версия» Бубликова не имеет в себе никакой исторической ценности, а является клеветой на русское императорское правительство, само упоминание Бубликовым о том, что на встрече обсуждались грядущие беспорядки, — весьма интересно. Нельзя исключить, что Протопопову Варбургом были сообщены определённые сведения о грядущих беспорядках и даны определённые гарантии того, что они не приведут к революции. Если это было так, то причины такого поведения Варбурга заключались не в его «благородстве», а в стремлении успокоить русское правительство и дезориентировать его. Разумеется, что Варбургом в этом случае были высказаны условия отказа финансово-банкирской группы, к которой он принадлежал, от помощи революции. Но какими бы эти условия ни были (финансовыми, политическими, экономическими), они были ложны и выдвигались с единственной целью дезориентации русских правящих кругов.

Если это предположение верно, то тогда понятна реакция А. Д. Протопопова на начавшиеся в феврале 1917 г. события в Петрограде. А. Д. Протопопов мог быть уверен, что ситуация находится под контролем и не приведёт к серьёзным последствиям.

П. Г. Курлов пишет, что после своего свидания с Государем «нервный и легко поддающийся впечатлениям А. Д. Протопопов воспылал к Государю возвышенной любовью и по возвращении со Ставки начал рассказывать всем не только об этом благородном чувстве, но и о своей беспредельной готовности положить все силы на поддержание Самодержавия»{494}.

На конфиденциальных встречах с царём, А. Д. Протопопов сообщил Императору о готовящемся против него заговоре «Прогрессивного блока» и пообещал осуществлять контроль за действиями думской оппозиции{495}.

Назначение А. Д. Протопопова, товарища председателя Государственной думы, союзника Прогрессивного блока и октябриста, свидетельствовало в очередной раз о желании царя найти компромисс с оппозицией. Император Николай II писал Императрице Александре Феодоровне, что «я всегда мечтал о министре внутренних дел, который будет работать совместно с Думой»{496}. Однако оппозиция в очередной раз категорически отвергла какое-либо соглашение с монархом, начав оголтелую кампанию против нового министра.

А. Д. Протопопов весьма пессимистически воспринимал сложившуюся обстановку, заявляя, что никакого компромисса с Государственной думой, с «этой шайкой преступников», достигнуть невозможно. Её нужно разогнать, и «чем скорее, тем лучше, ибо иначе она разгонит нас и казнит Царя»{497}. А. Д. Протопопов был убеждён, что Ставка верховного командования на стороне Думы: «Государь Император там, точно кроткий агнец в клетке диких зверей»{498}. Особую опасность для оппозиции представлял тот факт, что А. Д. Протопопов, бывший до своего назначения товарищем А. И. Гучкова, знал о его заговорщических планах{499}.

А. Д. Протопопов считал, что идея государственного переворота во время войны — чудовищна, и «надеялся, что это будет усвоено лидерами тех политических групп, с которыми я так много лет работал»{500}.

19 октября А. Д. Протопопов попытался донести эту мысль лидерам оппозиции на встрече с ними в Государственной думе. Но на предложения Протопопова начать мирное сотрудничество министр получил жёсткий отказ. В свою очередь А. Д. Протопопов заявил думским лидерам: «Вы хотите потрясений, перемены режима — но этого вы не добьетесь, тогда как я понемногу кое-что могу сделать»{501}.

Надо отдать должное, что слова А. Д. Протопопова имели под собой практический результат.

А. Д. Протопопов выступил с инициативой немедленного восстановления аппарата секретной агентуры в войсках, которая была упразднена В. Ф. Джунковским. Николай II согласился с этим предложением. Также А. Д. Протопопов возобновил оперативное наблюдение за А. И. Гучковым, снятое в 1913 г. по инициативе В. Ф. Джунковского{502}.

Самое интересное, что это было в силах Протопопова. Именно поэтому на него обрушилась такая волна ненависти со стороны думской оппозиции и Прогрессивного блока.

21 сентября 1916 года А. Д. Протопопов фактически запретил устраивать обширные собрания ВПК с приглашением на них посторонних лиц. Более того, на этих собраниях теперь могли присутствовать представители администрации и прекращать их, если они выходили из рамок непосредственных задач{503}.

По большому счёту Николаю II нечего было опасаться разных заговорщиков и «реформаторов» в том случае, если бы ему была верна армия. Но как раз именно этот фактор и стал роковым и для Императора Николая II, и для монархии в целом.

И. Л. Солоневич метко подмечал, что «Государь Император допустил роковой недосмотр: поверил генералам Балку, Гурко и Хабалову. Именно этот роковой недосмотр и стал исходным пунктом Февральского дворцового переворота. Это предательство можно было бы поставить в укор Государю Императору: зачем он не предусмотрел? С совершенно такой же степенью логичности можно было бы поставить в упрек Цезарю: зачем он не предусмотрел Брута с его кинжалом?»{504}.

Отъезд Государя в Ставку

22 февраля 1917 г. Император Николай II выехал в Ставку из Царского Села. Причины этого последнего отъезда Государя в Ставку до сих остаются невыясненными. План весенней кампании был утверждён, обстановка на фронте — спокойной. 24 января Императором Николаем II был утверждён план весенней кампании 1917 года. Этот план предусматривал: «1. Нанесение главного удара из районов 11-й и 17-й армий в Львовском направлении. 2. Развитие в то же время наступления на Румынском фронте с целью разбить находящегося перед армиями противника и занятия Добруджи. 3. Ведение вспомогательных ударов на фронтах Западном и Северном. Собственной его императорского величества рукой написано: „Одобряю“ 24 января 1917 года»{505}.

Ставка предполагала повторить успех Луцкого прорыва{506}. Эти надежды были вполне реалистичными. Положение русской армии на начало февраля 1917 г. было уверенным и прочным. В начале 1917 года в войска поступило артиллерийских орудий лёгких — 3983, тяжёлых — 560, траншейной артиллерии — 2297. Запас снарядов был обеспечен. В армию в достатке поставлялась колючая проволока, лопаты, топоры, кирки-мотыги. У союзников были запрошены 5 тыс. 200 самолетов. «Нет сомнений, — писал британский военный атташе генерал-майор А. Нокс, — если бы не развал национального единства в тылу, русская армия могла бы себя увенчать новой славной кампанией 1917 года»{507}.

Внезапное решение Государя выехать в Ставку оказалось полной неожиданностью даже для самого близкого его окружения. Флигель-адъютант полковник А. А. Мордвинов свидетельствовал, что «внутреннее политическое положение было в те дни особенно бурно и сложно, ввиду чего Государь все рождественские праздники, весь январь и большую часть февраля находился в Царском Селе и медлил с отбытием в Ставку»{508}.

А. А. Мордвинов называл отъезд царя «неожиданным»{509}, В. Н. Воейков — «неподходящим»{510}. Император Николай II уезжал срочно, по причине какого-то важного дела. Накануне Государь выглядел расстроенным, обещав через несколько дней вернуться{511}.

Вечером 21 февраля Император Николай II объяснил дворцовому коменданту Воейкову, что «на днях из Крыма вернулся генерал Алексеев, желающий с ним повидаться и переговорить по некоторым вопросам»{512}.

Из слов В. Н. Воейкова можно понять, что причина поспешного отъезда Николая II в Ставку заключалась в том, что генерал М. В. Алексеев настаивал на немедленном разговоре с ним. «Из имеющихся источников, — пишет Г. М. Катков, — неясно, почему Алексеев настаивал на личном присутствии верховного главнокомандующего. В свете последующих событий отъезд императора в Могилев, предпринятый по настоянию Алексеева, представляется фактом, имевшим величайшее бедствие»{513}.

На интересные выводы нас наталкивает ряд обстоятельств, предшествующих отъезду Государя.

4 января В. И. Гурко посетил М. В. Родзянко в Петрограде и заявил, что «если Думу распустят, то войска перестанут драться»{514}.

30 января 1917 г. охранное отделение сообщало в департамент полиции, что здоровье Алексеева настолько улучшилось, что его приезд в Ставку ожидается 8–10 февраля{515}. Но Алексеев вернулся в Ставку только 17 февраля{516}. 5 февраля 1917 года, не дожидаясь возвращения Алексеева, из Могилёва в Петроград выехал генерал Гурко{517}.

Таким образом, в период с 5 по 17 февраля Ставка верховного главнокомандования оставалась фактически без руководителя. С точки зрения военных интересов это было, безусловно, отрицательным явлением. Но, как писал генерал А. А. Брусилов: «В Ставке, куда уже вернулся Алексеев было, очевидно, не до фронта. Подготовлялись великие события, опрокинувшие весь уклад русской жизни и уничтожившие и армию, которая была на фронте»{518}. Здесь следует сказать, что все свои действия Гурко согласовывал с Алексеевым{519}.

13 февраля М. В. Родзянко информировал В. И. Гурко, что у него имеются достоверные сведения: «подготовлен переворот и совершит его чернь»{520}. Родзянко попросил генерала указать на это царю и добиться от него уступок оппозиции. На встрече с Николаем II Гурко выполнил просьбу Родзянко.

13 февраля Гурко был принят в Царском Селе Николаем II, который по поводу этой встречи оставил следующую дневниковую запись: «13 февраля. Начало Великого поста. С 10 час. [ов] принял: […] Гурко. Последний меня задержал настолько, что я опоздал вовсе к службе»{521}.

Что же такого сообщил Гурко царю, что заставило глубоко верующего Николая II в первый день Великого поста пропустить богослужение? Гурко убеждал Николая II ввести ответственное министерство, утверждая, что без этого пострадает «наше международное положение, отношение к нам союзников»{522}.

Для Николая II заявление Гурко было тревожным сигналом. Царь не мог не понимать, что Гурко выражал не просто своё личное мнение, а мнение определённой, и весьма влиятельной, военной группы. Это подтверждалось оперативными донесениями полиции и жандармерии, которые, конечно, были известны Николаю II. Так, 14 января 1917 года начальник Минского ГЖУ сообщал директору департамента полиции, что «есть версия, что войска под предводительством любимого ими великого князя Николая Николаевича произведут государственный переворот»{523}.

Непосредственным результатом встреч Гурко с Гучковым и союзными представителями стал фактический саботаж генералом приказов императора. Николай II приказал перевести в Петроград с фронта Гвардейский экипаж, но этот приказ был «не понят» генералом Гурко, и экипаж остался на фронте. Император Николай II вторично отдал приказ о переводе Гвардейского экипажа в Петроград, и Гурко вторично, под предлогом карантина, задержал его неподалеку от Царского Села. Только после третьего приказа императора Гвардейский экипаж прибыл в Царское Село. То же самое произошло и с уланами его величества{524}. И. Л. Солоневич дал категоричную оценку причинам подобного поведения Гурко: «Это была измена. Заранее обдуманная и заранее спланированная»{525}.

Действия Гурко не были ни экспромтом, ни следствием его единоличной воли. Так, герцог С. Г. Лейхтенбергский уверил Гучкова, что приказ императора о переводе в Петроград с фронта четырёх надёжных полков гвардейской кавалерии не будет выполнен. Герцог объяснил это тем, что офицеры-фронтовики протестуют против этого перевода, говоря, что они не могут приказать своим солдатам стрелять в народ{526}.

17 февраля в Ставку вернулся Алексеев, а не позднее 19-го Николай II получил от него, по всей вероятности, телеграмму, после чего царь срочно уехал в Ставку{527}. 21 февраля, накануне отъезда Николая II, туда же в Могилёв спешно отправился Гурко{528}. Накануне отъезда генерал Гурко встретился на обеде у своего брата с А. И. Гучковым и другими членами Прогрессивного блока. Мыслью о перевороте были проникнуты «все собравшиеся, всё сказанное»{529}.

Таким образом, нельзя не заметить синхронность действий генералов М. В. Алексеева и В. И. Гурко. Эта синхронность могла являться только следствием предварительного их сговора, целью которого было любым путём выманить Николая II из столицы в Ставку. Генералы торопили государя уехать на фронт{530}.

22 февраля великий князь Михаил Александрович, во время проводов царя в Ставку, выразил своё глубокое удовлетворение поездкой брата{531}. Великий князь Михаил Александрович доказывал императору, что «в армии растёт большое неудовольствие по поводу того, что государь живёт в Царском и так долго отсутствует в Ставке»{532}. Информация великого князя Михаила Александровича сыграла не последнюю роль в решении Николая II следовать в Ставку{533}.

В своём разговоре с царской четой 10 февраля великий князь Александр Михайлович тоже настаивал на отъезд Николая II в Ставку{534}.

21 февраля 1917 г. встревоженный Николай II сказал А. Д. Протопопову, что Гурко не выполняет его приказов с присылкой войск и что он, царь, едет в Ставку, чтобы прислать в столицу кавалерию{535}.

Между тем генерал П. Г. Курлов сообщил А. Д. Протопопову, что рассчитывать «на твёрдую поддержку гарнизона» правительство не может, так как «в частях находится много распропагандированных рабочих, дисциплина соблюдается крайне слабо»{536}.

Важным этапом в осуществлении переворота оппозиция считала организацию беспорядков в Петрограде. Их осуществление не могло быть реализовано без помощи военного руководства столицы и военного округа. В связи с этим действия главнокомандующего армиями Северного фронта генерала от инфантерии Н. В. Рузского представляются прямым содействием организаторам переворота. По приказу Рузского в Петрограде было сосредоточено большое число запасных частей, которые, по определению генерала Курлова, являлись «скорее вооруженными революционными массами»{537}. Все мероприятия министерства внутренних дел по поддержанию порядка встречали противодействие со стороны Рузского{538}.

Не доверяя генералу Н. В. Рузскому, царь выделил Петроград из его подчинения в особый военный округ, во главе которого по совету военного министра генерала М. А. Беляева был поставлен генерал-лейтенант С. С. Хабалов, который «практически солдат не знал и должности не соответствовал. Император знал об этом, но во время войны было сложно с боевыми военачальниками»{539}.

В. М. Хрусталёв пишет, что на должность командующего Петроградским военным округом «предполагалось выдвижение генерала К. Н. Хагондокова (участника подавления восстания в Маньчжурии), но императрица Александра Фёдоровна, прослышав, что он неосмотрительно отозвался о Распутине, заявила, что „лицо у него очень хитрое“. Назначение так и не состоялось»{540}.

На самом деле генерал-майора К. Н. Хагондокова в ряды преданных монархистов занести никак нельзя. В. Г. Попов пишет о генерале Хагондокове, что он был «первым из крупных дальневосточных руководителей в революционные дни марта 1917 года, кто выступил с горячей поддержкой Временного правительства России, высказался за скорейшее преобразование бывшей империи в демократическую Республику»{541}.

Очевидно, что Николай II не назначил генерала Хагондокова на ответственную должность не потому, что у него было «хитрое лицо», а потому, что обоснованно сомневался в его лояльности.

Одновременно с назначением генерала С. С. Хабалова Николай II приказал генералу М. А. Беляеву вывести Кронштадт из ведения сухопутного ведомства и перевести его в ведомство морское. Был разработан план на случай организованных беспорядков в столице. По этому плану Петроград был разделён на несколько секторов, управляемых особыми войсковыми начальниками. Генерал Н. В. Рузский безуспешно пытался противодействовать и этим мероприятиям{542}. Однако и действия генерала С. С. Хабалова были довольно странными. 24 февраля генерал снял полицейские посты, передав их в полное подчинение армейскому командованию. Всю охрану города Хабалов передал ненадёжным армейским частям, уже достаточно распропагандированным и не желающим отправляться на фронт{543}.

22 февраля, в тот же день, когда император Николай II отбыл в Ставку, в доме командира 1-й стрелковой дивизии генерал-майора П. А. фон Коцебу в присутствии множества гостей офицеров открыто говорили о том, что «Его Величество больше не вернётся со Ставки»{544}.

И. Л. Солоневич метко подмечал, что «Государь император допустил роковой недосмотр: поверил генералам Балку, Гурко и Хабалову. Именно этот роковой недосмотр и стал исходным пунктом Февральского дворцового переворота»{545}.

21 февраля 1917 г. ближайшее окружение царя знало, что «что-то замышляется»{546}.

Глава 2

Император Николай II в Ставке Верховного главнокомандования. 23–27 февраля 1917 г.

22 февраля 1917 г. Среда. Собственный Его Императорского Величества поезд

22 февраля 1917 г. Император Николай II отбыл в Ставку в город Могилёв. Генерал А. И. Спиридович вспоминает свой разговор с генерал-майором Д. Н. Дубенским, официальным историографом пребывания Императора Николая II в действующей армии{547}. Дубенский всегда сопровождал Государя в его поездках на фронт. Разговор этот состоялся накануне отъезда Императора в Могилёв 21 февраля 1917 г. «Дмитрий Николаевич, — пишет А. И. Спиридович, — был настроен крайне пессимистически. На 22-е назначен отъезд Государя в Ставку, а в городе неспокойно. Что-то замышляется. В гвардейских полках недовольство Государем»{548}.

Спиридович, как опытный оперативный работник, сразу же придал важное значение информации Дубенского: «Его слова меня очень заинтересовали».

Д. С. Боткин, брат расстрелянного с царской семьей в Екатеринбурге лейб-медика царской семьи, писал в 1925 г.: «Мы не должны забывать, что вся поездная прислуга, вплоть до последнего механика на царском поезде, была причастна к революции»{549}.

Вопросы возникают с самого момента отъезда Государя. В котором часу он отбыл с Императорского павильона Царского Села? В дневнике Императора Николая II сказано, что в 2 часа дня он «уехал на Ставку»{550}.

То же самое говорится в дневнике Великого Князя Михаила Александровича: «В 2 ч. Ники уехал в Могилёв, а я с экстренным поездом в Гатчину в 2 1/2»{551}.

Время 14 часов подтверждается и камер-фурьерским журналом{552}.

Но вот полковник Мордвинов в своих воспоминаниях называл другое время отъезда царя: «Я приехал в Царское Село, — вспоминал он, — около 12 часов. Около 3 часов мы с Нарышкиным поехали в царский павильон, где уже собрались для проводов все обычные в этих случаях лица. Вскоре прибыли Их Величества. Государь обошёл всех собравшихся, простился в своём вагоне с Императрицей, мы вошли в поезд, и он незаметно тронулся в путь»{553}.

Таким образом, по А. А. Мордвинову, получается, что Император уехал после 15 часов.

Слова А. А. Мордвинова подтверждаются дневником Императрицы Александры Феодоровны, которая писала, что в 14 часов она с Императором Николаем II поехала к Знаменской церкви и только «затем отвезла его на вокзал»{554}.

Дворцовый комендант В. Н. Воейков писал, что последний маршрут Государя из Царского Села в Ставку лежал «через Лихославль, Вязьму и Оршу на Могилёв»{555}.

Здесь надо сказать два слова о порядке, по которому следовали императорские поезда по железной дороге. Этот порядок основывался на специальном «Положении о мерах обеспечения благополучного пребывания Их Императорских Величеств вне городов Дворцового ведомства и во время нахождения в пути вне дорог»{556}.

Главными пунктами этого положения, касающимися передвижения высочайших особ по железной дороге, были следующие: «1. Главный надзор за безопасностью пути во время Высочайших путешествий возлагается на Дворцового коменданта. 2. Охрана Императорских поездов во время Высочайшего следования принадлежит Дворцовому коменданту и осуществляется по его указаниям и подведомственным ему органам. 3. Общее руководство всеми мерами охраны по пути Высочайшего следования по железной дороге вверяется командиру Отдельного корпуса жандармов. 4. По получении извещения следования Императорского поезда высший представитель административной власти делает немедленно все распоряжения, касающиеся охраны 100 саженой полосы, прилегающей к полосе отчуждения по обе стороны пути»{557}.

Главным лицом, ответственным за безопасность поездок Императора и членов его семьи, был дворцовый комендант, то есть в 1917 г. — генерал В. Н. Воейков. Ему были предоставлены широчайшие полномочия, закреплённые в «Положении о дворцовом коменданте». Дворцовый комендант формально подчинялся министру Императорского Двора, но ввиду старости министра графа В. Б. Фредерикса В. Н. Воейков был напрямую подотчётен Государю. Дворцовому коменданту принадлежал «главный надзор за безопасностью пути во время Высочайших путешествий»{558}. Все требования дворцового коменданта, «относящиеся к обеспечению безопасности особы Государя Императора» были обязательными для всех ведомств и учреждений Империи. На дворцового коменданта возлагалось также «главное руководство деятельностью полицейских органов министерства Императорского Двора в городах дворцового ведомства, а также деятельностью лиц, несущих полицейские обязанности по установлениям того же министерства»{559}. В постоянном распоряжении дворцового коменданта состояли «дворцовая полиция, собственный Его Императорского Величества конвой, сводно-гвардейский батальон и 1-й железнодорожный батальон»{560}.

Вопросам безопасности царского маршрута предавалось важное значение. Минимум за несколько дней до царской поездки составлялся маршрут следования литерного поезда «А», как официально наименовался собственный Его Императорского Величества состав. Перед литерным поездом «А» или вслед за ним всегда следовал литерный поезд «Б», или, как его называли, «свитский» поезд. Оба состава внешне совершенно не отличались друг от друга. Часто поезда менялись местами для дезинформации{561}.

Понятие «Императорский поезд» подразумевало определенный набор специальных вагонов, ведомых паровозом, отвечающим, в свою очередь, повышенным требованиям. Паровозы по пути следования могли неоднократно меняться. Вагоны были постоянными на данном маршруте, хотя и здесь, в зависимости от ширины колеи, «тележки» были сменными. Вагоны, составляющие императорские поезда, могли находиться в Санкт-Петербурге, Москве, Курске, в Крыму, в Польше, в Финляндии{562}.

Вагоны императорского поезда были выкрашены в синий цвет с золотой полосой по линии подоконников. Верхние части окон были украшены золочеными двуглавыми орлами. Крыши вагонов имели светло-серый цвет. Рельефно выделялись бронзовые головки входных поручней{563}.

Начальник канцелярии министерства Двора генерал А. А. Мосолов вспоминал: «В первом вагоне находился конвой и прислуга. Как только поезд останавливался, часовые бегом занимали свои места у вагонов Их Величеств. Во втором вагоне находились кухня и помещения для метрдотеля и поваров. Третий вагон представлял собой столовую красного дерева; треть этого вагона отведена была под гостиную с тяжёлыми драпировками и мебелью, обитой бархатным штофом; там же стояло пианино. Четвертый вагон пересекался во всю ширину коридором и был предназначен для Их Величеств. Шестой вагон отводился свите. Комфорт был обеспечен, конечно, полностью. На каждой двери была рамка для помещения визитной карточки. Одно купе всегда было свободным: в него помещали лиц, представлявшихся Их Величествам в пути и почему-то оставляемых в поезде. Седьмой вагон предназначался для багажа, а в восьмом находились инспектор Высочайших поездов, комендант поезда, прислуга свиты, доктор и аптека. Вагоны освещались электричеством, обогревались паровым отоплением, в каждом купе был телефон»{564}.

Во время Мировой войны императорский поезд использовался в сокращённом составе. Он состоял из вагона Государя, где находились его спальня и кабинет, свитского вагона, кухни с буфетом, вагона с военно-походной канцелярией и вагона, где помещались железнодорожные инженеры и начальник той дороги, по которой следовал поезд{565}.

В разрабатываемом заранее маршруте чётко указывалось время и место отправления со станции отбытия и прибытия поезда на станцию назначения. Обязательно указывались все населённые пункты, где будет останавливаться императорский поезд, с точным указанием времени прибытия в населённый пункт и отбытия из населённого пункта. Маршрут разрабатывался в ведомстве дворцового коменданта, после чего направлялся со специальным уведомлением директору департамента полиции, для принятия им мер безопасности во время следования Императорского поезда по указанному маршруту{566}.

Безопасность маршрута императорского поезда обеспечивалась военнослужащими 1-го Собственного Его Императорского Величества железнодорожного полка под командованием генерал-майора С. А. Цабеля. По пути следования поезда активизировалась работа секретной агентуры, определялась так называемая полоса отчуждения от железнодорожного полотна расстоянием в 100 метров, проникать на которую посторонним лицам без надлежащего пропуска запрещалось. В каждом крупном городе, где останавливался императорский поезд, Государя встречали: местный губернатор с властями и представители сословий, а кроме того, начальник губернского жандармского управления. Губернатор и начальник ГЖУ представлялись Государю и делали ему специальные доклады. После того как императорский поезд покидал территорию того или иного жандармского управления, его начальник посылал в Департамент полиции соответствующую телеграмму: «Поезд литера „А“ проследовал район управления своевременно и благополучно»{567}.

Когда поезд прибывал на конечную станцию, соответственно начальник ГЖУ направлял телеграмму в департамент подобного рода: «23-го три тридцать изволил благополучно прибыть в Могилёв Государь Император»{568}.

В феврале 1917 г. маршрут императорского поезда из Царского Села в Могилёв был несколько необычен. Вязьма, Смоленск, Орша и Могилёв относились к Александровской железной дороге. Именно через неё лежал самый быстрый путь в Ставку через Витебск и Оршу. В феврале 1917 г. царский поезд зачем-то проследовал как бы в объезд через Бологое. Ранее в официальных маршрутах Императора Николая II в Ставку Бологое, Вязьма и Смоленск не указывались. Вот, например, один из маршрутов «следования Его Императорского Величества от Царского Села до Могилёва» за 1915 г.: «Царское Село — 22 часа. Дно — 4.03 утра. Орша — 13.40. Могилёв — 15.30»{569}. Царский поезд проводил в пути от Царского Села до Могилёва 17 часов 30 минут{570}.

Однако во время своей последней поездки Государь провёл в пути, если брать за основу камер-фурьерский журнал, 25 часов (выезд в 14 часов 22 февраля, прибытие в 15 часов 23 февраля){571}. То есть на 8 часов больше! Чем было вызвано столь большее опоздание? Ведь Государь так торопился в Ставку. Может быть, снежными заносами, которые были не редкостью на российских железных дорогах, или иные непредвиденные обстоятельства? Но ни в дневнике Императора Николая II, ни в воспоминаниях очевидцев не о чём таком не говорится. Д. Н. Дубенский прямо заявлял: «Весь наш путь прошёл совершенно обычным порядком, всюду было спокойно»{572}.

22 февраля в 20 час 50 минут царский поезд прибыл в Бологое. Оттуда Государь отправил императрице телеграмму № 205. Телеграмма была подана из Бологого в 20 часов 55 минут, получена в Царском Селе в 21 час 17 минут: «Её Величеству. Едем хорошо. Мысленно со всеми. Одиноко и скучно. Очень благодарю за письма. Обнимаю всех. Покойной ночи. Ники»{573}.

Из имеющихся телеграмм мы знаем о проследовании императорского поезда через район управления Вязьмы, участка Вязьма — Могилёв и прибытии в Могилёв. 23 февраля в 23 часа в Департамент полиции ушла следующая телеграмма из Вязьмы от начальника жандармского полицейского управления генерал-майора П. И. Фурса: «Литерные поезда район управления проследовали благополучно»{574}.

Вторая телеграмма от подполковника Б. Н. Сергеевского из Могилёва: «Поезда литера А и Б участок Вязьма — Могилёв проследовали благополучно»{575}.

Любопытно, что упомянутый подполковник был назначен генералом М. В. Алексеевым начальником службы связи при Ставке Императора Николая II 18 февраля 1917 года, то есть за четыре дня до отъезда Императора в Могилёв. Впоследствии тот же Б. Н. Сергеевский, повышенный в звании до полковника, был начальником службы связи при главнокомандующих М. В. Алексееве и Л. Г. Корнилове.

23 февраля 1917 г. в 16 часов 10 минут начальник Могилёвского губернского жандармского управления полковник В. И. Еленский направил директору департамента полиции следующую телеграмму: «Его Величество соизволил прибыть благополучно»{576}.

23 февраля 1917 г. Четверг. Царская Ставка. Могилёв

23 февраля 1917 г. в 15 часов императорский поезд прибыл в Могилёв. На вокзале Государя встречали: генерал-адъютант М. В. Алексеев, генерал-адъютант Н. И. Иванов, адмирал А. И. Русин, генерал от инфантерии В. Н. Клембовский, генерал-лейтенант П. К. Кондзеровский, генерал-лейтенант А. С. Лукомский, генерал-лейтенант В. Н. Егорьев, генерал от кавалерии А. А. Смагин, протопресвитер о. Георгий Шавельский, губернатор Могилёвской губернии Д. Г. Явленский{577}.

Встречавшие, по свидетельству В. Н. Воейкова, произвели на Государя впечатление людей, чем-то смущённых{578}. Это утверждение дворцового коменданта идёт вразрез с письмом Императора Николая II Императрице от 23 февраля, в котором он писал, что на лице М. В. Алексеева читалось «выражение спокойствия, какого я давно не видал»{579}.

Император отправился в штаб, где имел часовой разговор с М. В. Алексеевым{580}. Это свидетельство из дневниковой записи Государя от 23 февраля снова входит в противоречие с его же письмом Государыне, в котором Император пишет, что они с Алексеевым «хорошо поговорили с полчаса»{581}.

Генерал А. И. Спиридович тоже пишет, что Государь в Могилёве «выслушал небольшой рассказ Алексеева, выглядевшего усталым»{582}.

Судя по камер-фурьерскому журналу, разговор Императора Николая II с М. В. Алексеевым был действительно недолгим: с 3 ч 30 мин до 4 ч 40 мин дня{583}.

Таким образом, судя по продолжительности, да и по дальнейшему распорядку дня, ничего серьёзного в разговоре царя и Алексеева не обсуждалось. «Обычная жизнь Царской Ставки началась», — сообщает генерал Д. Н. Дубенский{584}.

Между тем достаточная непродолжительность встречи Николая II и начальника штаба труднообъяснима. Ведь царь ехал в Ставку срочно и по какому-то важному безотлагательному делу, причём инициатором этой поездки был генерал Алексеев.

Ставка встретила Государя отнюдь не радостно. Старшие чины Ставки открыто говорили: «Чего едет? Сидел бы лучше там! Так спокойно было, когда его тут не было»{585}.

Д. Н. Дубенский свидетельствует, что вечером 23 февраля к нему подходили чины Ставки и утверждали, что в Петрограде ожидаются тревожные дни «из-за недостатка хлеба»{586}.

Происхождение подобной информации у офицеров Ставки непонятно, и, если только её не придумал задним числом сам Дубенский, она лишний раз свидетельствует об их причастности к перевороту.

Ставка накануне приезда Государя была буквально наполнена «предчувствием» катастрофы{587}.

Д. Н. Дубенский утверждал, что уже 23 февраля ему «рисовалась невесёлая перспектива».

Государь по прибытии в Могилёв тоже выглядел встревоженным и напряжённым. Г. Шавельский вспоминал, что «в наружном его виде произошла значительная перемена. Он постарел, осунулся. Стало больше седых волос, больших морщин — лицо как-то сморщилось, точно подсохло»{588}.

Шавельский не скрывал, что, узнав о приезде 23 февраля царя, он «решил через день после его приезда уехать на фронт и там задержаться насколько возможно дольше»{589}.

По всей видимости, Шавельский знал о готовящихся в Ставке каких-то радикальных событиях и поспешил переждать их в более спокойном месте. Хотя, может быть, поездка Шавельского преследовала и совсем иную цель. Ведь уехал Шавельский не на фронт, а в Псков, к генералу Рузскому, причем проследовал он тем самым маршрутом Дно — Псков, тем самым путем, которым через пять дней проследует не допущенный в Петроград поезд Государя.

23 февраля 1917 г. Петроград

Начавшаяся 23 февраля в четверг забастовка текстильщиц Петрограда вначале не вызвала обеспокоенности у властей{590}.

Забастовки стали носить тревожные характер тогда, когда стало ясно, что главная их цель — нанести удар по объектам военной промышленности. Во второй половине дня прекратили работу военные заводы: Патронный, Снарядный цех морского ведомства, Орудийный, завод «По Воздухоплаванию».

В феврале 1916 г. на ряде военных заводов было введено временное государственное управление, ограничившее права пользования частных владельцев заводов, так называемый секвестр. На Путиловских заводах было выработано новое правление. Его председателем стал генерал-лейтенант флота А. Н. Крылов{591}. Начальником Путиловского завода был назначен член правления профессиональный артиллерист генерал-майор Н. Ф. Дроздов, подчинённый начальника ГАУ генерала А. А. Маниковского. В руках Маниковского были казённые заводы и частные военные заводы, в том числе и Путиловский{592}.

18 февраля 1917 г. рабочие одного из цехов Путиловского завода потребовали 50 % прибавки к зарплате{593}. Когда директор завода отказался выполнять это требование, рабочие устроили сидячую забастовку. Дирекция пообещала сделать надбавку в 20 %, но одновременно 21 февраля уволила рабочих бастующего цеха. Эта крайне неумная с точки зрения интересов администрации мера привела к распространению забастовки на другие цеха. 22 февраля администрация объявила о закрытии этих цехов на неопределённое время: 30 тыс. хорошо организованных рабочих, в большинстве высококвалифицированных, были выброшены на улицу{594}.

Не вызывает сомнений, что действия администрации Путиловского завода способствовали успеху революции. Точно так же не вызывает сомнений, что вся эта забастовка 23 февраля была тщательно спланирована. Как справедливо пишет Г. М. Катков, «причины забастовок всё ещё совершенно темны. Невозможно было массовое движение такого масштаба и размаха без какой-то направляющей силы»{595}.

В связи с этим очевидно, что вся ситуация с забастовкой и увольнениями на Путиловском заводе не могла иметь место без того или иного участия генералов А. А. Маниковского и Н. Ф. Дроздова. Только они контролировали ситуацию на заводе, в том числе и революционные группы.

Но Маниковский не мог действовать по своей инициативе, без руководящего политического центра. Этот центр был в лице А. Ф. Керенского. В. В. Кожинов прямо пишет, что «Маниковский был близким сподвижником Керенского»{596}. Не случайно в октябре 1917 г. Керенский назначил Маниковского управляющим военным министерством.

Нельзя также не коснуться и роли председателя правления «Общества Путиловский заводов» А. И. Путилова. К февралю 1917 г. Путилов, кроме председателя правления вышеуказанного общества, являлся директором Московско-Казанской железной дороги, председателем русского общества «СименсШуккерт» (ныне завод «Электросила»), председателем Русско-Балтийского судостроительного общества и председателем правления Русско-Азиатского банка. К 1917 г. этот банк имел 102 отделения в империи и 17 за рубежом. Его капитал равнялся 629 млн рублей.

Между тем именно нечистоплотная деятельность Путилова стала одной из главных причин, по которой на военных частных заводах было введено государственное управление. По этому поводу О. Р. Айрапетов пишет: «Принимая одной рукой значительные авансы в качестве заводчика, Путилов присваивал их другой рукой в качестве банкира»{597}.

Путилов был членом масонской ложи и был тесным образом связан с Бродвейской группой. Его представителем на Бродвее был Дж. М. Г. Грант{598}. Членом банковского консорциума являлся А. Л. Животовский, родной дядя Л. Б. Бронштейна (Троцкогопо материнской линии{599}. После февральской революции А. И. Путилов активно способствовал финансовым потокам сначала в поддержку А. Ф. Керенского, а затем и большевиков.

В феврале 1917 г., за несколько дней до переворота, Петроградское охранное отделение сообщало, что в столице состоялось собрание, на котором присутствовало «40 высших членов финансового и промышленного мира»{600}. Собрание это проходило с участием представителей больших заграничных банков. «Финансисты и промышленники постановили почти единодушно, что в случае нового займа, они дадут деньги лишь народу, но откажут в этом нынешнему составу правительства»{601}.

Напомним, речь идёт о займах, которые европейские и американские банки давали императорскому правительству для закупки вооружений. Следующий после февраля 1917 г. заём, так называемый «Заём Свободы», был предоставлен Временному правительству банкирами США 14 мая 1917 г.

«Мирную» «голодную» демонстрацию нельзя было организовать без профессиональных руководителей. Ещё в 1912 году один из лидеров Бродвейской группы Герман Лёб призывал «посылать в Россию сотни наёмников-боевиков»{602}.

Нельзя сбрасывать со счётов и участие германской агентуры в организации беспорядков. Немцам не меньше, чем Бродвейской группе, требовалось крушение России. Но очевидно, что одни немцы при существовании мощной системы русской контрразведки никогда бы не смогли бы организовать беспорядки такого масштаба.

Таким образом, можно констатировать, что события февраля 1917 г. были целенаправленной подрывной акцией с целью свержения существующего строя, организованной группой лиц во главе с А. Ф. Керенским. Главной целью начавшихся беспорядков было вывести на первые роли Керенского и придать ему образ вождя революции.

В своих воспоминаниях Керенский умалчивает, что он делал в первые дни революции. Он хочет представить дело так, словно включился в политическую борьбу лишь 27 февраля. Хотя тут же многозначительно замечает: «Сцена для последнего акта спектакля была уже давно готова»{603}.

Керенский с самых первых дней Февраля был в эпицентре событий, он «оказался в своей тарелке, носился, повсюду произносил речи, не различая дня от ночи, не спал, не ел»{604}.

Таким образом, 23 февраля 1917 г. неожиданно, как для думской оппозиции, так и для правительства, свою игру начала партия Уолл-стрита. В этой игре ей активно помогала партия «раскольничьей» оппозиции во главе с А. И. Гучковым, действовавшим через Центральный военно-промышленный комитет. Сотрудничество Гучкова и Керенского в февральские дни не вызывает сомнений. 26 февраля в доме 46 по Литейному проспекту Петрограда, где располагался ЦВПК, по разрешению А. И. Гучкова произошла встреча между «членами Государственной думы Керенским и Скобелевым» и руководителями социал-демократических рабочих ячеек на заводах и фабриках столицы{605}.

Между тем правительство и Дума не замечали ни организованных групп боевиков, атакующих военные заводы, ни жертв среди полицейских. К вечеру город обезлюдел, и полиция сообщала, что «усилиями чинов полиции и воинских нарядов порядок повсеместно в столице был восстановлен»{606}.

Но это было лишь затишье.

24 февраля 1917 г. Пятница. Царская Ставка. Могилёв

Первые известия о петроградских событиях дошли до Ставки вечером 24 февраля, весь день которого, судя по камер-фурьерскому журналу, прошёл в спокойном, размеренном ритме{607}.

Однако в этот же день В. Н. Воейков получил тревожные сведения о событиях в Петрограде и стал настаивать, чтобы

Государь скорее уехал из Ставки. Однако Император «на это возражал, что он должен пробыть дня три-четыре, и раньше вторника уезжать не хочет»{608}.

Причины, по которым Император Николай II упорно не хотел уезжать из Ставки, сегодня непонятны. Но по всей вероятности, они были связаны с той целью приезда царя в Ставку, какая была изложена ему М. В. Алексеевым.

О том, что не всё было спокойно в Ставке, сообщает и Д. Н. Дубенский, который пишет, что «уже с первых часов приезда туда Государя чувствовалась некоторая неуверенность в общей государственной жизни России»{609}.

Об этом же свидетельствовал и полковник В. М. Пронин. Он вспоминал, что в Ставку из Петрограда 24 февраля «доходили слухи о могущих быть „крупных переменах наверху“ и даже о „дворцовом перевороте“»{610}.

24 февраля Государь разговаривал с Государыней по телефону из своего кабинета, и Государыня сообщила, что «толпы рабочих требовали хлеба, и было несколько столкновений с полицией, но всё это сравнительно быстро успокоилось»{611}.

Ни в дневнике Императора Николая II, ни в дневнике Императрицы Александры Феодоровны нет ни слова об этом телефонном разговоре. Но того же 24 февраля Императрица пишет Императору Николаю II письмо, в котором сообщает, что накануне 23 февраля «были беспорядки на Васильевском острове и на Невском, потому что бедняки брали приступом булочные. Они вдребезги разнесли Филиппова, и против них вызвали казаков. Всё это я узнала неофициально»{612}.

Непонятно, зачем Императрице понадобилось повторять в письме информацию, которую она уже передала Государю по телефону.

Переговоры царя и царицы по прямому проводу приобретают уникальный характер, так как информация, получаемая Государем от Императрицы, была из первых рук. Заметим также, что первые телеграммы о положении дел в Петрограде прибыли в Ставку только 25 февраля. Поэтому значение факта прямого разговора царя с царицей 24 февраля приобретает особое значение.

24 февраля 1917. Петроград

24 февраля, в пятницу, в Петрограде в забастовках приняло участие около 170 тысяч рабочих{613}.

Нарастающее рабочее движение не волновало ни правительство, ни Думу. Совет министров, заседавший в те дни, даже не нашёл нужным обсудить на своём заседании проблему рабочих выступлений. Министры считали, что это дело полиции, а не политиков{614}.

Военные власти были озабочены проблемой, каким образом довести до сведения населения, что хлеба в Петрограде достаточно. 24 февраля генерал С. С. Хабалов выпустил объявление, в котором извещал, что «недостатка хлеба в продаже не должно быть. Ржаная мука имеется в Петрограде в достаточном количестве. Подвоз этой муки идёт непрерывно»{615}.

24 февраля генерал Хабалов принял депутации от мелких пекарен и мучных фабрикантов, которые говорили о проблемах хлебозаготовок. Хабалов принял весьма близко к сердцу эту проблему и весь день ею занимался. Драгоценное время для подавления мятежа в самом его начале было упущено.

Дума также не дала рабочим выступлениям своей оценки. Лидеры думской оппозиции просто не знали, как реагировать на события, которые они не инициировали и которые они не контролировали. Ведь ещё накануне этих событий лидер «Прогрессивного блока» П. Н. Милюков вынужден был признать, что «Дума будет действовать словом и только словом»{616}. Прогрессивный блок не знал, присоединяться ли к рабочему движению или от него отмежеваться. Член Прогрессивного блока С. П. Мансырёв писал, что блок волнениям особенного значения не придавал. 24 февраля Мансырёв был на «заседании Общества помощи военнопленным». 26 февраля, т. е. «менее чем за 12 часов до революции, было мирное общее собрание членов Общества славянской взаимности, где читался годовой отчёт и происходили выборы совета. О событиях почти ни слова»{617}.

24 февраля председатель Государственной думы М. В. Родзянко «утром объездил город, посетил Голицына и Беляева, которого просил организовать совещание для передачи продовольствия городу»{618}.

Таким образом, «народные избранники», столько раз заверявшие общество в своей готовности взять на себя всю полноту ответственности за судьбу России, перед лицом первых признаков надвигающейся революции немедленно стушевались, робко оправдываясь, что события в Петрограде «не нарушают нормального хода жизни».

Не Родзянко и Милюков первыми заговорили о свержении самодержавной власти, не они стали глашатаями наступившей революции, а Керенский и его левые подельники.

К 11 часам утра на Невском проспекте образовалась громадная толпа, которая была рассеяна конной полицией. В течение дня на Невском проспекте появлялись толпы, их тоже приходилось разгонять нарядами полиции и конных частей.

На Васильевском острове, образовавшаяся толпа до 5000 человек направилась к Среднему проспекту с пением: «Вставай, подымайся, рабочий народ»!

В 18 ч у Петроградского Механического завода во время столкновения полиции с рабочими были ранены двое полицейских{619}.

Ни войска, ни полиция нигде не применяли оружие. На Знаменской площади полиция была атакована градом ледышек под хохот казаков, которые бездействовали и кланялись толпе{620}.

Ещё вечером 23 февраля генералу Хабалову было доложено, что казаки во всех случаях бездействуют. Причём объяснялось это бездействие отсутствием у казаков нагаек. Генерал Хабалов приказал отпустить из находящихся в его распоряжении сумм по 50 копеек на казака для заведения нагаек{621}.

Но дело было, конечно, не в нагайках. Накануне беспорядков казаки дали сектантскую клятву большевику Бонч-Бруевичу «не стрелять в народ». Они эту клятву и выполняли: «кланялись» толпе и подмигивали работницам.

24 февраля «мирное» требование «хлеба!» всё ещё главенствовало в требованиях толпы. Лишь иногда, пока робко и неуверенно, появляются требования политические: «Долой войну, долой правительство!» Причина этого понятна: те, кто организовал беспорядки, предпочитали до времени оставаться в тени. Оппозиция же считала выступления провокацией и ждала неминуемого подавления мятежа.

25 февраля 1917 г. Суббота. Царская Ставка. Могилёв

25 февраля отношение Императора Николая II к происходящим в Петрограде событиям кардинально меняется. Вечером Государь получил телеграмму от Императрицы Александры Феодоровны, в которой говорилось, что «совсем нехорошо в городе»{622}.

По свидетельству генерала Д. Н. Дубенского, в Ставке «уже с утра стало известно, что волнения в Петрограде приняли угрожающие размеры»{623}.

Тревожные сообщения стали поступать и от военных властей. Генерал С. С. Хабалов послал в Ставку наштаверху (то есть М. В. Алексееву) секретную шифрованную телеграмму, в которой он описал ход развития беспорядков{624}.

В тот же день на имя дворцового коменданта В. Н. Воейкова поступила первая шифрованная телеграмма от А. Д. Протопопова, в которой он сообщал о «серьёзных беспорядках» на Знаменской площади Петрограда{625}.

Получив телеграмму от Протопопова, В. Н. Воейков доложил изложенное в ней Государю и вновь убеждал его уехать из Ставки. «Но Государь продолжал настаивать на своём отъезде во вторник»{626}.

А. А. Мордвинов вспоминал, что Государь 25 февраля «был спокоен и ровен, как всегда, хотя и очень задумчив, как всё последнее время»{627}.

Д. Н. Дубенский также уверяет, что «Государь не всё знал — так как он был совершенно спокоен и никаких указаний не давал»{628}.

Однако это неверно. Именно вечером 25 февраля Император Николай II направил генералу С. С. Хабалову телеграмму,

в которой повелел «завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжёлое время войны с Германией и Австрией»{629}.

Как пишет Г. М. Катков: «Телеграмма была составлена самим Государем и послана без консультаций с кем бы то ни было»{630}.

Эта телеграмма С. С. Хабалова «сильно расстроила, так как вынуждала меня прибегать к расстрелам»{631}. Хабалов говорил, что царская телеграмма «меня хватила обухом… Я убит был — положительно убит!»{632}.

Характерны слова и военного министра М. А. Беляева, сказанные им С. С. Хабалову: «Ужасное впечатление произведёт на наших союзников, когда разойдётся толпа и на Невском будут трупы»{633}.

Таким образом, чёткое и недвусмысленное повеление Императора Николая II решительно подавить беспорядки в столице натолкнулось на безволие военных руководителей Петрограда, которые продолжали проводить время в бесплодных заседаниях, обсуждая проблему выпечки хлеба да сокрушаясь о том впечатлении, какое произведёт вид расстрелянных бунтовщиков на впечатлительных союзников.

25 февраля 1917 г. Петроград

25 февраля события в Петрограде из беспорядков переросли в вооружённое противостояние. Социалистические группировки открыто объявили о начале революции{634}.

25 февраля петроградский комитет РСДРП выпустил прокламацию, в которой призывалось: «Все под красные знамена революции! Долой царскую монархию! Да здравствует 8-часовой рабочий день! Вся помещичья земля народу! Долой войну! Да здравствует братство рабочих всего мира! Да здравствует социалистический Интернационал!»{635}.

Великий Князь Михаил Александрович записал в свой дневник, что «рабочие с красными флагами бросали в полицию ручные гранаты и бутылки, войскам пришлось стрелять»{636}.

25 февраля уже бастовало 250 тыс. рабочих. На Выборгской стороне около 10 утра на Самсоньевском проспекте толпе в 600 человек перегородили путь сотня казаков и отряд конной полиции. Казаки самовольно удалились, бросив небольшой полицейский отряд. Толпа набросилась на полицейских. В результате тяжёлые увечья получил полицмейстер Шалфеев{637}.

25 февраля отмечаются первые случаи неповиновения в воинских частях. Так, солдаты Лейб-гвардии Павловского полка отказались исполнить приказание командира батальона и нанесли ему смертельные ранения на Конюшенной площади. Зачинщики были арестованы{638}. Однако в ту же ночь они при странных обстоятельствах «бежали»{639}.

В 15 часов на Знаменской площади, около памятника Императору Александру III, казачья сотня не дала отряду конной полиции разогнать мятежную толпу. Причём казак Фролов насмерть зарубил шашкой полицейского пристава ротмистра Крылова, пытавшегося вырвать красный флаг из рук манифестанта.

У Казанского моста казаки отбили у полиции арестованных и ранили двух городовых.

Между тем достаточно было твёрдой позиции войск, чтобы мятежников охватывала паника. Около 18 часов у городской думы на Невском проспекте революционные боевики стали стрелять из толпы по полиции и драгунам 9-го запасного кавалерийского полка. В ответ офицер спешил своих драгун и приказал дать залп по толпе. Несколько человек было убито, несколько ранено. Толпа разбежалась. Среди организаторов беспорядков «начали говорить, не пора ли всё кончать, так как войска переходят к решительным действиям. Говорили о необходимости кончать забастовку. К ночи Невский опустел. Была видна лишь полиция, разъезды жандармов, казаков, драгун»{640}.

В городской думе вечером 25 февраля шло заседание, посвящённое продовольственному вопросу. Заседание это было превращено городскими депутатами в революционный митинг. Любопытен состав митингующих «революционеров»: сенатор С. В. Иванов, председатель финансовой комиссии петроградской думы генерал от инфантерии П. П. Дурново, профессор М. В. Бернацкий. О последнем достаточно сказать, что в сентябре 1917 года он станет министром финансов Временного правительства.

Выступающие на заседании городской думы требовали немедленной отставки правительства, заявляли, что «не верят верховной власти». Вскоре накал страстей в городской думе достиг своего предела: на заседании появился А. Ф. Керенский.

Под бурную овацию городских депутатов, генералов, сенаторов, профессоров Керенский властно взошёл на трибуну. Речь его была, как всегда, истерична, но никто не слушал, что он говорил, слушали, как он говорил. Керенский кричал «о преступном самодержавии», о его «безвинных жертвах». Тут же, кстати, к городской думе поднесли на носилках тела этих жертв, после чего «настроение достигло полного возбуждения»{641}.

К ночи 25–26 февраля полицией и жандармерией было арестовано около 100 членов революционных организаций, в том числе 5 членов Петроградского комитета Российской социал-демократической партии и двое ранее не арестованных членов Рабочей группы.

Заседание городской думы потребовало по телефону от генерала Балка немедленного освобождения арестованных, в том числе и авторов вышеуказанного воззвания. Вместо того чтобы воспользоваться ситуацией и арестовать главных зачинщиков, собравшихся в городской думе, в том числе и Керенского, Балк приказывает освободить некоторых арестованных.

В 22 часа 25 февраля генерал С. С. Хабалов собрал командиров запасных батальонов и начальников участков военной охраны. Хабалов зачитал им телеграмму Государя и отдал приказ на 26 февраля: толпы неагрессивные разгонять кавалерией, толпы революционные после троекратного предупреждения — расстреливать.

Около 23 часов 45 минут 25 февраля на казённой квартире председателя совета министров князя Н. Д. Голицына на Моховой улице, Д. 34, началось совещание министров. Впервые за время беспорядков совет министров обсуждал создавшееся положение{642}. Но и на этом заседании главным обсуждаемым вопросом было не подавление беспорядков, а взаимодействие с Государственной думой. Предлагалось её распустить. За это были министры внутренних дел А. Д. Протопопов, юстиции Н. А. Добровольский и обер-прокурор Святейшего синода Н. П. Раев. Все остальные министры были против роспуска Думы. Совет министров заигрывал с революцией так же, как это делали военные власти. Вместо выработки решительных мер по противодействию беспорядкам стали обсуждать возможность отставки Протопопова. Вызванный на заседание генерал Хабалов был настолько растерян и испуган, что даже забыл сообщить министрам о царской телеграмме. По докладу начальника директора департамента полиции А. Т. Васильева министры высказывали предложения подавить волнения силой и даже поднимали вопрос об осадном положении, но так и оставили его нерешённым. В конце концов Хабалов предложил опубликовать от своего имени и с утра расклеить по городу предупреждения, что любые сборища будут подавляться силой оружия. Совет с этим согласился. Около 4 часов утра 26 февраля министры разъехались по домам.

26 февраля 1917 г. Воскресенье. Царская Ставка. Могилёв

26 февраля Государь в 10 часов утра был на Божественной литургии. Д. Н. Дубенский утверждает, что литургию служил протопресвитер Георгий Шавельский. Между тем сам отец Георгий в своих мемуарах недвусмысленно сообщает, что он «вечером 25 февраля выехал из Ставки в Псков через ст. Дно. Поезд прибыл в Псков с огромным опозданием, около 9 час. веч. 26 февраля»{643}.

Таким образом, Шавельский никак не мог служить 26 февраля Божественную литургию в Могилёве.

26 февраля во второй половине дня Император Николай II получил телеграмму от генерала С. С. Хабалова, в которой тот сообщал, что в столице идут столкновения войск и полиции с демонстрантами, есть убитые и раненые.

По каким-то неясным причинам Государь по-прежнему не хотел покидать Ставки. Осознание необходимости своего отъезда, с одной стороны, и необходимости оставаться в Ставке, с другой, были причиной мучительных раздумий царя. Видимо, нервное напряжение было настолько сильным, что во время литургии у Императора Николая II случился сердечный приступ{644}.

В письме к Императрице 26 февраля Государь писал: «Сегодня утром во время службы я почувствовал мучительную боль в середине груди, продолжавшуюся 1 / 4 часа. Я едва выстоял, и лоб мой покрылся каплями пота. Я не понимаю, что это было, потому что сердцебиения у меня не было, но потом оно появилось, и прошло сразу, когда я встал на колени перед образом Пречистой Девы»{645}.

Все мысли царя были вокруг событий в Петрограде. 26 февраля председатель совета министров князь Н. Д. Голицын воспользовался правом, данным ему накануне своего отъезда Государем, и издал за его подписью указ о прерывании занятий Государственной думы до апреля 1917 г.{646}

Г. М. Катков пишет, что «нет никаких указаний на то, что Голицын испрашивал у Государя разрешения, чтобы воспользоваться документом. Ответственность за это решение целиком лежит на Голицыне и на совете министров»{647}.

Решение о перерыве занятий Государственной думы в условиях февральских дней было не только бесполезным, но и вредным шагом. Тем более что поздно вечером того же дня Н. Д. Голицын объявил, что собирается подать в отставку. Этим князь давал руководителям Государственной думы возможность оправдывать невыполнение указа Императора коллапсом власти. О решении распустить Думу Н. Д. Голицын в тот же день телеграфировал Императору Николаю II{648}.

Вечером 26 февраля председатель Государственной думы М. В. Родзянко сообщил царю телеграммой, что «положение серьёзное. Всякое промедление смерти подобно. Молю Бога, чтобы этот час ответственности не пал на Венценосца»{649}.

Ещё позже того же 26 февраля от Родзянко была получена вторая телеграмма, в которой он писал о разрастании революции и просил Государя «безотлагательно призвать лицо, которому может верить вся страна и поручить ему составить правительство»{650}.

Одновременно с посланной телеграммой Николаю II М. В. Родзянко направил телеграммы генералу М. В. Алексееву и главнокомандующим армиями Юго-Западного, Западного и Северного фронтов генералам А. А. Брусилову, А. Е. Эверту и Н. В. Рузскому. В этих телеграммах содержался тот же текст, что и в телеграмме царю, только в конце высказывалась просьба поддержать перед Государем просьбу Родзянко о введении ответственного министерства. Телеграммы заканчивались твёрдым убеждением, что «медлить больше нельзя. Промедление смерти подобно»{651}.

В течение ночи и утра 27 февраля генералом М. В. Алексеевым были получены ответные телеграммы от главнокомандующих. В них «по верноподданному долгу и присяге» выражались просьбы Алексееву доложить Государю «что при наступившем грозном часе» другого выхода, кроме того что предлагает Родзянко, быть не может{652}.

Эта телеграфная переписка Родзянко с генералами имела важное значение в истории февральского переворота. При помощи этих телеграмм Родзянко и генералы координировали свои действия в оказании давления на царя.

В 21 час 20 минут Император Николай II послал телеграмму супруге, которая была ею получена вечером 26 февраля: «Её Величеству. Любовь моя! Спасибо за телеграммы. Уеду, как только улажу все необходимые здесь вопросы. Сплю хорошо. Да благословит вас всех Господь. Ники»{653}.

Слова Государя о том, что он уедет, когда решит все необходимые здесь (то есть в Ставкевопросы, лишний раз доказывает, что эти вопросы не были связаны с планами весеннего наступления.

26 февраля 1917 г. Петроград

С утра 26 февраля, согласно приказу генерала С. С. Хабалова, войска в Петрограде заняли все посты. Главным образом, охранялись мосты и переправы. Тем не менее люди небольшими группами по льду переходили Неву и стекались к Невскому проспекту. Было воскресенье, никто не работал. Из-за порочного приказа Хабалова полиция была убрана из города и заменена войсками. Люди спокойно подходили к конным и пешим патрулям, разговаривали с солдатами. Никакой вражды друг к другу не чувствовалось. Тем не менее именно 26 февраля войска действовали против революции наиболее энергично.

26 февраля в Петрограде бастовало 240 тысяч рабочих{654}. К полудню весь Невский был заполнен толпой с красными флагами, революционными лозунгами и поющей революционные песни{655}.

В 3 часа пополудни революционная толпа возле Гостиного Двора двинулась по Невскому проспекту в сторону Знаменской площади. Дорогу ей пересекла учебная команда запасного батальона Павловского полка под командованием штабс-капитана Чистякова, пользовавшегося большим авторитетом у своих солдат. На предупредительные выстрелы толпа не реагировала, и Чистяков приказал открыть огонь на поражение. В этот момент с крыш был открыт огонь по солдатам, в затылок был убит ефрейтор. Озлобленные солдаты открыли беспорядочный огонь по толпе, среди которой было много убитых и раненых. Толпа была рассеяна.

Не менее энергично действовала учебная команда Волынского полка под командованием капитана Квитницкого, защищавшего Знаменскую площадь{656}.

На Знаменской площади было убито 40 бунтовщиков и один прапорщик Лейб-гвардии Павловского полка{657}.

Донесения Охранного отделения сообщали, что «при рассеивании упорствующих демонстрантов, со стороны которых были неоднократно произведены в чинов полиции и войска выстрелы из револьверов, в 5 часов 20 минут у Гостиного Двора, спешенным отрядом 9-го Запасного кавалерийского полка и взводом Лейб-гвардии Преображенского полка был открыт по толпе демонстрантов огонь»{658}.

В 16 часов дня произошёл инцидент в 4-м отряде учебной роты запасного батальона Лейб-гвардии Павловского полка, товарищи которой под командованием капитана Чистякова только что отличились на Невском проспекте. Пробравшиеся в казармы на Конюшенной площади неустановленные агитаторы, воспользовавшись отсутствием офицеров, сумели смутить несколько десятков человек, которые, забрав винтовки, толпой вышли на улицу, требуя прекратить кровопролитие. На Екатерининском канале эти солдаты вступили в перестрелку с конной полицией. В результате был убит один городовой и один ранен{659}. Потом солдаты вернулись в казармы. Через некоторое время в казармы прибыл полковник А. Н. Экстен, который стал стыдить солдат. Его речь произвела впечатление. При выходе из казарм, уже на улице, полковник Экстен был убит в спину неустановленным лицом. Прибывшие «преображенцы» окружили бунтовщиков и арестовали 19 из них, которых препроводили в Петропавловскую крепость.

Несмотря на инцидент в Павловском полку, ситуация в городе 26 февраля в целом контролировалась правительством. Жёсткий отпор, данный войсковыми соединениями в центре Петрограда, а также известие о роспуске Думы возымели своё действие. В рядах заговорщиков чувствовалось смущение. Вечером 26 февраля в доме Елисеева на Невском проспекте состоялось совещание А. Ф. Керенского с представителями левых думских фракций и революционных группировок. Керенский предложил обсудить вопрос «о наилучшем использовании в революционных целях возникших беспорядков и дальнейшем планомерном руководительстве таковыми»{660}.

Неожиданно для него участники совещания стали высказывать мнения, что революция не удалась и нужно заканчивать противостояние. Для Керенского это было большой неожиданностью. Весь вечер 26 февраля он находился в состоянии растерянности. Соратник Керенского В. Б. Станкевич вспоминал, что, придя вечером 26 февраля в Таврический дворец, он застал А. Ф. Керенского и Н. С. Чхеидзе в сильном волнении. «Чхеидзе всё время бегал из угла в угол. Я спросил кого-то из окружающих, где остальные члены Думы. Мне ответили, что разбежались, так как почувствовали, что дело плохо»{661}.

Для думских революционеров дело действительно могло закончиться плохо. В случае если бы 27 февраля правительство и войска проявили бы такую же твердость, как и 26-го, революция была бы подавлена. А то, чем заканчивались для бунтовщиков военно-полевые суды, Керенский и Чхеидзе хорошо помнили по 1906 г.

Организовав беспорядки в Петрограде, Керенский и Чхеидзе пытались устроить в России именно революцию. То есть по классической формуле: провокация с «голодными» рабочими, расстрел «мирной» демонстрации правительственными войсками, вооружённое «восстание», захват мостов, банков, телефонных станций, арест правительства. Цель переворота была однозначной — свержение монархии и провозглашение республики.

Для Прогрессивного блока события февраля 1917 г. были неприятным сюрпризом. Государственная дума не руководила событиями с 23 по 26 февраля, и демонстрации проходили не под думскими лозунгами. Но к вечеру 26 февраля стало яс но, что революция Керенского потерпела поражение. Призывы «Долой самодержавие!» не нашли поддержки ни в армии, ни в народе, а главное, они не были политически осуществимы. Безволие властей, отсутствие единого командования, свободная революционная агитация в войсках посредством «братания» рабочих с солдатами привели к хаосу, создали опасную ситуацию для общественного порядка в столице. Но с точки зрения общегосударственного устройства Российской империи, с точки зрения монархического строя — события в Петрограде не представляли опасности. Возвращение в Петроград Императора Николая II или даже посылка им верных воинских частей восстановили бы порядок в столице в считаные часы. Для организаторов беспорядков нужно было придать перевороту какие-то легальные формы. Для этого нужно было вернуться под лозунги Государственной думы и выдвинуть на первую роль легального руководителя, пользующегося авторитетом в военной верхушке. Так на политической сцене вновь появился М. В. Родзянко с главным требованием Прогрессивного блока — Ответственного министерства. А. Ф. Керенский и его левые соратники предполагали использовать это старое требование лишь для направления революции в новое русло.

Вечером 26 февраля М. В. Родзянко встретился с А. Ф. Керенским и Н. С. Чхеидзе в помещении Государственной думы. В. Б. Станкевич пишет, что «Родзянко говорил по прямому проводу с фронтами»{662}.

Мы знаем, что именно в это время в Ставке были получены телеграммы Родзянко. Таким образом, можно считать, что вечером 26 февраля 1917 года переворот вступил в новую, «легальную», стадию, и главным действующим лицом, конечно, фиктивно и, конечно, временно, становится Родзянко. Ставка была готова подавить революцию Керенского, но не переворот Родзянко. Именно поэтому Керенский был вынужден пойти на союз с Родзянко, так как без его участия революция была бы неминуемо подавлена.

Со своей стороны Родзянко и стоящий за ним Прогрессивный блок понимали, что они могут прийти к власти, воспользовавшись беспорядками, вызванными Керенским. Для этого надо было убедить князя Н. Д. Голицына обратиться к Государю с просьбой об отставке, а затем добиться от Государя «призвания лица, которому может верить вся страна, и поручить ему составить правительство». Конечно, таким лицом должен был быть сам Родзянко. Таким образом, 26 февраля 1917 г. Родзянко примкнул к революции и начал прикрывать её действия авторитетом Государственной думы. В своих мемуарах М. В. Родзянко этого не скрывал, признавая, что, «конечно, можно было бы Государственной думе отказаться от возглавления революции, но нельзя забывать создавшегося полного отсутствия власти и того, что при самоустранении Думы сразу наступила бы полная анархия»{663}.

Начиная с 26 февраля М. В. Родзянко начал проявлять кипучую активность. Однако это была активность совсем иного рода, чем активность А. Ф. Керенского. Днём Родзянко бомбардировал звонками окончательно растерявшегося генерала С. С. Хабалова, спрашивая того, «зачем кровь», и доказывая, что бомбы в войска кидают городовые. Родзянко также звонил генералу Беляеву, предлагая ему разгонять толпы при помощи пожарных. (Вещь технически невозможная в 1917 г.)

Ближе к вечеру М. В. Родзянко прибыл к князю Н. Д. Голицыну и стал предлагать ему уйти в отставку. Н. Д. Голицын отказался и показал М. В. Родзянко папку с текстом указа о прерывании занятий Государственной думы. Но тотчас же предложил Родзянко встретиться с лидерами фракций, чтобы «столковаться». Так, правительство, постоянно демонстрируя свою слабость и свою нерешительность, укрепляла позиции мятежников.

М. В. Родзянко и Прогрессивный блок стремились привлечь честолюбивого генерала М. В. Алексеева присоединиться к перевороту. 26 февраля на совещании с членами императорского правительства в Мариинском дворце член Прогрессивного блока В. А. Маклаков выдвинул кандидатуру М. В. Алексеева на должность главы правительства с диктаторскими полномочиями{664}.

Именно в ночь с 26 на 27 февраля генералитет Ставки активно включился в процесс свержения Императора Николая II с престола. Керенский много лет спустя после описываемых событий утверждал: «Русскую революцию сделали не революционные партии, а генералы». Керенский знал, что говорил.

27 февраля 1917 г. Понедельник. Царская Ставка. Могилёв

В понедельник утром 27 февраля утром Государь отправился по обыкновению в штаб, где, по свидетельству А. А. Мордвинова, «оставался чрезвычайно долго»{665}.

Кстати, снова поразительное расхождение с царским дневником: «Был недолго у доклада»{666}.

Утром 27 февраля генерал М. В. Алексеев сообщил Д. Н. Дубенскому, что ночью пришли известия из Петрограда: в столице «войска переходят на сторону восставшего народа»{667}.

Во время доклада Алексеев передал Императору Николаю II телеграмму М. В. Родзянко, в которой тот требовал восстановить работу Думы и «немедленно призвать новую власть на началах, доложенных мною вашему величеству во вчерашней телеграмме»{668}.

Известия из Петрограда тяжело подействовали на Государя, который 27 февраля был «заметно более сумрачен и очень мало разговорчив»{669}.

27 февраля Император Николай II приказал генерал-адъютанту Н. И. Иванову двигаться на Петроград с преданным ему воинским отрядом Георгиевских кавалеров.

Вечером 27 февраля генерала М. В. Алексеева вызвал по прямому проводу Великий Князь Михаил Александрович, которого весь вечер 27 февраля усиленно обрабатывал Родзянко{670}. Председатель Государственной думы убеждал Великого Князя подействовать на Государя и убедить его согласиться на Ответственное министерство. Родзянко даже предлагал Михаилу Александровичу совершить прямую измену своему державному брату и принять на себя верховную власть. Великий Князь Михаил Александрович от участия в подобном государственном перевороте отказался, но позвонить в Ставку согласился.

Великий Князь просил М. В. Алексеева доложить Государю, что он считает необходимым роспуск совета министров и назначение во главе правительства лицо, пользующееся уважением в широких слоях населения, поручив ему составить кабинет по его усмотрению. По мнению Великого Князя, таким лицом мог бы стать князь Г. Е. Львов{671}.

Император Николай II передал брату через М. В. Алексеева, что все мероприятия, касающиеся перемен в личном составе, царь откладывает до своего прибытия в Царское Село. Император Николай II уведомил Великого Князя, что в Петроград отправляются войска из четырёх пехотных и четырёх кавалерийских полков{672}.

Генерал М. В. Алексеев, передав Великому Князю Михаилу Александровичу ответ Государя, поспешил добавить от себя, что полностью поддерживает необходимость назначения нового правительства{673}. Этими словами, предназначенными, конечно, не Михаилу Александровичу, а М. В. Родзянко, Алексеев продемонстрировал думцам свою готовность к сотрудничеству.

Вслед в 22 ч 45 мин на имя Императора Николая II пришла телеграмма князя Н. Д. Голицына, в которой извещалось, что уличные беспорядки «сегодня приняли характер военного мятежа»{674}.

Председатель Совета министров сообщал царю о введении в Петрограде осадного положения и умолял немедленно отправить в отставку всё правительство, в первую очередь министра внутренних дел А. Д. Протопопова. Князь Голицын просил назначить главою правительства лицо, «пользующееся доверием в стране». Из этой телеграммы видно, что Н. Д. Голицын находился под сильным влиянием Родзянко. Ответ Государя был жёстким. Император указал князю, что в столицу назначен новый военный начальник, а самому Голицыну «предоставлены все необходимые права по гражданскому правлению». Что касается перемен в личном составе правительства, то их Николай II считал «при данных обстоятельствах недопустимыми»{675}.

Генералы М. В. Алексеев и А. С. Лукомский пытались воздействовать на Государя и убеждали его согласиться с предложениями Н. Д. Голицына{676}. Однако Император Николай II указал, что он своё решение не изменит, «а поэтому бесполезно мне докладывать ещё что-либо по этому вопросу»{677}.

Около полуночи 27 февраля Император Николай II внезапно принял решение о своём отъезде из Ставки в Царское Село. Мотивы поспешности принятия Государем этого решения до сих пор не выяснены. До этого Император Николай II был категорически против отъезда из Могилёва. Даже 27 февраля, после получения угрожающих телеграмм М. В. Родзянко, С. С. Хабалова и М. А. Беляева, Государь, по свидетельству В. Н. Воейкова, «не хотел уезжать из Могилёва»{678}. Император Николай II планировал вернуться в Петроград 1 марта, что видно из его телеграммы Императрице от 27 февраля: «Её Величеству. Сердечно благодарю за письма. Выезжаю завтра в

2.30. Конная гвардия получила приказание немедленно выступить из Нов [города] в город [Петроград]. Бог даст, беспорядки в войсках скоро будут прекращены. Всегда с тобой. Сердечный привет всем. Ники»{679}.

Ещё в 20 ч 27 февраля Николай II приказал В. Н. Воейкову сообщить А. Д. Протопопову, что он прибудет в столицу «в среду 1 марта 3 час. 30 мин. дня»{680}.

О том, что решение было принято Императором Николаем II внезапно, видно из воспоминаний лиц свиты. Так, А. А. Мордвинов вспоминал, что около 23 часов 30 минут 27 февраля он сообщил, что «на завтра утром назначено наше отбытие в Царское Село». Мордвинов отправился гостиницу, чтобы дать распоряжение прислуге готовить багаж к отъезду. Войдя в гостиницу, Мордвинов был изумлён, узнав, что прислуга уже знала об отъезде и была в полной готовности. Выяснилось, что за несколько минут до прихода Мордвинова «было передано по телефону извещение всем быть немедленно готовыми к отъезду, так как императорский поезд отойдёт не завтра утром, а сегодня же около 12 часов ночи. Было уже около половины двенадцатого»{681}.

Генерал Д. Н. Дубенский вспоминал, что около 23 часов к нему зашёл барон В. Н. фон Штакельберг и «взволнованным голосом сказал: „Скорее собирайтесь. Мы сейчас уезжаем. Государь едет в Царское. Происходят такие события, что нельзя сказать, чем всё это кончится“»{682}.

Принятие царём решения о немедленном отъезде обычно объясняется его волнением за свою семью, поводом для которого стал звонок в Ставку из Царского Села гофмаршала графа П. К. Бенкендорфа, сообщившего о грозящей Императрице и детям опасности. Эту версию в своих воспоминаниях поддерживают и В. Н. Воейков, и А. А. Мордвинов. В. Н. Воейков писал, что Государь категорически запретил вывозить семью из Царского Села, сказав при этом: «Ни в коем случае… Больных детей возить поездом… ни за что…»{683}.

Однако сам граф Бенкендорф в своих мемуарах опровергал Воейкова. Граф писал, что утром 27 февраля ему пришло сообщение от военного министра генерала М. А. Беляева, что М. В. Родзянко предупредил министров, что Государыня находится в опасности и «должна немедленно уехать, так как никто не сможет к утру поручиться за её безопасность».

П. К. Бенкендорф сообщил об этом в Могилёв В. Н. Воейкову и предложил просить Государя отдать распоряжение об отъезде Императрицы и находящихся с нею детей. «В ответ Император распорядился, чтобы поезд был готов, и просил передать Императрице, чтобы до утра она никому ничего об этом не говорила. Сам он уедет ночью в Царское Село и прибудет утром 1 марта». Бенкендорф передал повеление Государя генералу Беляеву. Бенкендорф далее пишет, что «всё было готово к отъезду на следующий день. Императрица приняла нас в 10 часов утром. Мы сообщили Её Величеству, что Император оставил Могилёв и ожидается в Царском следующим утром в 6 часов. Императрица сказала нам, что она ни в коем случае не согласна уезжать, не дождавшись Императора. Следовательно, было решено ждать прибытия Императора»{684}.

Таким образом, из этих мемуаров графа П. К. Бенкендорфа видно, что инициатором отъезда семьи был Император Николай II. Причём, по свидетельству Бенкендорфа, царь, отдав тайный приказ вывезти супругу и детей из Царского Села 28 февраля, сам собирался прибыть в столицу 1 марта.

Ясно, что главной целью возвращения Императора Николая II в Петроград была не безопасность семьи.

Эмигрантский писатель В. Криворотов писал, что «было ошибкой думать, что Царь спешил в Царское Село исключительно из боязни за свою семью, жену и детей. Государь должен был сознавать, что его появление там, в центре пылающих страстей, не могло никоим образом защитить семью от распоясывавшейся толпы. Своим решением отправиться туда Царь хотел разрубить узел всеобщего трусливого бездействия»{685}.

Скорее можно предположить, что поздно вечером 27 февраля Император Николай II осознал существование против него военного заговора в Могилёве. По словам генерала А. С. Лукомского, царь, «находясь в Могилёве, не чувствовал твёрдой опоры в своём начальнике штаба генерале Алексееве»{686}. Император решил любой ценой прорваться в Петроград, куда должны были подоспеть отправляемые им верные части с фронта.

Как только генералитет Ставки узнал, что Николай II хочет немедленно уехать из Ставки, на него началось оказываться мощное давление, чтобы он не покидал Могилёва{687}.

Поздно вечером генерал А. С. Лукомский отправился к генералу М. В. Алексееву и стал настаивать, чтобы тот пошёл к Государю и отговорил его от возвращения в Царское Село. Алексеев немедленно пошёл к царю, но тот твёрдо решил ехать{688}.

В. Н. Воейков вспоминал, что, узнав от него о предстоящем отъезде царя, М. В. Алексеев с «хитрым выражением лица» и с «ехидной улыбкой» спросил: «А как же он поедет? Разве впереди поезда будет следовать целый батальон, чтобы очищать путь»{689}.

В. Н. Воейков немедленно отправился к Государю и передал ему «загадочный разговор с Алексеевым», стараясь «разубедить Его Величество ехать при таких обстоятельствах», но «встретил со стороны Государя непоколебимое решение во что бы то ни стало вернуться в Царское Село»{690}.

Император Николай II счёл нужным перед отъездом дезинформировать Алексеева, передав ему, что решил остаться в Могилёве. Это известие вызвало у генерала Алексеева удовлетворение. Но Государь, ничего не сообщив начальнику штаба, ночью выехал к императорскому поезду{691}.

Генерал П. К. Кондзеровский вспоминал, что ночью 27 февраля он «ещё не спал, когда услышал сильный гул от быстрого движения нескольких автомобилей. Бросившись к окну, я увидел, что мимо, полным ходом, промчались по направлению к вокзалу царский автомобиль и за ним все машины со Свитой. Ясно, что Государь уезжал из Ставки. Какое-то жуткое впечатление произвел этот отъезд в глухую ночь»{692}.

Не менее необычно-мрачное впечатление производил сам императорский поезд, который стоял у перрона вокзала «в полной темноте, без единого огня, с наглухо завешанными окнами»{693}. На перроне не было заметно и обычной охраны.

По всему было видно, что отъезд Государя был поспешным и максимально законспирированным. Около 4 часов утра от Могилёва отошёл свитский поезд. Через час в темноту двинулся Собственный Его Императорского Величества поезд литера «А».

В 5 ч 35 мин в Департамент полиции ушла телеграмма от полковника Еленского: «Государь Император благополучно отбыл пять утра вместо двух с половиною дня»{694}.

27 февраля 1917 г. Петроград

27 февраля утром правительством наконец-то был опубликован Указ о перерыве занятий Государственной думы. Однако правительством не было принято никаких мер, чтобы в Думу никого не пускали. С 9 часов утра Таврический дворец стал заполняться депутатами. Но никого из думских «вождей» видно не было. Депутат С. П. Мансырев вспоминал, что в Думе «не было ни одного сколько-нибудь значительного по руководящей роли: ни членов президиума, ни лидеров партий, ни даже главарей Прогрессивного блока»{695}.

До собравшихся во дворце депутатов стали доходить ужасающие слухи о масштабах разыгравшихся в столице беспорядков.

В 7 часов утра начался мятеж в двух учебных командах запасного батальона Лейб-гвардии Волынского полка. За день до событий две команды «волынцев» под командованием двадцатипятилетнего штабс-капитана И. С. Лашкевича 26 февраля проявили стойкость в отражении натиска революционной толпы на Знаменской площади. Отличился и старший фельдфебель первой роты Т. И. Кирпичников. Он выхватил из рук революционного боевика самодельную бомбу (гранату) и сдал её полицейским.

Однако тот же Кирпичников в ночь с 26 на 27 февраля в казарме вёл агитацию среди солдат, убеждая их не подчиняться офицерам и не стрелять по толпе. В тёмной казарме Кирпичников был не один, а вместе с революционным агитатором{696}. Настроением солдат никто из офицеров не интересовался, их даже не было в казарме в эти тревожные дни.

Около 7 часов утра штабс-капитан И. С. Лашкевич вышел перед построившейся первой ротой. Она приветствовала его, как обычно. Штабс-капитан произнёс перед ротой короткую речь, объяснил её задачи и прочитал телеграмму Государя. Тогда Т. И. Кирпичников заявил офицеру, что солдаты отказываются выходить на улицу. И. С. Лашкевич побледнел и вышел из казармы, но внезапно упал, убитый выстрелом в затылок. Убийство это было приписано Кирпичникову, из которого февралисты создали образ революционного героя. Он был произведён Временным правительством в унтер-офицеры, награждён генералом Л. И. Корниловым Георгиевским крестом. С Кирпичниковым спешили сфотографироваться французские и английские политические деятели. По всей видимости, Кирпичников не имел отношения к убийству штасб-капитана Лашкевича. В кровавые февральско-мартовские дни в Петрограде, Кронштадте и Гельсингфорсе было убито много талантливых офицеров, в том числе и старших. В их числе: командир запасного батальона Лейб-гвардии Павловского полка полковник А. Н. Экстен (убит 26 февраля), начальник учебной команды запасного батальона Лейб-гвардии Волынского полка штабс-капитан И. С. Лашкевич (убит 27 февраля), командир крейсера 1-го ранга капитан 1-го ранга М. И. Никольский (убит 28 февраля), главный командир Кронштадтского порта адмирал Р. Н. Вирен (убит 1 марта).

Все они якобы были убиты в результате самосуда «возмущённых» солдат (матросов). Однако при внимательном изучении обстоятельств убийств этих офицеров выясняется, что большей частью этот самосуд был не более чем кровавой легендой, призванной скрыть убийства офицеров профессиональными боевиками. Эти профессиональные убийцы обычно стреляли в свою жертву из толпы военнослужащих, которых потом и считали причастными к убийству. Кроме того, в февральские дни в Петрограде и в зоне дислокации кораблей Балтийского флота действовали боевые группы, одетые в матросскую и офицерскую русскую форму. Тактика боевиков была понятной: таким образом солдатам и матросам отрезался путь назад, ибо после убийства офицеров они были уверены, что их расстреляют.

Убийство штабс-капитана И. С. Лашкевича сыграло решающую роль в переходе солдат на сторону мятежников. «Солдаты, — писал Г. М. Катков, — внезапно почувствовали, что возврата им нет. С этого момента их судьба зависела от успеха мятежа, а успех этот мог быть обеспечен только в том случае, если к Волынскому полку немедленно присоединяться другие»{697}.

Командование запасным батальоном Волынского полка пребывало в преступном бездействии. Восставших никто не арестовал, к ним даже никто из офицеров не вышел{698}.

Командир батальона полковник Висковский бежал в неизвестном направлении. Офицеры разошлись. Солдаты, которые после убийства штабс-капитана Лашкевича находились в замешательстве, стали группироваться вокруг Кирпичникова. Взбунтовавшаяся команда «волынцев» двинулась к «преображенцам», из которых к ним присоединилась 4-я рота. Объединённый отряд отправился к «литовцам», по дороге убив полковника, ведавшего нестроевыми частями. Как вспоминал генерал К. И. Глобачёв: «К 12 часам дня взбунтовались и перешли на сторону рабочих четыре полка: Лейб-гвардии Волынский, Лейб-гвардии Преображенский, Лейб-гвардии Литовский и Сапёрный. Казармы всех этих четырёх частей были расположены в районе Таврического дворца, и эти части стали первым оплотом революционной цитадели»{699}.

Это высказывание Глобачёва очень неточное. На самом деле речь шла не о вышеназванных гвардейских полках, а об их запасных батальонах, да и то об их учебных ротах. Кроме того, не приходится и говорить о том, что эти части сознательно «перешли на сторону рабочих». Скорее, речь шла о растерянности солдат, их страхом перед возможным наказанием и полным отсутствием их начальства, то есть офицеров. Вообще, как писал Г. М. Катков, «в этот решающий день, 27 февраля, поведение офицеров Петроградского гарнизона имело большие последствия»{700}.

Редкие исключения убедительно доказывают, что, если бы офицеры проявили в февральские дни стойкость и мужество, мятеж был бы подавлен. 27 февраля командир Самокатного батальона полковник И. Н. Балкашин со своими солдатами целые сутки вёл успешный бой с бунтовщиками, не получая никакой поддержки. Утром 28 февраля полковник Балкашин обратился к штурмующей толпе с речью, в которой заявил, что его солдаты выполняли только свой долг. В этот момент он был убит опять-таки из толпы, и опять-таки «случайной» пулей.

«Случай с Самокатным батальоном, — пишет Г. М. Катков, — показывает, что мог бы сделать решительный и пользующийся популярностью офицер»{701}.

Это мнение подтверждается и действиями отряда офицера Лейб-гвардии Преображенского полка полковника А. П. Кутепова, который, прибыв с фронта в отпуск в Петроград, попал в водоворот революционных событий. Вызванный генералом Хабаловым, полковник Кутепов получил приказ «оцепить район от Литейного моста до Николаевского вокзала и все, что будет в этом районе, загнать к Неве и там привести в порядок»{702}.

А. П. Кутепов проявил присущую ему смелость и энергию, несколько раз рассеивая революционные толпы, ведя уличные бои с мятежниками. Однако поставленная ему задача была внезапно Хабаловым изменена, Кутепову было приказано возвращаться к Зимнему дворцу. Тем временем кутеповский отряд, голодный и усталый, не был поддержан другими находившимися в Петрограде воинскими частями. Кутепов остался без связи со штабом, без какой-либо поддержки и был вынужден вечером распустить свой отряд. Несмотря на неудачу, полковник Кутепов проявил мужество, стойкость и верность присяге.

Не соответствует действительности и утверждение К. И. Глобачёва, что взбунтовавшиеся «полки стали первым оплотом революционной цитадели». Никакой «цитадели» не было, точно так же как и «взбунтовавшихся полков». Об этом свидетельствовал один из организаторов заговора Д. С. Масловский (Мстиславский), который утверждал, что, «если бы в ночь с 27-го на 28-е противник мог бы подойти к Таврическому дворцу даже незначительными, но сохранившими строй и дисциплину силами, он взял бы Таврический с удара — наверняка защищаться нам было нечем»{703}.

Между тем к праздношатающимся вооружённым солдатам присоединились рабочие, революционные боевики и просто погромщики. Толпа ворвалась в городскую тюрьму «Кресты», освободив всех заключённых. Преступники всех категорий влились в революционную толпу. Было подожжено здание окружного суда, причём толпа мешала прибывшей пожарной команде тушить здание. Адвокат Н. П. Карабческий вспоминал: «Городовых тем временем беспощадно убивали. Полицейские дома и участки брали штурмом и сжигали; с офицеров срывали ордена и погоны и обезоруживали их; протестовавших тут же убивали»{704}.

В 16 ч в Мариинском дворце состоялось последнее заседание совета министров. Военный министр генерал М. А. Беляев потребовал от министра внутренних дел А. Д. Протопопова уйти в отставку, на что тот согласился. Протопопов был удручён, подавлен и даже выказывал желание покончить с собой. Так как Совет не имел права назначать или увольнять министров, и сам министр не имел право покинуть свой пост, это была исключительная прерогатива Императора, то князь Н. Д. Голицын рекомендовал Протопопову сказаться больным, с тем чтобы его заменил один из товарищей министра. Но это предложение повисло в воздухе. В 19 ч 33 мин М. А. Беляев от имени правительства отправил Государю телеграмму, в которой сообщил о введении в Петрограде осадного положения.

На этом заседание правительства закончилось. Когда министры покидали дворец, пришло известие, что арестован и доставлен в Думу председатель Государственного совета И. Г. Щегловитов. Связь с Думой была прервана, и никакой информации о том, что там происходит, правительство не имело.

События в Государственной думе в течение дня претерпели кардинальное изменение. В начале дня, получив Указ о роспуске, руководство Думы впало в панику. Нужно было либо подчиняться царскому указу, или его игнорировать. Второе означало официальное примыкание к революции. На это думское руководство пойти страшилось, но и бездействовать оно тоже не могло.

Во втором часу дня в Таврическом дворце появился секретарь Государственной думы октябрист И. И. Дмитрюков. Он сообщил о телеграммах Родзянко царю с настойчивым требованием образования Ответственного министерства и об отсутствии ответа на них. Тем не менее Дмитрюков высказал мнение, что беспорядки будут скоро подавлены{705}.

В этот момент в Думу приходят известия, что толпа взяла Арсенал, разграбила оружие и вооружилась им. Был разгромлен Окружной суд и освобождены заключённые, в том числе и уголовные, из тюрьмы «Кресты». Это сообщение вызвало у собравшихся депутатов полную растерянность: «Революции ждали почти все, но что она разразится теперь — не ожидал никто. Чувствовалась у всех совершенная неподготовленность к каким-либо действиям и совершенное отсутствие какого-либо плана»{706}.

Только в 14 часов 30 минут в Таврическом дворце появились М. В. Родзянко, П. Н. Милюков, С. И. Шидловский. Они быстро прошли мимо депутатов на совещание старейшин. В четвертом часу М. В. Родзянко торжественно пригласил всех депутатов в зал на частное совещание, так как официально Дума была распущена и проводить заседания не имела права. А. Ф. Керенский попытался не подчиниться царскому указу и призывал к этому и других депутатов, дав электрический звонок для сбора в большой зал заседаний. Но Родзянко приказал отключить большой звонок. На частном совещании стали озвучиваться разные предложения. Н. В. Некрасов предлагал ехать к главе правительства князю Голицыну и предложить ему назначить популярного генерала, А. А. Поливанова или А. А. Маниковского, для подавления бунта. М. А. Караулов, наоборот, предлагал немедленно возглавить события, а не искать помощи у правительства. Потом выступил трудовик В. И. Дзюбинский, который первым высказал идею создания Думой комитета, наделённого неограниченными полномочиями для восстановления порядка.

П. Н. Милюков возражал как Некрасову, так и Дзюбинскому, но лидер кадетов не окончил своей речи, как в зал вбежал ранее незаметно оттуда вышедший Керенский. В сильном возбуждении он стал кричать, что к Таврическому дворцу направляется огромная толпа, которая требует от Думы взять всю власть в свои руки. Керенский заявил, что он сможет толпу остановить. После этого он куда-то опять исчез. Вслед за ним стали быстро покидать здание Думы некоторые депутаты. Причём многие предпочли скрыться через окна.

В такой обстановке М. В. Родзянко поставил вопрос о создании Временного комитета Государственной думы «для водворения порядка в столице и для связи с общественными организациями и учреждениями».

Выбирали комитет уже немногие оставшиеся в зале депутаты под хорошо различаемые крики и бряцание винтовок из соседнего зала: в Таврический дворец хлынула толпа народа, многие из которого были вооружены. В состав комитета вошли М. В. Родзянко (председатель), П. Н. Милюков, Н. В. Некрасов, В. А. Ржевский, В. В. Шульгин, М. А. Караулов, А. И. Коновалов, А. Ф. Керенский, Н. С. Чхеидзе.

Пока шли выборы комитета, во дворце творились бесчинства: ворвавшаяся толпа смяла караул и убила его начальника, заняв все помещения Государственной думы. Почти все депутаты бежали. Но некоторые из них, «Керенский, Чхеидзе и другие, были родственны этой нахлынувшей толпе. Только они нашли общий язык с ней, только они не боялись говорить с ней»{707}.

Большинство депутатов не знало, что весь этот «поход революционного народа» в Государственную думу был организован Керенским и его союзниками. Керенский действовал через своих сподвижников по Трудовой фракции: секретаря трудовиков В. Б. Станкевича, который в годы войны закончил военное училище и служил военным инженером, М. Н. Петрова, М. Н. Березина, В. И. Чарнолусского и других{708}. Станкевич писал, что непосредственно перед 27 февраля 1917 г. он разговаривал с М. Н. Петровым, который «стал говорить о необходимости военного выступления против правительства». Именно Петров предложил Станкевичу «собрать офицеров и убедить их подписать резолюцию о подчинении батальона Государственной думе».

Весьма интересна роль в организации захвата Таврического дворца руководства Центрального военно-промышленного комитета, который выдвигал в «диктаторы» фигуру генерала А. А. Маниковского{709}.

Один из организаторов захвата Таврического дворца В. И. Чарнолусский потребовал от Родзянко «немедленно низложить с престола династию Романовых, исключить из состава Государственной думы всех депутатов правее кадетов и взять власть в руки Думы»{710}.

А. Ф. Керенский не только вошел во Временный комитет Государственной думы, но и вместе со своим революционным штабом, который называли «штабом Керенского», вошёл в военную комиссию ВКГД, возглавляемую А. И. Гучковым. В «штаб Керенского» входили: С. Д. Мстиславский (Масловский), В. Н. Филипповский, П. И. Пальчинский. Именно «штаб Керенского» организовал захват важнейших стратегических объектов города и начал аресты министров Императорского правительства. По существу 27 февраля 1917 г. состоялось своеобразное революционное 18 е брюмера Александра Керенского и фактическое исчезновение Государственной думы Российской империи из политической жизни.

Вечером 27 февраля Керенский ещё больше закрепил своё положение, войдя в состав только что образовавшегося Временного исполнительного комитета совета рабочих депутатов, который немедленно встал в оппозицию Временному комитету Государственной думы. Совет расположился там же, где и Комитет, в Таврическом дворце.

Керенский распоряжался в здании Государственной Думы на правах хозяина. Б. Г. Сергиев вспоминал, что уже около 16 часов дня Керенский сидел в Полуциркульном зале, где и отдавал распоряжения{711}.

Стремительность событий, происшедших 27 февраля и вознёсших на гребень волны Керенского и его сторонников, повергли Прогрессивный блок в состоянии шока. События развивались совсем не по тому сценарию, который они так долго вырабатывали в 1915–1916 гг., сидя в своих уютных кабинетах. Ведь заговорщики планировали переворот, при котором у власти окажутся они, а не присяжный поверенный Керенский. Кроме того, в их планах было сохранение монархической формы правления, которая делала их приход к власти как бы легитимным. Будущий комиссар временного правительства А. А. Бубликов писал, что в те дни «ни один ответственный политический деятель, даже такой, как лидер октябристов А. И. Гучков, лично почти физически не переваривавший Николая II, не заходил в своих желаниях дальше мечтаний о персональном низложении Николая, чтобы в период регентства Михаила над несовершеннолетним Алексеем попытаться создать в России нечто аналогичное английскому государственному строю с царём, царствующим, но не управляющим»{712}.

У руководства Временного комитета (ВКГД) было две возможности остаться у власти и оттеснить от неё Керенского. Первое: добиться от Великого Князя Михаила Александровича согласия стать регентом и утверждение им в качестве регента нового правительства во главе с М. В. Родзянко или князем Г. Е. Львовым. Второе: попробовать добиться от великого князя убедить Государя поручить М. В. Родзянко или Г. Е. Львову сформировать новое правительство.

27 февраля во второй половине дня Родзянко позвонил Великому Князю Михаилу Александровичу в Гатчину и попросил его спешно приехать в Петроград. Правда, не исключено, что Родзянко действовал в этом вопросе в согласии с Керенским. Для Керенского приезд Великого Князя, потенциального регента, в подконтрольный революционерам Петроград был выгоден. Здесь было намного легче его изолировать, чем в далёкой Гатчине.

Михаил Александрович прибыл в столицу около 18 ч. вечера 27 февраля. Вместе с М. В. Родзянко он отправился в Мариинский дворец на заседание императорского правительства. Между тем А. Д. Протопопов убеждал министров немедленно арестовать Родзянко, так как он, по оперативным данным Протопопова, действовал на стороне революции{713}.

В правительстве этим предупреждениям А. Д. Протопопова не вняли, и около 20 ч вечера в Совет министров приехали Великий Князь Михаил Александрович и М. В. Родзянко. Князь Н. Д. Голицын, М. В. Родзянко обсуждали с Великим Князем текст, который Михаил Александрович должен был передать Государю. Князь Голицын, военный министр генерал Беляев и Великий Князь согласились с политическими требованиями Родзянко об Ответственном министерстве. На следующий день, 28 марта, почти все министры Императорского правительства будут арестованы «штабом Керенского».

В. М. Хрусталёв приводит материалы Российского зарубежного исторического архива, в которых сообщается об имевших место вечером 27 февраля в Мариинском дворце переговорах между представителями ВКГД и Великим Князем Михаилом Александровичем{714}. Эти переговоры шли одновременно с заседанием правительства.

Со стороны Временного комитета на переговорах присутствовали М. В. Родзянко, Н. В. Некрасов, И. И. Дмитрюков и Н. В. Савич. В своих воспоминаниях министр торговли и промышленности императорского правительства князь В. Н. Шаховской вспоминает, что тогда же он видел во дворце «сияющую фигуру Гучкова»{715}.

Депутаты предложили Великому Князю принять на себя всю власть до возвращения из Ставки Императора Николая II. Цель членов ВКГД была ясна: любым путём не допустить возвращения Государя.

Члены Комитета настойчиво убеждали Михаила Александровича взять власть в свои руки. Михаил Александрович от захвата власти отказался и заявил, что желает переговорить с князем Н. Д. Голицыным. Происходившее в это время заседание Совета министров было прервано, и князь Н. Д. Голицын встретился с Михаилом Александровичем. Однако Родзянко не дал им переговорить наедине и присутствовал при их разговоре. Родзянко начал требовать от Голицына немедленной отставки и передачи власти ВКГД. Голицын ответил, что подал Государю телеграмму с прошением об отставке, но пока не придёт ответ царя, он власть передавать никому не имеет права. На что Родзянко с угрозой сказал Голицыну, что он и все министры будут скоро арестованы{716}.

Пока Родзянко переговаривался с Голицыным на заседании Совета министров в Мариинском дворце, Керенский направил туда броневики с целью запугать правительство и заставить его передать власть ВКГД.

По окончании своей беседы с князем Голицыным Великий Князь вернулся в комнату, где находились члены Государственной думы, которые стали настойчиво требовать от Михаила Александровича принятия на себя регентства и согласия с отстранением Императора Николая II от власти. На что Великий Князь Михаил Александрович заявил, что без согласия Государя он этого сделать не может{717}.

Около 21 ч, согласно протоколу, «Великий Князь Михаил Александрович изъявил согласие на предложение, сделанное ему делегацией от Государственной думы, принять на себя власть в том случае, если по ходу событий это окажется совершенно необходимым»{718}.

Об этом своём согласии Великий Князь Михаил Александрович не записал ни в своём дневнике, чья подлинность, впрочем, вызывает большие сомнения, не высказал в телеграфном разговоре с Государем.

Глава 3

Император Николай II по пути в Петроград. 28 февраля — 1 марта 1917 г

Ночь 28 февраля 1917 г. Собственный Его Императорского Величества поезд

Император Николай II, прибыв ночью в свой поезд, тотчас принял генерал-адъютанта Н. И. Иванова, которого царь долго инструктировал по поводу его миссии в Петрограде. Камер-фурьерский журнал от 28 февраля 1917 г. сообщает, что Государь принимал Иванова с 2 ч 10 мин ночи до 5 ч. утра, когда «императорский поезд отбыл со станции „Могилёв“ в Царское Село»{719}.

Подробности разговора Государя с Н. И. Ивановым остаются неизвестными. Д. Н. Дубенский пишет со слов Иванова, что Император Николай II излил душу генералу и сказал: «Я берёг не самодержавную власть, а Россию. Я не убеждён, что перемена формы правления даст спокойствие и счастье народу»{720}.

9 апреля 1917 г. генерал Н. И. Иванов, будучи арестованным Временным правительством, в письме к А. И. Гучкову уверял, что он, Иванов, «царизмом заражён быть не мог и не был», а отправлялся 28 февраля в Петроград, не будучи «руководим заботою о каких-либо личных или фамильных интересах Царя»{721}.

Описываемый Д. Н. Дубенским в сусальных тонах разговор Государя с Н. И. Ивановым крайне сомнителен. По общим оценкам, Император Николай II с посторонними людьми был человеком замкнутым. А. Д. Протопопов вспоминал, что царь «ужасно мало говорил. Он был очень мил, любезен. Но про дела никогда не говорил сам. Он скажет: „да“, „так“, „я думаю“. Он очень был осторожный на слова человек, очень осторожный»{722}.

Кроме того, Император Николай II до конца даже в Пскове отказывался обсуждать возможность введения парламентского строя в России. Тем более представляется странным, что он стал обсуждать этот вопрос с Н. И. Ивановым. Генерал Иванов в своём письме к Гучкову пояснял, что из разговора с Государем он понял, что тот «решил перейти к управлению отечеством при посредстве министерства доверия»{723}.

Г. М. Катков писал, что после февральского переворота Н. И. Иванову было важно «оправдать свою миссию и рассеять подозрение, что она была направлена против Государственной думы»{724}.

Но кое-что касательно целей и задач, поставленных Государем перед Ивановым, можно узнать из письма последнего к Гучкову. «Николай II, — писал Н. И. Иванов, — приказал мне передать генералу Алексееву его, Николая II, „приказание“ сообщить председателю совета министров о том, чтобы все министры исполняли требования главнокомандующего войсками Петроградского военного округа беспрекословно»{725}.

В этом и заключалась главная задача экспедиции Н. И. Иванова: в Петроград должен был прибыть не просто очередной военный, а генерал-адъютант царя, которому должны были подчиняться все, в том числе и министры. При этом Император Николай II был далёк от мысли, что батальон Георгиевских кавалеров, в количестве 800 человек, который следовал с Ивановым, сможет подавить петроградский бунт. Задачи батальона были другими: он должен был взять под охрану Царское Село{726}.

Кроме того, генерал Иванов и его батальон должны были охранять Государя по его прибытии в Царское Село. Подавлять мятеж должны были войска, снятые с фронта, которые были обязаны послать с разных фронтов главнокомандующие. Таким образом, от генерала Н. И. Иванова требовалось в первую очередь обеспечить наличие в столице законной власти и безопасность приезда Императора в Царское Село.

Однако поезд с Ивановым и его Георгиевским батальоном вышли из Могилёва «лишь в час дня 28 февраля, через семнадцать часов после того, как Государь отдал своё распоряжение. Ставка не торопилась»{727}.

Сам Н. И. Иванов объяснял свой столь поздний отъезд нежеланием «нарушать военного графика»{728}. Длительная задержка отправки отряда генерала Иванова привела к тому, что Император Николай II оказался в пути без военной поддержки.

28 февраля 1917 г. Вторник. Собственный Его Императорского Величества поезд

Первой странностью возвращения Государя в из Ставки в Царское Село является избранный маршрут следования. В отличие от предыдущих он был не напечатан на толстом картоне, а лишь наскоро написан на клочке бумаги, что лишний раз подтверждает поспешность и внезапность отъезда{729}.

По поводу маршрута генерал А. И. Спиридович писал: «Прямое, кратчайшее расстояние от Могилёва до Царского Села по Московско-Виндаво-Рыбинской дороге — 759 вёрст. Но соглашением инспектора императорских поездов Ежова и дворцовым комендантом для Государя был установлен Могилёв — Орша — Вязьма — Лихославль — Тосно — Гатчина — Царское Село, протяжённостью около 950 вёрст, захватывающий пять различных дорог. Почему выбрали более длинный маршрут, когда, казалось бы, надо было спешить добраться до Царского Села, — неизвестно»{730}.

Г. М. Катков склонялся к тому, что маршрут был увеличен из-за того, что Император хотел, чтобы генерал Иванов и Георгиевский батальон прибыли бы в Царское Село обязательно раньше него. Поэтому императорские поезда, «чтобы не мешать движению на прямом пути из Могилёва на Петроград, должны были идти длинным окружным путём»{731}.

Как следует из дневника Императора Николая II, 28 февраля он встал в 10 часов утра{732}. За утренним кофе полковник А. А. Мордвинов заметил, что Государь «был более бледный, чем обыкновенно, но спокойный, приветливый, как всегда. Разговор был очень неоживлён и касался самых обыденных вещей»{733}.

По свидетельствам сопровождавших Государя лиц, всё в эту поездку было как всегда. На станциях присутствовали железнодорожное начальство, жандармы, охрана. Все отдавали честь царскому поезду. На одной из станции стоял следовавший на фронт встречный эшелона. Солдаты выбегали из вагонов и строились вдоль них, другие бежали вслед императорскому поезду. А. А. Мордвинов писал: «Его Величество встал из-за стола и подошёл к окну. Звуки гимна и громовое „ура“ раздались с платформы при виде Государя»{734}.

Однако утверждения, что всё в поездке было как обычно, не вполне соответствуют действительности. Д. Н. Дубенский и А. А. Мордвинов свидетельствуют, что в императорские поезда не подавались, как бывало раньше, агентские телеграммы, «и мы не знали, что делается в Петрограде». Возникает вопрос: почему не подавались эти телеграммы? Ответ на это мы находим в воспоминаниях полковника Мордвинова. Он пишет, правда, уже о событиях 4 марта, происшедших после «отречения», когда Государь был доставлен в Могилёв.

По свидетельству А. А. Мордвинова, Государю по-прежнему не подавали агентских телеграмм. «Днём на мой вопрос по поводу этого обстоятельства кто-то из офицеров штаба ответил, что это делается нарочно, по приказанию начальника штаба, так как известия из Петрограда настолько тягостны, а выражения и слова настолько возмутительны, что генерал Алексеев не решался ими волновать Государя»{735}.

Не вызывает сомнений, что если генерал М. В. Алексеев так «заботился» о Государе 4 марта, то он мог проявлять эту «заботу» и 28 февраля. Так как все телеграммы из Петрограда на имя Государя сначала попадали в Ставку и только затем передавались Дворцовому коменданту, то можно быть уверенным, что М. В. Алексеев имел полную возможность самому решать, какие из них передавать царю, а какие — нет. Так же перехватывались и телеграммы Государя, отправляемые из поезда. Таким образом, можно утверждать, что уже 28 февраля Император Николай II находился в информационной блокаде.

Эта блокада была создана Ставкой, с одной стороны, и революционным правительством, с другой.

После проследования Орши, в 13 ч 59 мин, была получена телеграмма от военного министра генерала М. А. Беляева. В ней министр сообщал, что «мятежники заняли Мариинский дворец. Благодаря случайно услышанному разговору, там теперь члены революционного правительства»{736}.

Затем Государю вручили телеграмму от выборных членов Государственного совета. Члены Государственного совета обращались к монарху «в сознании грозной опасности, надвинувшейся на родину». В телеграмме утверждалось, что «дальнейшее пребывание настоящего правительства у власти означает полное крушение законного порядка и влечет за собою неизбежное поражение на войне, гибель Династии и величайшие бедствия для России».

Члены совета настаивали на «решительном изменении Вашим Императорским Величеством направления внутренней политики», введении народного представительства, а также предлагали «немедленный созыв законодательных палат, отставку нынешнего совета министров и поручение лицу, заслуживающему всенародного доверия, представить Вам, Государь, на утверждение список нового кабинета, способного управлять страною в полном согласии с народным представительством»{737}.

По существу изложенные в телеграмме требования были требованиями Прогрессивного блока и кадетской оппозиции. В. Н. Воейков, попросивший разрешения войти в царский кабинет, застал Императора Николая II в раздумье с телеграммой в руках.

В 15 ч императорский поезд прибыл в Вязьму, и Государь послал Императрице Александре Феодоровне телеграмму, в которой сообщил, что «м ного войск послано с фронта»{738}. Эту телеграмму Государыня не получила.

В 18 ч императорский поезд прибыл на станцию Ржев. Государь несколько минут гулял по платформе.

Вслед за телеграммой членов Государственного совета, В. Н. Воейков доложил Императору Николаю II новую телеграмму от военного министра М. А. Беляева, который сообщал, что «положение по-прежнему тревожное. Мятежники овладели во всех частях города важнейшими учреждениями. Войска из-за утомления, а также под влиянием пропаганды бросают оружие и переходят на сторону мятежников». Беляев выражал убеждённость, что крайне желательно «скорейшее прибытие войск, так как до прибытия надёжной вооружённой силы мятеж и беспорядки будут только увеличиваться»{739}.

Тем временем в свитском поезде литера «Б» после 16 ч. узнали, что в Петрограде образовано новое революционное правительство и что императорское правительство свергнуто. Об этом оповещал в своей телеграмме «комиссар путей сообщения», член Государственной думы А. А. Бубликов. Кроме того, была получена телеграмма то ли от поручика, то ли от сотника Грекова, который объявлял себя комендантом станции Петроград и приказывал направить литерные поезда не в Царское Село, а непосредственно в мятежную столицу.

Эти сообщения отражали события в Петрограде. 28 февраля 1917 г. к вечеру при попустительстве Ставки свой контроль над железными дорогами провозгласил ВКГД в лице А. А. Бубликова, который объявил об этом в своей известной телеграмме.

Что же касается телеграммы К. Ф. Грекова, то она была прочитана генералом А. С. Лукомским начальнику штаба Западного фронта генерал-лейтенанту М. Ф. Квецинскому по прямому проводу ночью 1 марта. В этой телеграмме не было ни слова ни о литерных поездах, ни о том, что их нужно направлять в Петроград, а не в Царское Село{740}.

В 21 ч 27 мин императорский поезд прибыл на станцию Лихославль. Здесь поезда переходили на Николаевскую железную дорогу. Поезд был встречен начальником дороги и начальником жандармского полицейского управления генералом П. И. Фурса. П. И. Фурса доложил В. Н. Воейкову, что, согласно слухам, революционеры заняли Тосно. Кроме того, Фурса доложил о событиях в Петрограде и о телеграмме Бубликова железнодорожникам. Из Лихославля Государь направил Императрице телеграмму, в которой выразило надежду «завтра утром быть дома»{741}.

Императорский поезд двинулся дальше. Тем временем свитский поезд, который шёл впереди собственного, достиг Вышнего Волочка. Там лица свиты обсуждали маршрут дальнейшего движения поездов в связи с требованиями Грекова отправить литерные поезда в Петроград, а не в Царское Село. Генерал Д. Н. Дубенский высказал мысль, что «ехать далее не следует». Д. Н. Дубенский предложил «через Бологое направиться в Псков, где находится штаб Северного фронта, там генерал-адъютант Рузский, есть близко войска». В древнем тихом Пскове, по мнению Дубенского, «Его Величество спокойно может пробыть и определить создавшиеся обстоятельства и выяснить обстановку»{742}.

Это предложение Д. Н. Дубенского весьма странно. Ещё более выглядит утверждение генерала о том, что совещание лиц свиты согласилось с этим предложением. Никто даже не попытался узнать, насколько телеграмма Грекова серьёзна, насколько революционеры действительно контролируют железные дороги. Предложить Государю в столь ответственный момент, когда решалась судьба России и династии, отправиться в «тихий Псков» и там «спокойно пребывать и оценивать обстановку» мог только либо очень недалёкий человек, либо человек, сознательно стремящейся направить царя в изоляцию.

Как видно из воспоминаний генерала А. И. Спиридовича, совещание в свитском поезде приняло другое решение. Комендант императорских поездов подполковник Г. А. фон Таль «собрал совещание высших чинов, ехавших в поезде. По результатам обмена мнений Таль написал донесение Дворцовому коменданту: „По слухам получено распоряжение направлять литерные поезда из Тосно на Николаевский вокзал. Если действительно проезд на Гатчину будет закрыт, решили остановить поезд в Тосно. Прошу передать Ваши распоряжения в Малую Вишеру“»{743}.

Таль верно оценивал телеграмму Грекова как «слухи» и не собирался следовать в «тихий Псков». Таким образом, идея отправиться в Псков всецело принадлежала генералу Д. Н. Дубенскому. Именно Д. Н. Дубенский написал письмо лейб-хирургу С. П. Фёдорову, следовавшему вместе с Государем, и передал его через какого-то офицера. В письме Дубенский писал: «Дорогой Сергей Петрович, дальше Тосно поезда не пойдут. По моему глубокому убеждению, Его Величеству из Бологого надо повернуть на Псков (320 вёрсти там, опираясь на фронт генерал-адъютанта Рузского, начать действовать против Петрограда. Там, в Пскове, скорее можно отдать распоряжение о составе отряда для отправки в Петроград. Псков — старый губернский город. Население его не взволновано. Оттуда можно лучше помочь Царской Семье. В Тосно Его Величество может подвергнуться опасности. Пишу Вам всё это, считая невозможным скрыть, мне кажется, эту мысль, которая может помочь делу спасения Государя, его Семьи. Если мою мысль не одобряете — разорвите записку»{744}.

Последняя фраза доказывает, что действия Дубенского были не результатом «постановления» совещания в свитском поезде, а результатом самочинной деятельности Дубенского, которую он не хотел предавать огласке. Если вычленить из этого письма ключевые фразы, то получится следующее: «Дальше Тосно поезда не пойдут. Надо повернуть на Псков. Разорвите записку».

Если учесть, что Д. Н. Дубенский предлагал направить императорский поезд к генералу Н. В. Рузскому, к которому, по словам А. А. Мордвинова, «Его Величество, как и все мы», относился с очень малой степенью доверия, то действия Д. Н. Дубенского нельзя трактовать иначе как враждебные по отношению к Императору Николаю II.

Здесь необходимо отметить ещё одно обстоятельство: это адресат, кому Дубенский направил своё письмо, лейб-хирург Императора, выдающийся врач профессор С. П. Фёдоров. Почему-то этот врач во время трагических событий последних дней царствования Императора Николая II постоянно оказывался в их эпицентре. Причём его деятельность не имела ничего общего с врачебной. Именно у С. П. Фёдорова постоянно собирались члены свиты, которые постоянно с ним советовались, именно С. П. Фёдоров способствовал назначению царём генерала Н. И. Иванова, именно через Фёдорова

Императору передавались какие-то предложения. Такое впечатление, что этот человек играл роль связника. Во всяком случае, поведение С. П. Фёдорова никак нельзя назвать верноподданническим. А. А. Бубликов вспоминал, что когда он приехал 8 марта в Могилёв объявить об аресте Государя, то имел встречу с С. П. Фёдоровым, который излагал ему какие-то сведения от иностранных агентов. Сведения эти были настолько важны, что А. А. Бубликов повёз С. П. Фёдорова к М. В. Родзянко в Петроград. Там, в Таврическом дворце, ожидая приёма председателя Государственной думы, Фёдоров зашёл в уборную и выцарапал со своих погон вензель Императора{745}.

В 23 часа, когда императорский поезд прибыл в Вышний Волочёк, В. Н. Воейков получил донесение коменданта императорских поездов подполковника Г. А. фон Таля с предложением остановиться в Тосно. Воейков доложил об этом Императору Николаю II. После доклада у Государя Воейков направил Талю следующую телеграмму: «Настоять на движении в Царское Село».

Эта телеграмма была получена в Бологом подполковником Талем. «Всех нас удивил этот ответ, — пишет Д. Н. Дубенский, — некоторые из нас даже настаивали, чтобы задержаться в Бологом до подхода собственного поезда и ещё раз переговорить с Дворцовым комендантом, но в конце концов решили ехать дальше»{746}.

Через некоторое время свитский поезд прибыл в Малую Вишеру. В Малой Вишере к генералу С. А. Цабелю явился офицер Железнодорожного полка Герлях и доложил, что станции Любань и Тосно заняты революционными войсками. Генерал Дубенский писал, что офицер сообщил, что в Любани находятся мятежные роты Лейб-гвардии Литовского полка с пулемётами, что люди этой роты в Любани уже сняли с постов людей Железнодорожного полка. Герлях рассказал, что он едва сумел уехать из Любани на дрезине, чтобы доложить об опасности.

Факты, изложенные Герляхом, не соответствовали действительности. На самом деле в Любани какие-то случайные запасные части разгромили вокзальный ресторан Байрашева{747}.

Случайным, по его утверждению, свидетелем этого стал С. П. Мельгунов{748}. Беспорядки были быстро пресечены, и никаких «революционных войск» в Любани не было{749}.

Снова никакой попытки проверить эти сведения или хотя бы связаться по телефону с Любанью лицами свиты предпринято не было. Они приняли решение ожидать в Малой Вишере «подхода „собственного поезда“ для доклада полученных известий Его Величеству»{750}.

Собственный императорский поезд подошёл к Малой Вишере в 2 часа ночи. Почти все в нём спали. А. А. Мордвинов не спал, он ждал прибытия в Малую Вишеру, так как по его словам: «надеялся увидать губернатора, или кого-нибудь из губернского начальства, обыкновенно выезжавших для встречи Государя на эту станцию, и от них узнать, что делается в наших краях»{751} (Мордвинов был родом из Новгородской губернии — П. М.).

А. А. Мордвинов не сообщает, прибыл ли новгородский губернатор, а им в феврале 1917 года был тайный советник М. В. Иславин, на вокзал Малой Вишеры для встречи Императора. По мемуарам можно сделать отрицательный вывод, так как А. А. Мордвинов замечает: «Не найдя на платформе никого из своих новгородских знакомых и ожидающего фельдъегеря, я поспешил войти в служебный вагон».

Если учесть, что ни в воспоминаниях генерала Д. Н. Дубенского, ни в воспоминаниях полковника А. А. Мордвинова ни слова не говорится о встречах с губернатором, то это обстоятельство можно отнести к ещё одной странности этой поездки.

Прибыв в Малую Вишеру, пассажиры собственного императорского поезда с удивлением обнаружили стоящим на вокзале свитский поезд, который должен был быть уже далеко впереди. На недоумённый вопрос А. А. Мордвинова о причинах задержки Д. Н. Дубенский ответил, что «нам не советуют ехать дальше, так как, по слухам, Любань и Тосно тоже заняты революционерами, и мы решили подождать вас, чтобы спросить, как поступать дальше»{752}.

Генерал С. А. Цабель разбудил генерала Воейкова и доложил ему о занятии Любани и Тосно. Как пишет Дубенский, «через несколько минут генерал Воейков вышел в коридор с всклокоченными волосами и начал с нами обсуждать, что делать. Некоторые из нас советовали ехать назад в Ставку, другие указывали на Псков. Генерал Воейков, помнится, сам не высказывался определённо ни за то, ни за другое предложение»{753}.

В. Н. Воейков говорил на допросе Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства (ЧСК), что, получив сведения о захвате Любани и Тосно, он разбудил Государя и доложил ему обстановку. Государь выслушал спокойно и приказал повернуть обратно на Бологое, а в Бологом свернуть на запад и идти на Псков, потому что там есть аппарат Юза (усовершенствованный телеграфный электромеханический аппарат, изобретение английского физика Д. Юза), то есть прямое сообщение с Петроградом. В. Н. Воейков вышел от Государя весёлым и сказал лицам свиты: «Мы едем в Псков, теперь вы довольны?»

Таким образом, по Воейкову и Дубенскому, получается, что Император Николай II сам согласился с ранее им отвергаемым предложением ехать в Псков.

Остаётся непонятным, почему Государь, который ещё четыре часа назад в Вышнем Волочке проигнорировал слухи о занятии Тосно и твёрдо приказал следовать в Царское Село, вдруг в Малой Вишере поверил точно таким же слухам о захвате Любани и приказал уезжать в Псков? Что изменилось в Малой Вишере по сравнению с Вышним Волчком? Ровным счётом ничего. Тем более что, по свидетельству А. А. Мордвинова, начальник императорских поездов М. С. Ежов заверил, что «путь не испорчен и до Любани свободен. Он добавил, что Тосно и Гатчина, через которые нам приходилось разворачивать на Царское, лишь по слухам заняты бунтующими и теперь идёт проверка этих слухов»{754}.

Весьма сомнительно, чтобы Император Николай II, который считал чрезвычайно важным как можно скорее прорваться в Царское Село, вдруг решил поехать за 320 вёрст от него назад пообщаться по Юзу. Эти переговоры не давали ничего по сравнению с той катастрофической потерей времени, к которой они бы привели.

В своих воспоминаниях В. Н. Воейков по-другому, чем на допросе в ЧСК, описывал свой разговор с Государем в Малой Вишере. Воейков свидетельствовал, что после своего доклада Государю о занятии Тосно, он спросил, «что ему угодно решить». На встречный вопрос Государя, что Воейков думает сам, дворцовый комендант ответил, что он считает безусловно нежелательным ехать на Тосно. Воейков сказал, что «из Малой же Вишеры можно проехать на Бологое и оттуда попасть в район, близкий к действующей армии… Государь мне ответил, что хотел бы проехать в ближайший пункт, где имеется аппарат Юза»{755}.

Таким образом, из этого отрывка, видно, что Император Николай II не предлагал ехать в Псков. Он хотел проехать к ближайшей станции, где была прямая связь с Петроградом.

Нас хотят уверить, что такая прямая связь была только в Пскове. Однако это не так. Прямой провод имелся на станции Дно{756}. Кстати, почти наверняка телеграфный электромеханический аппарат был и на станции Бологое, так как ещё в 1865 г. Д. Юз был приглашен в Россию для руководства вводом в эксплуатацию своих аппаратов на телеграфной линии Петербург флота Москва{757}. Как известно, Бологое — крупнейшая станция между Петербургом и Москвой, и странно, если она не была оборудована современной телеграфной связью.

А. А. Мордвинов излагает причины разворота на Бологое несколько в ином ключе. Он пишет, что в три часа ночи лёг спать и, проснувшись утром, обнаружил, что поезд идёт в обратном направлении. Ситуацию разъяснил граф А. Н. Граббе, который сообщил, что пришло подтверждение, что Любань занята большой толпой восставших солдат, испортивших железнодорожный путь, и что поэтому проехать через Тосно нельзя. Поэтому решили «вернуться назад в Бологое и кружным путём через Старую Руссу, Дно и Вырицу поехать в Царское Село. […] До прибытия нас на Старую Руссу никаких предположений о перемене нашего маршрута на Псков не было»{758}.

Как бы там ни было, Псков как конечная цель маршрута не мог быть выбран Императором Николаем II.

Это обстоятельство допускает предположение, что в ночь с 28 февраля на 1 марта не Государь распоряжался маршрутом своего поезда.

Это предположение становится уверенностью при ознакомлении с телеграммами, касающимися следования литерных поездов, отправляемыми в Военную комиссию Государственной думы непосредственно А. А. Бубликову. Эти телеграммы не оставляют сомнений в том, что в Малой Вишере императорские поезда оказались под полным контролем революционных властей.

Днём 28 марта в штаб заговорщиков в Петрограде пришла телеграмма без подписи и места отправления: «По сведениям, в 6 часов утра прибывает Николай II в Царское Село. Поезд идёт через Тосно, Гатчино и Царское Село. Нельзя ли задержать поезд? Нужно спешить»{759}.

Кто и откуда написал эту телеграмму, неизвестно, но последующие за ней события говорят сами за себя. Когда литерные поезда прибыли в Малую Вишеру, Тосно не было занято революционными войсками. Наоборот, туда прибыл командир отдельного корпуса жандармов граф Д. Н. Татищев. Перепуганные осведомители революционеров из числа железнодорожных служащих сообщали в Петроград: «Передайте коменданту Грекову, что в Тосно находится командир корпуса жандармов граф Татищев, принимает меры и ведёт переговоры с Малой Вишерой»{760}.

Какие меры предпринимал граф Татищев, становится понятным из другой телеграммы, по-видимому отправленной Бубликову или Грекову: «Командир корпуса жандармов на ст. Тосно приказал отделить паровоз и поставить на линию прохода поезда литера А с Высочайшими Особами (так!). Жду инструкций. И. о. коменданта ст. Петроград»{761} (фамилия неразборчиво. — П. М.).

То есть, по замыслу Татищева и, скорее всего, после его переговоров по прямому проводу с царём, императорский поезд должен был сразу в Тосно получить готовый к отъезду паровоз и, не теряя ни минуты, следовать дальше на Гатчину и Царское Село. У Государя не было и в мыслях ехать искать аппарат Юза. Он по-прежнему всеми силами пытался прорваться в Царское Село.

Но, как показали последующие события, железные дороги к ночи 28 февраля уже контролировались революционерами, а не властями. Решающую роль в этом сыграла помощь организаторам государственного переворота, оказанная начальником штаба Ставки генералом М. В. Алексеевым. Утром 28 февраля генерал М. В. Алексеев послал министру генералу М. А. Беляеву телеграмму, в которой спрашивал, может ли министерство управлять железными дорогами. В противном случае, сообщал М. В. Алексеев, управление железными дорогами должно перейти в ведение товарища министра путей сообщения на театре военных действий. М. А. Беляев в ответной телеграмме подтвердил полный паралич министерства ПС и согласился с переходом железных дорог под военный контроль{762}.

Все участники тех событий сходятся на том, что этот контроль Ставки над железными дорогами, будь он осуществлён даже 28 февраля, мог бы спасти положение. Генерал-майор В. Н. Кисляков, «параллельный министр» ПС в Ставке, которого генерал А. И. Спиридович открыто называл «изменником», в 12 ч 35 мин получил копию телеграммы министра М. А. Беляева М. В. Алексееву с пометкой последнего, что: управление всеми железными дорогами он временно принимает на себя{763}.

В. Н. Кисляков явился к М. В. Алексееву, и после их разговора начальник штаба Верховного Главнокомандующего отказался от уже принятого им решения подписать приказ о передаче железных дорог под военный контроль. Таким образом, генерал М. В. Алексеев добровольно передал важнейший стратегический объект революционным вождям.

Г. М. Катков писал, что М. В. Алексеев, «передавая железные дороги под начальство думского комиссара Бубликова, лишал себя важнейшего орудия власти, которое при тех критических обстоятельствах вполне могло быть им использовано в решении политического кризиса»{764}.

Это решение стало одной из главных причин, по которым Император Николай II не прибыл в Царское Село 1 марта 1917 г.

Последовавшие из Петрограда от А. А. Бубликова и А. Ф. Керенского «инструкции» были немедленно воплощены в жизнь подконтрольными им железнодорожниками. Из их телеграмм становится полностью понятно, что возвращение императорских поездов из Малой Вишеры обратно на Бологое стало результатом злонамеренных действий.

Как только императорские поезда двинулись в сторону Бологого, причём в обратном порядке, теперь первым шёл собственный поезд, а за ним свитский, в Петроград была отправлена телеграмма: «Передайте коменданту станции Грекову, что литерные поезда из М. Вишеры возвращены обратно. Станция Вишера из действия выключена. Перешедшие на сторону нового правительства все станции до Бологого выключены из действия»{765}.

Таким образом, из этой телеграммы следует, что литерные поезда были фактически захвачены и вся телеграфная связь по пути их следования отключена.

О том, насколько железные дороги контролировались мятежниками, становится понятным из переговоров по прямому проводу: «Кто у аппарата? Дежурный телефонист. Нельзя ли добиться в службе движения или у начальника дороги, какие литерные поезда следует предъявить Николаевской железной до роге в Бологое для следования на Дно? Кто вы? Я — инженер Керн из МПС»{766}.

И. Ф. Керн, статский советник, 1-й заместитель начальника Николаевской железной дороги{767}, спокойно и деловито запрашивал своих новых революционных начальников, куда направлять ему поезд Императора Всероссийского. Из этого разговора становится также понятно, что станция Дно была выбрана для отправки поездов не случайно.

Подтверждение того, что императорские поезда были возвращены в Бологое насильно, мы находим и в расшифровке разговора по прямому проводу начальника отдела воинского движения полковника А. А. Бармина с полковником С. С. Карамышёвым 1 марта 1917 г. Карамышёв сообщает Бармину, что литерные поезда прошли «до Вишеры, были повернуты и идут к нам (в Псков)»{768}.

Баронесса С. К. Буксгевден вспоминала, что утром 1 марта и. о. дворцового коменданта генерал-майор П. П. Гротен сообщил, что «поезд Императора был задержан и направлен в Царское Село по Гатчинской дороге»{769}.

Объективный анализ имеющихся источников приводит нас к выводу, что лица царской свиты в своих воспоминаниях по тем или иным причинам скрывали правду о том, что на самом деле происходило в литерных поездах 28 февраля и 1–2 марта 1917 г. Это не означает, что всё в этих воспоминаниях неверно. Но главная их цель — дезинформация. Особенно это касается генерала Д. Н. Дубенского. Нельзя не согласиться с мнением Л. Китаева, который в предисловии к сборнику 1927 г. «Отречение Николая II», сравнивая показания генерала Дубенского ЧСК и его же эмигрантские воспоминания, отмечал, что генерал «в августе 1917 года пытался изобразить себя „патриотом“, чуть ли не в духе Прогрессивного блока»{770}.

После этого совсем не странным нам кажется отрывок из дневниковых записей Д. Н. Дубенского, касающийся обстоятельств поворота литерных поездов на Бологое. Надо признать, что Д. Н. Дубенский очень точно понял глубинный смысл этого поворота: «Для меня совершенно ясно, что вопрос о конституции окончен, она будет введена, наверное»{771}.

И хотя есть большие основания полагать, что записи дневника Д. Н. Дубенского претерпели определённые изменения по согласованию с так называемыми «следователями» ВЧСК, фраза о «нашей революции» из уст свитского генерала говорит о многом.

Кроме того, не будем забывать, что воспоминания о том, что происходило в императорских поездах в период с 27 февраля по 4 марта, оставила очень небольшая часть очевидцев. Не оставили воспоминаний герцог Н. Н. Лейхтенбергский, граф В. Б. Фредерикс, князь В. А. Долгоруков, М. С. Ежов, К. А. Нарышкин, граф А. Н. Граббе, барон Р. А. Штакельберг и другие.

О честности воспоминаний царской свиты может свидетельствовать хотя бы следующий отрывок из записей А. А. Мордвинова. Он пишет, что утром 1 марта, со слов графа

А. Н. Граббе, он узнал, что ночью на Малой Вишере «наши железнодорожники свитского поезда разъединили путевой телеграфный провод на Петроград, перевели на другой конец паровоз, и наш поезд быстрым ходом двигался назад»{772}.

Из приводимых нами телеграмм железнодорожного начальства Малой Вишеры, перешедшего на сторону революции, видно, что это оно, а не железнодорожники свитского поезда, оборвало телеграфную связь между литерными поездами и Петроградом.

Роль дворцового коменданта генерала В. Н. Воейкова к событиям, связанным с направлением императорского поезда в Псков, весьма туманна. Но факт того, что 28 февраля он был вольным или невольным пособником заговорщиков, не вызывает сомнений.

28 февраля — 1 марта 1917 г. Петроград

Ранним утром 28 февраля последний оплот законной власти, Адмиралтейство, где собрался отряд верных правительству войск, был осаждён революционными толпами. М. А. Беляев позвонил М. В. Родзянко, просил содействия. В ответ услышал повелительно-угрожающий приказ Родзянко о немедленной сдаче. Это говорил уже не председатель Государственной думы Российской империи, а глава революционного правительства. В унисон требованиям Родзянко пришло известие, что гарнизон Петропавловской крепости перешёл на сторону ВКГД.

В 11 часов 30 минут генерал С. С. Хабалов направил начальнику штаба Ставки генералу М. В. Алексееву телеграмму, в которой известил его, что «весь город захвачен революционерами, телефон не действует, связи с частями города нет»{773}.

В 12 часов к генералу Хабалову явился посланник от морского министра Григоровича, который потребовал во избежание разрушения здания Адмиралтейства пушками Петропавловской крепости немедленно очистить здание. М. А. Беляев отдал приказ об уходе из Адмиралтейства, и через 15 мин все войска покинули здание{774}.

В 16 ч в Адмиралтействе были арестованы военный министр М. А. Беляев, генералы С. С. Хабалов, А. П. Балк, О. И. Вендорф, М. И. Казаков. Всё императорское правительство, за исключением министра иностранных дел Н. Н. Покровского и министра путей сообщений Э. Б. Войновского-Кригера, бывших, по всей вероятности, на стороне переворота, было арестовано.

Ещё утром революционный комендант Петрограда Б. А. Энгельгардт отдал приказ арестовать контрразведывательное отделение штаба округа с его начальником полковником В. М. Якубовым. Управление контрразведки было разгромлено. Арестовали генерала П. Г. Курлова, митрополита Петроградского и Ладожского Питирима (Окнова), председателя Союза Русского народа А. И. Дубровина, члена Государственного совета В. Ф. Трепова, всех офицеров губернского жандармского управления. Начальник управления генераллейтенант И. Д. Волков был схвачен, изуродован и убит выстрелом в затылок. Здание жандармского управления было сожжено.

На Выборгской стороне неравный бой с мятежниками вели офицеры и солдаты «самокатчики». Правительство пало исключительно из-за своей абсолютной неспособности, или нежелания, к сопротивлению.

Как верно пишет генерал А. И. Спиридович: «Героев, готовых погибнуть, тогда было много в Петрограде, но высшая военная власть, растерявшись, не сумела их использовать и сама погибла бесславно»{775}.

Весь день 28 февраля в охваченном мятежом Петрограде М. В. Родзянко вёл активные переговоры с генералом М. В. Алексеевым, с представителями Совета, с членами Прогрессивного блока. К концу дня М. В. Родзянко принял окончательное решение связать своё имя с новой властью. Он согласился действовать от имени Временного комитета Го сударственной думы как от имени нового правительства. Сам Родзянко как председатель этого Комитета становился главой этого нового самозваного правительства. Этот шаг означал ликвидацию Государственной думы, так как её временный комитет становился фактически временным правительством. Так, Родзянко окончательно сделал свой выбор в пользу революции. По приказу Родзянко в главном зале Государственной думы из великолепной золоченой рамы под отпускаемые шутки присутствующих был извлечён портрет Императора Николая II работы И. Е. Репина. Во время заседания 28 февраля проколотый штыками портрет Государя валялся на полу за креслом Родзянко. Генерал А. И. Спиридович отмечал, что глумление над царским портретом «красноречиво говорило, что у Временного комитета с Государем в уме уже покончено»{776}.

Между тем 28 февраля Родзянко осознал, что власть ускользает из его рук. Пока он проводил время в бесплодных выступлениях на заседаниях, революционное крыло в лице Исполкома уверенно брало ситуацию в свои руки. Родзянко понимал, что если он протянет ещё немного и начнёт действовать, то Исполнительный комитет окончательно перетянет одеяло власти на себя. В этой обстановке для Родзянко главное было быстро и решительно поменять носителя верховной власти и закрепить свои позиции в качестве главы правительства. В этом Родзянко поддерживали такие представители Прогрессивного блока, как П. Н. Милюков и А. И. Гучков, которые «были только рады закрытию Думы в тот самый момент, когда они были так близки к министерской власти». П. Н. Милюков рассчитывал на революционное правительство и на конституционную монархию, «номинально возглавляемую несовершеннолетним Алексеем при регентстве Великого Князя Михаила». В условиях такой политической системы П. Н. Милюков и «его друзья, без препятствий со стороны реакционной Думы, надеялись провести радикальные реформы, которых они так долго и тщетно ждали»{777}.

Гучков вспоминал, что в период с 28 февраля по 2 марта он и его сторонники боялись, что «будет провозглашено низложение власти Царя Советом солдатских депутатов, и тогда вопрос, кого „признавать“, будет предоставлен отдельным воинским частям. Мне хотелось поторопиться сохранить нить преемственности»{778}.

Начиная с 28 февраля стал усиленно распускаться слух о предстоящем отречении Императора Николая II.

Полковник Лейб-гвардии 2-го Стрелкового полка Н. А. Артабалевский вспоминал, что 28 февраля один из депутатов Думы сказал ему, что «Император Николай II, вероятно, будет принужден передать престол своему сыну — Цесаревичу Алексею, а за его малолетством опекуншей будет Императрица Александра Фёдоровна, а регентом — Великий Князь Михаил Александрович»{779}.

В ночь с 28 на 1 марта М. В. Родзянко решил немедленно ехать в Бологое для встречи с царём. Родзянко хотел потребовать от Государя отречения, а в случае его отказа — арестовать. Заговорщики планировали арест Государя, потому что были уверены, что Император Николай II находится в их руках.

М. В. Родзянко был приготовлен текст манифеста об отречении, который, по словам С. И. Шидловского, написал П. Н. Милюков. Текста этого проекта манифеста не сохранилось. Однако в самом его существовании сомневаться не приходится. Английский посол Дж. Бьюкенен сообщал 1 марта лорду А. Бальфуру, что «Дума посылает в Бологое делегатов, которые должны предъявить Императору требование отречения от престола в пользу сына»{780}.

С. И. Шидловский утверждал, что этот манифест заключал в себе два абзаца: первый — об отречении Государя от престола и второй — о передаче престола Наследнику Цесаревичу Алексею Николаевичу. Разумеется, в проекте манифеста должен был быть ещё и третий абзац — об утверждении парламентского строя во главе с М. В. Родзянко. Вместе с М. В. Родзянко на станцию Бологое должен был отправиться Н. С. Чхеидзе с вооружённым отрядом от Совета (Чхеидзе именовал его «красной гвардией»), который должен был арестовать Императора. Однако Н. С. Чхеидзе и руководство Совета заявили, что они соглашаются только на первую часть манифеста, то есть на отречение царя от престола, и категорически выступают против второй его части, то есть о передачи престола Цесаревичу Алексею. На это в свою очередь М. В. Родзянко и С. И. Шидловский заявили, что такого отречения они Государю не повезут, «так как считают невозможным предложить ему бросить престол на произвол судьбы, не указывая преемника»{781}. М. В. Родзянко понимал, что безадресное отречение будет означать окончательное утверждение у власти Совета.

Выслушав отказ, Н. С. Чхеидзе заявил, что в таком случае они М. В. Родзянко никуда не пустят. Наметилось явное противостояние между группой Родзянко и Советом. Скорее всего, именно в этот момент на имя М. В. Родзянко из Ставки поступила следующая телеграмма начальника штаба генерала М. В. Алексеева. В этой телеграмме генерал Алексеев требовал немедленно пропустить литерные поезда{782}.

Получив телеграмму, М. В. Родзянко, по всей видимости, показал её Н. С. Чхеидзе и его советским соратникам с намёком или даже прямой угрозой, что армия придерживается его, Родзянко. Отказ от этой линии или противодействие ей мог бы означать для Совета, что верхушка армии примет сторону Родзянко, а это могло бы означать, что Ставкой будет предпринята реальная, а не бутафорская попытка навести в Петрограде порядок. Конечно, Алексеев на этот шаг, скорее всего, не пошёл бы, так как слишком много его связывало с людьми из левого крыла. Но попугать таким развитием событий он мог. Во всяком случае, когда член Исполкома Совета Н. Н. Суханов (Гиммерзаявил, что «Родзянко пускать к Царю нельзя», то из правого крыла Таврического дворца «для урегулирования вопроса был прислан некий полковник»{783}.

Вполне возможно, что этот «некий полковник» и зачитал членам Исполкома телеграмму генерала Алексеева. «Через короткое время, — вспоминает Суханов, — в комнату влетел бледный, совершенно истрёпанный Керенский. На его лице было отчаяние. „Что вы сделали?.. — заговорил он прерывающимся, трагическим шёпотом. — Родзянко должен был ехать, чтобы заставить Николая подписать отречение, а вы сорвали это… Вы сыграли на руку монархии“»{784}.

А. Ф. Керенский понимал, что начинать противостояние с армией на подконтрольной ей территорией — невозможно. Поэтому весь вопрос с отречением надо было бы решить до попадания литерных поездов на эту территорию. Последней станцией, на которой это было возможно, являлась станция Дно.

Керенский на самом деле отдал распоряжение другому члену Исполкома и тоже масону Бубликову начать энергичные действия по захвату поезда. Это утверждение вытекает из полной подчинённости Бубликова Керенскому, подчинённости как члену руководства ВКГД и Исполкома, а самое главное — подчинённости ему как руководителю Великого Востока. Захват поезда в таком случае виделся Керенскому как повторение ситуации с захватом Таврического дворца 27 февраля 1917 г., когда Родзянко был вынужден утверждать состав созданного Временного комитета под дулами вооружённых людей Керенского. В Дно Керенский думал совершить то же самое: захватить поезд и ждать Родзянко. Когда Родзянко приехал бы, то ему пришлось бы вести переговоры с Императором об отречении в окружении «красной гвардии» Исполкома. По всей видимости, возле станции Дно Императорский поезд был остановлен подконтрольными Исполкому силами. Но Родзянко, который уже направил царю телеграмму и который был уже готов ехать, заранее узнал о событиях около Дно и сумел призвать на помощь Ставку. Скорее всего, упомянутый полковник Фрейман был не один и действовал по поручению командования Северного фронта.

Ю. В. Ломоносов вспоминает, что весь день 1 марта Родзянко вёл «переговоры по военному проводу с генералом Рузским. До этого Комитет Думы никоим образом не мог найти понимание с Советом относительно того, что должно было быть сделано с Царём»{785}.

Сказано вполне откровенно и объясняет, почему после переговоров с Н. В. Рузским Родзянко направил свою телеграмму в Дно. Родзянко был уверен в том, что ситуация будет контролироваться там армией. Однако, по всей видимости, Совет после провала захвата Императорского поезда его людьми, попытался достичь с Родзянко компромисса. Судя по всему, этого компромисса при посредничестве Ставки достичь удалось. Ломоносов вспоминает, что во второй половине дня

1 марта Бубликов ему сообщил об «очень важной встрече», которая происходит «между Комитетом Думы и Советом рабочих депутатов. Родзянко не может сейчас уехать, но передаёт, чтобы вы держали для него поезд. Мы получили ответ от генерала Рузского из Пскова. Армия с нами»{786}.

После согласия генерала Рузского включиться в игру и гарантировать задержку Императора в Пскове у Родзянко отпала необходимость ехать в Дно, а у Совета отбивать царский поезд. После этого Родзянко спокойно отдал распоряжение пропустить литерные поезда в Псков.

В 15 ч 45 мин в императорский поезд пришла телеграмма от М. В. Родзянко, в которой он сообщал, что он экстренным поездом выезжает «на ст. Дно для доклада Вам, Государь, о положении дела и необходимых мерах для спасения России. Убедительно прошу дождаться моего приезда, ибо дорога каждая минута. Председатель Государственной думы Родзянко»{787}.

Любопытно, что М. В. Родзянко в своей телеграмме Государю подписывается как председатель уже не существующей Государственной думы, а не как председатель ВКГД, ставшего тогда уже фактическим революционным правительством.

Изоляция Императрицы Александры Феодоровны, царских детей и Великого Князя Михаила Александровича

В 9 1/2 утра 28 февраля Императрица Александра Феодоровна сообщила гувернёру Наследника Цесаревича Пьеру Жильяру, что «столица фактически в руках революционеров и что Дума образовала Временное правительство, во главе которого стоит Родзянко». Государыня сказала, что она только что «получила от Государя телеграмму, в которой он извещает о своём прибытии к 6 часам утра. Но он желает, чтобы мы покинули Царское Село и переехали в Гатчину или чтобы мы выехали к нему навстречу». Императрица отдала распоряжение готовиться к отъезду{788}.

Баронесса С. К. Буксгевден вспоминала, что 28 февраля утром Государыня ей сказала, что нужно паковать вещи, так как, возможно, придётся «уехать вместе с Императорской семьёй из дворца». Но выяснилось, что покинуть дворец уже невозможно, так как «поезд могут просто не пропустить дальше по линии»{789}.

Баронесса вспоминала, что у «Императрицы до сих пор не было никаких известий от Императора, и она лишь с большим трудом могла справляться со своим беспокойством. Император обычно отвечал на её телеграммы в течение двух часов, поэтому его молчание оказалось для неё свидетельством того, что ситуация стала угрожающей и за пределами Петрограда»{790}.

Подруга Императрицы Ю. Ден, которая находилась в те дни при Государыне, вспоминала, что утром 28 февраля «Государыня сказала, что неоднократно посылала телеграммы Императору, но ответа так и не получила»{791}.

Информация, доложенная Государыне, о том, что выехать из Царского Села невозможно, была ложной. Великий Князь Андрей Владимирович писал, что его брат «Великий Князь Борис Владимирович выехал из Царского Села с обыкновенным пассажирским поездом по Виндавской железной дороге 1 марта вполне благополучно»{792}.

Таким образом, Императрица и августейшие дети не могли выехать из Царского Села не по причине революционной анархии на железных дорогах, а по причине их сознательной изоляции.

Пробравшийся из охваченного мятежом Петрограда генерал К. И. Глобачёв писал, что «Царское, после всего того, что пришлось увидеть и пережить в Петрограде, поразило меня сохранившимся порядком и той тишиной, которая там царствовала. Посты Конвоя Его Величества стояли на своих местах, дворцовая полиция продолжала исполнять свои обязанности»{793}.

Следует отметить, что командование охраны императорской резиденции уже 28 февраля проявляло странное отношение к происходившим событиям. Полковник Б. А. Герарди заявил генералу К. И. Глобачёву, что, по его мнению, события сводятся «к простому дворцовому перевороту в пользу Великого Князя Михаила Александровича»{794}.

Генерал А. И. Спиридович приводит «остроты» того же Герарди: «Ну что ж, не будет Николая, будет Михаил»{795}.

Дворцового коменданта В. Н. Воейкова в Александровском дворце замещал командир Лейб-гвардии Конно-гренадерского полка генерал-майор П. П. Гротен. Действия Гротена в февральские дни вызывают сомнения в отсутствии в них определённого злого умысла.

Великий князь Андрей Владимирович писал в своих записках, что Гротен отказался прокомментировать полное бездействие своё и дворцового ведомства по выполнению приказа Государя о вывозе царицы и детей из Царского Села. Великий Князь писал, что «Гротен отделался полным неведением, что очень странно для помощника Дворцового коменданта, который по долгу службы обязан был принять все меры для спасения Императрицы и детей»{796}.

К вечеру 28 февраля из Петрограда прибыли отряды бунтовщиков, и Царскосельский гарнизон стал переходить на их сторону, не исключая отдельных чинов Конвоя Его Величества и дворцовой полиции. В городе, как и в Петрограде, начались разгромы полицейских участков, ограбления магазинов и тому подобное.

Юлия Ден позвонила флигель-адъютанту Императора капитану 1-го ранга Н. П. Саблину, проживавшему в Петрограде, и попросила его «приехать к нам в Царское Село, потому что Императорская семья нуждается в защите». Но Н. П. Саблин в резкой форме от этого отказался.

Однако в это же время в Александровский дворец прибыл другой флигель-адъютант корнет Лейб-гвардии Уланского полка граф А. С. Замойский. Он случайно оказался тогда в Царском Селе, но счёл своим долгом явиться к Императрице и предоставить себя в её распоряжение.

Ко дворцу были стянуты по тревоге Собственный полк, матросы Гвардейского экипажа, Конвой Его Величества, рота Железнодорожного полка и батарея воздушной обороны. Это были внушительные силы, насчитывавшие 1200 человек. Генерал Гротен и граф Бенкендорф предложили Императрице расположить Гвардейский экипаж внутри дворца, так как поступают сведения, что ситуация стала угрожающей. Действительно, были слышны выстрелы, на горизонте виднелось огромное пламя. Императрица согласилась, и Экипаж занял оборону вокруг и внутри Александровского дворца. Взбунтовавшиеся войска были уже в 500 метрах от Александровского дворца, возле Китайской деревни. Верные отряды приготовились к стрельбе в случае внезапной атаки.

Около 12 ч ночи Императрица Александра Феодоровна в сопровождении Великой Княжны Марии Николаевны вышла к солдатам. Государыня, обращаясь к солдатам, выразила уверенность, что они, «не задумываясь, встанут на защиту Наследника». Однако Императрица выразила надежду, «что им всё-таки удастся избежать кровопролития»{797}.

Захватившие Царское Село революционеры отключили во дворце свет и воду. В пустом и погружённом в темноту дворце, окружённом революционными войсками, царило ощущение осаждённой крепости.

Ранним утром 28 февраля в Петрограде фактически был лишён свободы передвижения Великий Князь Михаил Александрович. По окончании переговоров с М. В. Родзянко Михаил Александрович попытался уехать в Гатчину, но сделать этого не смог, так как все вокзалы были захвачены революционерами.

Полковник Б. В. Никитин пишет, что «Великий Князь рассчитывал, что его мог бы вывезти автомобиль председателя Государственной думы, престиж которого в эти часы был очень велик. Но Родзянко уже не было»{798}.

Великий Князь прибыл в Зимний дворец, где находились последние защитники престола, и якобы по своей воле приказал им покинуть здание из-за угрозы его разгрома революционными войсками. Между тем имеются точные сведения о том, что войска покинули Зимний дворец вовсе не по приказу Великого Князя, а сам он покидал главную императорскую резиденцию тайно и вынужденно. Управляющий делами Великого Князя А. С. Матвеев вспоминал, что утром 28 февраля ему позвонил по телефону секретарь Михаила Александровича Н. Н. Джонсон и сообщил, что Великий Князь находится в квартире княгини О. П. Путятиной на Миллионной улице, д. 12.

Н. Н. Джонсон сообщил также, что «оставаться в Зимнем дворце оказалось невозможным: караул снялся, и двери дворца открыты»{799}.

По словам Джонсона, квартира кн. О. П. Путятиной была «выбрана как ближайшая к Зимнему дворцу, и что и сюда пришлось переходить не через улицу, а по двору Эрмитажа и дворца Великого Князя Николая Михайловича»{800}.

Все последующие дни Великий Князь Михаил Александрович фактически был пленён в квартире на Миллионной улице. Всё его общение с внешним миром проходило через М. В. Родзянко{801}.

Квартира в доме 12 по ул. Миллионной принадлежала князю Павлу Петровичу Путятину. Когда Великий Князь Михаил Александрович и его секретарь Джонсон оказались на Миллионной, Д. 12, П. П. Путятина в Петрограде не было, он был в действующей армии. В квартире жила его жена княгиня О. П. Путятина (урождённая Зеленая, дочь Одесского градоначальника П. А. Зелено́го). Поэтому А. С. Матвеев ошибочно называет квартиру её именем.

А. С. Матвеев вспоминал, что когда он 1 марта утром прибыл в квартиру Путятиной, то Н. Н. Джонсон ему сообщил, что «вызван для охраны вел. кн. караул из школы прапорщиков». Одновременно Джонсон сообщил, что Великий Князь «подписал акт, привезённый ему из Государственной думы, в котором он признавал необходимость конституционного порядка в Российской империи»{802}.

Таким образом, утром 28 февраля Великий Князь Михаил Александрович оказался на частной квартире под «охраной» каких-то прапорщиков, отрезанным от внешнего мира. В таких условиях он подписал акт о необходимости парламентского строя. Авторами этого акта были два ближайших помощника Дворцового коменданта В. Н. Воейкова: начальник его канцелярии Е. А. Биронов и начальник Царскосельского дворцового управления князь М. С. Путятин, родственник хозяина квартиры, где оказался Великий Князь Михаил Александрович.

Великий Князь Михаил Александрович, после того как он накануне отказался предать своего августейшего брата, был лишён свободы членами ВКГД и насильственно содержался («был заперт» — по определению полковника Б. В. Никитинана Миллионной улице. Не случайно уже после февральских событий Великий Князь Михаил Александрович высказывал «особенное недовольство против Родзянко именно за то, что он вызвал и оставил Великого Князя одного»{803}.

Взаимодействие Ставки и революционного правительства

Деятельность руководства Ставки, начавшаяся сразу же в ночь на 28 февраля, после отъезда Императора Николая II, привела к тому, что приказ царя об отправке войск на Петроград был сорван.

Ещё 27 февраля Император Николай II отдал приказ направить на Петроград значительные воинские подразделения. Поздно вечером 27 февраля, когда Государь ещё находился в Ставке, генерал М. В. Алексеев передал министру М. А. Беляеву и начальнику штаба Северного фронта Ю. Н. Данилову царский приказ послать в Петроград войска Северного фронта в количестве двух кавалерийских и двух пехотных полков из числа «самых прочных, надёжных». Кроме того, этим силам придавалась пулемётная команда Кольта. Такой же отряд направлялся и с Западного фронта. Государь требовал направить «прочных генералов, смелых помощников»{804}.

Прибытие таких крупных подразделений под командованием опытных начальников ожидалось не позднее дня 1 марта. Эти войска должны были подавить бунт и водворить порядок в столице.

Весь вечер 27-го, ночь и день 28 февраля Ставка демонстрировала кипучую деятельность по отправке войск.

28 февраля в 2 ч 12 мин ночи, когда императорский поезд ещё стоял на перроне Могилёва, генерал М. В. Алексеев послал генералам Н. В. Рузскому и А. Е. Эверту следующие телеграммы: «Государь император повелел назначить сверх войск, высылаемых в Петроград, согласно предшествующей моей телеграмме, ещё по одной пешей и одной конной батарее от каждого фронта, имея на орудие по одному зарядному ящику»{805}.

Перед самым отъездом Император Николай II приказал генералу М. В. Алексееву сообщить командующему Московским военным округом генералу от артиллерии И. И. Мрозовскому, что последнему предоставляется право объявить Москву на осадном положении{806}.

За 5 м до отъезда из Могилёва Императора Николая II генерал М. В. Алексеев доложил, что на Петроград дополнительно направляются 34-й Севский, 36-й Орловский пехотные, 2-й лейб-гусарский Павлоградский и 2-й Донской казачий полки под командованием генерал-майора В. П. Юрьева и генерал-лейтенанта князя Г. И. Трубецкого. Посадка этих частей в эшелоны должна была начаться в полдень 28-го и окончиться 2 марта{807}.

Однако на самом деле руководство Ставкой делало всё, чтобы отправка войск происходила как можно более медленными темпами. Генерал Лукомский писал в своих воспоминаниях, что с отправкой войск с Северного и Западного фронтов не торопились, было приказано лишь «„подготовить“ войска к отправке»{808}.

Это шло вразрез с прямым приказом Государя, повелевшего отправить войска в столицу немедленно.

В 1 ч 40 мин ночи 1 марта генерал А. А. Брусилов послал генералу М. В. Алексееву телеграмму, в которой спрашивал: подлежат ли отправке предназначенные для подавления мятежа части «теперь же или по получении особого уведомления»?{809}.

Полученный из Ставки ответ генерала В. Н. Клембовского не оставлял сомнений: «Отправление войск должно быть произведено только по получении от наштаверха особого уведомления»{810}.

Как верно писал В. С. Кобылин: «„особое уведомление“ не было послано, и эти войска не были присланы»{811}.

В 15 часов 45 минут 1 марта от генерала Квецинского начальнику военных сообщений Западного фронта пришла телеграмма, в которой приказывалось «отправленные в Петроград войска держать на больших станциях, которые ещё не отправлены — не грузить»{812}.

В первых числах марта все войска, посланные для усмирения Петрограда, были возвращены Ставкой в места их дислокации.

28 февраля 1917 г. сотрудничество начальника штаба генерал-адъютанта М. В. Алексеева и революционного правительства в Петрограде приняло открытый характер. По имеющимся документам можно убедиться, что Алексеев находился под сильнейшим влиянием революционного центра и менял свои, подчас вполне здравые, решения под его влиянием.

Так, 28 февраля в 11 часов 15 минут генерал М. В. Алексеев послал министру генералу М. А. Беляеву телеграмму, в которой спрашивал о судьбе министра путей сообщения и может ли министерство управлять железными дорогами. В противном случае, сообщал Алексеев, управление железными дорогами должно перейти в ведение товарища министра путей сообщения на театре военных действий. В 12 часов 25 минут 28 февраля Алексеев получил от Беляева ответную телеграмму, в которой министр подтверждал полный паралич министерства ПС и полностью соглашался с переходом железных дорог под военный контроль{813}.

Все участники тех событий сходятся на том, что этот контроль Ставки над железными дорогами, будь он осуществлён даже 28 февраля, мог бы спасти положение. Товарищем министра ПС в Ставке был генерал-майор В. Н. Кисляков, которого генерал А. И. Спиридович в своих мемуарах открыто называл «изменником в Ставке». В 12 ч 35 мин Кислякову передали копию телеграммы Беляева Алексееву с пометкой последнего: «Управление всеми железными дорогами временно принимаю на себя через товарища министра путей сообщения на театре военных действий. Генерал Алексеев»{814}.

В. Н. Кисляков явился к М. В. Алексееву, и после их разговора начальник штаба Верховного Главнокомандующего отказался от уже принятого им решения подписать приказ о передаче железных дорог под военный контроль. Таким образом, генерал Алексеев добровольно передал важнейший стратегический объект революционным вождям.

Между тем, как справедливо считал Г. М. Катков, «контроль над железными дорогами был делом первостепенной важности. Именно по железнодорожному телеграфу вся страна узнала о том, что произошло в Петрограде. Снабжение больших городов и армии полностью зависело от гладкой работы железнодорожной сети. Передавая железные дороги под начальство думского комиссара Бубликова, Алексеев лишал себя важнейшего орудия власти, которое при тех критических обстоятельствах вполне могло быть им использовано в решении политического кризиса»{815}.

Это решение М. В. Алексеева стало одной из главных причин, по которым Император Николай II не прибыл в Царское Село 1 марта 1917 г.

Конец экспедиции генерала Н. И. Иванова

Генерал Н. И. Иванов выступил со своим отрядом из Могилёва 28 февраля 1917 г. в 13 ч дня. Солдаты и офицеры Георгиевского батальона не знали поставленной им задачи. Им говорили только, что они должны будут охранять царскую семью{816}.

1 марта Иванов в 6 ч вечера с отрядом прибыли в Вырицу. Здесь Иванов остановился и издал приказ, в котором извещал, что Высочайшим повелением он назначен главнокомандующим Петроградским военным округом{817}. Иванов объявил об этом «всем войскам, всем без изъятия военным, гражданским, духовным властям, установлениям, учреждениям, заведениям и всему населению, находящемуся в пределах округа»{818}.

При этом в приказе генерала не сообщалось, что должны делать все перечисленные им в приказе военные и гражданские власти. В приказе не было также никаких угроз мятежникам, никаких предупреждений о репрессиях и наказаниях, которые должны были быть неминуемо отражены в приказе «генерала-диктатора».

Вечером 28 февраля генерал Лукомский сообщал и. Д. генерал-квартирмейстера Генерального штаба генерал-майору М. И. Занкевичу: «Генерал-адъютант Иванов прибудет в Царское Село в пять часов 1 марта»{819}.

1 марта вечером генерал Иванов получил от генерала Алексеева телеграмму от 28 февраля, в которой тот фактически признавал Временное правительство, то есть мятежников, против которых Иванов должен был действовать.

Ночью 1 марта Иванов, оставив свои войска в Вырице и даже не высадив их из поезда, один с небольшой группой сопровождающих прибыл в Александровский дворец Царского Села. Там он был принят императрицей Александрой Фёдоровной. После аудиенции у царицы в 2 часа 30 минут ночи генерал Иванов заявил собравшимся, что ничего предпринимать не будет, так как «императрица против этого». Это не соответствовало действительности: императрица Александра Фёдоровна, наоборот, «уверяла генерала, что энергичными действиями он может восстановить порядок в Петрограде»{820}.

После визита в Александровский дворец генерал Иванов отправился на Царскосельский вокзал, откуда он послал в Могилёв следующую телеграмму: «До сих пор не имею никаких сведений о движении частей назначенных в моё распоряжение. Имею негласные сведения о приостановке»{821}.

В 0 ч 20 мин 2 марта Иванову на вокзале Царского Села была вручена телеграмма из Пскова от имени императора Николая II: «Надеюсь, прибыли благополучно. Прошу до моего приезда и доклада мне никаких мер не принимать. Николай»{822}.

Получение Ивановым телеграмма в указанное время представляется странным, так как генерал Алексеев узнал о решении царя вернуть Иванова только вечером 2 марта от генерала Ю. Н. Данилова, в телеграмме которого сообщалось: «Государь император соизволил на отозвание в Могилёв генерал-адъютанта Иванова»{823}.

Сам Иванов в телеграмме Алексееву от 3 марта сообщал, что известие о возвращении в Могилёв он получил от М. В. Родзянко, а не от государя{824}.

По всей видимости, вечером 2 марта генерал Алексеев сообщения об отзыве Иванова не поверил. 2 марта начинается странная активность Алексеева по поискам «пропавшего» генерала Иванова. Наштаверх приказал направить на его поиски офицеров Ставки{825}.

По всей вероятности, «поиски» Иванова объясняются тем, что Алексеев был не на шутку обеспокоен той исключительной ролью, какую стал играть в перевороте генерал Рузский. Ведь фактически главкосев отрезал от внешнего мира не только императора, но и самого Алексеева. Именно от Рузского Алексеев узнавал всё, что якобы происходило с задержанными во Пскове литерными поездами, что делалось в Петрограде. Вполне возможно также, что Алексеев, который на определённом этапе намечался частью заговорщиков в «диктаторы», рассчитывал завершить свою игру в Царском Селе, где его на эту должность назначил бы доставленный туда Николай II{826}.

2 марта, находясь в Вырице, Н. И. Иванов получил телеграмму от А. И. Гучкова, отправлявшегося в Псков к царю, в котором тот высказывал Иванову пожелание увидеться с ним или во Пскове, или «на обратном пути из Пскова в Петроград»{827}.

«Рад буду повидать вас, — отвечал заклятому врагу императора „диктатор“ и „усмиритель“, — мы на ст. Вырица».

На этом «карательный поход» генерала Иванова закончился. Великий князь Николай Михайлович, оценивая результаты этого «бумажного похода», писал, что вся «карательная экспедиция сделалась водевилем» и была инсценировкой, созданной руками «Гучкова, и Алексеева, чтобы усыпить возможное беспокойство императора и чтобы создать себе отчёт об истинном настроении войск Царскосельского гарнизона»{828}.

1 марта 1917 г. Среда. Собственный Его Императорского Величества поезд

Рано утром 1 марта 1917 г. собственный императорский поезд продолжал своё следование на станцию Бологое. Во время следования от Малой Вишеры до Пскова, по свидетельствам лиц свиты, Государь ни разу не выходил на станциях прогуляться по перрону и не отправил ни одного письма, ни одной телеграммы Императрице Александре Феодоровне. (Правда, новгородский краевед Л. Кириллов нашёл в какой-то газете за 1917 г. рассказ очевидца, что якобы Император Николай II в Старой Руссе выходил из вагона и молился в привокзальной часовне, но этот факт не подтверждается другими свидетельствами.)

Следует отметить, что и то и другое было совершенно необычно для царя. Как известно, Император Николай II очень любил пешие прогулки и всегда, когда была хоть малейшая возможность, их совершал. О том, что Государь ежедневно, иногда несколько раз в день, отправлял письма и телеграммы Императрице, говорить не приходится.

1 марта вокруг Императора Николая II образуется полная информационная блокада. Вплоть до 4 марта Россия ничего не будет знать о своём Государе, довольствуясь лишь слухами. 4 марта страна узнает об отречении царя от престола, и только 5 марта Государю позволят позвонить в Царское Село.

В 9 ч утра императорский поезд прибыл в Бологое, где он, по утверждению А. И. Спиридовича, «едва не попал в руки революционного правительства, о чём никто не подозревал». А. И. Спиридович уверяет, что «о прибытии Государя со станции кто-то дал знать в Петроград в министерство Бубликову». Бубликов запросил Родзянко, что делать с царским поездом, и Родзянко приказал поезд «задержать, Государю передать телеграмму от Родзянко с просьбой дать ему аудиенцию, приготовить для его поездки в Бологое поезд»{829}.

М. В. Родзянко в Бологое не поехал. Пока он готовился к поездке, императорский поезд вдруг отправился по Виндавской железной дороге через Дно на Псков. Принято считать, что инициатива этого отправления исходила от Государя. Но к тому времени маршрут императорских поездов контролировался уже новыми властями и осуществлялся перешедшим на их сторону железнодорожным начальством. А потому поезд сам отправиться на станцию Дно не мог.

Тем не менее это внезапное отправление императорских поездов вызвало крайнее беспокойство А. А. Бубликова и Ю. В. Ломоносова. Они потребовали от железнодорожников немедленно задержать литерные поезда любой ценой. В 11 ч утра Бубликов отправил начальнику Виндавской железной дороги телеграмму, в которой требовал «сделать физически невозможным движение каких бы то ни было поездов в направлении от Бологое в Дно. За неисполнение или недостаточно срочное исполнение настоящего предписания будете отвечать как за измену перед Отечеством»{830}.

Несмотря на эту грозную телеграмму, императорский поезд днём прошёл Старую Руссу, на вокзале которой, по свидетельству Д. Н. Дубенского, собралась огромная толпа, которая при виде поезда снимала шапки и кланялась{831}.

Эти свидетельства Д. Н. Дубенского не подкрепляются другими свидетельствами. А. А. Мордвинов пишет только, что «в Старой Руссе текла обычная мирная жизнь». В. Н. Воейков вообще ничего об этом не сообщает.

Кроме того, известно, что железнодорожная телеграфная связь была отключена и, по словам А. А. Мордвинова, «о непосредственном движении императорского поезда предупреждались только соседние станции». Откуда же на станции успела собраться «огромная толпа»?

В. Н. Воейков пишет, что в Старой Руссе ему «удалось по аппарату получить сведения, что генерал-адъютант Иванов только в это утро, то есть в среду, прошёл станцию Дно. Это известие, доложенное мною Государю, произвело на него неприятное впечатление; Его Величество спросил меня: „Отчего он так тихо едет?“ Тот же вопрос задавался и лицами свиты»{832}.

Однако «лица свиты» в своих воспоминаниях ни слова не пишут о своём беспокойстве в связи с рейдом генерала Н. И. Иванова. Наоборот, по сведениям А. А. Мордвинова днём 1 марта пришло «благоприятное известие, что генерал Иванов со своим эшелоном благополучно, без задержки проследовал через Дно и должен быть уже в Царском Селе»{833}.

В Старой Руссе, по словам А. А. Мордвинова, стало известно, что «мост по Виндавской дороге якобы испорчен или ненадёжен, и было решено двигаться на Псков».

Очевидно, что история про неисправный мост нужна была для того, чтобы объяснить следование императорских поездов не на Вырицу и Царское Село, а на Псков.

Когда собственный императорский поезд, повернутый изменившими железнодорожными служащими в сторону Пскова, утром 1 марта проследовал Старую Руссу, В. Н. Воейков послал шифрованную телеграмму генерал-адъютанту М. В. Алексееву. В ней дворцовый комендант просил наштаверха «распорядиться о беспрепятственном проезде»{834}.

Это обращение В. Н. Воейкова к генералу М. В. Алексееву весьма показательное. Вызывает недоумение, почему Воейков обратился не к главнокомандующему армиями Северного фронта генералу Н. В. Рузскому, что было бы логично, а к начальнику штаба Ставки? По имеющимся документам, официального ответа генерала Алексеева на эту телеграмму не было. Из разговора по прямому проводу между полковником А. А. Барминым и С. С. Карамышевым, состоявшегося 1 марта в 12 ч 10 мин, становится известным, что литерный «А» вышел из Старой Русы в 11 ч 45 мин в направлении на Псков. Поезд не имел официального наряда. Тем не менее в штаб Северного фронта поступило распоряжение обеспечивать поезду благополучное следование. А. А. Бармин предполагал, что «приказание, наверное, получено из поезда»{835}.

Точное время прибытия поезда на станцию Дно неизвестно. Лица свиты утверждали, что это было в 15 ч, В. Н. Воейков на допросе ЧСК — «в Дно мы приехали в 6 часов вечера»{836}.

Лица свиты пишут, что ничего особенного в Дно не произошло. «Станцию Дно мы прошли совершенно спокойно», — пишет Д. Н. Дубенский. А. А. Мордвинов вообще ничего об остановке в Дно не писал{837}.

Однако имеются сведения, позволяющие считать приезд в Дно литерных поездов совсем не «благополучным».

В книге псковского железнодорожника В. И. Миронова утверждается, что 1 марта 1917 г. на станции Дно императорский поезд был захвачен, а Император Николай II объявлен арестованным. В. И. Миронов в 1965 г. был председателем комиссии по созданию музея железнодорожного депо станции

Дно. По утверждению Миронова, главную роль в задержании императорского поезда сыграл начальник станции Дно И. И. Зубрилин. Именно Зубрилину поступила телеграмма от начальника Виндавской железной дороги Л. А. Гринчука-Лукашевича: «Вам на станцию Дно следует поезд с императором Николаем, необходимо его задержать, чтобы не пробрался на Северный фронт действующей армии, примите меры, загромоздите пути крушением вагонов другого поезда. Этого требует от вас революция»{838}.

Получив приказ от Гринчука-Лукашевича, Зубрилин вызвал инженера депо Н. Ф. Шуравского, и они стали планировать, как задержать поезд. По утверждению В. И. Миронова, Зубрилин составил подложную путевку и послал навстречу императорскому поезду товарняк. Затем Зубрилин с помощниками сел на паровоз и отправился со станции вдогонку, чтобы устроить крушение поезда для загромождения пути. Однако якобы жандармы остановили паровоз с Зубрилиным{839}.

Несмотря на то что сведения В. И. Миронова нуждаются в серьёзной проверке, его информация вполне похожа, за исключением некоторых деталей, на правду. Зубрилин пытался остановить литерный поезд возле станции Полонка. Станция Полонка находится примерно в 60 км от Дно. Если попытка остановить поезд была осуществлена в 13 часов, то с учётом того, что литерный поезд шёл медленнее, чем обычно, примерно со скоростью 80 км в час, а попытка крушения, конечно, заставила поезд остановиться и какое-то время находиться без движения, то его прибытие в Дно в 15 часов вполне укладывается в обозначенный временной отрезок.

Если исходить из приводимых в книге В. И. Миронова данных, то получается, что остановить поезд в Полонке злоумышленникам не удалось. В. И. Миронов приводит показания 20-х гг., сделанные неким чекистом Симоновым. Симонов утверждал, что императорский поезд был всё-таки задержан, но задержан в самом Дно. «1 марта 1917 года, — писал Симонов, — на станцию Дно прибыли представители ревкомов из Пскова и Великих Лук и наложили арест на царя Николая II и его свиту. Поздно вечером военному коменданту полковнику Фрейману с большим трудом удалось отправить арестованных в Псков, где последний царь из династии Романовых отрёкся от престола»{840}.

В этих показаниях особый интерес представляют сведения о неком военном коменданте — полковнике Фреймане, который, если верить чекисту Симонову, отправил арестованного Императора Николая II в Псков.

Полковник Фрейман, если он существовал в действительности, явно не был одним из посланников Бубликова, которые тоже участвовали в захвате поезда. Характерно, что Фрейману с трудом удалось отбить поезд от посланников Совета. Тем не менее он действовал тоже враждебно по отношению к императору. Отправляя царский поезд в Псков, Фрейман выполнял задание другой силы.

Не исключено, что при захвате поезда применялось огнестрельное оружие. Полковник Пронин вспоминал, что когда императора привезли 4 марта в Ставку в Могилёв, то он, Пронин, глядя на вагон, в трёх шагах от него находившийся, «был поражён большим на нем количеством каких-то царапин и изъянов. Покраска местами как бы потрескалась и большими слоями поотваливалась — „будто следы от попавших в него мелких осколков снарядов“, — мелькнула мысль»{841}.

События, происшедшие с императорскими поездами на пути Бологое — Псков, отражали борьбу, развернувшуюся между группой М. В. Родзянко и Ставкой, с одной стороны, и представителями Совета, с другой. Об этой борьбе мы уже говорили выше. Целью этой борьбы был контроль над литерными поездами и над Государем, а в конечном счёте — утверждение у власти одной из противоборствующих сторон.

В 15 ч 45 мин в императорский поезд пришла телеграмма от М. В. Родзянко, в которой он сообщал, что экстренным поездом выезжает «на ст. Дно для доклада Вам Государь о положении дела и необходимых мерах для спасения России. Убедительно прошу дождаться моего приезда, ибо дорога каждая минута. Председатель Государственной Думы Родзянко»{842}.

Любопытно, что Родзянко в своей телеграмме Государю подписывается как председатель уже фактически не существующей Государственной Думы, а не как председатель ВКГД, ставшего тогда уже фактическим революционным правительством.

Начиная со станции Дно, контроль над передвижением императорских поездов переходит к генералам верховного командования. Не случайно, В. Н. Воейков направил свою телеграмму генералу М. В. Алексееву, прося его обеспечить беспрепятственный проезд до Пскова. Однако эти генералы действовали не сами по себе, а в тесном единении с М. В. Родзянко.

На станции Дно со стороны Родзянко готовилась попытка заставить Императора либо отречься от престола, либо ввести Ответственное министерство. В связи с этим весьма любопытна телеграмма, отправленная генералом А. А. Брусиловым 1 марта в 19 часов на имя графа В. Б. Фредерикса для передачи Императору Николаю II. Брусилов посылал свою телеграмму в Дно, не зная ещё, что императорский поезд уже подошёл к Пскову. В своей телеграмме А. А. Брусилов писал: «По долгу чести и любви к Царю и Отечеству обращаюсь к Вашему Сиятельству с горячей просьбой доложить Государю Императору мой всеподданнейший доклад и прошение признать совершившийся факт и мирно и быстро закончить страшное положение дела. Россия ведёт грозную войну, от решения которой зависит участь и всего нашего Отечества и Царского Дома. Во время такой войны вести междоусобную брань совершенно немыслимо, и она означала бы безусловный проигрыш войны, к тому времени, когда вся обстановка складывается для нас благоприятно. Это угрожает безусловной катастрофой и во внутренних делах»{843}.

Какой «свершивший факт» просил царя признать Брусилов? Почему это решение должно было предотвратить «междоусобную брань»? Эти же аргументы мы будем слышать через сутки, когда генералы Ставки будут настаивать на даровании Ответственного министерства, а потом и на отречении Императора от престола. Поэтому можно быть уверенным, что в телеграмме Брусилова речь шла о том же, о чём будет настаивать перед Государем генерал Рузский 2 марта: об Ответственном министерстве или отречении. Из текста телеграммы Брусилова следует, что он знал о том, что должно было произойти на станции Дно, и думал, что то, что должно было произойти, — состоялось. Поэтому Брусилов убеждает Императора подчиниться обстоятельствам. В этом и весь смысл его телеграммы.

Предположение, что Император Николай II был лишён свободы на станции Дно, находит многочисленные подтверждения в высказываниях и воспоминаниях участников тех событий.

Генерал Спиридович вспоминал, что 1 марта в конце дня, он позвонил бывшему директору Департамента полиции, сенатору С. П. Белецкому, ожидавшего с минуты на минуту ареста. «Тоном убитого, совершенно расстроенного человека, видимо, от душивших его слёз, Белецкий сообщил, что он только что узнал, что в Думе решено добиваться отречения Государя. Всё кончено. Бедный Государь. Отречение уже только дело времени. Поезд Государя уже задержан»{844}.

Генерал К. И. Глобачёв вспоминает, что 1 марта он находился в Царском Селе. «Ожидавшийся из Могилёва царский поезд не прибыл. Распространился слух, что Государь арестован и в Царское не прибудет»{845}.

Полковник В. М. Пронин 1 марта вечером находился в Могилёве в Ставке: «В городе уже ходили разного рода тревожные версии и слухи об аресте Государя»{846}.

Княгиня Е. А. Нарышкина 1 марта записала в свой дневник: «Тревога невыразимая — где Государь? Говорят, его задержали в Бологом. От него нет никаких известий»{847}.

Княгиня О. В. Палей о событиях 1 марта писала: «В восемь утра за великим князем [Павлом Александровичем] прислали автомобиль — ехать на станцию встречать Государя. Тот должен был прибыть в восемь тридцать. Великий князь ожидал на вокзале, в Императорском павильоне. Спустя некоторое время он вернулся в крайней тревоге. Государь не приехал! На полпути из Могилёва в Царское революционеры во главе с Бубликовым остановили царский поезд и направили его в Псков»{848}.

Генерал А. И. Спиридович вспоминал, что 1 марта в Царском Селе все ожидали приезда Государя. «В 5 часов (вечера. — П. М.) пришла первая весть: поезд Государя задержан, Императора в Царское Село не пустят»{849}.

Императрица Александра Феодоровна писала супругу 1 марта, что произошла «величайшая низость и подлость, неслыханная в истории»; «они подло поймали тебя, как мышь в западню»{850}.

Но самыми выразительным является распоряжение М. В. Родзянко, данное им после своего отказа приехать на станцию Дно для свидания с Государем. «Императорский поезд, — указывал Родзянко Ломоносову, — назначьте, и пусть он идёт со всеми формальностями, присвоенными императорским поездам»{851}.

Совершенно ясно, что раз М. В. Родзянко давал разрешение на отправление литерного поезда, да ещё указывал на соблюдение необходимых формальностей, значит, именно от него, Родзянко, зависело, двинется царский поезд дальше или нет.

Вот почему, сведения о том, что Император якобы не дождался Родзянко в Дно, что он якобы ему передал, что будет ждать его в Пскове, являются дезинформацией. Это Родзянко приказал отправить литерные поезда из Дно в Псков, и это Родзянко сам отменил свой приезд к Императору.

В 19 ч 30 мин свитский поезд прибыл в Псков. Около 20 ч на запасном пути псковского вокзала мягко остановился собственный поезд Его Величества. Начался последний акт трагедии.

Глава 4

Отречение, которого не было

Псков. Вечер — ночь 1 марта — утро — день 2 марта 1917 г. Среда — четверг. Собственный Его Императорского Величества поезд

Собственный Императорский поезд Литера «А» прибыл в Псков гораздо позже, чем его там первоначально ожидали, в 19 ч 30 мин вместо 16 или 17 часов{852}.

Удивительно, что камер-фурьерский журнал, который является одним из самых точных документов, касающихся деятельности российских императоров, указывает время прибытия собственного императорского поезда — 19 часов 05 минут{853}.

Единственным объяснением столь долгой задержки императорских поездов могли быть события на станциях Бологое и Дно. Кстати, во время допроса В. Н. Воейков на вопрос председатель комиссии Н. К. Муравьёва, что в Дно поезд был, наверное, задержан, поспешил ответить: «Нет, всё было нормально»{854}.

Между тем имеется запись странных переговоров, которые вели неустановленные лица из Ставки и из штаба Северного фронта о событиях в Дно. Один из офицеров Ставки запросил штаб Северного фронта, когда там собираются отправить литерные поезда на Псков? Ответ был: «Распоряжение с поезда последовало задержать его. До какого времени неизвестно»{855}.

На наш взгляд этот разговор является очередным подтверждением того, что движение императорскими поездами осуществлялось уже не Государем, а некими посторонними лицами.

Обстановка вокруг императорского поезда во время его прибытия в Псков была совсем не характерна для обычных встреч царя. Воспоминания полковника А. А. Мордвинова дают некоторое представление об этой встрече: «Будучи дежурным флигель-адъютантом, я стоял у открытой двери площадки и смотрел на приближающуюся платформу. Она была почти не освещена и совершенно пустынна. Ни военного, ни гражданского начальства (за исключением, кажется, губернатора), всегда задолго и в большом числе собиравшегося для встречи Государя, на ней не было»{856}.

Воспоминания Д. Н. Дубенского в целом совпадают с воспоминаниями А. А. Мордвинова: «Станция темноватая, народу немного, на платформе находился псковский губернатор, несколько чинов местной администрации, пограничной стражи, генерал-лейтенант Ушаков и ещё небольшая группа лиц служебного персонала. Никаких официальных встреч, вероятно, не будет и почётного караула не видно»{857}.

Начальник штаба Северного фронта генерал Ю. Н. Данилов добавляет к предыдущим воспоминаниям, что «ко времени подхода царского поезда вокзал был оцеплен, и в его помещения никого не пускали. На платформе было поэтому безлюдно. Почётный караул выставлен не был»{858}.

Заместитель главы уполномоченного по Северному фронту Всероссийского Земского Союза князь С. Е. Трубецкой, который поздно вечером 1 марта прибыл на псковский вокзал для встречи с Государем, отмечал, что «вокзал был как-то особенно мрачен. Полиция и часовые фильтровали публику. Полиции было очень мало… „Где поезд Государя Императора?“ — решительно спросил я какого-то дежурного офицера, который указал мне путь, но предупредил, что для того, чтобы проникнуть в самый поезд, требуется особое разрешение. Я пошел к поезду. Стоянка царского поезда на занесенных снегом неприглядных запасных путях производила гнетущее впечатление. Не знаю почему — этот охраняемый часовыми поезд казался не царской резиденцией с выставленным караулом, а наводил неясную мысль об аресте… Я пошёл к вокзалу. Тихо и тоскливо, заносимые снегом запасные пути — и на них стоит почти не освещённый, одинокий и грустный царский поезд»{859} (выделено нами. — П. М.).

Приведенные воспоминания позволяют сделать следующие выводы:

1) императорский поезд по прибытии в Псков был поставлен на запасные пути; 2) вокзал был оцеплен;

3) почётного караула выставлено не было;

4) официальной встречи Государю оказано не было; к Императору Николаю II никого не пускали без специального разрешения генерала Н. В. Рузского.

Всё это, вместе взятое, свидетельствует о том, что Император Николай II прибыл в Псков уже лишённым свободы.

В связи с этим представляется интересным поведение губернатора Пскова Б. Д. Кошкарова вечером 1 марта. На горячие доводы вице-губернатора Пскова В. С. Арсеньева, что нужно ехать на вокзал и сообщить Государю о беспорядках в Петрограде, Кошкаров ответил: «Родзянко и Дума и без нас сумеют сохранить порядок»{860}.

В. С. Арсеньев решился сам проникнуть в императорский поезд и рекомендовать Императору Николаю II ряд мер по сохранению монархии. Однако к Государю его не пустили{861}.

Возвращаясь из поезда, Арсеньев заметил, что за время, проведенное в дороге (от Могилева), царский вагон страшно облез. (Вспомним, что такое же впечатление произвёл вагон и на полковника В. М. Пронина.)

Приехав ночью в дом губернатора Б. Д. Кошкарова, Арсеньев был удивлён тем, что там был устроен большой званый ужин. Если учесть, что Б. Д. Кошкаров по пропуску генерала Рузского попал в императорский поезд, то можно с уверенностью говорить о его причастности к заговору.

В 0 ч 15 мин 2 марта из Пскова в Царское Село была отправлена следующая телеграмма: «Её Величеству. Прибыл сюда к обеду. Надеюсь, здоровье всех лучше и что скоро увидимся. Господь с вами. Крепко обнимаю Ники»{862}.

Эта телеграмма вызывает ряд вопросов. Обычно Император Николай II посылал Императрице Александре Феодоровне телеграммы сразу же после прибытия на ту или иную станцию. В данном случае прошло целых 3 часа с момента прибытия до отправки телеграммы. А ведь это было первое известие, которое о себе дал Император после Лихославля (28 февраля в 21 ч 27 мин-! То есть прошло уже больше суток. Очень не похоже на Государя, всегда отличавшегося чуткостью и заботой о близких. Ещё более поражает, что получена эта телеграмма была в Царском Селе только в 12 ч 55 мин 2 марта. То есть она шла половину суток! Однако, в конце концов, это можно объяснить чрезвычайными обстоятельствами. Настораживает другое.

Дело в том, что практически все телеграммы Император Николай II и Императрица Александра Феодоровна посылали друг другу на английском языке. Из всех отправленных во время войны Императором телеграмм в Царское Село лишь две написаны по-русски. Телеграммы на русском языке касались в основном каких-нибудь официальных поздравлений или событий общественной жизни. Они не носили интимно личного характера. Телеграммы, посланные Государем из Ставки во время его последней поездки, были также написаны по-английски. Все, кроме двух: вечером 28 февраля из Лихославля и ночью 2 марта из Пскова. Эти телеграммы написаны по русски. Причём обе телеграммы носили явно личный характер. Примечательно, что после псковской телеграммы царь вновь не посылал царице ни одного известия о себе вплоть до 4 марта, когда отправил из Могилёва телеграмму вновь на английском языке. С 4 по 7 марта Император Николай II уже регулярно, как обычно, посылает в Царское Село телеграммы, и все на английском языке.

Возникает вопрос: почему вдруг Император Николай II изменил своему правилу ровно в двух телеграммах? Не потому ли, что они посылались не им, а заговорщиками от его имени?

После того как императорский поезд поставили на запасной путь, к нему неспешно направился генерал Н. В. Рузский в сопровождении начальника штаба фронта генерала Ю. Н. Данилова. Рузский «шёл согбенный, седой, старый, в резиновых галошах; он был в форме генерального штаба. Лицо бледное, болезненное, и глаза из-под очков смотрели неприветливо»{863}.

Генерал Рузский медленно поднялся по ступенькам вагона и вошёл в царский поезд.

Псковские «манифесты». Подлинники или фальшивки?

По официальной версии, Император Николай II в период с вечера 1 марта до ночи 3 марта по собственной воле трижды соглашался на подписание трёх манифестов. Первый из этих манифестов кардинально изменял политическую систему страны, а два других — один за другим передавали русский престол сначала малолетнему Цесаревичу, а затем Великому Князю Михаилу Александровичу.

Говоря об этом, следует учесть, что Государь был твёрдым противником каких-либо политических преобразований в стране до окончания войны. Это твёрдое убеждение он высказывал и накануне своего отъезда из Могилёва в Царское Село. Тем более никто никогда не слышал от Государя до прибытия в Псков даже намёков о возможности своего отказа от престола. Поэтому та лёгкость и быстрота, с которой царь вдруг последовательно «согласился» на столь судьбоносные решения, не могут не вызывать недоумения.

Нельзя также не отметить, что все документы, связанные с так называемым «отречением», переговоры Ставки со штабом Северного фронта и Петроградом не носят никаких признаков ознакомления с ними Императора Николая II. Телеграммы и ленты переговоров по прямому проводу имеют комментарии, резолюции, пометы генералов М. В. Алексеева, Н. В. Рузского, А. С. Лукомского, Ю. Н. Данилова, даже офицеров и служащих Ставки и фронтов, но нет ни одной пометы, ни одного автографа Государя! Исключение представляет только так называемый «манифест» об отречении, который якобы был подписан Государем.

«Манифест» Императора Николая II об Ответственном министерстве

По воспоминаниям лиц свиты, от Государя стали требовать кардинальных уступок сразу же, как он принял в своём вагоне генерал-адъютанта Н. В. Рузского. На самом деле эти требования начались гораздо раньше, когда Император Николай II ещё был на станции Дно.

Имеются какие-то туманные воспоминания М. В. Родзянко, А. А. Мордвинова и В. Н. Воейкова о том, что Император Николай II собирался передать или даже передал через Рузского своё повеление составить новое правительство, ответственное перед Думой. В. Н. Воейков утверждал, что сразу же, когда поезд отошёл от станции Дно, «Государь позвал меня к себе в купе и поделился со мною своим предположением дать ответственное министерство и вообще пойти на такие уступки, которые могли бы разрешить создавшееся положение»{864}.

С этой целью Государь якобы приказал Воейкову доехать на литерном поезде до Пскова, затем вернуться в Дно, дождаться приезда туда М. В. Родзянко и проехать с ним до Пскова, сообщив ему по дороге о решении Государя. По словам В. Н. Воейкова, он доехал до Пскова и даже заказал себе экстренный поезд в Дно, но туда не поехал, так как «получил телеграмму за подписью Бубликова с извещением, что председатель Государственной думы отменил свой выезд из Петрограда»{865}.

Не понятно, зачем царь приказал В. Н. Воейкову доехать до Пскова, а затем вернуться в Дно, чтобы предупредить Родзянко об Ответственном министерстве? Логичнее было бы доехать до Пскова и передать М. В. Родзянко о своём решении по тому самому Юзу. Тем более что А. А. Мордвинов утверждает, что Император ещё на станции Дно приказал уведомить Родзянко, что он его будет ждать в Пскове{866}. В таком случае, зачем же Воейков отправлялся в Дно? Наконец, телеграмма об отмене приезда М. В. Родзянко в Псков пришла не от А. А. Бубликова, а от самого Родзянко в 21 ч 40 мин.

Примечательно, что В. Н. Воейков на допросе в ЧСК заявил в противоположность своим воспоминаниям, что «все разговоры об Ответственном министерстве были после прибытия в Псков»{867}.

Таким образом, утверждения, что Император дал своё согласие на формирование Ответственного министерства по дороге в Псков, а А. А. Мордвинов утверждал, что это согласие было дано Императором Николаем II ещё 28 февраля, не имеют под собой убедительного основания. Лучшим доказательством этому служит та упорная борьба, которая развернулась в Пскове вокруг манифеста об Ответственном министерстве.

Ещё днём 1 марта, то есть когда Государь находился на станции Дно, начальник штаба Ставки генерал-адъютант М. В. Алексеев послал ему телеграмму, в которой предупреждал, что беспорядки, охватившие Петроград, вскоре перекинутся на всю России, произойдёт революция, которая знаменует позорное окончание войны, а «власть завтра же перейдёт в руки крайних элементов». В конце телеграммы М. В. Алексеев умолял Государя «поставить во главе России лицо, которому бы верила Россия, и поручить ему образовать кабинет»{868}.

Весь тон и аргументация этой телеграммы Алексеева полностью согласуются со слогом и его аргументами Родзянко. Эту телеграмму Алексеев должен был послать в Царское Село, но не сделал этого, якобы потому, что отсутствовала связь{869}. На самом деле с отправлением телеграммы решили повременить, так как знали, что Император должен быть доставлен в Псков.

В 16 ч дня 1 марта полковник В. Л. Барановский в своём разговоре с помощником начальника разведывательного отделения штаба Северного фронта полковником В. Е. Медиокритским по прямому проводу отметил, что наштаверх (М. В. Алексеев) просит передать главкосева (Н. В. Рузского) «вручить эту телеграмму Государю Императору, когда Его Величество будет проезжать через Псков»{870}.

К вечеру 1 марта в результате закулисных переговоров М. В. Алексеева с М. В. Родзянко текст телеграммы Государю претерпел значительные изменения. Рекомендательная просьба, которую первоначально высказывал М. В. Алексеев, превратилась в требование издания манифеста о введении Ответственного министерства во главе с М. В. Родзянко{871}.

Около 18.00 генерал М. В. Алексеев и находившийся в Ставке Великий Князь Сергей Михайлович передали Н. В. Рузскому распоряжение «доложить Его Величеству о безусловной необходимости принятия тех мер, которые указаны в телеграмме генерала Алексеева Его Величеству»{872}.

Полная поддержка инициативы Алексеева поступила из Тифлиса и от Великого Князя Николая Николаевича{873}.

Давление на царя с требованием даровать Ответственное министерство были продолжены генералом Н. В. Рузским. Во время своей встречи с Государем, которая имела место в царском вагоне около 20 часов 1 марта, генерал Рузский поинтересовался, получил ли царь его телеграмму об Ответственном министерстве? По-видимому, речь шла о телеграмме Рузского, которую он послал Императору ещё 27 февраля в Ставку. Государь ответил, что он её получил и ждёт приезда в Псков Родзянко. Со слов Рузского, на его вопрос, какой же будет ответ Родзянко на его просьбу о даровании Ответственного министерства, Государь ответил: «что не знает, как решить, что скажет Юг России, казачество…»{874}.

Из этих воспоминаний ясно, что, прибыв в Псков, Государь по прежнему не собирался давать своё согласие на Ответствен ное министерство. Через год после происшедших событий Н. В. Рузский пояснил, что Император Николай II согласился дать Ответственное министерство только после того, как главкосев передал ему телеграмму от генерала Алексеева с проектом манифеста{875}. Рузский утверждал, что он не знает, удалось ли бы ему «уговорить Государя, не будь телеграммы Алексеева»{876}.

Однако, по словам Н. В. Рузского, когда наконец ему передали телеграмму от Государя, оказалось, что там не было ни слова об Ответственном министерстве. Государь лишь поручал Родзянко «сформировать новый кабинет и выбрать министров, за исключением военного, морского и иностранных дел»{877}.

По-существу, такая телеграмма Государя превращала Ответственное министерство в обыкновенный совет министров, судьба которого по-прежнему полностью находилась в руках монарха.

Д. Н. Дубенский приводил следующий текст этой телеграммы, адресованной М. В. Родзянко: «Ради спасения Родины и счастья народа, предлагаю вам составить новое министерство во главе с вами, но министр иностранных дел, военный и морской будут назначаться Мной»{878}.

Подобный же текст приводит в своих воспоминаниях и В. Н. Воейков: «Государь позвал меня к себе и передал телеграмму, составленную на имя Родзянки, в которой Его Величество объявлял свою монаршую волю дать ответственное министерство, сохранив ответственность лично перед ним как верховным вождём армии и флота министров военного и морского, а также — по делам иностранной политики»{879}[5].

Однако Н. В. Рузский не дал возможности В. Н. Воейкову отправить эту телеграмму, а в жёсткой форме потребовал её себе, якобы для того, чтобы передать её лично М. В. Родзянко. Затем Рузский ушёл в штаб фронта и телеграммы не передал, а передал проект манифеста, изложенный в телеграмме М. В. Алексеева. В. Н. Воейков утверждает, что Н. В. Рузского он в этот день больше не видел. Получается, что никакой другой телеграммы, кроме той, в которой М. В. Родзянко поручалось возглавить правительство ответственное перед монархом, Император Николай II не передавал.

В беседе с генералом С. Н. Вильчковским в 1918 г. генерал Н. В. Рузский подробно рассказывал о стойком сопротивлении Императора Николая II оказываемому на него давлению. На горячие доводы Рузского о необходимости немедленного введения Ответственного министерства «Государь возражал спокойно, хладнокровно и с чувством глубокого убеждения. Основная мысль Государя была, что он для себя в своих интересах ничего не желает, ни за что не держится, но считает себя не в праве передать всё дело управления Россией в руки людей, которые сегодня, будучи у власти, могут нанести величайший вред Родине, а завтра умоют руки, „подав с кабинетом в отставку“. „Я ответственен перед Богом и Россией за всё, что случится и случилось“, сказал Государь, „будут ли министры ответственны перед Думой и Государственным советом — безразлично. Я никогда не буду в состоянии, видя, что делается министрами не ко благу России, с ними соглашаться, утешаясь мыслью, что это не моих рук дело, не моя ответственность“. Рузский старался доказать Государю, что его мысль ошибочна, что следует принять формулу: „государь царствует, а правительство управляет“. Государь говорил, что эта формула ему не понятна, что надо было иначе быть воспитанным, переродиться, и опять оттенил, что он лично не держится за власть, но только не может принять решение против своей совести и, сложив с себя ответственность за течение дел перед людьми, не может считать, что он сам не ответственен перед Богом. Государь перебирал с необыкновенной ясностью взгляды всех лиц, которые могли бы управлять Россией в ближайшие времена в качестве ответственных перед палатами министров, и высказывал своё убеждение, что общественные деятели, которые, несомненно, составят первый же кабинет, все люди совершенно неопытные в деле управления и, получив бремя власти, не сумеют справиться со своей задачей.

Генерал Рузский возражал, спорил, доказывал и наконец после полутора часов получил от Государя соизволение на объявление через Родзянко, что Государь согласен на ответственное министерство и предлагает ему формировать первый кабинет. Рузский добился этого, доказав Государю, что он должен пойти на компромисс со своей совестью ради блага России и своего наследника»{880}.

Остаётся совершенно непонятно, почему царь вдруг изменил своим убеждениям и согласился на Ответственное министерство? Ни телеграмма М. В. Алексеева, ни доводы Н. В. Рузского не могут быть признаны достаточными для подобного изменения. Анализ документов приводит нас к выводу, что это решение принималось от имени Государя, но не самим Государем.

Делясь своими воспоминаниями уже после свержения монархии и большевистского переворота, незадолго до своей мучительной кончины, генерал Н. В. Рузский стремился оправдаться перед потомками. Он понимал, что столь внезапное изменение мнения Императора Николая II в пользу Ответственного министерства будет выглядеть подозрительным. Поэтому Рузский пытался уверить, что, перед тем как Император Николай II дал своё согласие на Ответственное министерство, он, Рузский, заметил, что в Государе произошла какая-то перемена. Государь по вопросу последствий манифеста «проявлял что-то похожее на безразличие». Рузский даже решил, что, «может быть, Государь передумал, и вновь спросил, не будет ли он действовать против воли Государя, сообщив в Ставку и в Петроград о согласии Его Величества на манифест. Государь ответил, что принял решение, ибо и Рузский и Алексеев, с которым он много на эту тему раньше говорил, одного мнения, а ему, Государю, известно, что они редко сходятся на чём-либо вполне»{881}.

Для Рузского важно было, чтобы в памяти потомков сложилось убеждение, что всё происходило с полного согласия царя. Рузский хотел выглядеть не заговорщиком, а верноподданным, действующим в согласии со своим Государем. Он так стремится это доказать, что невольно вызывает сомнение.

Так какой же документ с известием о введении Ответственного министерства был передан из Пскова и отправлялся ли он вообще? Н. В. Рузский утверждал, что «сперва Государь хотел телеграмму отправить в Ставку, а оттуда в Петроград для распубликования, но потом было решено для ускорения передать её лично Родзянко, который был вызван мной к аппарату в Главный штаб»{882}.

Разговор Рузского и Родзянко начался около 4 часов утра и кончился в 7 утра. Весь разговор одновременно передавался на другом аппарате в Ставку М. В. Алексееву{883}.

Н. В. Рузский сообщил М. В. Родзянко, что «Государь Император, идя навстречу общему желанию законодательных учреждений и народа, выразил окончательное решение и уполномочил меня довести до вашего сведения об этом — дать ответственное перед законодательными палатами министерство, с поручением вам образовать кабинет. Если желание Его Величества найдёт в вас отклик, то спроектирован манифест, который я сейчас же передам вам. Манифест этот мог бы быть объявлен сегодня 2 марта с пометкой „Псков“»{884}.

Таким образом, Н. В. Рузский передавал не текст манифеста «для распубликования», а лишь его проект для обсуждения. Будет ли манифест «распубликован» или нет, зависело исключительно от воли М. В. Родзянко. Воля Государя совершенно не учитывалась, она должна быть исполнена лишь только в том случае, если «найдёт отклик» у Родзянко. Рузский сам определял, каким числом следует «пометить» манифест, какой город следует считать местом его написания. То есть мы видим, что Император Николай II как автор и составитель манифеста совершенно отсутствует.

Сам текст «манифеста» гласил: «Объявляем всем верным Нашим подданным: Грозный и жестокий враг напрягает последние силы для борьбы с нашей родиной. Близок решительный час. Судьбы России, честь геройской нашей армии, благополучие народа, все будущее дорогого Нам отечества требует доведения войны, во что бы то ни стало, до победного конца. Стремясь сильнее сплотить все силы народные для скорейшего достижения победы, Я признал необходимость призвать ответственное перед представителями народа министерство, возложив образование его на председателя Государственной Думы Родзянко, из лиц, пользующихся доверием всей России. Уповаю, что все верные сыны России, тесно объединившись вокруг престола и народного представительства, дружно помогут доблестной армии завершить её великий подвиг. Во имя нашей возлюбленной родины призываю всех русских людей к исполнению своего святого долга перед нею, дабы вновь явить, что Россия столь же несокрушима, как и всегда, и что никакие козни врагов не одолеют ее. Да поможет нам Господь Бог»{885}.

Н. В. Рузский вспоминал, что это был окончательный текст, утверждённый Государем. Однако внимательный анализ текста приводит к выводу, что Государь такой «окончательный» текст подписать не мог. Император Николай II получил, в числе прочего, высшее юридическое образование.

В течение 23 лет своего царствования он досконально освоил правила и стиль составления официальных бумаг, тем более таких важнейших, как Высочайший манифест. Поэтому делать в нём стилистические ошибки он не мог, даже если речь шла о проекте манифеста.

Манифесты русских императоров всегда начинались с главного титула монарха. В манифестах никогда не шла речь от первого лица. Наконец, под текстом «манифеста» отсутствует подпись Императора.

Таким образом, анализ текста приводит нас к заключению, что этот проект манифеста составлен без участия Императора Николая II. Он никогда не был им подписан и, по всей видимости, даже не прочитан. Н. В. Рузский передал М. В. Родзянко проект манифеста, написанный ранее в Ставке.

Это подтверждается воспоминаниями В. Н. Воейкова, согласно которым генерал Н. В. Рузский утром 2 марта сказал ему, что «телеграмма, которую Государь ему накануне передал относительно Ответственного министерства, настолько, по его мнению, запоздала, что он её после переговоров с Родзянко даже не отправил»{886}.

В связи с этим странной представляется нам телеграмма, посланная в Ставку генералу М. В. Алексееву от имени Императора Николая II: «Из ПТК лит. 2 марта 1917. Наштаверху. Можно объявить представленный манифест, пометив его Псковом. 1223/Б. Николай»{887}.

Телеграмма была послана в Ставку в 5 часов 25 минут. Нетрудно догадаться, что последняя фраза почти дословно заимствована из переговоров Рузского с Родзянко: «Манифест этот мог бы быть объявлен сегодня 2 марта с пометкой „Псков“». Только эта фраза была сказана за 2 часа до «телеграммы Николая II»!

Приводимая телеграмма помещена в большевистском сборнике «Отречение Николая II»{888}. Однако текст её почемуто незначительно изменён. В начале телеграммы вместо слова «Наштаверху» поставлено «Начальнику Штаба, Ставка». Также поставлено время 5 часов 15 мин, которого нет в подлиннике телеграммы.

В подлиннике телеграмме имеются обозначения: «ПТК лит.», т. е. «Почтово-телеграфная контора, литерная»{889}. Из этой ПТК отправлял в Ставку свои телеграммы Н. В. Рузский. Телеграмма про «манифест» ничем не отличается от других телеграмм главкосева и его начальника штаба генерала Ю. Н. Данилова. Подпись «Николай» поставлена печатными буквами. Никаких помет Государя с одобрением текста или иными мнениями нет. Таким образом, у нас нет никакой уверенности, что телеграмма эта была составлена Государем.

Как раз во время разговора Н. В. Рузского с М. В. Родзянко от имени Императора отравляются ещё две телеграммы с приказами о возвращении войск, посланных на усмирение Петрограда. В 3 ч 30 мин последовал Высочайший приказ об отмене отправки батальона Выборгской крепостной артиллерии, в 3 ч 45 мин. Высочайшее распоряжение о прекращении погрузки 9-й пехотной и 2-й кавалерийской дивизий. Генерал Н. В. Рузский сообщал М. В. Родзянко о том, что «Государь Император изволил выразить согласие, и уже послана телеграмма, два часа назад, вернуть на фронт всё, что было в пути»{890}.

Но это сообщение не соответствовало действительности. В 1 ч 20 мин ночи от имени царя поступило согласие только на возвращение войск, якобы застрявших в Луге. Телеграммы о полном возращении войск поступят только в 12 ч дня 2 марта. Но получается, что в 3 часа ночи генерал Н. В. Рузский уже знал, что Император Николай II даст телеграммы о полном возвращении войск!

Таким образом, мы можем сделать вывод, что Император Николай II не был участником ни составления проекта манифеста об Ответственном министерстве, ни возвращения на фронт войск, двигающихся на Петроград. Всё это делалось заговорщиками из верховного командования от его имени и вопреки его воле. Именно заговорщиками-генералами был составлен проект манифеста, и именно они отсылали телеграммы о возвращении войск.

«Высочайшая воля», которой якобы руководствовались заговорщики, на самом деле была лишь прикрытием их замыслов.

«Манифест» Императора Николая II об отречении от престола в пользу своего сына Наследника Цесаревича Алексея Николаевича

Когда Н. В. Рузский сообщил М. В. Родзянко, что Государь согласился даровать манифест об Ответственном министерстве, то в ответ от председателя Думы услышал, что «Его Величество и вы не отдаёте себе отчёта в том, что здесь происходит; настала одна из страшнейших революций, побороть которую будет не так легко».

Далее последовали обычные высокопарные речи М. В. Родзянко: он предупреждал, а его не слушали; теперь народные страсти так разогрелись, что сдержать их невозможно, наступила анархия. Родзянко поругал императорское правительство, министров которого он «для их же безопасности» был вынужден арестовать, высказал опасение, что леворадикальные элементы могут захватить власть в стране и что ненависть к династии достигла небывалых размеров. Всё это говорилось, разумеется, с «болью в растерзанном сердце». Наконец М. В. Родзянко перешёл к главному: «Грозное требование отречения в пользу сына, при регентстве Михаила Александровича, становится определённым требованием»{891}.

Судя по всему, Н. В. Рузский был несколько удивлён таким резким изменением ситуации. Он попытался выяснить у М. В. Родзянко причину этого изменения, но в ответ получил лишь новые разглагольствования. Н. В. Рузский посетовал, что всякий насильственный переворот не может пройти бесследно. М. В. Родзянко заверил главкосева, что переворот может быть добровольным и вполне безболезненным для всех.

В конце переговоров Н. В. Рузский спросил: «Нужно ли выпускать манифест?» М. В. Родзянко дал, как всегда, уклончивый ответ: «Я, право, не знаю, как вам ответить. Всё зависит от событий, которые летят с головокружительной быстротой»{892}.

Несмотря на эту двусмысленность, Н. В. Рузский понял ответ однозначно: манифест посылать не надо. С этого момента начинается усиленная подготовка к составлению нового манифеста об отречении.

В разговоре с М. В. Родзянко Н. В. Рузский говорил, что получил указания, надо понимать, от Государя сообщить в Ставку о напечатании манифеста, и что он, Рузский, это и сделает, а там будь, что будет. Таким образом, Рузский дал понять, что распечатывать манифест не будет, а только сообщит об этом. В конце главкосев спросил, может ли он доложить Государю об этом разговоре, на что получил от М. В. Родзянко ответ, что тот ничего против этого не имеет.

Таким образом, для Рузского теперь Родзянко решал: сообщать что-либо Государю или нет. Мнение царя, его поручения и распоряжения совершенно не принимались в расчёт.

В 5 ч 48 мин утра 2 марта начальник штаба Северного фронта генерал Ю. Н. Данилов отправил телеграмму наштаверху М. В. Алексееву, в которой сообщал о состоявшемся разговоре Рузского с Родзянко. В конце телеграммы Ю. Н. Данилов сообщил, что «Председатель Государственной думы признал содержание манифеста запоздалым. […] Так как об изложенном разговоре главкосев сможет доложить Государю только в 10 час., то он полагает, что было бы более острожным не выпускать манифеста до дополнительного указания Его Величества»{893}.

Реакция на это сообщение со стороны М. В. Алексеева была на удивление молниеносной, а потому нет сомнений в том, что она была заранее предусмотрена. Уже в 9 ч утра, то есть через три часа после получения телеграммы от генерала Данилова, М. В. Алексеев передал Н. В. Рузскому, через того же начальника штаба Северного фронта, что «необходимо разбудить Государя и сейчас же доложить ему о разговоре генерала Рузского с Родзянко». Алексеев считал, что переживается серьёзный момент, «когда решается вопрос не одного Государя, а всего Царствующего Дома и России». Алексеев считал, что «всякие этикеты должны быть отброшены»{894}.

Далее М. В. Алексеев просил передать Н. В. Рузскому уже неофициально, что, по его глубокому убеждению, «выбора нет, и отречение должно состояться. Надо помнить, что вся Царская Семья находится в руках мятежных войск, ибо, по полученным сведениям, дворец в Царском Селе занят войсками. Если не согласятся, то, вероятно, произойдут дальнейшие эксцессы, которые будут угрожать царским детям, а затем начнётся междоусобная война, и Россия погибнет под ударами Германии, и погибнет Династия»{895}.

Наштаверх, «отбросив всякий этикет», властно требовал отречения царя, шантажируя жизнью государевой семьи и военным поражением России.

Генерал Ю. Н. Данилов ответил в Ставку по прямому проводу, что Н. В. Рузский только что уснул после бессонной ночи, и он не считает нужным его будить. (В отношении Рузского этикет соблюдался. Затем Данилов высказал мнение, что убедить Государя согласиться на новый манифест будет не легко{896}.

Решено было дождаться результатов разговора Н. В. Рузского с Государем. В ожидании этого разговора М. В. Алексеев начал готовить циркулярную телеграмму для главнокомандующих фронтами, в которой просил их выразить своё отношение к возможному отречению Государя. Однако в истории составления и отправки этой телеграммы, так же как и в ответах на неё, много неясного. Судя по официальным документам, первая телеграмма от М. В. Алексеева была передана главнокомандующему Западным фронтом генералу А. Е. Эверту и главнокомандующему Юго-Западным фронтом генералу А. А. Брусилову в 11 ч утра, а главнокомандующему Румынским фронтом генералу В. В. Сахарову в 11 ч 7 мин.{897}

Телеграмма была отправлена каждому командующему в отдельности.

Не успел М. В. Алексеев поинтересоваться мнением главнокомандующих по поводу отречения Императора, как они сразу же, не задумываясь, ответили, что отречение необходимо, и причём как можно скорее. В своём ответе генерал А. А. Брусилов писал: «Колебаться нельзя. Время не терпит. Совершенно с вами согласен. Немедленно телеграфирую через главкосева всеподданнейшую просьбу Государю Императору. Совершенно разделяю все ваши воззрения. Тут двух мнений быть не может»{898}.

Примерно такими же по смыслу были ответы всех командующих. Между тем речь шла не о будничном деле, а о решении колоссальной важности, о тяжелейшей ответственности, которая ложилась на плечи генералов. Независимо от личного отношения к Императору Николаю II, они не могли не понимать исключительную важность момента. Любой нормальный человек хотя бы на час должен был задуматься, попросить время собраться с мыслями. Ничего подобного с командующими фронтами не произошло. Генералы верховного командования не были людьми бездумными, легкомысленными. Вот уже четвёртый год, как они руководили операциями в тяжелейшей войне, продумывали комбинации, разрабатывали стратегические планы. И такая реакция с их стороны могла быть только в одном случае, если они заранее знали о предстоящей телеграмме Алексеева и его вопросе об от речении. Точно так же, как они знали заранее и ответы на этот вопрос.

Интересно, что телеграммы от главнокомандующих и от Великого Князя Николая Николаевича с «верноподданническими просьбами» об отречении известны по тому документу, который был передан от генерала М. В. Алексеева Государю 2 марта в 14 ч 30 мин{899}. Там рукописные копии всех телеграмм собраны воедино. Отдельные телеграммы главнокомандующих были посланы Н. В. Рузскому в Псков, но почемуто через Могилёв, через М. В. Алексеева.

В телеграмме В. В. Сахаров писал главкосеву, что М. В. Алексеев просил доложить о своём мнении «Его Величеству через вас»{900}.

Когда точно были составлены и переданы телеграммы от Эверта, Брусилова, Николая Николаевича и Сахарова — не известно.

Таким образом, не исключено, что телеграммы главнокомандующих с просьбой об отречении Государя от престола были составлены до его прибытия в Псков.

Шталмейстер Высочайшего Двора полковник Ф. В. Винберг приводил слова Государя, сказанные им уже в заточении, о том, что «генерал Рузский был первым, который поднял вопрос о моём отречении от престола. Он поднялся ко мне во время моего следования и вошел в мой вагон-салон без доклада»{901}.

Что касается телеграмм главнокомандующих, не ясно, когда они были доставлены Государю. В своем рассказе Андрею Владимировичу Н. В. Рузский называет время доставки этих телеграмм около 10 ч утра, а в рассказе генералу С. Н. Вильчковскому — около 15 ч.

А. И. Гучков утверждал на допросе ВЧСК, что из разговоров с Н. В. Рузским понял, что до прибытия его и В. В. Шульгина в Псков вечером 2 марта речь об отречении вообще не шла, а все разговоры «не шли дальше обновления состава правительственной власти»{902}.

Генерал Н. В. Рузский в своём рассказе Великому Князю Андрею Владимировичу сообщал, что, прочитав телеграммы главнокомандующих, Государь решил отречься от престола. Особенно на него подействовала телеграмма его дяди — Великого Князя Николая Николаевича. Его телеграмму «Государь прочёл внимательно два раза и в третий раз пробежал. Потом обратился к нам и сказал: — Я согласен на отречение, пойду и напишу телеграмму. Это было в 2 ч. 45 м. дня»{903}.

В своей беседе с журналистом В. Самойловым весной 1917 г. Н. В. Рузский рассказал, что Государь, прочитав ответы Великого Князя Николая Николаевича и главнокомандующих, «заявил, что готов отречься от престола, но желал бы это сделать в присутствии Родзянко, который якобы обещал ему приехать во Псков. Однако от Родзянко никаких сообщений о желании его приезда не было. […] Мы оставили царя в ожидании с его стороны конкретных действий. После завтрака, часа в 3, царь пригласил меня и заявил, что акт отречения им уже подписан»{904}.

В рассказе генералу С. Н. Вильчковскому Рузский уверял, что Государь в разговоре с ним вдруг стал «говорить спокойно о возможности отречения. Он опять вспомнил, что его убеждение твёрдо, что он рождён для несчастия, что он приносит несчастье России; сказал, что он ясно осознал вчера вечером, что никакой манифест уже не поможет. „Если надо, чтобы я отошёл в сторону для блага России, я готов на это“, — сказал Государь, но „я опасаюсь, что народ этого не поймёт: мне не простят старообрядцы, что я изменил своей клятве в день священного коронования; меня обвинят казаки, что я бросил фронт“»{905}.

Тем, кто хорошо знал Императора Николая II или кто пытался постичь его, совершенно ясно, что вышеприведённые слова царя придуманы и заимствованы из обильных «воспоминаний» бывших царских сановников, появившихся в первые годы после свержения монархии.

Генерал С. С. Савич, который почему-то пишет о себе в третьем лице, вспоминал, что он, Рузский и Данилов «приехали на вокзал около двух с половиной часов дня 1 марта, и все трое немедленно были приняты Государем в салон-вагоне столовой императорского поезда. Кроме Государя и их, никого не было, и все двери были закрыты плотно. Рузский предложил для прочтения Государю полученные телеграммы, а затем обрисовал обстановку, сказав, что для спасения России, Династии сейчас выход один: отречение его от престола в пользу Наследника. Государь ответил: „Но я не знаю, хочет ли этого вся Россия“. Рузский доложил: „Ваше Величество, заниматься сейчас анкетой обстановка не представляет возможности, но события несутся с такой быстротой и так ухудшают положение, что всякое промедление грозит непоправимыми бедствиями. Я вас прошу выслушать мнение моих помощников, они оба в высшей степени самостоятельные и притом прямые люди“. Это последнее предложение некоторыми вариациями Рузский повторил один или два раза»{906}.

Как видим, С. С. Савич путает даты: описываемые им события происходили 2 марта, а он пишет — 1-го. Кроме того, из рассказа Саввича становится ясно, что ни о какой «добровольности» принятия царём решения речи не шло. Рузский был с Государем дерзок и напорист.

Другой «ближайший помощник» Н. В. Рузского генерал Ю. Н. Данилов пишет, что Государь после долго душевного борения под напором Рузского наконец сказал: «Я решился… Я решил отказаться от престола в пользу моего сына Алексея… При этом он перекрестился широким крестом»{907}.

Итак, по словам Н. В. Рузского, Ю. Н. Данилова и С. С. Савича, Император Николай II окончательно решил отказаться от престола в 14 ч 30 мин 2 марта. Какой же документ был составлен по этому поводу? Здесь мы сталкиваемся с массой противоречий.

Н. В. Рузский в рассказе великому князю Андрею Владимировичу утверждал, что это была телеграмма «об отречении в пользу Наследника».

Тот же Рузский в рассказе журналисту В. Самойлову говорил об «акте отречения в пользу своего Сына».

Снова Рузский в рассказе генералу С. Н. Вильчковскому рассказывал о телеграфных бланках, на которых Государем было написано несколько черновиков.

С. С. Савич утверждал, что Государь «вынес собственноручно написанную им телеграмму к Родзянко о том, что нет той жертвы, которую он не принёс бы на благо родной матушки России, что для её блага он отказывается от престола в пользу своего сына».

Таким образом, из всех воспоминаний так и непонятно, в виде какого документа Император Николай II выразил своё решение отречься от престола. Ясно только одно: ни о каком манифесте речи не шло.

Между тем точно известно, что проект манифеста об отречении Императора Николая II в пользу Цесаревича Алексея существовал, по крайней мере к утру 2 марта. Но Государь о нём ничего не знал. Д. Н. Дубенский писал, что этот манифест «вырабатывался в Ставке, и автором его являлся церемониймейстер Высочайшего Двора, директор политической канцелярии при Верховном главнокомандующем Базили, а редактировал этот акт генерал-адъютант Алексеев»{908}.

То же самое подтверждал и генерал Ю. Н. Данилов, который в своих мемуарах писал, что проект манифеста был получен «от генерала Алексеева, на случай, если бы Государь принял решение о своем отречении в пользу Цесаревича Алексея. Проект этого Манифеста, насколько я знаю, был составлен Директором дипломатической канцелярии при Верховном Главнокомандующем Н. А. Базили по общим указаниям генерала Алексеева»{909}.

Этнический грек Николай Александрович Базили был членом ложи «Полярная звезда», в которую входил и А. Ф. Керенский. Совместная деятельность Базили и Керенского особенно проявилась в составлении отказа от престола Великого

Князя Михаила Александровича. Князь А. Г. Щербатов в своей книге воспоминаний рассказал о том, как уже в эмиграции Н. А. Базили тяготился своим участием в этом деле. Его единственный восемнадцатилетний сын Н. Н. Базили погиб в автомобильной катастрофе вместе со своим сверстником графом Г. М. Брасовым, сыном Великого Князя Михаила Александровича от морганатического брака. «Убитый горем де Базили говорил: „Это наказание за то, что я натворил с отречением Великого Князя Михаила Александровича“»{910}.

Не меньше Базили «натворил» и с «отречением» Императора Николая II.

Утром 2 марта Н. А. Базили рассказывал офицерам Ставки, что «он всю ночь не спал и работал, составляя по поручению генерала Алексеева манифест об отречении Императора Николая II от престола. А когда ему заметили, что это слишком серьёзный исторический акт, чтобы его можно было составлять наспех, то Базили ответил, что медлить было нельзя».

Однако из воспоминаний самого Н. А. Базили явствует, что его труд совсем не был каторжным: «Алексеев меня попросил набросать акт отречения. „Вложите в него всё ваше сердце“, — сказал он при этом. Я отправился в свой кабинет и через час вернулся со следующим текстом»{911} (далее идёт текст манифеста).

Час работы по составлению важнейшего исторического документа государственной важности — не такой уж большой срок.

В 19 ч 40 мин 2 марта генерал М. В. Алексеев послал по телеграфу генералу Ю. Н. Данилову проект манифеста{912}. Однако этот проект не попал к Государю. Генерал Ю. Н. Данилов в своей телеграмме М. В. Алексееву 2 марта в 20 ч 35 мин, докладывал, что «телеграмма о генерале Корнилове отправлена для вручения Государю Императору. Проект манифеста направлен в вагон главкосева»{913}.

Вызывает недоумение: телеграмма второстепенной важности с предложением назначить генерала Л. Г. Корнилова на должность начальника Петроградского ВО направляется Императору Николаю II, а сверхважный манифест об отречении направляется зачем-то генералу Н. В. Рузскому.

Текст манифеста, переданный Н. В. Рузскому, гласил: «В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны, во что бы то ни стало, до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России почли МЫ долгом совести облегчить народу НАШЕМУ тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и, в согласии с Государственною Думою, признали МЫ за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с СЕБЯ Верховную власть. В соответствии с установленным Основными Законами порядком МЫ передаём наследие НАШЕ Дорогому Сыну НАШЕМУ Государю Наследнику Цесаревичу и Великому Князю АЛЕКСЕЮ НИКОЛАЕВИЧУ и благословляем ЕГО на вступление на Престол Государства Российского. Возлагаем на Брата НАШЕГО Великого Князя Михаила Александровича обязанности Правителя Империи на время до совершеннолетия Сына НАШЕГО. Заповедуем Сыну НАШЕМУ, а равно и на время несовершеннолетия Его Правителю Империи править делами государственными в полном и нерушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу. Во имя горячо любимой родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего долга перед ним, повиновением Царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ЕМУ, вместе с представителями народа, вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и силы. Да поможет Господь Бог России»{914}.

Читая этот текст, становится понятным, почему Н. А. Базили не понадобилось долго над ним трудиться. Этот текст почти полностью повторяет проект манифеста об Ответственном министерстве, переданный М. В. Алексеевым Государю вечером 2 марта. В нём были сделаны лишь небольшие дополнения и внесена тема отречения. Полковник оперативного отдела штаба Ставки В. М. Пронин в своей книге приводит свои дневниковые записи за 1 марта. Из них становится очевидным, что авторы манифеста об Ответственном министерстве и отречения от престола — одни и те же лица. В. М. Пронин пишет, что около 22 ч 40 мин генерал А. С. Лукомский приказал тому «добыть, во что бы то ни стало, образец Высочайшего Манифеста. Я разыскал № за 1914 год с текстом Высочайшего Манифеста об объявлении войны. В это время уже был составлен проект Манифеста о даровании ответственного министерства. Составляли его Ген. Алексеев, Ген. Лукомский, Камергер Высоч. Двора Н. А. Базили и Великий Князь Сергей Михайлович. Текст этого Манифеста с соответствующей припиской генерала Алексеева послан Государю в 22 час. 20 мин.»{915}.

Таким образом, 2 марта никакого нового манифеста об отречении в Ставке не составлялось, его основа была приготовлена заранее, и в эту основу вносились нужные изменения.

Мы можем в этом убедиться на экземпляре проекта манифеста, принадлежащего Н. А. Базили, с правками, сделанными рукой генерала М. В. Алексеева{916}.

В своих воспоминаниях Н. А. Базили признавал, что текст манифеста «был одобрен без изменений генералом Алексеевым, генералом Лукомским и Великим Князем Сергеем Михайловичем. Я передал этот текст начальнику телеграфа в Пскове в половине восьмого вечера»{917}.

Это время подтверждается и телеграммой М. В. Алексеева, отправленной в Псков в 19 ч 40 мин. Однако имеются неоспоримые факты о том, что проект манифеста был отправлен в Псков гораздо раньше того времени, на которое указывает Н. А. Базили. Это следует из телеграммы генерала Ю. Н. Данилова, отосланной в 18 ч 25 мин 2 марта в Могилёв генералу В. Н. Клембовскому. В этой телеграмме генерал Ю. Н. Данилов сообщал, что «по поводу манифеста не последовало ещё указание главкосева, потому что вторичная беседа с Государем обстановку видоизменила, а приезд депутатов заставляет быть осторожным с выпуском манифеста. Лично я полагал бы лишь подготовиться к скорейшему выпуску манифеста, если потребуется»{918}.

То есть из слов Ю. Н. Данилова ясно, что на 18 ч 25 мин манифест уже существовал, но Государя с ним не ознакомили. Выпуск манифеста никак не был связан с решением Государя. Император Николай II не имел никакого отношения к авторству манифеста об отречении от престола в пользу Наследника и ни когда его не подписывал.

Рассмотрим теперь обоснованность утверждений, что Император Николай II объявил о своём отречении в телеграмме или телеграммах.

Для этого надо установить, существовала ли эта телеграмма в действительности, а если существовала, что же в ней было написано, была ли она отправлена, куда и кому.

Полковник А. А. Мордвинов вспоминал, что днём 2 марта, когда в свитском вагоне ждали окончания разговора Государя с генералами Н. В. Рузским, Ю. Н. Даниловым и С. С. Савичем, в салон внезапно вошёл граф В. Б. Фредерикс, который по-французски сообщил, что Император отрёкся от престола. Когда волнение, вызванное этим известием, улеглось, граф Фредерикс сообщил: «Государь уже подписал две телеграммы. Одну Родзянке, уведомляя его о своём отречении в пользу Наследника при регентстве Михаила Александровича и оставляя Алексея Николаевича при себе до совершеннолетия, а другую о том же Алексееву в Ставку, назначая вместо себя верховным главнокомандующим Николая Николаевича»{919}.

На вопрос А. А. Мордвинова, не у Фредерикса ли эти телеграммы, тот с безнадёжностью ответил: «Телеграммы взял у Государя Рузский».

А. А. Мордвинов пишет, что после этого разговора «мы впервые прочитали копии телеграмм, переданных Рузскому.

Вот их текст: „Председателю Государственной Думы. Нет той жертвы, которую я не принёс бы во имя действительного блага и для спасения родной матушки России. Посему я готов отречься от престола в пользу моего сына, с тем, чтобы оставался при мне до совершеннолетия, при регентстве брата моего великого князя Михаила Александровича. Николай“.

„Наштаверх. Ставка. Во имя блага, спокойствия и спасения горячо любимой России я готов отречься от престола в пользу моего сына. Прошу всех служить ему верно и нелицемерно. Николай“»{920}.

Далее Мордвинов пишет: «Читал телеграммы тогда в каком-то тумане, не понимая многих фраз».

Среди телеграмм Ставки и штаба Северного фронта указанных Мордвиновым телеграмм — нет. Но там есть телеграмма от генерала Ю. Н. Данилова М. В. Алексееву, поданная 2 марта в 16 ч 30 мин. В этой телеграмме Ю. Н. Данилов сообщал, что «Государь Император в длительной беседе с генерал-адъютантом Рузским, в присутствии моём и генерала Савича, выразил, что нет той жертвы, которой Его Величество не принёс бы для истинного блага Родины»{921}.

В этом сообщении нет ни слова о согласии царя на отречение от престола, как нет ни слова и о посланной им с таковым согласием телеграмме. В Ставке никто не знал о существовании царской телеграммы с решением об от отречении. Полковник Ставки В. М. Пронин упоминает о получении в Могилёве только вышеприведённой телеграммы Данилова, которую огласил подполковник Д. Н. Тихобразов{922}.

Однако полковник В. М. Пронин в своей книге приводит следующий документ: «Копия телеграммы на имя Председателя Госуд. Думы, собственноручно написанной Государем Императором Николаем II днем 2 марта, по неизвестной причине не отправленной по назначению и переданной ген. Алексееву.

Председателю Госуд.[арственной] Думы Петр.[етроград] Нет той жертвы, которую Я не принёс бы во имя действительного блага и для спасения родимой Матушки-России. Посему Я готов отречься от престола в пользу моего сына с тем, чтобы (он) остался при нас до совершеннолетия при регентстве брата моего Великого Князя Михаила Александровича. НИКОЛАЙ.

Проект телеграммы относится, по-видимому, к периоду 3–4 час. дня 2 марта 1917 г. Написан в Пскове. Передан ген. Алексееву 3 марта вечером в Могилеве. Ген. Алексеев.

С подлинником верно: ген. шт. подполковник Пронин. 2 августа 1917 г. 16 ч. 48 м., Могилев».

Как видим, текст телеграммы отличается от текста, процитированного А. А. Мордвиновым «в тумане». По странному стечению обстоятельств, неверный текст Мордвинова полностью совпадает с текстом телеграммы, который приводит в своей книге перешедший на сторону большевиков бывший генерал императорской армии Е. И. Мартынов. Приводя неверный текст, Е. И. Мартынов одновременно приводит фотокопию телеграммы. При внимательном изучении этой фотокопии становятся очевидными следующие обстоятельства.

Во-первых, это, конечно, не телеграмма, а текст, написанный на телеграфном бланке, причем этот бланк помещён в книге так, что сверху не видно «шапки» с выходными данными телеграммы или наименованием телеграфа. Архивный источник документа — не указан.

Во-вторых, текст начинается со слов «Нет той жертвы, которую я не принёс бы во имя действительного блага и для спасения родимой матушки России…» Высокий слог этого текста говорит о том, что это официальный документ. Для официального документа, исходящего от имени царя, обычно употреблялось местоимение «Мы» (этого правила Государь строго придерживался даже при составлении телеграмм). Но когда речь шла о приказе или личном обращении Государя, могло стоять местоимение «Я». Правда, при этом оно писалось обычно с заглавной буквы. В этом же тексте мы видим в начале обращение от первого лица единственного числа («Нет той жертвы, которую я не принёс бы…»), а затем от первого лица множественного числа (с тем, чтобы (он) остался при нас …). При этом и «я», и «нас» написаны с маленькой буквы. Если в случае с «я» ещё можно допустить такое написание, то в случае «мы» («нас» такое написание допустить невозможно, потому что в таком случае меняется смысл текста. Получается, что сын должен оставаться с несколькими людьми, хотя понятно, что речь идёт об одном человеке. Таким образом, текст должен был звучать либо так: «нет той жертвы, которую Я не принёс бы…» и «с тем, чтобы (он) остался при Мне …», либо так: «нет той жертвы, которую Мы не принесли бы…» и, соответственно, «с тем, чтобы (он) остался при Нас …».

Зная, какое значение Император Николай II придавал официальному, да и неофициальному документу, невозможно себе представить, чтобы он допустил такие неточности.

В-третьих, текст телеграммы имеет множественные подтирки, исправления, вставки. Часть текста выделяется больше, чем другая.

Таким образом, в случае обнаружения подлинника этого документа есть все основания провести его почерковедческую экспертизу.

Здесь надо сказать ещё об одной весьма важной особенности проставления подписи Императора Николая II на отправляемых за его подписью телеграммах. Возьмём, например, царские телеграммы времён русско-японской войны, отправляемые генералам А. Н. Куропаткину и Н. П. Линевичу{923}. В конце этих телеграмм стоит подпись «НИКОЛАЙ». Однако невооружённым глазом видно, что большая часть этих подписей сделаны «под Императора», но не являются его собственноручной подписью. В данном случае искать злой воли не следует. Император диктовал тексты телеграмм по телефону определённому должностному лицу, который записывал этот текст и ставил копию царской подписи. Копия царской подписи, скорее всего, была нужна для того, чтобы получатель был уверен, что телеграмма послана от Императора, а не от должностного лица.

В этом нет ничего странного и необычного. Как-то в Париже, находясь в гостях у академика Жана Тюляра, крупнейшего специалиста по Наполеону и его эпохе, я заметил на стене какое-то распоряжение императора французов с его автографом. Я спросил господина Тюляра: подлинник ли это? На что Тюляр мне ответил, что это подлинник в том смысле, что бумага наполеоновского времени, но подпись Наполеона не подлинная, её поставил, объяснил Тюляр, человек, подписывающий за него второстепенные бумаги. Между тем подпись на этом документе была чрезвычайно похожа на подлинную подпись Бонапарта.

Что касается телеграммы об отречении, то неясно, когда и при каких обстоятельствах она была написана. В документе, приводимом в книге полковника В. М. Пронина, утверждается: «Копия телеграммы на имя Председателя Госуд. думы, собственноручно написанной Государем Императором Николаем II днём 2 марта, по неизвестной причине не отправленной по назначению и переданной ген. Алексееву. Проект передан ген. Алексееву 3 марта вечером в Могилёве».

Из этого текста явствует, что телеграмма, написанная «собственноручно Государем Императором», «по неизвестной причине» никогда не была отправлена по назначению. Между тем из воспоминаний участников известно, что этой телеграммой 2 марта завладел генерал Н. В. Рузский. Но здесь мы опять-таки сталкиваемся с противоречиями. А. И. Гучков, допрошенный ЧСК, подтвердил, что «Рузский не знал о телеграмме, об отречении, а она была уже подписана и даже сдана на телеграф для рассылки»{924}.

Каким образом Государь, полностью контролируемый в Пскове Рузским и его подчинёнными, смог передать телеграмму на телеграф — Гучков умалчивает.

Генерал Д. Н. Дубенский в своих показаниях ЧСК приводит отрывки из своего дневника с описанием обстоятельств, связанных с царской телеграммой. «Прочитав телеграммы от командующих, Государь неожиданно послал ответ телеграммой с согласием отказаться от престола. Когда Воейков узнал это от Фредерикса, пославшего эту телеграмму, он попросил у Государя разрешения вернуть эту телеграмму. Государь согласился. Воейков быстро пошёл в вагон свиты и заявил Нарышкину, чтобы он побежал скорее на телеграф, но телеграмма ушла, и начальник телеграфа сказал, что он попытается её остановить. Когда Нарышкин вернулся и сообщил это, то все стоящие здесь почти в один голос сказали: „Всё кончено“»{925}.

Описываемая Дубенским сцена весьма далека от реальности: странные колебания царя, прокравшийся на телеграф семидесятидевятилетний старец Фредерикс, погоня за ушедшей телеграммой, попытки её «остановить», драматическое исполнение хором «всё конечно» — всего этого в действительности, разумеется, быть не могло.

В своих воспоминаниях Д. Н. Дубенский совсем по-другому описывает эти же события. Дубенский пишет, что «граф Фредерикс бывал часто у Его Величества и после завтрака, то есть часов около 3-х, вошёл в вагон, где мы все находились, и упавшим голосом сказал по-французски: „Всё кончено, Государь отказался от престола за себя и Наследника Алексея Николаевича в пользу брата своего великого князя Михаила Александровича и послал через Рузского об этом телеграмму“. Когда мы услыхали всё это, то невольный ужас охватил нас, и мы громко в один голос воскликнули, обращаясь к Воейкову: „Владимир Николаевич, ступайте сейчас к Его Величеству и просите его остановить, вернуть эту телеграмму“.

Дворцовый комендант побежал в вагон Государя. Через очень короткое время генерал Воейков вернулся и сказал генералу Нарышкину, чтобы он немедленно шёл к генерал-адъютанту Рузскому и по повелению Его Величества потребовал телеграмму назад для возвращения Государю.

Нарышкин тотчас же вышел из вагона и направился к генералу Рузскому исполнять Высочайшее повеление. Прошло около 1 / 2 часа, и К. А. Нарышкин вернулся от Рузского, сказав, что Рузский телеграмму не возвратил и сообщил, что лично даст по этому поводу объяснение Государю»{926}.

В этих рассказах особенно странным представляются колебания Государя. Если он после долгой внутренней борьбы принял решение отречься от престола, то зачем ему вдруг понадобилось возвращать посланную телеграмму? Зачем понадобилась эта странная погоня за телеграммой? Ведь Государю, если он вдруг передумал отрекаться от престола, было достаточно направить ещё одну телеграмму, опровергающую первую. Не были ли действия Государя вызваны тем, что какую то телеграмму, содержания которой он не знал, отправили от его имени в Петроград?

Н. В. Рузский в рассказе Великому Князю Андрею Владимировичу историю с телеграммой изложил так: «В 3 ч. ровно Государь вернулся в вагон и передал мне телеграмму об отречении в пользу Наследника. Узнав, что едут в Псков Гучков и Шульгин, было решено телеграмму об отречении пока не посылать, а выждать их прибытия. Я предложил Государю лично сперва с ними переговорить, дабы выяснить, почему они едут, с какими намерениями и полномочиями. Государь с этим согласился, с чем меня и отпустил»{927}.

Н. В. Рузский уверяет, что его просили телеграмму вернуть Государю вечером, он эту просьбу собирался выполнить и лично пошёл отнести её Императору, но в этот момент уже приехали думские посланцы и прошли в царский вагон.

В рассказе генералу С. Н. Вильчковскому Н. В. Рузский утверждал, что как только он вышел из царского вагона в 15 ч 10 мин, имея на руках две царские телеграммы (об отречении и назначении нового верховного главнокомандующего, ему тут же вручили телеграмму о предстоящем приезде в Псков А. И. Гучкова и В. В. Шульгина. Рузский вернулся к Государю и доложил ему об этом известии. Государь потребовал одну телеграмму вернуть ему сразу, а вторую чуть позже. Рузский понёс вторую телеграмму Государю, но, «встретив Государя на платформе, предложил её оставить у него до прибытия Гучкова и Шульгина»{928}.

На самом деле о прибытии Гучкова и Шульгина в Пскове стало известно только в начале шестого вечера{929}. Приезд думских посланцев всё время откладывался, и проект манифе ста об отречении Государю не передавался. Во всяком случае, ещё в 21 ч 2 марта проект находился у Н. В. Рузского{930}.

Совокупность воспоминаний и документов, а также существенные разногласия, существующие между ними, позволяют сделать вывод, что между какими-то якобы существовавшими царскими телеграммами (телеграммойот 2 марта и текстом, начинающимся словами «Нет той жертвы, которую я бы не принёс…», нет прямой связи. Н. В. Рузский утверждал, что отдал какую-то телеграмму Государю после того, как тот передал А. И. Гучкову окончательный текст отречения в пользу Великого Князя Михаила Александровича. С. П. Мельгунов считает, что «это — та именно телеграмма, которую Рузский вернул Царю вечером 2 марта»{931}.

Этот вывод является ничем не подтверждённым утверждением. С. П. Мельгунов не может объяснить, зачем генералу Рузскому понадобилось отдавать эту телеграмму Императору Николаю II? В условиях изоляции Государя отдавать ему важный документ было совсем не в интересах ни Рузского, ни Родзянко.

Также непонятно, почему вдруг царь передал телеграмму не 2 марта в Пскове, а 3 марта в Могилёве? Почему М. В. Алексеев вопреки установленным правилам вместо того, чтобы направить телеграмму с сопроводительным письмом для подшивания к делопроизводству, как, например, было с последним обращением Государя к войскам, спрятал её у себя и лишь в августе 1917 г. ознакомил с ней двух людей: полковника В. М. Пронина и генерала А. И. Деникина?

О судьбе второй телеграммы с сообщением об отречении в пользу Наследника, якобы посланной Государем М. В. Алексееву, ничего не известно.

Совсем уж таинственна судьба третьей якобы существовавшей царской телеграммы, о назначении Великого Князя Николая Николаевича верховным главнокомандующим. Согласно общим утверждениям, Государь подписал указы о назначении своего дяди главнокомандующим и назначении князя Г. Е. Львова главой правительства совместно с «актом» об отречении. Первым об этом после своего разговора с М. В. Родзянко М. В. Алексееву сообщил Н. В. Рузский поздно ночью 2 марта{932}.

Так называемая телеграмма «об отречении» даже в случае подлинности не является объявлением об отречении от престола.

Прочтём её внимательно: «Нет той жертвы, которую Я не принёс бы во имя действительного блага и для спасения родимой Матушки-России».

Во имя «действительного блага и для спасения»… А кто сказал, что отречение — действительно благо и спасение России? Далее: «Посему я готов отречься от престола». «Готов» не означает — отрекаюсь. Готовность может быть растянута во времени. Исполнение может быть отложено. Если бы тот, кто писал текст, хотел бы выразить вполне определенное желание объявить о своем отречении, он написал бы: «я решил отречься от престола». И ещё: «с тем, чтобы (он) остался при нас до совершеннолетия». Совершенно ясно, что если малолетний сын остаётся с отрёкшимся монархом до своего совершеннолетия, то бывший монарх неминуемо будет играть ведущую роль в политической жизни государства. В таком случае отречение является фикцией, и добавление фразы «при регентстве брата моего Великого Князя Михаила Александровича» теряет всякий смысл.

Как мы уже писали, Император Николай II был опытным политиком и юристом. Если бы он действительно составлял текст этой телеграммы, он бы неминуемо эти противоречия устранил, как и не стал бы подавать этот текст в таком виде, с исправлениями и вставками. Император Николай II мог быть автором подобного текста только в том случае, если бы он пытался с его помощью выиграть время и ввести заговорщиков в заблуждение. Но, по всей видимости, царь не имел к этой телеграмме никакого отношения, как и ко всем «документам», вышедшим в Пскове 2–3 марта 1917 г.

Правда, существует версия, пущенная в ход генералом А. И. Деникиным, что эта телеграмма была написана Императором не 2 марта, а уже в Могилёве 3 марта. Генерал А. И. Деникин утверждал, что Государь по своём прибытии в Могилёв после «отречения» сказал М. В. Алексееву: «Я передумал, прошу вас послать эту телеграмму в Петроград». На листе бумаги отчётливым почерком Государя было дано согласие на вступление на престол Цесаревича Алексея. По словам Деникина, Алексеев «унёс телеграмму и… не послал. Было слишком поздно: стране и армии объявили уже два манифеста. Телеграмму эту, „чтоб не смущать умы“, никому не показывал, держал в своём бумажнике, и передал мне в конце мая, оставляя верховное командование. Этот интересный для будущих биографов Николая II документ хранился затем в секретном пакете в генерал-квартирмейстерской части Ставки»{933}.

Итак, перед нами ещё один первооткрыватель телеграммы царя об отречении — генерал А. И. Деникин. Вслед за полковником В. М. Прониным он утверждает, что именно ему генерал М. В. Алексеев отдал хранившуюся у него царскую телеграмму. Правда, в словах А. И. Деникина, как и в словах В. М. Пронина, много сомнительного. Во-первых, 3 марта ничего ещё не было «поздно», так как никакие манифесты об отречении обнародованы не были. Во-вторых, очень странно, чтобы генерал М. В. Алексеев отдал бы такую важную телеграмму генералу А. И. Деникину, которого остро не любил. Достаточно сказать, что на должность начальника штаба Ставки в марте 1917 г. Деникин был назначен по прямому приказу А. И. Гучкова, вопреки настойчивым возражениям М. В. Алексеева. Деникин, конечно, не поделился с читателем текстом этой телеграммы, также как не поведал ему, куда эта телеграмма делалась после того, как Ставка верховного главнокомандования прекратила своё существование.

Таким образом, телеграмма об отречении превращается в некий призрак. Её иногда видят, даже успевают сфотографировать, запомнить, но каждый раз она бесследно исчезает.

Но существуют ещё и другие соображения, по которым Император Николай II не мог отречься в пользу Цесаревича Алексея. Государь не мог не понимать, что внезапная передача престола малолетнему больному сыну будет означать его немедленное вовлечение в игру таких преступных игроков, как Гучков, Милюков, Керенский, Родзянко. Государь не мог строить иллюзий, что ему дадут оставить при себе сына до его совершеннолетия. Он понимал, что, оторванный от родителей, Цесаревич станет игрушкой в руках узурпаторов. Спросим себя, мог ли Император Николай II, столь горячо любивший царевича Алексея, обречь его на подобную участь? Мог ли Император Николай II, который не соглашался доверить Родзянко даже возглавить кабинет министров, мог ли он позволить тем же Родзянко и Гучкову вести страну к катастрофе, прикрываясь именем его сына? Полагаем, что ответ на этот вопрос очевиден.

«Манифест» отречения Императора Николая II в пользу Великого Князя Михаила Александровича

План заговора, предусматривавший отречение Государя, был задуман задолго до февральских событий. Одним из главных его разработчиков бы А. И. Гучков. На допросе в ЧСК он сообщил: «Государь должен покинуть престол. В этом направлении кое-что делалось ещё до переворота, при помощи других сил. […] Самая мысль об отречении была мне настолько близка и родственна, что с первого момента, когда только выяснилось это шатание и потом развал власти, я и мои друзья сочли этот выход именно тем, что следовало сделать»{934}.

О том, что «отречение» было спланировано заранее, говорил и спутник А. И. Гучкова по поездке в Псков — В. В. Шульгин. Уже после переворота Шульгин говорил кадету Е. А. Ефимовскому: «Вопрос об отречении был предрешён. Оно произошло бы независимо от того, присутствовал Шульгин при этом или нет. Шульгин опасался, что Государь может быть убит. И ехал на станцию Дно с целью „создать щит“, чтобы убийства не произошло»{935}.

Интересно, почему В. В. Шульгин собирался ехать «создавать щит» на станцию Дно, а попал в Псков?

А. И. Гучков говорит ясно: события февраля 1917 г. «привели меня к убеждению, что нужно, во что бы то ни стало, добиться отречения Государя. Я настаивал, чтобы председатель Думы Родзянко взял бы на себя эту задачу»{936}.

Таким образом, понятно, что инициативы М. В. Родзянко по поездке в Бологое, его планы ареста Государя и требования его отречения — были инициативами и планами Гучкова. Можно не сомневаться, что все разговоры Родзянко с генералом Рузским по прямому проводу контролировались всё тем же Гучковым.

Но отречение Государя входило не только в планы Гучкова. Не меньше они входили и в планы А. Ф. Керенского. Несмотря на то что Гучков с Керенским всё время выставляли себя антагонистами — один был «монархистом», другой «социалистом», — сотрудничество между ними никогда не прекращалось.

Это не означает, конечно, что между двумя заговорщиками не было разногласий. Они, конечно, были, так как оба стремились к власти и каждый видел себя в роли вождя при новом режиме. Наверное, в ходе самого переворота им приходилось, с одной стороны, искать и находить компромиссы, а с другой — пытаться оттеснить друг друга на второй план. Но всё это не мешало их самому активному взаимному сотрудничеству. Керенский и Гучков были нужны друг другу, так как один имел сильное влияние в масонских, социалистических и революционных кругах, другой — в кругах крупного капитала и военных. Поэтому С. П. Мельгунов был абсолютно прав, когда утверждал, что подготовкой и организацией Февральского переворота 1917 года руководили две масонские группы. Во главе одной из них (военнойстоял А. И. Гучков, во главе другой (гражданскойстоял А. Ф. Керенский{937}.

Сотрудничество, весьма законспирированное, между Гучковым и Керенским проявило себя в полной мере в февральские дни 1917 г. и в деле по захвату и пленению Императора Николая II, а также в осуществлении операции, которую можно условно назвать «отречение».

А. И. Гучков был тесно связан с военными кругами и сыграл ведущую роль в организации бездействия армии в подавлении беспорядков в Петрограде. Так, начальник войсковой охраны Петрограда генерал М. И. Занкевич, выполняя условия договоренности с Гучковым, предпринял шаги, которые были направлены на ослабление обороны района Адмиралтейства и Зимнего дворца{938}.

А. Б. Николаев пишет о Занкевиче, что «начальник войсковой охраны Петрограда, который должен был по долгу службы предпринять все необходимые меры для подавления революции, оказался в сговоре с руководителями восстания, вернее, с одним из них — А. И. Гучковым»{939}.

А. Б. Николаев предполагает, что у А. И. Гучкова имелись соответствующие договоренности с командирами некоторых полков о линии поведения в случае возникновения стихийных солдатских выступлений{940}.

28 февраля А. И. Гучков выезжал агитировать военнослужащих в казармы Лейб-гвардии Павловского полка, 1 и 2 марта он вёл агитацию в других частях. Участвовал Гучков и в захвате Главного артиллерийского управления (Литейный пр., Д. 46).

Сотрудничество А. И. Гучкова и А. Ф. Керенского ярко проявилось в захвате императорского поезда 1 марта 1917 г. Технически этот захват осуществлялся А. А. Бубликовым. Но Бубликов был лишь исполнителем. Подлинным руководителем захвата был Николай Виссарионович Некрасов. Позже, в 1921 г., Н. В. Некрасов вспоминал, что ему особенно врезались в память «погоня за царским поездом, которую мне довелось направлять из Государственной думы, давая распоряжения Бубликову, сидевшему комиссаром в министерстве путей сообщения»{941}.

Н. В. Некрасов был членом верховного совета Великого Востока Народов России и по масонской линии подчинялся А. Ф. Керенскому. Но одновременно Некрасов был активным участником «заговора Гучкова», входил в его «тройку», планировавшую в конце 1916 г. свержение и арест Императора Николая II.

Очевидно, что захват императорского поезда и отречение Императора Николая II были нужны как Гучкову, так и Керенскому. Определённые разногласия у них могли быть только касательно формы этого отречения. Гучков выступал за внешне «легальные» формы, за «добровольное» отречение, Керенский — за революционные: царь сначала официально задерживался, затем «отрекался», потом официально арестовывался. В конце концов произошло слияние этих двух вариантов. Думается, что это слияние стало возможным в результате достигнутого компромисса между Гучковым и Керенским. В отличие от Н. С. Чхеидзе, А. Ф. Керенский понимал, что революционный арест Императора и простое отречение его от престола будет, по выражению М. В. Родзянко, означать, что царь отрёкся «в пользу никого». А это, в свою очередь, чётко выявляло бы революционную сущность нового режима, которую А. Ф. Керенский до поры до времени хотел скрыть. Нужно было создать впечатление легитимной передачи власти. Но такой передачи, которая привела бы к обезглавливанию монархии и, как следствие этого, к её гибели.

Не вызывает сомнений, что после того, как императорский поезд был направлен в Псков, Керенский и Гучков действовали в отношении Государя в полном согласии.

Уже днём 2 марта о предстоящем отречении Государя говорили открыто. В 15 ч в Екатерининском зале Таврического дворца П. Н. Милюков заявил: «Старый деспот, доведший Россию до полной разрухи, добровольно откажется от престола или будет низложен. Власть перейдёт к регенту великому князю Михаилу Александровичу. Наследником будет Алексей»{942}.

Заметим, Милюков в середине дня 2 марта говорит об отречении как о деле решённом. Государю остаётся только выбрать между добровольным отречением или низложением.

В 17 ч 23 мин 2 марта в разговоре по прямому проводу генерала В. Н. Клембовского с главным начальником Одесского военного округа генералом от инфантерии М. И. Эбеловым Клембовский уверенно заявлял: «Исход один — отречение в пользу Наследника под регентством Великого Князя Михаила Александровича. Его Величество решение ещё не принял, но, повидимому, оно неизбежно»{943}.

Откуда такая уверенность у помощника начальника штаба Ставки?

Как мы помним, генерал Ю. Н. Данилов сообщал в 20 ч 55 мин 2 марта, что «окончательное решение вновь откладывается»{944}.

Но почему, если вопрос об отречении в пользу Цесаревича Алексея был уже решён Императором?

Вполне возможно, что приезд А. И. Гучкова в Псков и возникновение после его приезда третьего манифеста об отречении уже в пользу брата царя, Великого Князя Михаила Александровича, были связаны со сговором А. И. Гучкова и Н. В. Рузского в обход генерала М. В. Алексеева, который, видимо, полагал, что «отречением» в пользу Цесаревича всё закончится. Наштаверх надеялся играть ведущую роль при новом правительстве (отсюда его авторство манифеста). Это ему обещали и организаторы переворота, в частности М. В. Родзянко. По всей вероятности, М. В. Алексеев считал, что его назначение на должность «диктатора» должно произойти в Царском Селе, и назначить его должен был сам отрёкшийся от престола Император Николай II. Генерал С. С. Саввич вспоминал, что для того, чтобы «оформить детали», связанные с манифестом об отречении, Государь должен был быть отправлен в Царское Село и «там всё оформить»{945}.

Предполагалось, что отрёкшийся Император будет отправлен в Царское Село и там объявит о передаче престола сыну. Ещё вечером 2 марта депутат Государственной думы кадет Ю. М. Лебедев говорил в Луге, что Гучков и Шульгин едут в Псков вести переговоры с Государем, и «результатом этих переговоров явится приезд Государя в Царское Село, где будет издан ряд важнейших государственных актов»{946}.

М. В. Алексеев думал, что играет по правилам А. И. Гучкова, юный император Алексей и регентский совет, но он не знал, что сам Гучков уже давно играет по планам Керенского, в которых место Алексееву не было. Н. В. Рузский это понял быстро и сразу же стал «колебаться» вместе с «генеральной линией» петроградских заговорщиков.

«Алексеевский» манифест был отправлен в Петроград через Псков, а ни оттуда, ни из штаба Северного фронта никаких сведений о нём в Ставку не поступало. Более того, стало известно, что никакого объявления о манифесте не будет сделано без дополнительного разрешения генерала Н. В. Рузского. Между тем в Ставку пришло известие, что якобы императорские поезда собираются отправиться в сторону Двинска, откуда они могли двигаться как в Ставку, так и в Царское Село. Что происходит в Пскове, Алексеев не знал. Взволнованный М. В. Алексеев приказал генералу В. Н. Клембовскому немедленно связаться со Псковом, что тот и сделал, послав Ю. Н. Данилову следующую телеграмму: «Наштасеву. Телеграмма об объявлении манифеста не приводится в исполнение в ожидании дальнейших указаний после доклада у главкосева. Очень прошу ориентировать Наштаверха, в каком положении находится вопрос. Из вашего штаба сообщили, что литерные поезда стоят в Пскове и нет никаких распоряжений относительно их отправления. Между тем получены известия, что начальник эксплуатационного отдела северо-западной дороги инженер Гавалов отдал распоряжение по линии об отправлении поездов к Двинску. Прошу сообщить, что известно. Клембовский»{947}.

Вскоре поступила телеграмма от инженера Гавалова с разъяснениями: «Сведения (об отправлении императорских поездов в Двинск. — П. М.) были на основании наряда, имеющегося на Императорский поезд, который был дан до известия о выезде Гучкова. Теперь наряд отменён или отложен. По окончании разговора с Гучковым вопрос разрешится окончательно»{948}.

При этом следует отметить, что вообще предстоящее подписание мало заботило генералов Ставки. Они говорят о нём как о деле решённом. Их больше заботило, например, назначение на должность командующего Петроградским военным округом генерала Л. Г. Корнилова. На вопрос генерала Д. Н. Дубенского, заданный 2 марта одному приехавшему из Петрограда полковнику, «что же говорят о Государе?», последовал ответ: «Да о Государе ничего не говорят…»{949}.

Как бы там ни было, воспоминания свиты, генералов Рузского, Данилова, Саввича — свидетельствуют, что манифест об отречении Императора Николая II от престола был написал и Государь его согласился подписать. Возникает вопрос: зачем же тогда Гучков и Шульгин ехали в Псков?

Зачем А. И. Гучков и В. В. Шульгин ездили в Псков 2 марта 1917 г.?

А. И. Гучков уверяет, что, отправляясь в Псков, он ничего не знал о решении Государя отречься от престола. Своё же решение отправиться в Псков за отречением Гучков объяснял своей личной инициативой, проявленной на «свой страх и риск» на заседании ВКГД 1 марта. По словам Гучкова, ВКГД дал Гучкову соответствующие полномочия{950}.

Спутник Гучкова В. В. Шульгин утверждал, что решение о поездке было принято узким кругом лиц — М. В. Родзянко, А. И. Гучковым, П. Н. Милюковым и им, В. В. Шульгиным, около 4 ч утра 2 марта. Инициатором поездки был А. И. Гучков, который заявил, что нужно как можно скорее ехать в Псков и получить от Государя манифест об отречении. При этом Гучков якобы подчеркнул, что ни в коем случае нельзя сообщать о поездке Исполкому Совета: «надо действовать тайно и быстро, советуясь». Гучков считал, что «надо дать России нового государя». Таким новым государем Гучков предполагал Наследника. На это М. В. Родзянко сообщил, что Рузский телеграфировал ему, что уже говорил об этом с Государем, Алексеев запросил главнокомандующих фронтами о том же{951}.

В воспоминаниях В. В. Шульгина есть принципиальные неточности. Ночью 2 марта, или вечером 1-го, Н. В. Рузский не мог телеграфировать Родзянко об отречении, а Алексеев запрашивать главнокомандующих, потому что всё это имело место не раньше 11 ч утра 2 марта. Главная мысль, которую хочет донести до читателя В. В. Шульгин, это полная законспирированность поездки от членов Исполкома. Для этого Шульгин подчёркивает, что на встрече не было ни Керенского, ни Чхеидзе, а сама поездка проходила в тайне ото всех. Со своей стороны это же утверждали и представители Совета. Член Исполкома Н. Н. Суханов (Гиммер) категорически утверждал, «что Исполком Комитета узнал о поездке только на следующий день, уже получив акт об отречении, не зная, при каких условиях он был подписан, и ничего не подозревая ни о миссии, ни о поездке Гучкова и Шульгина»{952}.

Но чем больше одна сторона отрицает сотрудничество с другой по вопросу поездки в Псков, тем больше закрадываются сомнения.

На поверку утверждение о полной засекреченности поездки Гучкова — Шульгина при даже неглубоком изучении оказывается полностью несостоятельным. Прежде всего, о поездке знал А. Ф. Керенский. Об этом он сам свидетельствует в своих воспоминаниях. А. Ф. Керенский пишет, что Исполком принял решение направить вместе с Гучковым и Шульгиным собственную делегацию в Псков{953}.

На самом деле такого заседания не было и никакой делегации от Исполкома в Псков не направлялось, но то, что А. Ф. Керенский об этом говорит, означает, что он был в курсе поездки делегатов от Думского комитета.

Не был никаким секретом приезд депутатов и в штабе Северного фронта. А. И. Гучков на допросе ЧСК говорил, что он «телеграфировал в Псков генералу Рузскому о том, что еду, но чтобы на телеграфе не знали цели моей поездки, я пояснил, что еду для переговоров по важному делу, не упоминая, с кем эти переговоры должны были вестись»{954}.

Однако в 16 ч 30 мин 2 марта генерал Ю. Н. Данилов сообщил генералу М. В. Алексееву телеграммой, что «около 19 часов сегодня Его Величество примет члена Государственного Совета Гучкова и члена Государственной Думы Шульгина, выехавших экстренным поездом из Петрограда»{955}.

В 17 ч 43 мин генерал В. Н. Клембовский направил генералу М. И. Эбелову телеграмму, в которой сообщал: «Государь Император находится в Пскове, куда выехали к нему экстренным поездом из Петрограда уполномоченные Государственной Думы Гучков и Шульгин. Это всё можно объявить в печати»{956}.

Что же это за государственный секрет, который разрешается объявлять в печати!

А. И. Гучков, начиная с 28 февраля, был полностью уверен в успехе переворота. С. Д. Масловский (Мстиславский) пишет в своей книге, что в критические дни 28 февраля и 1 марта Гучков, окружённый офицерами Генерального штаба, пребывал в состоянии «оптимистическом и самоуверенном»{957}.

Граф В. Н. Коковцов вспоминал, что вечером 28 февраля к нему домой пришёл Гучков, который оставался у Коковцова «до 2-х часов ночи, расспрашивая обо всем, самом разнообразном из области финансового положения страны»{958}.

Такое спокойствие А. И. Гучкова объясняется лишь одним: он был уверен в полном контроле над Государем.

Между тем ни Гучков, ни Шульгин не могут объяснить, зачем же они поехали в Псков, если знали о согласии Императора на отречение, а манифест был уже выработан? О том, что они об этом знали, свидетельствует генерал А. С. Лукомский, который пишет, что по приказу генерала М. В. Алексеева «после передачи проекта манифеста в Псков об этом было сообщено в Петроград председателю Государственной думы»{959}.

Таким образом, ехать в Псков, не дождавшись подписанного царём манифеста, было бессмысленно. Тем не менее А. И. Гучков и В. В. Шульгин в Псков поехали. При этом, как оба уверяют, у каждого из них был собственный вариант манифеста. Правда, Гучков утверждает, что текст его написал Шульгин, а Шульгин, что — Гучков.

А. И. Гучков: «Накануне был набросан акт отречения Шульгиным»{960}.

В. В. Шульгин (как всегда витиевато): «В пятом часу ночи мы сели с Гучковым в автомобиль, который по мрачной Шпалерной, где нас останавливали какие-то посты и заставы, и по неузнаваемой чужой Сергиевской довёз нас до квартиры Гучкова. Там А. И. набросал несколько слов. Этот текст был составлен слабо, а я совершенно был неспособен его улучшить, ибо все силы были на исходе»{961}.

Но генерал Н. В. Рузский, в рассказе Великому Князю Андрею Владимировичу, утверждал: «Никаких документов они с собой не привезли. Ни удостоверения, что они действуют по поручению Государственной Думы, ни проекта об отречении. Решительно никаких документов я в их руках не видел»{962}[6].

Зададимся ещё одним вопросом: почему А. И. Гучков, даже если поверить его рассказам о полной неосведомлённости в псковском манифесте, был уверен, что Император обязательно согласится на отречение? Гучков не мог не знать о незаурядном личном мужестве Императора Николая II. Д. Н. Дубенский свидетельствовал в ЧСК, что Государь был человек «в высшей степени мужественный, и никакой физической опасности он, безусловно, не боится. Я его видел, когда он объезжал войска в Галиции. Он, безусловно, храбрый человек»{963}.

Может быть, Гучков рассчитывал, что Государь подпишет манифест под угрозой убийства его семьи? Вряд ли Гучков бы решился на такой шаг, если бы он предлагал царю отречься в пользу своего сына. Шантажом прекращения поставок снарядов в армию, обрушением фронта? Тоже сомнительно. Услышав подобный шантаж, царь, без всякого сомнения, отказался бы передавать власть таким людям. Да и все эти расчеты, вместе взятые, не могли давать Гучкову полной уверенности в успехе предприятия.

Итак, подведём итог: А. И. Гучков и В. В. Шульгин собирались в Псков, зная из телеграмм М. В. Алексеева, что Государь принял решение отречься, не имея с собой на руках никакого проекта отречения и не будучи совершенно уверенными в успехе. Что это — авантюра? А. И. Гучков не был авантюристом. Он действовал всегда осторожно, продуманно и хладнокровно. Для чего же он ехал тогда в Псков?

Ответ на этот вопрос нам даёт сам Гучков, когда пишет о решении взять с собой В. В. Шульгина: «Я и Шульгин, о котором я просил Думский Комитет, прося командировать его вместе со мной, чтобы он был свидетелем всех последующих событий»{964}. выделено нами. — П. М.).

Главный смысл поездки А. И. Гучкова и В. В. Шульгина заключался в том, чтобы «отречение» Императора прошло при представителях (свидетелях) нового правительства. Это они, думские посланники, должны были привезти от царя манифест, объявляющий о конце его царствования.

Это предположение подтверждается и обстоятельствами прибытия Гучкова и Шульгина в Псков. Вот как его описывает Д. Н. Дубенский: «Из ярко освещённого вагона салона выскочили два солдата с красными бантами и винтовками и стали по бокам входной лестницы. По-видимому, это были не солдаты, а вероятно, рабочие в солдатской форме, так неумело они держали ружья, отдавая честь „депутатам“, так не похожи были даже на молодых солдат»{965}.

Гучков с Шульгиным приехали в Псков не просто так, приехали со своей «гвардией» (вспомним «красную гвардию» Чхеидзекак представители новой власти. Нам могут возразить, что общеизвестно, что В. В. Шульгин был националистом и монархистом. Однако «монархизм» Шульгина ничем не отличался от «монархизма» Гучкова. Великий Князь Николай Михайлович писал о Шульгине, что в нём всё дышит злобой к монархии, к Государыне и Государю, причём Шульгин «этого вовсе не скрывает и говорит „о возможности цареубийства“»{966}.

Но почему эти представители новой власти так спокойно и безбоязненно прибыли в Псков в полной уверенности, что уедут обратно с подписанным царём манифестом об отречении?

Потому что к моменту приезда Гучкова и Шульгина уже был готовый манифест об отречении Императора Николая II от престола.

По всей вероятности, в планах заговорщиков было два варианта действий. В случае если Император Николай II согласится на отречение от престола, он после подписания манифеста должен быть доставлен в Царское Село и там официально подтвердить своё решение. Если же Император от престола отрекаться отказывался, то отречение должно всё равно состояться путём объявления заранее подготовленного фальшивого манифеста. Таким образом, Россия была бы поставлена перед свершившимся фактом.

Была ли передача престола Великому Князю Михаилу Александровичу «внезапным решением» Императора Николая II?

А. И. Гучков и В. В. Шульгин прибыли в Псков поздно вечером, около 22 часов 2 марта. События, происшедшие затем в императорском вагоне, известны нам из многократно опубликованных воспоминаний. Эти воспоминания полны противоречий и взаимоисключающих подробностей, но тем не менее делают однозначный вывод: ночью 2 марта Император Николай II отрёкся от престола в пользу своего брата Великого Князя Михаила Александровича.

Это утверждение воспринимается как аксиома на протяжении вот уже почти века. При этом никто не задаётся вопросом: а мог ли Император Николай II передать престол своему брату, Великому Князю Михаилу Александровичу?

Н. В. Рузский рассказывал, что, когда он вошёл с опозданием в вагон-столовую императорского поезда, там уже находились А. И. Гучков и В. В. Шульгин, которые сидели за столом напротив Государя. Кроме них в салоне присутствовал граф В. Б. Фредерикс, а также некто, кто «сидел и писал»{967}.

Этот «некто», по словам А. А. Мордвинова, был начальник военно-походной канцелярии Его Величества К. А. Нарышкин, которому «было поручено присутствовать при приёме и записывать всё происходившее во избежание могущих потом последовать разных выдумок и неточностей»{968}.

Судя по записям К. А. Нарышкина, А. И. Гучков начал говорить первым. Он сообщил о событиях в Петрограде, а затем сказал, что единственный путь спасения России, спасения монархического принципа и династии — это «передать бремя верховного правления в другие руки».

«Если Вы, Ваше Величество, объявите, что предаёте свою власть Вашему маленькому сыну, если Вы передадите регентство Великому Князю Михаилу Александровичу или от имени регента будет поручено образовать новое правительство, тогда, может быть, будет спасена Россия»{969}.

Обратим внимание на эту маленькую поправку А. И. Гучкова о том, что сформировать новое правительство можно от имени регента, т. е. самого регента не будет. Так как без регента малолетний Император царствовать не может, то получается, что эта оговорка предусматривала и отсутствие Императора.

На допросе в ЧСК А. И. Гучков откровенно признавал, что в его планах был предусмотрен вариант завуалированного демонтажа монархической системы. Рассказывая об обстоятельствах отказа Великого Князя Михаила Александровича воспринять престол, Гучков пояснил, что он сделал предложение Великому Князю принять «престол условно, чтобы он не принял его как государь, а как регент, чтобы довести страну до Учредительного собрания»{970}.

Нет сомнений, что оба предложения были тесно связаны друг с другом и носили явно антимонархический характер.

Что же касается переговоров с Государем в вагоне императорского поезда, то, по записям К. А. Нарышкина, Государь ответил Гучкову, что он до приезда депутатов отрекся «от престола в пользу своего сына, но теперь, ещё раз обдумав своё положение, я пришёл к заключению, что ввиду его болезненности, мне следует отречься и за себя и за него, так как расстаться с ним я не могу»{971}.

На эти слова А. И. Гучков ответил странной фразой: «Мы учли, что облик маленького Алексея Николаевича был бы смягчающим обстоятельством при передаче власти».

Вообще-то А. И. Гучков, если бы он хоть в какой-нибудь степени был бы монархистом, должен был учитывать не «облик маленького» Цесаревича, а Закон о престолонаследии Российской империи, по которому престол переходит от отца к старшему сыну.

Но ещё более странную фразу произнёс В. В. Шульгин, который сразу заявил, что проект с Великим Князем Михаилом Александровичем «имеет то преимущество, что не будет мысли о разлучении, и, с другой стороны, если Ваш брат, великий князь Михаил Александрович, как полноправный монарх, присягнёт конституции одновременно с вступлением на престол, то это будет обстоятельством, содействующим успокоению»{972}.

Заметим, что Государь ещё даже не произнёс, в пользу кого он хочет передать престол, а догадливый В. В. Шульгин уже называет имя «полноправного монарха» Михаила Александровича, который должен будет присягнуть несуществующей конституции.

Можно, конечно, предположить, что К. А. Нарышкин упустил в словах Государя имя Великого Князя и неточно передал слова В. В. Шульгина, напутал со словом «конституция». Но тогда чего стоят его стенографические записи, которые должны были нас уберечь от «разных выдумок и неточностей»?

Любопытно, что Государь, услышав важные слова о Великом Князе как о «полноправном монархе» и о конституции, которой тот должен был присягнуть, заинтересовался сразу не будущим монархом и не конституцией, а казаками!

«А вы не думаете, — спросил он, — что в казачьих областях могут возникнуть беспорядки?»

Правда, получив ответ, что «казаки все на стороне нового строя», царь успокоился и пошёл писать акт об отречении в пользу своего брата Великого Князя Михаила Александровича.

Таким был стенографический отчёт К. А. Нарышкина. Его достоверность становится тем более сомнительной, когда узнаёшь историю его появления. В предисловии к сборнику «Отречение Николая II» Л. Китаев пишет: «Нарышкинский протокол извлечён нами из статьи покойного проф. Сторожева „Февральская революция 1917 года“, напечатанной в сборнике „Научные известия“ за 1922 год»{973}.

Профессор В. Н. Сторожев был давний и хороший знакомый академика М. Н. Покровского — главного большевистского фальсификатора царских документов. Благодаря протекции М. Н. Покровского, В. Н. Сторожев стал заместителем начальника Главного управления архивным делом (ГУАДи получил доступ к документам убитой большевиками царской семьи. С июля 1919 г. Сторожев начал публиковать в газете «Вечерние известия» статьи-фельетоны, порочащие царскую семью, с использованием документов из так называемого Новоромановского архива, скрыв свое авторство под псевдонимом М. Васильев{974}.

Сотрудник этого архива Ф. В. Кельин писал о том, что главный интерес В. Н. Сторожева как историка был «направлен на изучение документов собственного архива царя и царицы». Вскоре Сторожев стал передавать часть документов или их копии за границу. В частности, берлинскому издательству «Слово» письма Государыни и дневники Государя{975}.

Мы ещё вернёмся к «творчеству» профессора Сторожева, а пока отметим, что на той фальсификаторской кухне, то есть т. н. «протокол Нарышкина» был извлечён со стола фальсификаторской кухни, где людьми, подобными Покровскому и Сторожевому, готовились разные «блюда» по дискредитации убитого Государя. Кстати, в ГА РФ «Нарышкинский протокол», напечатанный на машинке, не имеет никаких указаний, что его составлял К. А. Нарышкин.

Само утверждение возможности того, что Государь внезапно, под влиянием отцовских чувств, проигнорировав законы Империи, решил передать престол Великому Князю Михаилу Александровичу, представляется сознательным искажением фактов. Такой же дезинформацией является утверждение, что будто бы возможность воцарения Великого Князя Михаила Александровича на престоле явилось полной неожиданностью для А. И. Гучкова и В. В. Шульгина.

Генерал Н. В. Рузский утверждал, что царь принял решение об отречении в пользу брата, буквально держа уже в руках перо, чтобы подписать отречение в пользу сына.

При этом окончательно повлиял на решение Государя отрицательный ответ, данный А. И. Гучковым на вопрос: сможет ли Наследник Цесаревич, т. е. будущий монарх, уехать с Государем из России?{976}

Нелепость вопроса, приписываемого Государю, очевидна. Император Николай II не мог не понимать, что его сына — молодого царя, разумеется, никто не даст вывезти за границу. Государь такого вопроса, конечно, задать не мог.

Камер-фурьерский журнал также утверждает, что Государь объявил о своём решении передать престол брату в присутствии А. И. Гучкова и В. В. Шульгина. Правда, мотивация царского решения в камер-фурьерском журнале даётся более правдоподобная: «Его Величество, выйдя к представителям народа, сказал: „Я всё это обдумал, решил отречься. Но отрекаюсь не в пользу своего сына, так как я должен уехать из России, раз я оставляю верховную власть. Покинуть же в России сына, которого я очень люблю, оставить его на полную неизвестность, ни в коем случае не считаю возможным. Вот почему я решил передать престол моему брату, Великому Князю Михаилу Александровичу“»{977}.

Все сходятся на том, что решение царя передать престол Великому Князю Михаилу Александровичу стало полной неожиданностью для Гучкова и Шульгина. Однако это не так. Из совокупности источников становится понятным, что кандидатура Великого Князя давно рассматривалась заговорщиками либо в качестве регента, либо в качестве монарха.

Сведения о предстоящем воцарении Великого Князя Михаила Александровича начали поступать по линии Охранного отделения ещё в конце 1916 — начале 1917 г.

19 января 1917 г. начальник Минского губернского жандармского управления докладывал в департамент полиции, что «во вспомогательных организациях Государственного совета утверждается, что на место ныне царствующего Государя Императора вступит на престол Великий Князь Михаил Александрович»{978}.

10 февраля 1917 г. в агентурном донесении в департамент полиции говорилось: «Генерал-майор Ю. С. Лазаревич, заведующий школой прапорщиков в Петергофе, а ранее служивший в Главном управлении Генерального штаба, в частных беседах сообщает, что 12–13 февраля предстоит „великий акт“ — отречение Государя Императора от престола в пользу Наследника Цесаревича Алексея Николаевича, что регентом будет Великий Князь Михаил Александрович»{979}.

По свидетельству начальника Петроградского охранного отделения генерала К. И. Глобачёва, накануне революционных событий «военные и придворные круги чувствовали надвигающиеся события, но представляли их как простой дворцовый переворот в пользу Великого Князя Михаила Александровича с объявлением конституционной монархии»{980}.

Полковник Б. В. Никитин вспоминал, что незадолго до революции начальник штаба Туземной дивизии, которой во время Первой мировой войны командовал Великий Князь Михаил Александрович, генерал-лейтенант Я. Д. Юзефович призывал беречь отважного в бою Великого Князя. «Берегите Великого Князя, — говорил Я. Д. Юзефович Б. В. Никитину. — Мы не знаем, какие судьбы готовит ему Россия»{981}. Генерал Юзефович, по-видимому, об этих судьбах догадывался, так как 3 марта «случайно» принял участие в событиях, связанных с отказом Великого Князя от престола{982}.

Особенно слухи о воцарении Великого Князя обострились в разгар февральских событий. Тот же К. И. Глобачёв вспоминал, как начальник Дворцовой полиции полковник Б. А. Герарди 1 марта говорил, что речь идёт о дворцовом перевороте в пользу Михаила Александровича.

2 марта в Пскове прибывший из Петрограда полковник Генштаба сказал генералу Д. Н. Дубенскому, что в Петрограде «надеются, что „временное правительство“ с новым царём Михаилом (ведь его хотят на царстволучше справится», чем Император Николай II{983}.

Таким образом, мысль о передаче престола Великому Князю Михаилу Александровичу вовсе не могла быть для А. И. Гучкова неожиданностью.

Между тем передача престола Великому Князю Михаилу Александровичу таила в себе большие опасности для монархического строя в России.

Ещё в 1899 г. временно управляющий министерством юстиции В. Р. Завадский докладывал Императору Николаю II, что Великий Князь Михаил Александрович не может быть по закону провозглашён Наследником престола, так как имеет на престол только условное право при отсутствии прямых наследников. Государь признал справедливость этих доводов{984}.

Тем не менее из-за государственных и династических соображений титул Наследника Цесаревича за Великим Князем был сохранён вплоть до рождения в 1904 г. Цесаревича Алексея Николаевича.

Осенью 1912 г., после морганатического брака Великого Князя Михаила Александровича и дважды разведённой Н. С. Шереметьевской (Вульферт), отношения между Императором Николаем II и Великим Князем были фактически разорваны. Это было вызвано тем, что Михаил Александрович дал слово своему брату не жениться на Н. С. Вульферт, от которой у него был незаконнорожденный сын. После тайно состоявшегося за границей брака Великого Князя и Н. С. Вульферт Государь записал в своём дневнике 7 ноября 1912 г.: «Единственный брат и тот нарушил данное слово!!»{985}

В письме к матери, Вдовствующей Императрице Марии Феодоровне, Государь писал, что между ним и Великим Князем Михаилом Александровичем «всё кончено»{986}.

Своим поступком Великий Князь чрезвычайно обострил династический вопрос. Только что едва не умер от приступа гемофилии 8-летний Цесаревич Алексей. В случае его смерти престол должен был по закону перейти Михаилу Александровичу. Теперь это становилось весьма проблематично.

Государь был крайне обеспокоен не только моральной стороной дела, но и тем, что Великий Князь попал под влияние окружения Н. С. Вульферт, которое Государь считал опасным.

Ещё в начале романа Великого Князя с Н. С. Вульферт Государь писало сенью 1907 г. Вдовствующей Императрице, что Михаила Александровича «следует оградить постепенно от неё и от „них“, они опасны, хитры и способны на всякие мерзости. Разумеется, бедный Миша ничего об этом не знает и является в их руках жертвою», — писал Император Николай II своей матери{987}.

В другом письме Марии Феодоровне царь выражал надежду, что скоро наступит тот день, когда «они попадутся и их игра, или интрига, будет раскрыта»{988}.

Кем были эти «они», сейчас сказать трудно. Но если учесть, что Н. С. Шереметьевская была в первом браке замужем за племянником купца-миллионера раскольника С. Т. Мамонтова С. И. Мамонтовым и даже после развода с ним сохраняла с Мамонтовыми тесные отношения, то, думается, характер «этих» можно представить.

Император Николай II запретил брату въезд в Россию и тайно предложил ему добровольно отречься от всех прав на престол. Однако тот под влиянием окружавших его лиц от этого предложения отказался. Но дело заключалось не только в отказе самого Великого Князя Михаила Александровича. 16 ноября 1912 г. в своём письме Императору Николаю II Великий Князь Николай Михайлович писал: «Много я передумал о том положении, которое создаётся от брака Миши. Если он подписал или подпишет акт отречения, то это весьма чревато последствиями и вовсе не желательными. Ведь Кирилл (великий князь Кирилл Владимирович. — П. М.), как женатый на двоюродной сестре, тоже уже потерял свои права на престол, и в качестве Héritier présomptif[7] явится Борис (великий князь Борис Владимирович. — П. М.). Если это будет так, то я прямо-таки считаю положение в династическом смысле угнетающим. […] Если я позволяю себе говорить и излагать на бумаге такого рода соображения, то единственно потому, что возможное отречение от престола Миши я считаю просто опасным в государственном отношении»{989}.

Несмотря на эти соображения, 15 ноября 1912 г. Великий Князь Михаил Александрович указом Государя был лишён содержания из уделов и исключён из военной службы.

30 декабря 1912 г. вышел Высочайший манифест, в котором было объявлено, что с Великого Князя снимаются обязан ности Правителя государства, возложенные на него до совершеннолетия Наследника Цесаревича Алексея Николаевича в случае кончины Императора Николая II{990}.

С началом Первой мировой войны Великому Князю Михаилу Александровичу было разрешено вернуться в Россию. Его морганатическая супруга получила титул графини Брасовой, а незаконнорожденный сын стал графом Г. М. Брасовым. Однако права на управление государством Великому Князю Михаилу Александровичу возвращены не были, а его потомство, разумеется, никаких прав на престол не имело. К чести Великого Князя Михаила Александровича, следует сказать, что он сам хорошо это понимал. Объясняя свой отказ стать царём, Михаил Александрович, по словам полковника Никитина, сказал: «Я не имел прав на престол».

Передача престола Великому Князю Михаилу Александровичу означала весьма опасный династический тупик. В случае его воцарения в империи не было ни законной государыни, ни законного наследника. К тому же Император Николай II хорошо знал характер своего брата. Он знал, что, обладая личным мужеством и благородством, он был совершенно чужд политики, плохо разбирался в людях и легко поддавался чужим влияниям.

Между тем заговорщикам требовалась передача короны именно такому человеку. Это была прекрасная возможность немедленно покончить с монархией. Воцарение же Наследника Цесаревича Алексея Николаевича такой возможности не давала. Если бы престол был передан Цесаревичу, то это означало бы сохранение внешней формы монархии на неопределённое время. Добиться отречения у несовершеннолетнего царя было бы невозможно. Кроме того, никто не знал, как повернутся события, как отреагирует народ на правление «народных избранников», как поведёт себя регент и та же военная верхушка через полгода, через год?

Между тем, и это вытекает из всей деятельности заговорщиков, они ставили себе целью именно уничтожение монархии, а не возведение на престол подконтрольного царя. Тому свидетельство всё, что произошло потом в квартире Путятина 3 марта 1917 г.

Если даже у части заговорщиков до февральских событий и были какие-то варианты с воцарением Наследника Цесаревича, то к 2 марта 1917 г. эти варианты были ими отброшены.

Правда, известны слова А. Ф. Керенского, якобы им сказанные в «одном петроградском научном обществе», которые приводятся в журнале «Орион», издававшемся в Тифлисе в 1919 г.{991}.

В публикации «Ориона» приводятся слова А. Ф. Керенского о том, что «2-го был отъезд Гучкова и Шульгина. Мы ждали Алексея. В наши планы не входил проект Михаила. Эта комбинация была для нас неприемлема»{992}.

Эта фраза А. Ф. Керенского лишний раз подтверждает, что ему было известно о предстоящей поездке А. И. Гучкова и В. В. Шульгина во Псков. Характерны также слова А. Ф. Керенского «о проекте Михаил». Эта фраза свидетельствует о том, что «Проект Михаил» был заранее продуман и запланирован заговорщиками.

Если бы Император Николай II вдруг решил под влиянием отцовского чувства или ещё какого-либо обстоятельства передать престол Великому Князю Михаилу Александровичу, он чрезвычайно бы облегчил заговорщикам их задачу — свержение монархии. Кроме того, Император опять-таки прекрасно понимал, в чьи руки он передал бы судьбу России.

Мог ли Император Николай II под влиянием порыва в течение нескольких часов или, более того, за пять минут решиться передать престол в слабые руки Великого Князя с его запутанной и тупиковой семейно-династической ситуацией?

Понимая, что на эти вопросы любой вдумчивый исследователь даст отрицательный ответ, заговорщики придумали ещё одну версию: царь принял решение передать престол

после своего разговора с лейб-хирургом С. П. Фёдоровым. Сам С. П. Фёдоров активно поддерживал эту версию. Лейбхирург утверждал, что 2 марта Государь в который раз спрашивал у профессора, разрешат ли ему остаться вместе с сыном после отречения? Узнав, что не разрешат, Император спросил, излечима ли болезнь Наследника, и, узнав, что неизлечима, хотя гемофилики иногда живут долго, решил отречься и за сына.

Напомним, что Наследник Цесаревич был болен гемофилией с самого своего рождения. С ним неоднократно бывали тяжелейшие приступы, чрезвычайно опасные для жизни. Цесаревича лечили лучшие профессора России. Неужели за всё это время Государь ни разу не поинтересовался, излечима или нет болезнь его сына? Кто может поверить, что подобный вопрос любящий отец задал впервые за 13 лет С. П. Фёдорову в Пскове?

Таким образом, мы можем сделать вывод, что ни по соображениям государственным, ни по соображением династическим, ни по соображениям личного характера Император Николай II 2 марта 1917 г. не мог отказаться от престола в пользу своего брата Великого Князя Михаила Александровича.

Одним из доказательств этого служит полное равнодушие, с которым восприняли это известие представители ВКГД и Исполкома. Сразу же после того, как весть о манифесте дошла до М. В. Родзянко, А. Ф. Керенского и остальных, началась усиленная подготовка к последнему этапу — уничтожению русской монархии. Этот этап наступил 3 марта 1917 г. в Петрограде, на Миллионной улице, дом 12, в квартире князя Путятина.

Следуя логике А. Ф. Керенского, то есть логике превентивного отрицания того, что было на самом деле, А. И. Гучков в августе 1917 г. на допросе ВЧСК сказал: «Если бы я мог сам сфабриковать манифест и заставил сам его подписать, то, конечно, я мог бы привезти то, что было указано»{993}.

На наш взгляд, смысл этих слов Гучкова следует воспринимать так: «Я сфабриковал манифест и привёз то, что было указано».

Таинственный манифест

Знаменитый манифест, который вот уже скоро сто лет является главным и, по существу, единственным «доказательством» отречения от престола Императора Николая II, был «обнаружен» специальной комиссией в 1929 г. в Ленинграде, где до 1934 г. находился Президиум Академии наук СССР. Возглавлял комиссию Юрий Петрович (подлинное имя Яков Исаакович) Фигатнер. В комиссию под видом её служащих входили видные сотрудники ОГПУ А. А. Мосевич и А. Р. Стромин, авторы сценария будущего «академического дела».

Все сотрудники центрального аппарата АН обязаны были пройти проверку анкетных данных и собеседование на предмет соответствия занимаемой должности. В этой «чистке» Академия наук понесла существенные кадровые потери: из-за социального происхождения (дворяне, духовенство и т. п. были уволены наиболее квалифицированные сотрудники, на место которых были взяты новые лица, чья не только лояльность, но и преданность советской власти уже не вызывала сомнений. В результате чистки только в 1929 г. из Академии наук было уволено 38 человек.

В результате этой проверки были обнаружены «документы исторической важности», которые якобы незаконно хранили у себя сотрудники аппарата. Газета «Труд» от 6 ноября 1929 г. писала: «В Академии наук обнаружены материалы департамента полиции, корпуса жандармов, царской охранки. Академик Ольденбург отстранён от исполнения обязанностей секретаря Академии»{994}.

В заключении комиссии говорилось: «Некоторые из этих документов имеют настолько актуальное значение, что могли бы в руках советской власти сыграть большую роль в борьбе с врагами Октябрьской революции, как внутри страны, так и за границей»{995}. В числе этих документов, говорилось в заключении, обнаружены оригиналы отречения «от престола Николая II и Михаила»{996}.

Именно «находка» императорского «манифеста» стала для ОГПУ главной «уликой» в обвинении академиков, прежде всего историка С. Ф. Платонова, в заговоре с целью свержения советской власти и восстановления монархии.

Как же эти важные документы оказались в АН? Это становится понятно из сообщения в «Вестнике Временного Правительства», сделанного в марте 1917 г., в котором сообщалось, что «приказом министра Временного правительства Керенского поручено академику Котляревскому вывезти из департамента полиции все бумаги и документы, какие он найдёт нужным, и доставить их в Академию наук»{997}.

Как пишет биограф академика С. Ф. Ольденбурга Б. С. Каганович: «В действительности о хранении в Академии наук документов новейшего времени, попавших туда по большей части в хаосе 1917–1920 гг., когда им угрожала физическая гибель, правительственные органы знали и ранее и не видели в этом опасности для режима»{998}.

Прежде чем вести разговор о выводах комиссии, следует сказать несколько слов об академике С. Ф. Ольденбурге, в бумагах которого и был обнаружен «манифест». Сергей Фёдорович Ольденбург был крупнейшим русским учёным, по специальности востоковед-индолог, инициатором экспедиций в Тибет и Китай, непременный секретарь Академии наук, председатель этнографического отделения Императорского Русского Географического Общества. С. Ф. Ольденбург был членом парии кадетов, был близок к её руководству. С началом Первой мировой войны Ольденбург стал членом Особого совещания по обороне. В юности академик хорошо знал брата и сестру Ленина, Александра Ильича и Ольгу Ильиничну Ульяновых. Февральскую революцию С. Ф. Ольденбург горячо приветствовал. Более того, судя по высоким должностям, на которых академик оказался после прихода к власти февралистов, он принимал в перевороте действенное участие. Вершиной карьеры С. Ф. Ольденбурга во Временном правительстве стал пост министра народного просвещения. Более важной была его другая должность: члена так называемой Чрезвычайной следственной комиссии по расследованию противозаконных действий высших должностных лиц прежнего режима. Ольденбург был председателем её редакционной комиссии. Академик был хорошо знаком с председателем комиссии адвокатом Н. К. Муравьёвым, главным режиссёром задуманного А. Ф. Керенским грандиозного спектакля по компрометации свергнутого Государя Императора Николая II и его семьи. Н. К. Муравьёв, член Великого Востока Народов России, был задолго до революции связан с революционным подпольем (в том числе с большевиками Л. Б. Красиным и В. Д. Бонч-Бруевичем). Вместе с ними Муравьёв принимал участие в таких делах, как мошенническая попытка завладеть авторским наследием Льва Толстого, адвокатская защита павловских сектантов и т. п. В бытность свою председателем ВЧСК Н. К. Муравьёв пытался «всеми правдами и неправдами, во что бы то ни стало, установить преступность всех и вся и отомстить всем деятелям старого режима. Ни о каком правовом русле у лиц этого направления не было и речи»{999}.

В связи с этим попадающие в чистилище ВЧСК исторические документы подправлялись и подгонялись под нужды чекистов Временного правительства. Об этом можно точно утверждать на примере т. н. «наблюдений» за Г. Е. Распутиным. С. Ф. Ольденбург активно помогал Н. К. Муравьёву. Академик сохранил с Муравьёвым хорошие отношения даже после большевистского переворота. За год с небольшим до «академического дела» летом 1928 г. С. Ф. Ольденбург навещал старого знакомого в Кисловодске. Супруга академика Е. Г. Ольденбург вспоминала, что разговор между её мужем и Муравьёвым шёл о «революции 1917 года, о Временном правительстве, о Вырубовой»{1000}. Последняя тема наверняка была связана с публикацией так называемого «Дневника Вырубовой», знаменитой фальшивки, запущенной в оборот П. Е. Щёголевым и писателем А. Н. Толстым. Если учесть, что Щёголев станет главным «экспертом» обнаружённого «манифеста» об отречении, то многое, если не всё, начинает увязываться между собой. «Манифест» был частью огромной пропагандистской машины по десакрализации царской власти, запущенной Февральским переворотом.

Вернемся, однако, к истории «обнаружения» манифеста. 29 октября 1929 г. комиссией был составлен следующий документ: «Мы, нижеподписавшиеся, председатель специальной правительственной комиссии и председатель комиссии по проверке аппарата Академии наук СССР Ю. П. Фигатнер, член Комиссии С. Ф. Ольденбург, А. Е. Ферсман и другие подвергли рассмотрению два документа, представленные Ю. П. Фигатнером: 1. Акт отречения бывш. Императора Николая II. 2. Акт отречения Михаила Романова.

Первый документ напечатан на машинке. Внизу, с правой стороны имеется подпись „Николай“, изображённая химическим карандашом. Внизу же, с левой стороны, имеется написанная от руки цифра „2“, далее напечатанное на машинке слово „марта“, затем написанная от руки цифра „15“, после чего имеется напечатанное на машинке слово „час“. После этого следует подчистка, но явно проглядывается написанная от руки цифра „3“, затем следует слов „мин“, а дальше напечатанное на машинке „1917 года“. Внизу под этим имеется подпись „министр Императорского двора генерал-адъютант Фредерикс“. Изображённая подпись Фредерикса написана по подчищенному месту»{1001} (выделено нами — П. М.).

Экспертиза найденных «отречений» проходила под руководством П. Е. Щёголева, того самого, который участвовал в создании фальшивых «дневников» Вырубовой и Распутина. П. Е. Щёголев, специалист по вопросам восточной магии и тайнописи, был в близких отношениях с Н. К. Муравьёвым, академиком М. Н. Покровским и профессором В. Н. Сторожевым. Говорить о какой-либо экспертизе не приходится, так как была произведена лишь поверхностная сверка подписей под найденными бумагами с оригиналами подписей Императора Николая II и Великого Князя Михаила Александровича. «Сверив подписи на упомянутых двух документах с бесспорными подписями „Николай II“ и „Михаил“, представленных Н. Я. Костешевой, из документов, хранящихся в Ленинграде в Центроархиве, пришли к заключению, что как первый, так и второй документы имеют подлинные подписи, а потому являются оригинальными Подпись: П. Щёголев»{1002}.

Подчистки в документе, марка печатной машинки, соответствие её шрифта шрифту 1917 г. — ничто не заинтересовало комиссию.

Так из недр сфальсифицированного ОГПУ «академического» дела, из заключения фальсификатора Щёголева появился на свет документ, на основании которого в мировой истории закрепилось убеждение, что Император Николай II отрёкся от престола.

Внешний вид документа «Начальнику штаба»

Документ, обнаруженный в Академии наук в Ленинграде в 1929 г. и хранящийся ныне в ГА РФ, представляет собой двойной лист бумаги размером А-3, примерно 297х420 см. Лист бумаги имеет форму «книжечки», сложенной пополам. Печатный текст расположен на первом листе «книжечки», второй лист — пуст. В левом верхнем углу имеется надпись: «Ставка». Посередине: «Начальнику Штаба». Далее идёт печатный текст следующего содержания: «В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание. Начавшиеся внутренние народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. Жестокий враг напрягает последние силы и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками сможет окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России, почли МЫ долгом совести облегчить народу НАШЕМУ тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы и, в согласии с Государственною Думою признали МЫ за благо отречься от Престола Государства Российского и сложить с СЕБЯ Верховную власть. Не желая расстаться с любимым Сыном НАШИМ, МЫ передаем наследие НАШЕ Брату НАШЕМУ Великому Князю МИХАИЛУ АЛЕКСАНДРОВИЧУ и благословляем ЕГО на вступление на Престол Государства Российского. Заповедуем Брату НАШЕМУ править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях, на тех началах, кои будут ими установлены, принеся в том ненарушимую присягу. Во имя горячо любимой родины призываем всех верных сынов Отечества к исполнению своего долга перед ним, повиновением Царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ЕМУ, вместе с представителями народа, вывести Государство Российское на путь победы, благоденствия и силы. Да поможет Господь Бог России. Г. Псков, 15 часов __ мин. 1917 г.»{1003}.

В левом нижнем углу под текстом имеется надпись: «Г. Псков». Ещё ниже под этим словом: «2го марта 15 час.__ мин. 1917 г.». Причём, цифра «2го» написана от руки. В пропуске между 15 ч. и мин. карандашом вписана цифра «5», а не «3», как указано в заключении комиссии 1929 г. Под этими цифровыми обозначениями чернилами имеется надпись: «Министр Императорского Двора Генерал-Адъютант Фредерикс». Надпись сделана чернилами, которые написаны поверх идентичной карандашной надписи.

В правом крайнем нижнем углу имеется надпись: «Николай» с характерным для Государя росчерком пера. Надпись сделана тонким карандашом при слабом нажиме.

Прежде чем говорить о подлинности или фальшивости найденного в Академии наук документа, необходимо выяснить, чем по форме, по юридическому содержанию является найденный текст. Этот документ принято называть «Манифестом об отречении от престола» Императора Николая II. Для того чтобы выяснить, действительно ли это так, следует рассмотреть порядок составления и опубликования Высочайших манифестов в эпоху царствования Императора Николая II.

Предположение 1. «Псковский манифест» — Высочайший манифест Императора Николая II

Итак, предположим, что найденный в АН СССР лист бумаги с заглавием «Начальнику штаба» — есть действительно Высочайший Манифест, подписанный Его Императорским Величеством Государем Императором Николаем Александровичем. Для ответа на этот вопрос следует выяснить порядок оформления Высочайших Манифестов. Большое количество образцов подлинников и черновиков императорских манифестов в архивах России позволяют делать вывод о том, что при Императоре Николае II проекты манифестов составлялись в основном на пишущей машинке. Сверху даже на проекте ставилась шапка с титулом Императора: «Божией Милостию Мы Николай Вторый…» и так далее. Далее следовал текст, а затем обязательно стояла следующая приписка, которая затем также в обязательном порядке переносилась в подлинник: «Дан в городе N, в такой-то день, такого-то месяца, в лето от Рождества Христова такое-то, в царствование Наше такое-то». Далее шла следующая обязательная фраза, которая тоже переносилась затем в подлинник: «На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано НИКОЛАЙ». Причём в проекте имя Государя ставил проектировщик Манифеста, а в подлиннике, естественно, сам Император. В самом конце проекта в обязательном порядке стояла фамилия его составителя. Например, «проект составил статс-секретарь Столыпин».

Под проектами манифестов Государь свою подпись не ставил. Имя «НИКОЛАЙ» в проекте писал его составитель, который и ставил в конце свою подпись. Поэтому, если бы мартовский «манифест» был бы проектом, то в конце его должна была стоять надпись: «Проект составил Алексеев» или «Проект составил Базили».

Проект утверждался Императором Николаем II, который ставил на черновике соответствующую резолюцию. Например, на проекте Манифеста о своём бракосочетании с Великой Княжной Александрой Феодоровной Николай II написал: «Одобряю. К напечатанию».

Когда проект был утверждён Государем, приступали к составлению подлинника. Текст подлинника Манифеста обязательно переписывался от руки. Только в таком виде Манифест получал юридическую силу. В канцелярии министерства Императорского Двора служили специальные переписчики, которые обладали специальным, особо красивым почерком. Он назывался «рондо», а лица, им владевшие, соответственно именовались «рондистами». Только их употребляли для переписки особо важных бумаг: рескриптов, грамот и манифестов.

Разумеется, в таких документах никаких помарок и подчисток не допускалось. Образцами Высочайшего Манифеста являются манифесты о начале войны с Японией 1904 г. или 17 октября 1905 г. о даровании Думы.

После того как Манифест переписывался рондистами, Государь ставил свою подпись. Подпись покрывалась специальным лаком. Далее, согласно статье 26 Свода Законов Российской империи: «Указы и повеления ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА, в порядке верховного управления или непосредственно Им издаваемые, скрепляются Председателем Совета Министров или подлежащим Министром либо Главноуправляющим отдельною частью и обнародываются Правительствующим Сенатом».

Таким образом, Манифест вступал в законное действие в момент его обнародования в Сенате. На подлиннике Манифеста ставилась личная печать Императора.

Кроме того, в печатном варианте Манифеста ставилось число и место, где манифест был напечатан. Например, в печатном варианте Манифеста Императора Николая II о восшествии на престол написано: «Печатано в Санкт-Петербурге при Сенате октября 22-го дня 1894 года».

Теперь посмотрим, как составлен Псковский «манифест» об отречении. Во-первых, он напечатан на машинке, а не написан рондистом. Здесь можно предвидеть возражение, что в Пскове было невозможно найти рондиста. Однако это не так. Вместе с Государем всегда следовал свитский вагон во главе с К. А. Нарышкиным. Представить себе, чтобы во время поездок Государя в Ставку в этом свитском вагоне не было тех, кто мог составить по всем правилам Высочайший Манифест или Императорский Указ, — невозможно! Особенно в тревожное время конца 1916 — начала 1917 г. Все было: и нужные бланки, и нужные писари.

Но предположим, что 2 марта рондиста в канцелярии всётаки не оказалось. В таком случае Государь должен был сам написать текст от руки, чтобы ни у кого не вызывало сомнений, что он действительно отрекается от престола.

Но снова предположим, что Государь решил подписать машинописный текст. Почему же те, кто печатал этот текст, не поставили в его конце обязательную приписку: «Дан в городе Пскове, во 2-й день, марта месяца, в лето от Рождества Христова Тысяча Девятьсот Семнадцатое, в царствование Наше двадцать третье. На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано НИКОЛАЙ»? Начертание этой приписки заняло бы несколько секунд, но при этом была бы соблюдена предусмотренная законом формальность составления важнейшего государственного документа. Эта формальность подчёркивала бы, что Манифест подписан именно Императором Николаем II, а не неизвестным «Николаем».

Вместо этого в «манифесте» появляются абсолютно ему не свойственные обозначения: «г. Псков.15 часов__ минут 1917 года». Ни в одном Манифесте или его проекте нет таких обозначений.

Что мешало составителям «манифеста» соблюсти эту простую, но столь важную формальность? Что помешало Государю, опытнейшему политику, заставить внести эту формальность в «манифест»?

Далее, что помешало составителям «манифеста» поставить, пусть напечатанную на машинке, необходимую «шапку»: «Мы Божьей Милостию»? Вместо этого стоит странная надпись: «Ставка. Начальнику Штаба», что говорит о том, что вся бумага адресована этому «начальнику штаба». Так как манифест не мог быть адресован никому другому, кроме как «всем верным нашим подданным», а сам текст написан с грубыми нарушениями составления Высочайших Манифестов, то однозначно найденный в АН текст никак нельзя назвать Манифестом Императора II.

Предположение 2. «Псковский манифест» — телеграмма с текстом манифеста, заверенным Императором Николаем II

Можно предположить, что исследуемый документ является телеграммой с текстом манифеста об отречении, которую Государь послал в Ставку. Для этого следует выяснить, как писались Высочайшие телеграммы в Ставку во время Первой мировой войны. Царские телеграммы условно делились на два вида: 1. собственноручно написанные Государем и 2. написанные по поручению Государя его специальными сотрудниками. Вторые чаще всего печатались на пишущей машинке, хотя бывало, что и писались от руки. Собственноручные телеграммы Государь писал карандашом на телеграфном бланке («четвертушке»). «Четвертушка» носила все признаки телеграфного бланка: с типографским указанием времени, места отправления и места получения телеграммы. Тексты телеграмм, как правило, были очень короткими. Если места не хватало, то Государь дописывал телеграмму на другой «четвертушке». Почти всегда Государь в своих собственноручно написанных телеграммах обращался к М. В. Алексееву следующим образом: «Начальнику Штаба В.[ерховного] Г.[лавнокомандующего] Ставка»{1004}. Причём слова «Начальнику Штаба В. Г.» писалось слева «четвертушки», а слово «Ставка» — справа{1005}. Очень редко, буквально в единичных случаях, Государь писал слова «Начальнику Штаба» посередине бланка. Но слово «Ставка» все равно следовало после названия должности адресата.

Сверху в правом углу указывалось место отправления, число, время и фамилия отправившего телеграмму офицера. Росчерк Императора покрывался специальным лаком.

Текст телеграммы относился на соответствующий телеграф, откуда он направлялся адресату, разумеется, печатными буквами.

Наконец, важный момент, царские телеграммы в Ставку никогда не писались на больших листах бумаги, тем более «двойных», а только на «четвертушках». А вот телеграммы от генерала М. В. Алексеева на имя Государя с сообщениями о по ложении дел на фронтах, писались именно на больших листах бумаги формата А 3, в виде «книжечки». Именно на таком бланке были помещены текст телеграмм главнокомандующих с просьбой к Государю об отречении. Но документ «отречения» не является телеграммой, хотя его текст и написан на бланке телеграмм Ставки, только без обычной для таких бланков «шапки»: «Телеграмма на Имя Вашего Императорского Величества от начальника штаба Верховного Главнокомандующего, отправленная из Ставки и полученная…».

Однако возникает вопрос: зачем Государю понадобилось писать телеграмму на бланке Ставки, а не бланках, имеющихся в его походной канцелярии?

Ответ, который напрашивается сам собой, заключается в том, что этот текст прислали из Ставки для Государя. Это вроде подтверждается дневниковой записью Императора Николая II от 2 марта: «Из Ставки прислали проект манифеста»{1006}.

Однако мы знаем, что из Ставки присылали в Псков два проекта Манифестов — об Ответственном министерстве и отречении в пользу Наследника Цесаревича. В Могилёве ждали «опубликования» именно Манифеста о передачи престола Наследнику. Но так его и не дождались, а вместо него из Петрограда с большой задержкой был получен «манифест» об отречении в пользу Великого Князя Михаила Александровича. Кто же являлся автором этого «манифеста» и где он создан?

Где и кем был написан текст Псковского «манифеста»?

Из текста «манифеста» об отречении в пользу Михаила Александровича видно, что его основой является проект манифеста об отречении в пользу Наследника Алексея Николаевича. От последнего его отличает лишь имя Великого Князя Михаила Александровича вместо имени Наследника Цесаревича.

Таким образом, авторами манифеста об отречении в пользу Великого Князя Михаила Александровича были те же самые лица, что составили проекты манифестов сначала об Ответственном министерстве, а затем об отречении в пользу Цесаревича Алексея. Этими авторами были генерал М. В. Алексеев, Н. А. Базили и Великий Князь Сергей Михайлович.

Однако мы знаем, что проект вышеназванных лиц был выслан в Псков и в Петроград только в виде отречения Государя от престола в пользу сына. Когда же и где текст манифеста был изменён в виде отречения в пользу Великого Князя Михаила Александровича?

Мы могли убедиться, что один и тот же текст переносился из документа в документ. При этом Государь не имел к этим переносам и к самому тексту никого отношения. Тем не менее текст-образец манифеста был отправлен Н. В. Рузским в Петроград по прямому проводу М. В. Родзянко ночью 2 марта. Не вызывает сомнений, что на основании текста отречения в пользу Цесаревича в Петрограде был изготовлен другой манифест в пользу Великого Князя Михаила Александровича, подделана подпись Императора Николая II и графа В. Б. Фредерикса. Далее было оставлено место для даты и времени, которые были внесены позже.

Но кто бы мог подготовить такую фальшивку в Петрограде, в условиях беспорядков и погромов? Надо заметить, что беспорядки и погромы в те февральские дни в Петрограде были строго контролируемы. Громили только того, кого заговорщикам надо было громить, и арестовывали только того, кого им выгодно было арестовывать. Так, разгрому подверглись отделение контрразведки, помещение ГЖУ, полицейские участки, но оказались абсолютно нетронутыми военные командные учреждения, в частности Генеральный штаб. Между тем в окружении Гучкова ещё задолго до революции было большое количество офицеров и даже генералов Генштаба. Естественно, что в дни Февральского переворота эти связи были задействованы Гучковым в полной мере. По воспоминаниям многих очевидцев, Гучков был прямо-таки окружён офицерами-генштабистами. По-видимому, эти офицеры играли важную роль в поддержании связи Гучкова со Ставкой и штабом Северного фронта. Среди его ближайших связей был генерал-лейтенант Генерального штаба Д. В. Филатьев. После Февральской революции он стал помощником военного министра А. И. Гучкова.

В условиях Генерального штаба изготовление фальшивого манифеста было делом не такой уж большой сложности. Как любой высший военный орган, русский Генштаб имел своих шифровальщиков и дешифровальщиков, имел и специалистов по выявлению подделок почерков, а также и по подделке документов.

На особую роль, какую сыграли в операции «отречение» офицеры Генерального штаба, указывает разговор по прямому проводу между штаб-офицером для поручений при штабе главнокомандующего армиями Северного фронта В. В. Ступиным и подполковником Генштаба при Ставке Б. Н. Сергеевским, который произошёл в 23 часа 2 марта 1917 г. В это время А. И. Гучков и В. В. Шульгин уже прибыли в Псков. В разговоре В. В. Ступин сообщает Б. Н. Сергеевскому, что М. В. Алексеев посылает его искать в окрестностях Петрограда генерал-адъютанта Н. И. Иванова. В. В. Ступин высказывает своё непонимание этого задания и говорит: «С минуты на минуту начнётся ожидаемое решение всех вопросов (подчёркнуто в подлиннике. — П. М.). Является ли при таких условиях необходимой моя поездка? Спрашиваю об этом частным образом и вас прошу справиться у начальства оперативного отдела о необходимости моего выезда из Пскова, тем более что при теперешней работе здесь нежелательно лишаться офицера Генерального штаба»{1007}.

Таинственный «Начальник Штаба»

Принято считать, что «начальником штаба», кому адресован манифест, является начальник штаба верховного главнокомандующего генерал-адъютант М. В. Алексеев. Отсюда естественно вытекает, что «манифест» был направлен в Ставку генералу Алексееву самим Государем.

По всей видимости, тот, кто составлял «манифест», хотел, чтобы все так именно и считали. Однако совокупность источников заставляет нас в этом глубоко сомневаться.

Когда А. И. Гучков покинул императорский вагон, он около 1 часа ночи 3 марта послал в Петроград следующую телеграмму: «Петроград. Начальнику Главного штаба. Просим передать Председателю думы Родзянко: „Государь дал согласие на отречение от престола в пользу Великого Князя Михаила Александровича с обязательством для него принести присягу конституции“»{1008}.

Итак, мы видим, что вновь упоминается некий «начальник штаба» и речь точно не идёт об М. В. Алексееве: так как тот находился в Могилёве, а телеграмма ушла в Петроград.

В Петрограде, как известно, находился Главный штаб русской армии, занимавшийся узкими специфическими вопросами управления армией: сбором сведений о потерях в действующих армиях, устройством служебного положения пострадавших на войне офицеров, назначением пенсий семействам военнослужащих, погибших на войне, и т. п. Начальником Главного штаба был генерал от инфантерии Н. П. Михневич — выдающийся военный учёный. Сразу же после Февральской революции генерал Михневич был отстранён от должности и отправлен в отставку. Разумеется, такому человеку А. И. Гучков не стал бы посылать столь важную и столь секретную телеграмму.

Безусловно, что под именем «начальника штаба» скрывалось некое лицо, которое не подлежало огласке. Термин «начальник штаба», «начальник главного штаба», «начальник генерального штаба» встречается довольно часто в революционной и масонской переписке начала ХХ века.

Например, 20 мая 1905 г. Охранное отделение перехватило странное письмо из Лозанны от одного из деятелей революционного движения. Письмо было направленно во «Всероссийский высший Генеральный штаб, его превосходительству главнокомандующему» (речь, разумеется, шла не о настоящем начальнике Генерального штаба Российской императорской армии). В этом письме, написанном единомышленнику, подробно описывалась грядущая революция в России. Заканчивалось оно следующими словами: «Что касается вашего Императора, ему будет обеспечено изгнание»{1009}.

Применительно к Февральскому перевороту этот термин приобретает наиважнейшее значение. Как мы уже писали, 8 сентября 1915 г. организаторами переворота была составлена секретная «Диспозиция № 1» «Комитета народного спасения» для борьбы с «внутренним врагом». Был создан «генеральный штаба» Комитета, а «верховным главнокомандующим» его был избран А. И. Гучков. Разумеется, у «верховного главнокомандующего» должен был быть свой «начальник штаба». Скорее всего, им был А. Ф. Керенский. Именно этому «начальнику штаба» и посылал А. И. Гучков «манифест об отречении».

Между тем заголовок «начальнику штаба» является важней шим доказательством фабрикации манифеста об отречении. Первым об этом проговорился сам А. И. Гучков на допросе ЧСК летом 1917 г. Допрашивающий Гучкова член комиссии Иванов спросил: «Чем можно объяснить, что отречение было обращено, кажется, Начальнику Штаба Верховного Главнокомандующего»? На что Гучков ответил: «Нет, акт отречения был безымянным. Но когда этот акт был зашифрован, предполагалось отправить его по следующим адресам: по адресу Председателя Государственной думы Родзянко и затем по адресам главнокомандующих фронтами для обнародования в войсках». Иванов вновь спрашивает Гучкова: «Так что, вы получили его на руки без обращения?» Гучков отвечает: «Без обращения»{1010}.

Эти ответы выдают Гучкова «с головой». Во-первых, он ни слова не говорит, что шифрованный манифест им был направлен «Начальнику главного штаба» в Петроград, а не напрямую Председателю Государственной думы. А во вторых, и это глав ное, отрицание А. И. Гучковым заголовка «начальнику штаба», означало, что либо Гучков вообще не видел «манифеста», либо всеми силами пытался опровергнуть существование некоего не понятного адресата «начальника штаба», так как обращение к нему в манифесте объяснить было невозможно. Так как пресловутого «манифеста» тогда ещё никто не видел, то А. И. Гучков мог позволить не утруждать себя объяснениями, почему заголовок «начальнику штаба» стоит не на зашифрованном тексте телеграммы, а на «подлиннике» манифеста, под которым стоит «личная» подпись Государя! Через несколько лет другой «очевидец» Ю. В. Ломоносов будет живописать, как он в первый раз увидел манифест утром 3 марта, когда его «привёз» в Петроград Гучков: «Глаза всех впились в положенный мной на стол кусочек бумаги: „Ставка. Начальнику штаба“».

Как выглядел псковский «манифест»?

Доказательством того, что никакого манифеста А. И. Гучков и В. В. Шульгин с собой не привезли и Государю никакого манифеста не предъявляли, служит то обстоятельство, что описания манифеста самым существенным образом отличаются друг тот друга.

Как известно, имеющийся текст манифеста напечатан на обыкновенном одном листе бумаги.

В. В. Шульгин же уверяет, что манифест представлял собой «две или три четвертушки — такие, какие, очевидно, употреблялись в Ставке для телеграфных бланков. Но текст был написан на пишущей машинке»{1011}.

То же самое В. В. Шульгин повторил на допросе ВЧСК: «Царь встал и ушёл в соседний вагон подписать акт. Приблизительно около четверти двенадцатого царь вновь вошёл в вагон — в руках он держал листочки небольшого формата. Он сказал: „Вот акт отречения, прочтите“»{1012}.

Как мы уже писали, описываемые В. В. Шульгиным телеграфные «четвертушки» действительно имели место при написании Государем его телеграмм в Ставку. Не вызывает сомнений, что В. В. Шульгин либо видел образцы таких телеграмм, либо ему специально их показывали, чтобы он знал, как выглядят царские телеграммы. Поэтому В. В. Шульгин так правдоподобно и рассказывал об этих «четвертушках». В 1917 г. В. В. Шульгин, который, по всей вероятности, не видел «манифеста» на отдельном листе большого формата, был вынужден, заявив о «четвертушках», «вспоминать» о них и дальше, даже тогда, когда уже стал широко известен «оригинал» на большом листе.

Уже после освобождения из ГУЛага доживающий свой век во Владимире В. В. Шульгин «напрочь отказывался пересказывать момент отречения Николая II и отправлял интересующихся к своей книге „Дни“»{1013}.

Не иначе как опасался запутаться в своих «четвертушках» и «листочках».

Журналист Самойлов, с которым Н. В. Рузский беседовал летом 1917 г., уверял, что генерал Рузский показал ему «подлинный акт отречения Николая II. Этот плотный телеграф ный бланк, на котором на пишущей машине изложен известный текст отречения, подпись Николая покрыта верниром (лаком)»{1014}.

Чем отличается телеграфный бланк от простого листа бумаги? На телеграфном бланке стоит минимум слово «телеграмма», а максимум название телеграфа. Ничего этого на бумаге с текстом манифеста нет.

О телеграфных бланках говорит и А. А. Мордвинов: «Первый экземпляр (манифеста. — П. М.), напечатанный, как затем и второй, в нашей канцелярии на машинке, на телеграфных бланках, Государь подписал карандашом»{1015}.

Из всех «участников событий» только А. И. Гучков на допросе ВЧСК дал описание манифеста, похожее на найденный в Академии наук оригинал. «Через час или полтора, Государь вернулся и передал мне бумажку, где на машинке был написан акт отречения и внизу подписано „Николай“»{1016}.

Но Гучков, кстати, как и лица свиты, не уточняет, а кто печатал Государю текст «манифеста»? На какой машинке, какой марки? А. И. Гучков утверждал также, что по настоянию В. В. Шульгина Государем были сделаны поправки в тексте манифеста, но манифест более не перепечатывался. Опять-таки получается, что он был с поправками?

Примечательно, что известные нам образцы пресловутого «манифеста» имеют иногда существенные, а иногда небольшие отступления от «оригинала», что совершенно было бы невозможно, если бы этот текст был действительно составлен и подписан Государем.

В камер-фурьерском журнале над текстом «манифеста» появляется шапка: «Акт об отречении Государя Императора Николая II от престола Государства Российского в пользу Великого Князя Михаила Александровича». Далее следует общеизвестный текст, в конце которого следует приписка, которой заканчивались все Высочайшие манифесты: «На подлинном собственною Его Императорского Величества рукой написано: „НИКОЛАЙ“. Гор. Псков, 15 час. 5 мин. 1917 г. Скрепил министр Императорского двора генерал-адъютант граф Фредерикс»{1017}.

Как мы знаем, этой приписки нет в оригинале «манифеста», как и нет названия документа «Акт об отречении». Кстати, почему «акт», а не «манифест»?

Различия с «оригиналом», пусть и небольшие, были и в официально опубликованных в газетах 4 марта 1917 г. текстах «манифеста». Так, в газете «Пермская жизнь» в текст внесены атрибуты манифеста («Божией Милостию» и т. д.). В самом тексте из «Пермской жизни» фраза «оригинала» «Народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны» звучит следующим образом: «Волнения грозят бедствиями отразиться на дальнейшем ведении упорной войны»{1018}.

Далее, в «оригинале» имеется призыв: «Во имя горячо любимой Родины призываем всех верных сынов Отечества…». Но в варианте «Пермской жизни» слова «во имя горячо любимой Родины» относятся к окончанию предыдущей фразы, которое звучит так: «принеся в том нерушимую присягу во имя горячо любимой Родины».

О том, что все документы, обеспечивающие захват власти, были заготовлены заговорщиками заранее, свидетельствует и то, что назначение князя Г. Е. Львова главой правительства было осуществлено до того, как, по утверждениям А. И. Гучкова, был подписан соответствующий указ Императора. А. И. Гучков в ВЧСК сообщал по этому поводу, что, вернувшись из Пскова в Петроград, он узнал, что пока отсутствовал, уже были назначены министры нового правительства и назначен его глава — князь Г. Е. Львов, еще до соответствующего указа Императора. «Назначение Львова было для меня неожиданным. Член ЧСК Соколов: Так что, объективное положение вещей было таково, что Временный комитет назначил князя Львова вне зависимости от решения Государя? Гучков: Спросите Временный комитет»{1019}.

Временный комитет спрашивать было уже нельзя, так как к августу 1917 г. он прекратил своё существование. Но и без Временного комитета было понятно даже для членов ЧСК, что назначение Г. Е. Львова было определено заранее и никакого решения Государя для этого не понадобилось.

В связи с этим крайне любопытно, что в камер-фурьерском журнале за 1917 г. имеется следующая запись от 2 марта: «Сего числа прибыли в г. Псков представители Временного правительства, военный министр Гучков и член Государственной думы Шульгин, и в 9 часов 40 минут были приняты в Императорском поезде и доложили о происходящем в Петрограде революционном движении»{1020}.

Однако из протоколов допроса ВЧСК самого А. И. Гучкова видно, что он уезжал в Псков, не будучи ещё назначенным военным министром. Ничего не знали об этом назначении ни в Ставке, ни в штабе Северного фронта. В 16 ч 50 мин 2 марта 1917 г. генерал Ю. Н. Данилов телеграфировал из Пскова генералу М. В. Алексееву, что «около 19 часов Его Величество примет члена Государственного Совета Гучкова и члена Государственной Думы Шульгина».

В 20 ч 48 мин того же дня Ю. Н. Данилов телеграфировал генералу В. Н. Клембовскому, что «поезд с депутатами Гучковым и Шульгиным запаздывает»{1021}.

Свою телеграмму из Пскова от 2 марта А. И. Гучков подписал просто своей фамилией, без указания какой-либо должности.

Наконец, первые сведения об образовании и составе Временного правительства в Ставке получили лишь днём 3 марта{1022}.

Таким образом, делопроизводитель камер-фурьерского журнала, делавший запись 2 марта 1917 г. не мог называть Гучкова «военным министром». Последнее приводит нас к выводу о том, что камер фурьерский журнал оформлялся после происшед ших событий, то есть фальсифицировался.

Таинственные манипуляции с «манифестом» 3–4 марта 1917 г

Мы помним, сколь большие усилия приложили А. И. Гучков и заговорщики, чтобы государственный переворот, ими руководимый, закончился успехом. Мы помним, какое важнейшее значение придавали они манифесту об отречении Государя. Казалось бы, получив такой манифест или сфабриковав его, заговорщики должны были немедленно придать его гласности, объявить о нём всенародно. На деле, однако, этого не произошло.

В первую очередь, странной информационной блокаде была подвергнута Ставка в Могилёве, столь много сделавшая для успеха переворота. О состоявшемся отречении Государя в пользу своего брата А. И. Гучков отправил извещение в Петроград, предупредив при этом, что скоро туда же будет направлен шифром и сам манифест. При этом начальнику штаба верховного главнокомандующего генералу М. В. Алексееву Гучков не отправил ничего!

М. В. Алексеев в разговоре с М. В. Родзянко 3 марта сообщил, что ему около 2 часов ночи из Пскова протелеграфировали манифест{1023}.

То есть М. В. Алексеев получил от Н. В. Рузского текст проекта манифеста, отправленного в Псков накануне днём самим же Алексеевым.

Однако нет никаких признаков, что М. В. Алексеев полу чил текст манифеста об отречении в пользу Великого Князя Михаила Александровича. Ибо вплоть до 4 марта главнокомандующие не знали содержания этого текста, хотя, по словам М. В. Алексеева, он успел разослать его некоторым из них.

Скорее всего, М. В. Алексеев знал только то, что сообщил ему генерал Рузский со слов А. И. Гучкова: «Государь дал согласие на отречение от престола в пользу Великого Князя Михаила Александровича».

Если верить А. И. Гучкову и В. В. Шульгину подлинник манифеста имелся у них на руках.

В 0 ч 30 мин 3 марта полковник Болдырев сообщил в Ставку: «Манифест подписан. Передача задержана снятием дубликата, который будет вручён по подписании Государем депутату Гучкову, после чего передача будет продолжена»{1024}.

Сам А. И. Гучков на допросе ЧСК рассказывал, что сразу же после подписания манифеста Государем он и В. В. Шульгин в вагоне генерала Н. В. Рузского «ожидали, когда будет готов дубликат акта отречения. Через некоторое время нам его принесли, и мы выехали обратно».

Заметим, что Гучков ни словом не обмолвился о том, что он только что отправил телеграмму в Петроград и что манифест должен был быть передан шифром «начальнику главного штаба».

Утром 3 марта думские посланцы выехали в Петроград. «Один экземпляр я привёз, — рассказывал А. И. Гучков, — он, вероятно был оставлен в Сенате, а второй экземпляр остался, вероятно, в бумагах Северного фронта».

В час ночи 3 марта М. В. Алексеев в своей телеграмме объявил командующим о получении им телеграммы Н. В. Рузского об отречении Государя в пользу Великого Князя Михаила Александровича. Руководство Ставки и Северным фронтом, которых М. В. Родзянко так настойчиво убеждал в необходимости скорейшего манифеста об отречении, были уверены, что о манифесте можно и нужно немедленно объявить армии и начать присягать новому императору Михаилу. Однако самого текста манифеста в телеграмме Н. В. Рузского не приводилось. Что лишний раз доказывает, что никакого «дубликата» Гучков с собой из Пскова не увозил и Н. В. Рузскому на хранение не оставлял. Генерал М. В. Алексеев в телеграмме Ю. Н. Данилову приказал об отречении сообщить войскам округа, а по получении манифеста по телеграфу «передать его в части войск открыто и кроме того напечатать»{1025}.

Главнокомандующий армиями Западного фронта генерал А. Е. Эверт поспешил послать в Петроград на имя М. В. Родзянко телеграмму, в которой сообщал, что он объявил «войскам армий вверенного мне Западного фронта Манифест Государя Императора Николая II». Эверт писал, что он и его войска возносят молитвы Всевышнему «о здравии Государя Императора Михаила Александровича, о благоденствии Родины и даровании победы, приветствую вместе с вверенными мне войсками в вашем лице Государственную Думу, новое правительство и новый государственный строй»{1026}.

Однако эта телеграмма А. Е. Эверта никогда не была передана адресату, так как была задержана в Ставке генералом М. В. Алексеевым. Когда возмущённый А. Е. Эверт стал 5–6 марта допытываться, почему никто не знает о проявленной им лояльности к «новому государственному строю», он пожаловался А. И. Гучкову в Петроград. Временное правительство запросило М. В. Алексеева, и тот ответил, что телеграмма Эверта от 3 марта не была передана «из Ставки, так как её редакция уже не соответствовала тому государственному строю, который установился к моменту получения телеграммы»{1027}.

За этой туманной фразой скрывается таинственная интрига, которая развернулась вокруг «манифеста» Государя и «манифеста» Великого Князя Михаила Александровича. Не успел штаб генерала Рузского сообщить генералу Алексееву о манифесте, не успел Алексеев приказать объявить об этом войскам, как из Петрограда стали поступать новые вводные.

В 5 ч утра 3 марта генерал Н. В. Рузский был вызван по прямому проводу М. В. Родзянко и Г. Е. Львовым. М. В. Родзянко заявил Н. В. Рузскому, что «чрезвычайно важно, чтобы Манифест об отречении и передаче власти Великому Князю Михаилу Александровичу не был опубликован до тех пор, пока я не сообщу вам об этом. Дело в том, что с великим трудом удалось удержать более или менее в приличных рамках революционное движение, но положение ещё не пришло в себя и весьма возможна гражданская война. С регентством Великого Князя и воцарением Наследника Цесаревича помирились бы, может быть, но воцарение его, как императора, абсолютно неприемлемо. Прошу вас принять все зависящие от вас меры, чтобы достигнуть отсрочки»{1028}.

Ответ Рузского Родзянко не может не поражать отношением первого как к личности Императора Николая II, так и его державной воле, которая якобы была выражена только что подписанным манифестом: «Михаил Владимирович, скажите для верности, так ли я вас понял: значит всё остаётся по старому, как бы манифеста не было?»{1029} (выделено нами. — П. М.).

Очевидно, что Н. В. Рузского совершенно не интересует ни мнение, ни воля царя, так же как и вопрос существования или отсутствия манифеста об отречении. Всё для главкосева определялось исключительно позицией Родзянко.

Собственно, Н. В. Рузского вовсе не волновала и судьба монархии. Узнав от М. В. Родзянко, что сформировано Временное правительство с князем Г. Е. Львовым во главе, Рузский сказал: «Хорошо. До свидания. Не забудьте сообщить в Ставку, ибо дальнейшие переговоры должны вестись в Ставке»{1030}.

М. В. Родзянко «не забыл» сообщить в Ставку то, что он сказал Рузскому. В 6 утра он связался по телеграфу с М. В. Алексеевым и сказал: «Настойчиво прошу вас не пускать в обращение никакого манифеста до получения от меня соображений, которые одни сразу смогут прекратить революцию»{1031}.

В ответ М. В. Алексеев, плохо сдерживая раздражение, заявил: «Манифест, подписанный ночью третьего марта в Пскове, сообщён главнокомандующим и Великому Князю Николаю Николаевичу, командующему войсками в округах, ибо полная неизвестность вызывала с их стороны запросы, как действовать, чем руководствоваться, чего держаться, касаясь исключительно войск и войсковой жизни»{1032}.

В 6 ч 45 мин М. В. Алексеев своей телеграммой запретил ознакомлять с манифестом всех, кроме «старших начальствующих лиц». Но нет никаких признаков того, что с этим текстом ознакомились даже они. Шло время. Ни из штаба Рузского, ни из Петрограда никаких сведений о дальнейшей судьбе манифеста в Ставку не поступало. Среди военного руководства всё больше нарастало недоумение и беспокойство. 3 марта в 15 ч на связь с М. В. Алексеевым вышел генерал А. А. Брусилов, который заявил наштаверху, что дальше скрывать от войск наличие манифеста об отречении — невозможно, армия охвачена слухами. Брусилов сказал, что послал частную телеграмму «Родзянке, как старому однокашнику по корпусу, чтобы скорей закончили свои колебания и имели бы в виду, что крайне необходимо сохранить армию от каких-либо волнений, и по-товарищески просил его воздействовать на левые элементы, но ответа не получил»{1033}.

Далее А. А. Брусилов сделал удивительное предложение, которое свидетельствует о том, что генералу ничего не было известно об «отречении» Государя в пользу своего брата. «Мне кажется, — уверял Брусилов, — что нужно объявить, что Государь Император отрёкся от престола, и что вступил в управление страной Временный Комитет Государственной Думы, и что составлен комитет министров, и воззвать к войскам, чтобы они охраняли своей грудью Матушку-Россию»{1034}.

М. В. Алексеев поддержал А. А. Брусилова и сказал ему, что «не может добиться, чтобы Родзянко подошёл к аппарату и выслушал моё решительное сообщение о невозможности далее играть в их руку и замалчивать манифест»{1035}.

Не дождавшись разговора с М. В. Родзянко, генерал М. В. Алексеев в 18 ч 3 марта добился разговора по прямому проводу с А. И. Гучковым. М. В. Алексеев настаивал на скорейшем опубликовании манифеста, доказывая, что «скрыть акт столь великой важности в жизни России — немыслимо. Он должен быть обязательно обнародован в установленном законом порядке»{1036}.

Интересно, что в своём разговоре с А. И. Гучковым М. В. Алексеев говорил, что «выход должен быть найден путём соглашения с лицом, долженствующим вступить на престол»{1037}. Что за странная иносказательность, если «лицо» это хорошо известно — Великий Князь Михаил Александрович?

В ответ А. И. Гучков сообщил, что обнародование манифеста невозможно, так как «Великий Князь Михаил Александрович, посоветовавшись с составом министров, вопреки моему мнению и мнению Милюкова, решил отказаться от престола. Предполагается одновременное обнародование как манифеста 2 марта, так и манифеста 3 марта — об отказе со стороны Михаила Александровича. Обнародование обоих манифестов произойдёт в течение предстоящей ночи»{1038}.

Поздно вечером 3 марта состоялся разговор по прямому проводу между А. С. Лукомским и М. В. Родзянко, в котором Лукомский передал председателю Государственной Думы настойчивое требование главнокомандующих «об опубликовании акта 2 марта, ибо слухи о нём проникли в ряды войск и населения, порождали недоумение и могли закончиться нежелательными проявлениями»{1039}.

Между тем от командующих армиями стали делаться интересные предложения, что следует делать далее с «манифестами». Так, командующий 3-й армией генерал от инфантерии Л. В. Леш рассуждал, что «раз манифест объявлен в некоторых местностях, то мне кажется, лучше его придерживаться»{1040}.

Командующий 10-й армией генерал от инфантерии В. Н. Горбатовский сообщал Алексееву в 19 часов 35 минут 3 марта: «Моё мнение таково: вторая половина манифеста о передачи престола Великому Князю Михаилу Александровичу не приведёт к успокоению страны. Наилучшим считал бы изменение второй половины манифеста с объявлением о переходе престола к Наследнику Цесаревичу Великому Князю Алексею Николаевичу, коему армия и народ присягали, и о назначении временно до его совершеннолетия регентом Великого Князя Николая Николаевича, как более популярного среди войск и народа»{1041}.

Не может не поражать, с какой лёгкостью рассуждали генералы о Высочайшем манифесте! Ведь речь шла о Высочайшей воле, которой следовало повиноваться. Разве можно себе представить, чтобы Императорский Указ или манифест мог бы ранее вызывать у кого-либо, тем более у людей военных, желание его изменить, исправить? Кого раньше интересовало бы мнение генералов, следует ли «придерживаться» Высочайшего манифеста или нет? Такие желания могли возникнуть только в том случае, если бы так называемый «манифест» был не проявлением Высочайшей воли, а плодом общего творчества, к которому Высочайшая воля не имела никакого отношения. Причём плод этот был рождён не без участия тех же военных. Ведь Горбатовский, по-существу, требует очередного «манифеста», и нет сомнений, что Ставка и Северный фронт могли бы очередной «манифест» породить.

Вопреки строгим запретам Ставки о недопустимости разглашения сведений о манифесте отдельные командующие, не в силах молчать перед вопрошающим давлением сотен тысяч людей, официально о нём объявляли. 4 марта начальник Одесского ВО генерал от инфантерии М. И. Эбелов сообщал телеграфом М. В. Алексееву, что «Наморси (вице-адмирал А. В. Колчак. — П. М.) объявил об отречении Государя Императора от престола и о том, что манифест по этому поводу по получении его будет немедленно обнародован. Исполняю данные мне указания, ни об отречении, ни манифеста не объявлять, впредь до получения особых указаний. Однако объявление Наморси вопреки запрещению может вызвать серьёзные недоразумения. Манифест ещё не получен»{1042}.

Итак, заметим, 4 марта командующий важным ВО ничего не знает ни о «манифесте» Государя, ни о «манифесте» Великого Князя Михаила Александровича. А ведь пошли вторые сутки со дня «акта величайшей государственной важности»!

Когда же военные круги стали узнавать об «отречении» Михаила Александровича, их недоумение и тревога стали возрастать. А. С. Лукомский по аппарату заявил генералу М. Ф. Квецинскому, что «манифест Великого Князя Михаила Александровича может быть апокрифичен»{1043}.

Только в 14 ч 43 мин 4 марта в Ставку пришла телеграмма А. И. Гучкова, извещающая, что оба манифеста «опубликованы четвёртого утром в номере 8 „Известий“»{1044}.

Кстати, интересно, что опубликовали «манифесты» не в «Вестнике Временного правительства», а в только что созданном печатном органе Исполкома. Это опубликование лишний раз демонстративно подчёркивало нелегитимность всего происходящего.

Причины странного затягивания заговорщиками издания манифеста будут непонятны без анализа того, что происходило с «манифестом», а вернее с его «призраком» в Петрограде 3–4 марта 1917 г.

А. А. Бубликов рассказывал, что когда А. И. Гучков приехал из Пскова в Петроград, то он отправился в мастерские Северо-Западных дорог, где зачитал рабочим «акт» об отречении Императора Николая II и затем воскликнул: «Да здравствует Император Михаил II!» Дальше, по Бубликову, рабочие от этого лозунга пришли в такую страшную ярость, что, «закрыв помещение мастерских, проявляли недвусмысленное намерение акт уничтожить, а Гучкова — линчевать». Такую реакцию рабочих нельзя не назвать странной, так же как и стремление Гучкова зачитать акт именно перед рабочими, а не перед руководством ВКГД. Рассказ Бубликова весьма сомнителен и призван объяснить, почему у Гучкова не было с собой «акта» об отречении. Бубликов пишет, что, пока его «агент» уговаривал рабочих отпустить Гучкова, другие «подчиненные» увезли «акт» «потихоньку с заднего крыльца, ко мне в министерство, и я хранил его у себя в кабинете»{1045}.

Совсем иную историю рассказывает Ю. В. Ломоносов. 3 марта Ломоносову сообщают, что А. И. Гучков выехал из Пскова, а текст отречения передается по телеграфу человеком Ю. В. Ломоносова, инспектором Н. В. Некрасовым.

Помощник начальника отделения управления генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего армиями Северного фронта подполковник Ф. А. Мороз в 04 ч 30 мин ночью со 2 на 3 марта зачем-то послал в Генеральный штаб следующую телеграмму: «Передаю текст Высочайшего Манифеста, изложенного в нижеследующей телеграмме на имя начальника штаба Верховного Главнокомандующего только для председателя Государственной думы Родзянко». В переданном проекте манифеста были опущены слова «Ставка. Начальнику Штаба». Заметим, что «манифест» был предназначен не для предания всенародной гласности, а только для Председателя Государственной думы.

Ю. В. Ломоносову поручили напечатать отречение в типографии министерства путей сообщения. Однако при этом текст отречения почему-то передавался по телеграфу не Ломоносову, а полковнику Н. С. Шихееву, начальнику тяги Северо-Западных железных дорог, причем зашифрованным военным кодом. Этот полковник был связующим звеном Ставки с Петроградом, что видно по постоянному упоминанию его имени в телеграфной переписке Ставки со штабом Северного фронта.

Ломоносов дозвонился до полковника, и тот заявил, что расшифровка займет два часа. Через два часа Н. С. Шихеев сообщил, что какая-то часть ещё не расшифрована и необходимо внести исправления ещё одной телеграммой (какие исправления могут быть в документе такой важности?), потом говорит, что телеграмма адресована не в Думу, а начальнику генерального штаба. В это же время полковник ведёт какие-то разговоры по телефону с Псковом. Ломоносов приказал отключить Шихееву телефоны и послал инженера Лобанова с солдатами, чтобы они забрали все копии текста отречения. В итоге текст отречения был забран от Шихеева и доставлен в Думу. Но Ломоносов, который должен печатать «манифест», его не получил, а кто получил — неизвестно.

Не менее странные манипуляции проводил Ломоносов с подлинником «манифеста», который якобы привёз на Варшавский вокзал А. И. Гучков. Ломоносов утверждал, что утром 3 марта он подъехал по запружённой народом улице к Варшавскому вокзалу. Навстречу ему попался один из сотрудников Гучкова по перевороту — полковник Генштаба П. П. Лебедев, который выглядел сильно напуганным. Сев в автомобиль, Лебедев показал Ломоносову «акт» и заявил, что Гучков арестован.

Ломоносов спрятал акт в карман тужурки и направился вместе с Лебедевым в здание МПС. Там Ломоносов подробно рассмотрел «манифест»: «Глаза всех, забывая о нем, впились в положенный мной на стол кусочек бумаги: „Ставка. Начальнику штаба“».

Далее П. П. Лебедев принялся рассказывать, что произошло с Гучковым: «Он еще на вокзале говорил две речи… а затем пошел на митинг в мастерские. Когда я приехал, он уже был в мастерских, а Шульгин, депутат Лебедев и начальство сидели в кабинете начальника станции. Было известно, что в мастерских не спокойно. Настроение было тревожное. Затем из мастерских передали, что Гучков арестован, что акта у него не на шли и что идут обыскивать других депутатов, чтобы уничтожить акт»{1046}.

Выше, в воспоминаниях А. А. Бубликова, мы читали, что Гучков зачитывал рабочим «акт», а Ломоносов утверждает, что этого акта у Гучкова не нашли. Возникает вопрос: куда же пропал «акт»?

Ломоносов пишет, что депутат Ю. П. Лебедев передал «акт» П. П. Лебедеву и тот «потихоньку, закоулками, дал тягу»{1047}.

Ю. П. Лебедев мог забрать «акт» только у А. И. Гучкова. Тогда возникает вопрос: зачем же Гучков отправился в мастерские к рабочим, если у него не было с собой манифеста? И что тогда он им там зачитывал?

Кстати, сам А. И. Гучков ничего о своём аресте по возвращении в Петроград не говорил. Он рассказывал, что сразу же с вокзала «поехал на Миллионную, не заезжая домой, потому что на вокзале мне начальник станции сказал: „Родзянко поручил передать, чтобы вы не оглашали Манифеста об отречении и сразу ехали на квартиру Великого Князя“»{1048}.

Таким образом, Гучков признаёт, что ни к каким рабочим он не заходил и никакого «манифеста» им не зачитывал. Собственно, до этого манифеста Гучкову уже не было никакого дела. Нужно было как можно скорее провернуть вторую часть переворота по организации «отречения» Великого Князя Михаила Александровича.

Спутник Гучкова В. В. Шульгин очень красочно и сентиментально описал приезд депутатов из Пскова в Петроград. Только, согласно В. В. Шульгину, никакого ареста или даже задержания А. И. Гучкова не было, а текст отречения народу зачитал… сам Шульгин. Вот что он писал: «Мне выпало на долю объявить о происшедшем „войскам и народу“. Какие-то люди суетились вокруг меня, торопили и говорили, что войска уже ждут — выстроены в вестибюле вокзала. Сопровождаемый этой волнующейся группой, я пошел с ними. Они привели меня в то помещение, где продаются билеты, — словом, во входной зал. Здесь действительно стоял полк или большой батальон, выстроившись на три стороны — „покоем“. Четвертую сторону составляла толпа. Я вошел в это каре, и в ту же минуту раздалась команда. Роты взяли на караул, и стало совершенно тихо… Но я чувствовал, что каждое слово летит над строем и дальше в толпу, и слышно им было все ясно. Я читал им „отречение“…»{1049}.

В. В. Шульгин обратился к войскам и народу: «Государю Императору Михаилу Второму провозглашаю — „ура!“ И оно взмыло — горячее, искреннее, растроганное… И под эти крики я пошел прямо перед собой, прошёл через строй, который распался, и через толпу, которая расступилась, пошел, не зная куда»{1050}.

Как видим, воспоминания В. В. Шульгина самым принципиальным образом отличаются от воспоминаний его соратников по перевороту: Гучкова, Ломоносова, Бубликова. Кто же из них говорит неправду? Все! Цель этой неправды скрыть то обстоятельство, что никакого манифеста Гучков из Пскова в Петроград не привозил.

Это хорошо видно по тому, как Ю. В. Ломоносов описывает, что вытворяла их группа с отобранным у Гучкова на Варшавском вокзале «манифестом». Вообще, логика требовала немедленно отправить либо подлинник, либо копию такого важного для заговорщиков акта прямо М. В. Родзянко или Г. Е. Львову, для того чтобы они могли придать документ всенародной огласке. Во всяком случае, даже если Родзянко и Львов сочли бы опубликование этого манифеста преждевременным, он бы находился у них в руках, то есть в надёжном месте. Вместо этого от членов группы «по спасению грамоты», как окрестили себя Ломоносов, Бубликов и Лебедев, стали поступать предложения спрятать «грамоту» в несгораемый шкаф и приставить к нему караул. Ломоносов предложил иной вариант: положить акт в самое «незаметное место … и не в этой комнате…». Тут же поступило предложение снять с акта несколько копий, «но только чтобы никто ничего не знал».

После этого Ломоносов и Лебедев сняли с «манифеста» копию, которая была заверена четырьмя лицами, а «подлинник спрятали среди старых запыленных номеров официальных газет, сложенных на этажерке в секретарской».

Ломоносов предложил начать по копии печатание манифеста. Однако из Думы последовал приказ: «не печатать, но наборщиков не распускать»{1051}.

Совокупность источников позволяет нам сделать вывод, что никакого манифеста А. И. Гучков собой из Пскова не привозил. По всей видимости, Гучковым в Петроград «начальнику Главного штаба» была послана заранее условленная шифровка, предполагавшая подготовку текста «манифеста» в пользу Михаила Александровича. В Петрограде уже имелся образец манифеста в пользу Наследника престола. По этому образцу и был составлен новый текст в пользу Великого Князя Михаила Александровича.

«Проект Михаил» начался сразу же после возвращения Гучкова из Пскова. Естественно, что он был предусмотрен заранее.

Хотя тема «отказа» от престола Великого Князя Михаила Александровича выходит за рамки нашего труда, мы всё же не можем не коснуться одного интересного факта.

26 мая 1918 г. в Перми журналист «Свободной России» эсер С. В. Яблонский добился разрешения большевистских властей встретиться со ссыльным Великим Князем Михаилом Александровичем и взять у него интервью. Великий Князь проживал в гостинице «Королевские номера». При встрече присутствовал секретарь Великого Князя Н. Н. Джонсон. Как вспоминал Яблонский, во время беседы Джонсон стал вспоминать события марта 1917 года, и он рассказал о том, при каких обстоятельствах произошёл «окончательный отказ Великого Князя». «После беседы с общественными деятелями, на которых, как известно, одни стояли за отречение от престола, а другие — за принятие власти, было решено, что на другой день все отправятся к военному министру, и там этот вопрос решится окончательно. В Петрограде в это время было уже очень неспокойно, шла перестрелка, поездка представлялась небезопасной, и я отправился вперёд для того, чтобы по возможности устранить эти опасности. К удивлению, я узнал, что ни одно из лиц, которые должны были ехать с Великим Князем, к министру не явились. Великий Князь отправился к министру один, и в результате их беседы было окончательное отречение от престола. […] Михаил Александрович слушал эту речь своего секретаря с ласковой, добродушно-иронической улыбкой»{1052}.

Если подытожить то, что сообщил С. В. Яблонский, получается, что 3 марта 1917 г. в квартире князя Путятина на Миллионной улице никакого «отказа» от престола Великим Князем подписано не было. Решение об этом было принято 4 марта на встрече Великого Князя Михаила Александровича и А. И. Гучкова, так как военным министром Временного правительства стал именно он. Обстоятельства принятия этого решения нам совершенно неизвестны. Если учесть, что текст «отказа» писал не Великий Князь, а заговорщик В. Д. Набоков, то сам факт этого отказа нужно поставить под сомнение.

«Манифест» об отречении Императора Николая II пропал в Петрограде также таинственно, как и появился. Его «следы» теряются в мутной воде февральской смуты и появляются вновь в Академии наук.

В ГА РФ имеется один любопытный документ. Эта расписка некоего и. о. обер-прокурора I департамента Сената «в приёме им актов об отречении». Написана она небрежной рукой, плохим почерком на клочке бумаги. Вот её текст: «Акты отречения Николая II от 2 марта и Михаила от 3 марта 1917 года мною, и. о. обер-прокурора I департамента Сената Фёдором Ивановичем (фамилия неразборчива. — П. М.), принято на хранение. 31 (месяц неразборчиво, похоже на слово „ноябрь“, чего, однако, не может быть, так как в ноябре 30 дней. — П. М.) 1917 года. г. Петроград»{1053}.

В своих воспоминаниях, вышедших в США, Ю. В. Ломоносов опубликовал факсимиле манифеста Императора Николая II, который Ломоносов выдавал за подлинник. По подписи Государя внизу текста невооружённым глазом видно, что это фальшивка.

Логика действий организаторов переворота заключалась в последовательном вовлечении военного руководства в свержение монархии. Для этого требования «манифестов» с каждым разом становились более радикальными, причём второе отменяло первое. Сначала требовали Ответственного министерства, затем — отречения в пользу Цесаревича Алексея, затем — в пользу Великого Князя Михаила Александровича. Не вызывает никаких сомнений, что, отправляясь в Псков, А. И. Гучков заранее знал, что манифест в пользу Михаила Александровича вновь окажется «недостаточным».

Особо следует сказать о подписи графа В. Б. Фредерикса, «скрепившего» манифест. Следует отметить, что подпись графа Фредерикса подделывалась на некоторых документах, не относящихся к «манифесту». На допросе ВЧСК на вопрос следователя о подлинности его подписи под запиской военному министру В. А. Сухомлинову граф заявил, что подпись на документе «по сходству похожа на мой почерк. Но чтобы я такую вещь написал, я могу поклясться, что я бы не сделал. Я готов поклясться, что не писал. А сходство есть безусловное»{1054}.

А. Б. Разумов в своём исследовании пишет, что его «удивила похожесть контрассигнирующих надписей графа Фредерикса на всех трёх „отречениях“, и я сделал наложение трёх надписей

друг на друга. Причём накладывал не слово на слово, а наложил всю надпись целиком, все семь слов сразу, в две строки, с пробелами, промежутками и росчерками. Три автографа на трёх разных документах совпали до буквы. Нет разницы даже не между буквами, а между расположением всех семи слов во всех трёх документах. Без копирования на стекле добиться такого эффекта нельзя»{1055}.

Таким образом, вывод, который мы можем сделать, сводится к следующему: «манифест» в пользу Великого Князя Михаила Александровича является искусно изготовленной фальшивкой. Целью этой фальшивки было создание видимости легальной передачи престола Великому Князю, который к этому времени находился в руках заговорщиков. Заговорщики заранее знали, что Михаил Александрович откажется от вступления на престол либо в силу осознания им отсутствия законных прав, либо под нажимом заговорщиков. Но если текст фальшивого манифеста был известен заранее и являлся исправленным вариантом текста отречения в пользу Цесаревича, то непосредственно сам документ, известный под названием «Начальнику штаба», скорее всего, был изготовлен намного позднее, возможно, даже уже при большевиках, с целью «доказательства» отречения Императора Николая II перед западным сообществом. Недаром в первый раз «подлинник» манифеста появляется в США, вывезенный туда Ю. В. Ломоносовым в 1919 г. До этого «манифеста» никто не видел. Второй раз, «манифест» появится уже для «внутреннего потребления» в 1929 г. в АН СССР.

Но здесь встаёт вопрос: а зачем организаторам переворота понадобилась вся эта сложная комбинация с отречением в пользу Великого Князя? Почему заговорщики не могли просто убить Государя, объявив стране, что он «скончался от апоплексического удара», как это было с Императором Павлом I в 1801 г.? Ответ на этот вопрос прост: убийство Государя, осуществлённое в условиях войны, вызвало бы сильное возмущение в рядах армии и способствовало подъёму монархических настроений. Кроме того, престол автоматически перешёл бы новому императору Алексею II. Заговорщики же стремились к свержению монархии как таковой. Вот почему им понадобилось отречение в пользу полулегитимного Великого Князя Михаила Александровича, а затем отказ последнего в пользу Учредительного собрания. Этот отказ лишил монархистов возможности сопротивления.

Причины отъезда Государя в Ставку, прощание со Штабом и последний «приказ» войскам

Общепринятое мнение сводится к тому, что после отречения Император Николай II решил отправиться в Ставку, чтобы проститься с войсками. Об этом сообщал генерал Ю. Н. Данилов генералу М. В. Алексееву в 1 ч 28 мин ночи 3 марта: «Его Величество выезжает сегодня, примерно в 2 часа, на несколько дней в Ставку, через Двинск»{1056}.

Сведения о том, что императорский поезд отбыл из Пскова в Ставку в 2 ч ночи, подтверждает и камер-фурьерский журнал{1057}.

В связи с этим недоумение вызывает запись в дневнике Императора Николая II: «В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого»{1058}.

А. А. Мордвинов называет 3 часа ночи как время отправления императорского поезда из Пскова{1059}.

Говоря о мотивах поездки Государя в Ставку, ни на секунду нельзя забывать, что Государь не был свободен в своих действиях. Когда 5 марта ему наконец разрешили позвонить в Александровский дворец, он в разговоре с Императрицей сказал: «Я думал, что смогу приехать к вам, но меня не пускают»{1060}.

Поэтому утверждение, что Государь поехал в Могилёв «прощаться» со Ставкой является утверждением заговорщиков. По всей вероятности, отправка Государя в Могилёв была принята в Пскове А. И. Гучковым. Единственным объяснением этой отправки могло быть стремление Гучкова отправить Государя в надёжное место на тот период, пока петроградские узурпаторы доводили до конца свои манипуляции с фальшивыми «манифестами».

Поэтому для А. И. Гучкова отправление Императора в подконтрольную Ставку не только никакой опасности не представляло, но, наоборот, он был уверен, что именно там царь будет лучшим способом обезврежен. Недаром А. А. Бубликов вспоминает, что на его недоумённый вопрос, почему Император Николай II находится в Ставке, Гучков спокойно ответил: «Он совершенно безвреден»{1061}.

По всей вероятности, Император ничего не знал о своём «отречении», так же как и об «отречении» своего брата, вплоть до 4–5 марта, когда они были официально объявлены в газетах. С этого момента он понял, что всякое сопротивление с его стороны бесполезно: кругом измена, трусость и обман.

О том, что Государь при своём прибытии в Могилёв ещё ничего не знал о «манифесте» Великого Князя, видно из воспоминаний А. А. Мордвинова, который писал, что ещё 4 марта «весть об отказе Михаила Александровича принять власть до учредительного собрания к нам тогда ещё не дошла». Об этом узнали только 5 марта утром{1062}.

Похоже, что именно с этой целью — скрыть от Государя происходящие события — в Могилёве была полностью сохранена обстановка Ставки до отбытия из неё Императора Николая II.

По дороге в Могилёв, в Орше, в императорский поезд вошёл Н. А. Базили и был принят Государем. Цель прибытия одного из главных действующих лиц переворота, до сих пор не понятна. Как вспоминал А. А. Мордвинов, Н. А. Базили приехал по поручению. генерала М. В. Алексеева «с портфелем каких-то срочных бумаг для доклада Его Величеству в пути. Что это были за бумаги, я не помню, хотя Базили о них и упоминал: кажется, они касались уведомления о случившемся. Помню только, что он говорил о своём участии в составлении манифеста об отречении и, кажется, сообщил, что манифест этот, по просьбе Родзянки, пока решено не опубликовывать»{1063}.

Когда Государь вечером 3 марта прибыл в Могилёв, он был встречен со всеми подобающими почестями. Встречать Государя на платформу кроме чинов Ставки прибыли все иностранные представители в полном составе миссий{1064}.

Генерал Д. Н. Дубенский вспоминал: «Дежурили полевые жандармы, сидели офицеры за столами, стучал телеграфный аппарат. На маленькой площади у дворца из старинной ратуши, в круглом садике стояли посты дворцовой полиции, а у подъезда Государя в дублёных тулупах находились по-прежнему часовые георгиевского батальона. Могилёв тих, малолюден и спокоен, как всегда. В царских комнатах долго, долго светился свет. Точно ничего не случилось, точно то, что я видел, что всё мы пережили, был сон»{1065}.

Кроме того, Государь продолжал находиться в полной информационной блокаде. А. А. Мордвинов свидетельствует: «Что делалось в Петрограде и остальной России — мы не знали: утренних агентских телеграмм больше уже не представляли»{1066}.

Руководство Ставки объясняло это «заботой» о Государе, так как в этих телеграммах Государя якобы постоянно оскорбляли. Однако генерал Н. М. Тихменёв отмечает, что по его приказу депеши, несмотря на всю содержащуюся в них ругань, передавали каждое утро дворцовому коменданту В. Н. Воейкову для Государя{1067}. Но Государь этих депеш не получал. Не вызывает сомнений, что от монарха пытались скрыть манипуляции с манифестами.

4 марта 1917 г. в Могилёве состоялся последний доклад Императору Николаю II о положении дел на фронте. Делавший доклад генерал М. В. Алексеев заметно волновался, но под влиянием вопросов Императора Николая II, его замечаний и указаний стал докладывать как обычно{1068}.

4 марта в Могилёв для встречи с Государем прибыла Вдовствующая Императрица Мария Феодоровна. Недавно обнаруженный дневник Вдовствующей Императрицы, написанный на датском языке, переведённый и опубликованный несколько лет тому назад в России, вызывает много вопросов. К слову сказать, сомнения в полной подлинности имеются по многим документам, касающимся Императора Николая II и его семьи. Но даже если дневник Вдовствующей Императрицы подлинный и правильно переведённый, то было бы в корне неверно считать, что все мысли его составителя, изложенные в дневниковых записях, отражают его подлинные мысли. Нужно помнить, что дневники государственных деятелей, особенно дневники царствующих особ, отличаются от дневника институтки, актёра или домохозяйки. Последние могут писать в своих дневниках все, что им вздумается, мало заботясь о последствиях своих записей, так как они, эти записи, предназначены почти исключительно только для самих же авторов. Когда же речь идёт о дневнике монаршей особы, то такой дневник рано или поздно становится достоянием всей страны, а одна скопированная запись из такого дневника может привести к самым тяжёлым внешнеполитическим последствиям. Поэтому дневники царей и цариц, даже великих князей, являлись не отображением на бумаге своих личных впечатлений и переживаний, а строгой констатаций происшедших за день событий. Более того, иногда в дневник заносили сведения, сознательно дезинформирующего характера, так как августейший автор дневника прекрасно понимал, что его дневник может быть прочитан, и прочитан недругом. Поэтому зачастую в дневнике использовались термины, известные только автору дневника. Например, Император Николай II часто использовал в своём дневнике слово «читать». Причём «читал» Государь иногда с середины дня и глубоко за полночь. До сих пор приходится встречаться с безграмотными возмущёнными репликами, что вот, мол, царь-то романы почитывал, вместо того, чтобы государственными делами заниматься. Между тем на лексиконе Государя слово «читать» означало именно работать с государственными бумагами. Засекреченность, иносказательность, а то и прямая дезинформация, несомненно, применялась царской семьёй в тревожный страшный период марта 1917 — июля 1918 гг.

В этом ключе следует, на наш взгляд, читать дневниковую запись Вдовствующей Императрицы Марии Феодоровны от 4/17 марта 1917 г. Вдовствующая Государыня писала: «В 12 часов прибыли в Ставку, в Могилев, в страшную стужу и ураган. Дорогой Ники встретил меня на станции, мы отправились вместе в его дом, где был накрыт обед вместе со всеми. […] После обеда бедный Ники рассказал обо всех трагических событиях, случившихся за два дня. Он открыл мне свое кровоточащее сердце, мы оба плакали. Сначала пришла телеграмма от Родзянко, в которой говорилось, что он должен взять ситуацию с Думой в свои руки, чтобы поддержать порядок и остановить революцию; затем — чтобы спасти страну — предложил образовать новое правительство и… отречься от престола в пользу своего сына (невероятно!). Но Ники, естественно, не мог расстаться со своим сыном и передал трон Мише! Все генералы телеграфировали ему и советовали то же самое, и он наконец сдался и подписал манифест. Ники был невероятно спокоен и величествен в этом ужасно унизительном положении. Меня как будто ударили по голове, я ничего не могу понять! Возвратилась в 4 часа, разговаривали. Хорошо бы уехать в Крым. Настоящая подлость только ради захвата власти. Мы попрощались. Он настоящий рыцарь»{1069}.

Из этой записи мы видим, что она является «классическим образцом» общепринятой версии. Ничего секретного, того, что нужно было бы скрывать от окружающих, в этой записи нет. Все и так знали, что Родзянко прислал Государю телеграмму с просьбой об отречении и что Государь не захотел расставаться со своим сыном и отрёкся в пользу своего брата. Императрице Марии Феодоровне совершенно незачем было скрывать свой разговор с сыном, если бы он был таким, каким он изложен в её дневнике.

Но вот что вспоминал присутствующий при последней встречи Государя со своей матушкой Великий Князь Александр Михайлович: «По приезде в Могилёв, поезд наш поставили на „императорском пути“, откуда Государь обычно направлялся в столицу. Через минуту к станции подъехал автомобиль Ники. Он медленно прошёл к платформе, поздоровался с двумя казаками конвоя, стоявшими у входа в вагон его матери, и вошёл. Он был бледен, но ничто другое в его внешности не говорило о том, что он был автором этого ужасного манифеста. Государь остался наедине с матерью в течение двух часов. Вдовствующая Императрица никогда мне потом не рассказала, о чём они говорили»{1070}.

Согласимся, что два часа слишком большой отрезок времени, для того чтобы изложить ту короткую информацию, какая изложена в дневниковой записи Марии Феодоровны. А ведь разговоры Государя с Матерью продолжались ещё в течение дня по несколько часов! И что суть этих разговоров сводилась к тому куцему отрывку из дневника о телеграмме Родзянко? И такую-то информацию Вдовствующая Императрица не могла рассказать своему зятю даже по прошествии 8–9 лет после описываемых событий?

То, что услышала Вдовствующая Императрица Мария Феодоровна 4 марта 1917 г. от Государя совершенно не сводилось к сведениям о телеграмме Родзянко и измене генералов. Дневниковая запись эта прикрывала, и скорее всего по договорённости с Государем, какую-то другую информацию, которую августейшие мать и сын решили не предавать огласке. Не случайно в своём письме греческой королеве Ольге Константиновне Мария Феодоровна называла время, проведённое в Пскове, «самыми страшными днями в моей жизни». Особенно ценны слова царицы-матери о своём державном сыне: «Не могу тебе передать, какие унижения и какое равнодушие пережил мой несчастный Ники. Если бы я не видела это своими глазами, я бы никогда этому не поверила. Он был как настоящий мученик, склонившийся перед неотвратимым с огромным достоинством и невиданным спокойствием!»{1071}

8 марта Государь попытался в последний раз обратиться к своим войскам. Обращение получило название «Последний приказ Императора Николая II». Текст этого обращения широко известен. Однако он представляет собой не текст, составленный Императором Николаем II, а текст, изложенный в приказе начальника штаба М. В. Алексеева. Между тем имеется документ с подлинным обращением Императора Николая II к войскам. Он написан рукой Государя и направлен с сопроводительным письмом для подшивания к делу. Приведём полностью этот документ: «Текст обращения Николая II к войскам после отречения от престола. Генерал-квартирмейстеру при Верховном Главнокомандующем 10 марта 1917 года. № 2129. Дежурному генералу при Верховном Главнокомандующем. По приказанию Начальника Штаба Верховного Главнокомандующего препровождаю при сем собственноручную записку отрекшегося от Престола Императора Николая II Александровича, каковую записку Начальник Штаба приказал подшить к делу Штаба Верховного Главнокомандующего для хранения, как исторический документ. Приложение: записка. Генерал-лейтенант Лукомский. Генерального штаба подполковник: Барановский.

К вам, горячо любимые мною войска, обращаюсь с настоятельным призывом отстоять нашу родную землю от злого противника. Россия связана со своими доблестными союзниками одним общим стремлением к победе. Нынешняя небывалая война должна быть доведена до полного поражения врагов. Кто думает теперь о мире и желает его, тот изменник своего Отечества — предатель его. Знаю, что каждый честный воин так понимает и так мыслит. Исполняйте ваш долг как до сих пор. Защищайте нашу великую Россию изо всех сил. Слушайте ваших начальников. Всякое ослабление порядка службы (дисциплины) только на руку врагу. Твёрдо верю, что не угасла в ваших сердцах беспредельная любовь к Родине. Да благословит вас Господь Бог на дальнейшие подвиги и да ведёт вас от победы к победе Святой Великомученик и Победоносец Георгий»{1072}.

Попав под цензуру М. В. Алексеева, обращение царя претерпело значительные изменения. Обращение Императора Николая II было искусно подправлено Алексеевым и отпечатано на машинке. Генерал Н. М. Тихменёв, уже находясь в эмиграции, в 1939 г. свидетельствовал о событиях марта 1917 г.: «8 марта, вернувшись в свой кабинет, я нашёл на столе вот этот самый листок, который я держу в руках. Это — приказ начальника штаба от 8 марта, напечатанный в штабной типографии. „Приказ начальника штаба верховного главнокомандующего 8 марта 1917 года № 371. Отрекшийся от престола император Николай II, перед своим отъездом из района действующих армий, обратился к войскам с следующим прощальным словом: [далее идёт текст обращения с поправками Алексеева]. 8 марта 1917 г. Ставка. Подписал: Начальник штаба, генерал Алексеев“»{1073}.

После правки М. В. Алексеева в текст обращения были добавлены фразы, которых не было в царском обращении: «после отречения Моего за себя и за Сына Моего от престола Российского, власть передана Временному правительству, по почину Государственной думы возникшему. Да поможет ему Бог вести Россию по пути славы и благоденствия», и «повинуйтесь временному правительству»{1074}.

Становится ясно, что подделанный текст был не приказом Императора Николая II, а приказом генерала Алексеева, в чьей измене Государь смог окончательно убедиться во время своего пребывания в Могилёве. Именно Алексеев объявил Императору о том, что временное правительство лишило Государя свободы. «Алексеев, — пишет генерал С. Д. Позднышев, — чувствовал неловкость и смущение перед Государем. Его совесть тревожило упорное молчание Царя. Во время доклада о последних событиях в Петрограде он не выдержал и сказал ему: „Ваше Величество, я действовал в эти дни, руководствуясь моей любовью к Родине и желанием уберечь и оградить армию от развала. Россия тяжело больна; для её спасения надо было идти на жертвы…“ Государь пристально посмотрел на него и ничего не ответил»{1075}.

Известно, что Временным правительством последний приказ Государя был запрещён к оглашению в войсках. Причины этого назывались разные. С. П. Мельгунов считал, «что прощальное слово вступало в резкую коллизию с настроением либеральной общественности, воспринимавшей и оправдывавшей переворот, как неизбежную реакцию на антипатриотическую позицию старой власти? Не потому ли, что впечатление, полученное Бьюкененом[8], могло совпасть с аналогичным в армии, которое не могло бы оправдать ни ареста бывшего Императора, ни юридического расследования его прикосновенности к воображаемой „измене?“»{1076}.

Конечно, полностью сбрасывать со счётов эти соображения нельзя. Но князь А. Щербатов в своих воспоминаниях писал, что на его вопрос, обращённый уже в эмиграции к А. И. Гучкову, «почему не был опубликован последний приказ царя?», Гучков ответил, что это «послание было несвоевременным, тем более что Николай II собирался вернуться на престол»{1077}.

Каким же образом лишённый свободы передвижения, отрекшийся Государь, мог рассчитывать «вернуться на престол»? А это могло быть только в одном случае, если бы Государь не знал о «своём» манифесте об отречении. В приказе он прощался с армией, так как, по-видимому, речь шла о возвращении Николая Николаевича в Ставку. Но Государь ни слова не говорил ни о своём отречении, ни о Временном правительстве, а это свидетельствует о том, что Государь считал, что он по-прежнему остаётся на престоле. Во всяком случае, это убеждение, по всей видимости, присутствовало в нём до 8 марта.

Но эта наша версия имеет два существенных опровержения. Без их анализа эта версия будет голословной. Первый аргумент против неё — это телеграмма, якобы посланная Государем своему брату Великому Князю Михаилу Александровичу, в которой он обращается к нему как к Императору. Следует сказать, что ни подлинника, ни копии этой телеграммы до сих пор обнаружить не удалось, а сам её текст, приводимый из разных источников, имеет существенные различия.

В первый раз о существовании этой телеграммы мы узнаём от А. А. Блока. А. А. Блок утверждал, что, выехав из Пскова вечером 2 марта в Могилёв, Государь «со станции Сиротино послал следующую телеграмму: „Его Императорскому Величеству Михаилу. Петроград. События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если огорчил тебя и что не успел предупредить. Останусь навсегда верным и преданным братом. Возвращаюсь в Ставку и оттуда через несколько дней надеюсь приехать в Царское Село. Горячо молю Бога помочь тебе и твоей родине. Ники“»{1078}.

Здесь следует сказать, что Государь выехал из Пскова поздней ночью 3 марта, а не вечером 2-го. Измученный всеми имевшими место событиями, он сразу же уснул. Ни в царском дневнике, ни в воспоминаниях лиц свиты мы не встречаем никакого упоминания о послании какой-либо телеграммы. Примечательно, что А. А. Блок, секретарь ВЧСК, в ходе своей работы имел возможность знакомиться с подлинниками документов. Описывая эту телеграмму, Блок, однако, не указал ни время её отправки, ни времени её получения.

Более-менее подробно о телеграмме Государя Великому Князю написал полковник Б. В. Никитин. Глава контрразведки Временного правительства, уже будучи в эмиграции, писал, что через много лет после событий марта 1917 г. «появились сведения, что Государь послал Великому Князю со станции Сиротино следующую телеграмму: „№ 218. Подана 3 марта — 14 ч. 56 м. Передана Петроград 3-го 15 ч. 10 м. Его Императорскому Величеству. Петроград. События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если им огорчил тебя, и что не успел предупредить. Останусь навсегда верным и преданным тебе братом. Возвращаюсь в Ставку, откуда через несколько дней надеюсь приехать в Царское Село. Горячо молю Бога помочь тебе и нашей Родине. Твой Ники“»{1079}.

Мы видим, что телеграмма существенно отличается от той, что приводит в своей книге А. А. Блок. У Б. В. Никитина нет чёткого указания адресата: Его Императорскому Величеству (у Блока «Его Императорскому Величеству Михаилу»). Зато у Никитина появляются номер телеграммы, время отправления и получения. Выясняется, что телеграмма была подана не вечером 2 марта, как у А. А. Блока, а днём 3 марта. Слова «тебе и твоей родине» у Б. В. Никитина звучат как «тебе и нашей Родине», а лаконичная подпись «Ники» в блоковском варианте у Никитина выглядит как «твой Ники».

Приводя в своей книге сведения об этой телеграмме, Б. В. Никитин пишет: «См. фотографию телеграммы в № 3 журнала „Иллюстрированная Россия“, стр. 5. Текст написан рукою Государя»{1080}.

При этом Б. В. Никитин не указал года этого журнала. Поэтому нам пришлось самым внимательным образом пересмотреть всю подшивку «Иллюстрированной России», имеющейся в полном объёме в Библиотеке документов современной истории (BDICво французском городе Нантере. Обнаружить какие-либо сведения об указанной Б. В. Никитиным телеграмме нам не удалось.

Ещё одно сообщение о вышеназванной телеграмме появляется в мемуарах генерала А. И. Деникина. Вот текст телеграммы по Деникину: «3 марта 1917 г. Петроград. Его Императорскому Величеству Михаилу Второму. События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если огорчил тебя и что не успел предупредить. Остаюсь навсегда верным и преданным братом. Горячо молю Бога помочь тебе и твоей Родине. Ники»{1081}.

У А. И. Деникина адресат обозначен ещё яснее, чем у А. А. Блока и Б. В. Никитина: это — «Император Михаил II». В варианте А. И. Деникина ничего не говорится о поездке в Ставку и о предполагаемом скором возвращении в Царское Село.

Веским доказательством того, что подлинник телеграммы Императора Николая II Великому Князю Михаилу Александровичу не известен современной исторической науке и не введён в научный оборот, является то обстоятельство, что такой крупный архивный работник и биограф Великого Князя Михаила Александровича Д. и. н. В. М. Хрусталёв даёт ссылку на телеграмму по «Иллюстрированной России» в оформлении Б. В. Никитина, то есть без года выпуска номера журнала{1082}.

Здесь впору снова задуматься, а было ли возможным отправление Государем подобной телеграммы? Не будем забывать — 3 марта корреспонденция и любые контакты Императора Николая II находятся под строжайшим контролем со стороны заговорщиков. Император вплоть до 4 марта не отправил ни одного известия свой семье. Можно было бы предположить, что эта телеграмма была отправлена заговорщиками. Однако, как категорически заявила полковнику Б. В. Никитину жена Великого Князя Михаила Александровича графиня Н. С. Брасова, её супруг никогда не получал этой телеграммы. Таким образом, по всей видимости, речь идёт об очередной подделке в длинной цепи подлогов, связанных с «отречением».

Другим аргументом в пользу того, что Император Николай II открыто заявил в Ставке о своём добровольном отречении от престола, является его прощание со Ставкой 8 марта 1917 г. Однако при внимательном прочтении воспоминаний об этом прощании выясняется, что оно также окутано недомолвками и подтасовками фактов, как и всё, что связано с последними днями пребывания Императора Николая II на престоле.

О последнем прощании царя со штабом Ставки свои воспоминания, написанные по прошествии многих лет за границей, оставили: Великий Князь Александр Михайлович, полковник А. А. Мордвинов, генерал Н. М. Тихменёв, полковник В. М. Пронин, капитан 1-го ранга А. Д. Бубнов.

Однако эти воспоминания весьма разнятся в отношении прощальной речи Государя. А. А. Мордвинов со свойственной ему забывчивостью пишет, что 8 марта утром «Государь прощался с чинами штаба, собранными в большом зале управления дежурного генерала. Всем было невообразимо тяжело: двое или трое упали в обморок, многие плакали. Государь говорил ясно, отчётливо, с глубоким сердечным волнением. Что говорил он — я не помню. Я только слышал звук его голоса и ничего не понимал»{1083}.

Генерал Д. Н. Дубенский обладал, видимо, ещё худшей памятью, чем А. А. Мордвинов, так как он вообще ничего не вспомнил о прощании Государя с чинами штаба.

Полковник В. М. Пронин оставил довольно подробные воспоминания об этом прощании: «Сегодняшний день был одним из самых тяжелых по переживаниям за весь этот период от начала революции. Сегодня Император навсегда прощался с нами перед отъездом из Могилёва. По распоряжению Начальника штаба к 10 1 / 2 часам утра все офицеры Ставки и по одному представителю-солдату от каждого отдела и управления должны были собраться в большом зале Управления дежурного генерала, где Государь пожелал проститься с нами. Когда я вошел в зал Дежурства, мне резко бросилось в глаза отсутствие постоянно стоявшего у стены огромного, во весь рост, портрета Государя Императора. Он был снят, и только большое пятно — более сохранившаяся покраска стены — указывало, что еще очень недавно здесь был портрет Императора Всероссийского… По чьему распоряжению он был снят — не знаю…

В зале уже было много офицеров; вскоре пришли Великие Князья Сергей Михайлович и Александр Михайлович.

Вскоре вошел генерал Алексеев; поздоровавшись с Великими Князьями, генералом Клембовским, он сделал остальным общий поклон и начал беседовать с ген. Лукомским. „Ответят ли и как на приветствие Государя стоявшие вдоль лестницы солдаты?“ — мелькнула у меня мысль (Государь любил здороваться с солдатами). „Здравия желаем, Ваше Императорское Величество“, — раздалось внизу. В зале воцарилась тишина… было слышно, как Государь подымался по лестнице. Ген. Алексеев скомандовал „г.г. офицеры“ и встретил Государя. Став по середине зала, лицом к стене, на которой Он уже не увидел своего портрета и, держа в обеих руках фуражку и теребя ее, начал свою речь тихим голосом, волнуясь, делая большие паузы и как бы выжимая слова. „Господа, мне тяжело говорить… я очень взволнован…“ — были первые слова Государя. Затем Он говорил о неисповедимых путях Господних, о Божьей воле и своем решении во имя блага Родины отречься от Престола, о необходимости продолжать дальнейшую борьбу с немцами… „Дай Вам Бог сломить врага, чтобы любимая наша Россия жила в благоденствии…“ Благодарил собравшихся за совместную верную службу и желал всем так же честно служить Родине при новом Правительстве, как служили при Нём. На глазах Государя блестели слезы…»{1084}.

Итак, у В. М. Пронина впервые появляется упоминание о том, что Государь сказал о своём отречении. Но вот присутствовавший на прощании Великий Князь Александр Михайлович ничего об отречении и о Временном правительстве в речи Государя не услышал. Описывая сцену прощания, он вспоминал: «Генерал Алексеев просит всех нас собраться в главном зале Могилевской Ставки. Никки хочет обратиться с прощальным словом к своему бывшему штабу. К одиннадцати часам зала переполнена: генералы, штаб- и обер-офицеры и лица свиты. Входит Никки, спокойный, сдержанный, с чем-то похожим на улыбку на губах. Он благодарит свой штаб и просит всех продолжать работу „с прежним усердием и жертвенностью“. Он просить всех забыть вражду, служить верой и правдой России и вести нашу армию к победе. Потом он произносит свои прощальные слова, короткими военными фразами, избегая патетических, слов. Его скромность производит на присутствующих громадное впечатление. Мы кричим „ура“, как никогда еще не кричали за последние двадцать три года. Старые генералы плачут»{1085}.

Генерал Н. М. Тихменёв вспоминает, что Государь об отречении и Временном правительстве говорил следующее: «„Сегодня… я вижу вас… в последний раз“, начал Государь, „такова воля Божия и следствие моего решения“. Далее он сказал, что отрекся от престола, видя в этом пользу России и надежду победоносно кончить войну. Отрекся в пользу брата Вел. Кн. Михаила Александровича, который, однако, также отрекся от престола. Судьба родины вверена теперь временному правительству. Он благодарит нас за верную службу ему и родине. Завещает нам верой и правдой служить временному правительству и во что бы то ни стало довести до конца борьбу против коварного, жестокого, упорного — и затем следовал еще целый ряд отлично подобранных эпитетов — врага»{1086}.

Совершенно аналогичные воспоминания о речи Государя оставил капитан 1-го ранга А. Д. Бубнов: «Государь вошёл в свободное пространство зала один; он был страшно бледен и несколько мгновений не мог начать говорить; справившись со своим волнением, он тихо, но ясно сказал: „Для блага любимой мною Родины я отрёкся от престола; прошу вас служить также верно России и Временному правительству, как служили при мне…. Прощайте…“»{1087}.

Читая воспоминания тех, кто утверждал, что Государь объявил о своём отречении и призвал служить Временному правительству, невозможно отделаться от мысли, что эти воспоминания, буквально до отдельных слов, заимствованы из последнего приказа по армии и так называемой «телеграммы об отречении». Между тем невозможно представить, чтобы такие важные слова Императора Николая II, как объявление о своём отречении и необходимости служить Временному правительству, прошли бы незамеченными А. А. Мордвиновым, Д. Н. Дубенским или Великим Князем Александром Михайловичем.

Но самым главным доказательством того, что Государь ни чего не говорил в своей прощальной речи ни об отречении, ни о «верной службе» Временному правительству, является специальное сообщение, сделанное по приказу начальника штаба Ставки генерала М. В. Алексеева 8 марта 1917 г. По-существу, это стенографический отчет, сделанный для Ставки и дозволенный её военной цензурой для напечатания. Вот его содержание: «Прощание отрёкшегося Государя. Около половины 11 утра восьмого марта состоялось прощание отрёкшегося от престола Императора Николая II. В большом помещении Ставки собрались все офицеры штаба Верховного Главнокомандующего. Государь вышел, очень волнуясь, и начал после порядочного молчания: „Мне тяжело говорить“, оборвал речь с глубоким вздохом и сказал: „Господа, в течение полутора лет, я работал с вами. Теперь, по Воле Божьей и вследствие принятого мною решения, мне приходится расстаться с вами. Благодарю вас за усердную работу со мной и призываю вас работать на пользу всеми нами любимой родины и бороться с врагом до полного его изгнания из пределов России“. Затем стал обходить офицеров и говорил с отдельными. Суета прощания была вообще очень тяжела. Потом Государь прощался с солдатами, вызывая по одному с каждой части Ставки, и сказал им приблизительно то же содержание. Когда Государь выходил, генерал Алексеев обратился с прощальным словом, в котором благодарил за доброе отношение к Штабу и закончил словами: „Счастливого Вам пути, Ваше Императорское Величество, счастливой Вам жизни Ваше Императорское Величество“. Слова эти прозвучали, как безвозвратное прощание»{1088}.

Итак, мы не слышим ни одного упоминания Государем о своём отречении и призыва служить «верой и правдой» Временному правительству. А ведь руководству Ставки было бы весьма выгодно упоминание о таком призыве. В этой связи интерес представляют слова Государя, что его отъезд из армии «есть следствие его решения». Отсюда можно сделать вывод, что речь идёт об отречении от престола. Но точно так же можно предположить, что речь идёт об отказе быть верховным главнокомандующим. Не забудем, что именно 8 марта в Ставку должен был прибыть Великий Князь Николай Николаевич. Мы не знаем, какую информацию доводили до Государя изменники-генералы. Вполне возможно, что речь шла лишь о введении Ответственного министерства и смены командования. А о «своём» отречении Государь мог узнать только в момент объявления ему об аресте, которое исполнил генерал-адъютант М. В. Алексеев того же 8 марта. Впрочем, это только предположение. Несомненно только одно: Государь не хотел, чтобы его имя ассоциировалось ни с отречением, ни с благословением Временного правительства.

В связи с этим многочисленные источники приводят записку Государя Временному правительству о «гарантиях». Архивный источник при этом не указывается. В «Красном архиве» за 1927 г. приводится несколько документов, связанных с этим вопросом. Первый документ называется запиской Императора Николая II Временному правительству. В «записке» говорится: «Потребовать от Временного правительства следующие гарантии.

1) О беспрепятственном проезде моём с лицами, меня сопровождающими, в Царское Село.

2) О безопасном пребывании в Царском Селе до выздоровления детей с теми же лицами.

3) О беспрепятственном проезде до Романова на Мурмане с теми же лицами.

4) О приезде по окончанию войны в Россию для постоянного жительства в Крыму — в Ливадии»{1089}.

В примечании к этой записке редакция «Красного архива» писала: «Записка б. царя написана карандашом на осьмушке писчей бумаги. Она вложена в пакет с надписью, сделанной, по-видимому, Лукомским: „Подлинная записка отрёкшегося от престола императора Николая II, посланная им генералу Алексееву для сношения с Временным правительством. […] Записка без подписи, писана карандашом“{1090}.

4 марта 1917 г. генерал М. В. Алексеев отправил главе Временного правительства Г. Е. Львову следующую телеграмму: „Отказавшийся от престола Император просит моего сношения с вами по следующим вопросам. Первое. Разрешить беспрепятственный проезд его с сопровождающими лицами в Царское Село, где находится его больная семья. Второе. Обеспечить безопасное пребывание его и семьи с теми же лицами в Царском Селе до выздоровления детей. Третье. Предоставить и обеспечить беспрепятственный проезд ему и его семье до Романова на Мурмане с теми же лицами. Доводя до сведения вашего сиятельства обращённую ко мне просьбу, настоятельно ходатайствую о скорейшем решении правительства указанных вопросов, что особенно важно для штаба верховного главнокомандующего, как и для самого отрёкшегося Императора“{1091}.

Как можно увидеть, из телеграммы генерала М. В. Алексеева исчезло требование о возвращении царской семьи в Россию после войны для местожительства в Ливадии. Причина этого шага Алексеева труднообъяснима, как, впрочем, нам трудно понять мотивы написания Государем записки Временному правительству. Пока не проведено изучение подлинника этой записки, обнаружить её в фондах РГВИА, куда она попала, согласно „Красному архиву“, пока не удалось, невозможно говорить о самом авторстве этой записки Государя. Во всяком случае, эта записка давала Временному правительству прекрасный повод для отправления царской семьи за границу.

6 марта Временное правительство постановило разрешить все три вопроса утвердительно: „принять все меры, имеющиеся в его распоряжении: обеспечить беспрепятственный приезд в Царское Село, пребывание в Царском Селе и проезд до Романова на Мурмане“{1092}.

Однако в Ставку от Г. Е. Львова пришло лишь согласие Временного правительства „на проезд Его Величества в Царское Село и пребывания там до дальнейшего отъезда“{1093}.

Примечательно, что накануне заседания Временного правительства, 5 марта, французскому послу М. Палеологу было уже известно не только о записке Государя, но и решении Временного правительства. 5 марта Палеолог отправил П. Камбону телеграмму, в которой писал: „Николай Романов“, так теперь на официальном языке и в газетах называют Императора Всероссийского, попросил Временное правительство [далее следуют три требования, изложенные в „записке“ Государя, без четвёртого требования о возвращении в Россию после войны]. Временное правительство удовлетворило эти три просьбы. Третья просьба позволяет предполагать, что Император предполагает укрыться в Англии»{1094}.

Примечательно не только то, что М. Палеологу заранее было известно о решении Временного правительства, но и то, что французский посол уверял, будто бы на официальном языке Государя стали называть «Николай Романов». Между тем 5 марта это именование Государя ещё не было введено в оборот не только в официальной терминологии, но даже и в газетах. Свои телеграммы Г. Е. Львов писал ещё на имя «Его Императорского Величества», а Временное правительство называло Государя «бывшим Императором» или «отрёкшимся Императором». Именование «Николай Романов» вошло в обиход только после официального ареста Государя 8 марта.

8 марта 1917 г. Император Николай II был арестован в Могилёве прибывшими из Петрограда представителями Думы во главе с А. А. Бубликовым. Объявить царю об аресте посланцы Думы поручили генералу Алексееву, который не погнушался его исполнить. На слова генерала М. В. Алексеева, что он в своих действиях руководствовался любовью к Родине, Император Николай II пристально посмотрел на генерала и ничего не сказал{1095}.

В тот же день, новый командующий Петроградским военным округом генерал Л. Г. Корнилов по приказу Временного правительства арестовал в Александровском дворце Императрицу Александру Феодоровну и царских детей.

Утром 9 марта 1917 года царский поезд в последний раз доставил Государя в Царское Село. Император в поезде простился с членами свиты. После остановки состава многие члены свиты поспешно покинули его, стремясь как можно быстрее оставить свергнутого монарха, пребывание возле которого становилось небезопасным для их благополучия. Государь в черкеске 6-го Кубанского казачьего пластунского батальона с орденом св. Георгия на груди молча вышел из вагона и поспешно сел в автомобиль в сопровождении князя В. А. Долгорукова. Через некоторое время автомобиль с Государем и сопровождавший его конвой остановились перед воротами Александровского дворца. Ворота были заперты. Часовые не пропускали царский автомобиль. Через несколько минут к воротам вышел какой-то прапорщик и громким голосом произнес: «Открыть ворота бывшему царю!» Часовые раскрыли ворота, автомобиль въехал, и ворота захлопнулись. Царствование Императора Николая II закончилось.

Почему дневники Царя противоречат реальным событиям?

Одним из главных аргументов тех, кто отрицает подделку манифеста об отречении, является то обстоятельство, что в своих дневниках Государь подтверждал и своё отречение, и отречение своего брата. В нашем труде мы несколько раз затрагивали вопрос фальсификации документов царской семьи, осуществленной большевиками. Опираясь на исследовательский опыт, смею утверждать, что в дневниках Государя, хранящихся в ГА РФ, имеется много потертостей и исправлений. Об этих потертостях и исправлениях можно будет судить лишь после официальной графологической экспертизы.

Подробный анализ этого вопроса предполагает отдельную и очень кропотливую работу.

Кроме того, наша убежденность в прямой фальсификации дневников окажется бесплодной, если не будет проведена независимая экспертиза их подлинников. До этих пор мы можем говорить лишь о косвенных доказательствах этой фальсификации. Самым веским косвенным доказательством подделки, полной или частичной, дневников Императора Николая II служат слова самого Императора, сказанные им А. А. Вырубовой после того, как он был доставлен из Могилёва в Александровский дворец. Говоря о пережитых им днях в Пскове, Император Николай II сказал ей: «Видите ли, это все меня очень взволновало, так что все последующие дни я не мог даже вести своего дневника»{1096}.

Понятно, что если Император Николай II все эти дни не вёл своего дневника, то кто же тогда его вёл?

Ещё одним косвенным доказательством может быть фальсификация дневников Императрицы Александры Феодоровны.

Ю. Ден вспоминает: 6 марта 1917 г. «я совершила акт наихудшей формы вандализма, убедив Её Величество уничтожить свои дневники и корреспонденцию. […] На столе стоял большой дубовый сундук. В нём хранились все письма, написанные Государем императрице во время их помолвки и супружеской жизни. Я не смела смотреть, как она разглядывает письма, которые так много значили для неё. […] Государыня поднялась с кресла и, плача, одно за другим бросала письма в огонь. […] После того, как Государыня предала огню письма, она протянула мне свои дневники, чтобы я сожгла их. Некоторые из дневников представляли собой нарядные томики, переплетённые в белый атлас, другие были в кожаных переплётах. […] „Аутодафе“ продолжалось до среды и четверга»{1097}.

Однако кроме этих косвенных доказательств существует и множество других. Конечно, доверять им полностью нельзя. Любые воспоминания страдают предвзятостью, а воспоминания Ю. Ден, А. А. Вырубовой — тем более. Кроме того, читая воспоминания обеих подруг императрицы, невольно порой ловишь себя на мысли, что некоторые выражения и художественные приёмы удивительно напоминают друг друга. Но это тема другого исследования.

Мы же ограничимся выдержкой из результатов исследования данного вопроса, проведенного А. Б. Разумовым. По нашему мнению, эта цитата является одним из самых убедительных косвенных доказательств, так как высказанная в ней мысль основана не на отдельных мемуарах, а на сравнительном анализе источников.

Итак, А. Б. Разумов считает: «„Дневник“ Государя февраля-марта был окончательно подделан не позднее 8 августа 1918 года, через три недели после цареубийства, так как 9 августа сразу в двух газетах — „Правде“ и „Известиях ВЦИК“ — началась публикация отрывков из дневников Николая II.

Однако и тогда, на скорую руку, ещё шли доводки сырого текста. Так, например, в „Правде“ запись от 1 марта 1917 г. приводилась под заголовком „Стыд и позор — нельзя проехать в Царское Село“, а в тексте говорилось: „Стыд и позор. Доехать до Царского не удалось“. Видимо, Покровскому настолько нравились оба варианта, что он не был уверен, на каком из них остановиться»{1098}.

Дневник Императора Николая II за февральские и мартовские дни не совпадает с официальными документами Ставки и Северного фронта. Имеется разница в дате приёма царём генералов Н. В. Рузского, Ю. Н. Данилова и С. С. Савича, во времени отъезда Императора Николая II из Пскова ночью 3 марта и во времени прибытия в Могилев 4 марта и т. д.

Кроме исследований А. Разумова большой интерес представляет частное исследование дневников, проведённых одним из авторов ЖЖ, к сожалению, фамилии своей он не указывает. Приведём его записи полностью: «Только что вернулся из Архива, читал камер-фурьерский журнал за май 1915 г. параллельно Дневнику Николая II за то же время. Дневник повторяет журнал почти на 100 %. Все упоминания о том, с кем Государь обедал, кого принимал, — всё из журнала. Расхождения лишь во вставках про погоду и про особенности личного времени — с кем был на прогулке, что делал вечером после обеда. Совпадения с журналом настолько точные, что перечисляются полные названия армейских подразделений, чьи парады Государь принимал, фамилии ничтожных лиц, с которыми Государь встречался, даже упоминание „(деж.)“, относящееся к дежурному офицеру взято из камер-фурьерского журнала. „Принял 18 профессоров“ — в журнале приложен список из 18 фамилий. Т. е. Государь сосчитал всех профессоров, которых принимал в течение часа и скрупулезно отразил их в Дневнике. „В 6 1/2 ч. был кинематограф“ — в журнале записано то же самое. Нет упоминания о содержании фильмов. „Между Сухомлинов[ым] и Фредерикс[ом] принял инж. ген. Петрова“: ровно в той же последовательности запись в к.ф. журнале. Все упоминания времени точно совпадают с журналом, с незначительными литературными вариациями. В журнале написано „от 10 часов принял Воейкова“, в Дневнике „до завтрака принял Воейкова“ (завтрак был в 13 часов). Конечно, в журнале нет описания погоды и деталей прогулки — им там не место, эти безобидные фрагменты вполне могли взять из реальных дневников. Есть в Дневнике очевидные ляпы: „Обедали в моей приемной, как в доброе старое время“. В журнале написано, что „обедали за обеденным столом“. Приняли вместе полк. Хогандокова — „в журнале записано, что пока Государь принимал Танеева, Императрица принимала Хогандокова“. В дневнике: „После доклада Сухомлинова принял Шаховского и нескольких дипломатов“. 17 мая Государь „забыл“, что принимал Радвилловича вместе с Цесаревичем Алексеем! 22 мая позабыл упомянуть что принимал заводчика Путилова, но упомнил легкую фамилию „Гольтгоер“. 25 мая, что принял Григоровича, написал, а что принял Воейкова (по журналу), не написал! 26 мая написал, что принял Енгалычева, хотя в журнале об этом ни слова, так же как и про Распутина 18 мая. Дневник — просто это дубль камер-фурьерского журнала, для оживления которого „писатели“ добавили цитат из настоящих дневников. Фраза „кругом измена, и трусость, и обман“ вполне могла быть реальной, с той разницей, что она вырвана из контекста, может, даже из записи другого дня, позже 2 марта.

Ранние дневники по объему в два раза больше поздних. В среднем за последние 10 лет, с 1907 по 1917 г., каждый дневник укладывается в 100 страниц. Такая математика невозможна для живого человека, ведущего живые записи. Дневники фабриковали для публикации, поэтому подгоняли размер, чтобы ежедневные записи укладывались в определенный формат. Используя придворный камер-фурьерский журнал, переписывая его от первого лица, типа, „[мы/Их Имп. Вел-ва] завтракали с… [я/Его Имп. Вел-во] вечером погулял в парке“ и дополняя фрагментами из подлинных дневников (погода, детали прогулки — катался на лодке, играл в безик) группа Покровского сочиняла то, что мы теперь называем Дневниками Николая II»{1099}.

И хотя, конечно, любительские изыскания нуждаются в профессиональном анализе и проверке, отмахиваться от них историческая наука не имеет права.

Имена М. Н. Покровского и его ставленников, Щёголева, Сторожева[9] и других, встречаются постоянно в деле фальсификации бумаг царской семьи. Примечательно, что Покровский 27 июля 1918 года писал в Берн своей жене, работавшей там, в советском полпредстве: «„Интересная работа“, о которой упоминалось вчера, — разбор бумаг расстрелянного Николая. Самое трагическое, м. б., то, что об этом расстреле никто даже и не говорит; почти буквально „как собаку убили“. Жестока богиня Немезида! То, что я успел прочесть, дневники за время революции, интересно выше всякой меры и жестоко обличают не Николая (этот человек умел молчать!), а Керенского. Если бы нужно было моральное оправдание Октябрьской революции, достаточно было бы это напечатать, что, впрочем, и будет сделано не сегодня-завтра»{1100}.

О чём таком «умел молчать» Государь и что он отразил в своих дневниках такого, что, по мнению Покровского, могло бы жестоко обличить Керенского и оправдать Октябрьскую революцию? Из текста имеющихся дневников это не понятно. И объяснение может быть только одно: в подлинных дневниках Государя было написано нечто такое, что разоблачало февральских заговорщиков и доказывало их полную нелегитимность. Это могли быть сведения о том, что никакого манифеста об отречении Государь не подписывал.

Это, в свою очередь, делало нелегитимным не только режим Керенского, но и режим большевиков, так как главный довод, которым как те, так и другие оправдывали свое существование, было утверждение, что царь «сам отрёкся». Кстати, этот довод и сегодня является главным камнем преткновения для людей, изучающих жизнь Императора Николая II.

Почему Государь молчал?

Ещё одним аргументом критиков является молчание Императора Николая II по поводу своего так называемого «отречения» от престола. Внешне этот аргумент кажется серьёзным доводом.

Однако зададим себе вопрос: кому царь мог рассказать об этом? И как он мог это сделать?

Не будем забывать, что начиная с 28 февраля 1917 года и заканчивая 17 июля 1918 года (по Григ. стилюИмператор Николай II был не просто лишён свободы, но находился в полной информационной блокаде. Вместе с ним, начиная с марта 1917 года и заканчивая Ипатьевским домом, в такой же блокаде находилась его семья и приближённые. Кто сказал, что Государь «никогда и ни с кем» не говорил о событиях в Пскове? Просто все, с кем он мог на эту тему говорить, были убиты.

Надо понимать, что Император Всероссийский не мог говорить о делах государственной важности с любыми окружавшими его людьми, как бы хорошо он к ним ни относился. Общаться на такие темы Император мог только с равными себе. Таким человеком в свите Государя в дни его царскосельского и тобольского заточения был князь В. А. Долгоруков, убитый большевиками в Екатеринбурге. Кто знает, о чём разговаривал с ним Государь? О чём он разговаривал с графом И. Л. Татищевым, ещё одним верным представителем русской знати, пошедшим за своим царём в заточение и на мученическую смерть?

Кроме Императрицы Император Николай II мог делиться информацией о подложности манифеста только с ними.

То, что Император не говорил с окружающими его в заточении людьми или даже не отрицал факта отречения, вовсе не означает, что он подписывал манифест. Молчание Императора Николая II заключалось ещё и в том, что он увидел во всём про исшедшем Божью Волю, пред которой, как православной чело век и монарх, он не мог не склониться.

Совершенно очевидно, что операция «отречение», осуществлённая заговорщиками в феврале — марте 1917 г., хотя и является неслыханной по своим масштабу, цинизму и тяжким последствиям, не была тем не менее исключительным и самостоятельным явлением. Через год и 8 месяцев подобная же операция была осуществлена в Германии при свержении с престола германского императора Вильгельма II. И хотя между личностями Императора Николая II и кайзера Вильгельма существует принципиальная разница морального характера, нельзя не заметить, что свержение Вильгельма II было осуществлено теми же силами и по тому же сценарию, что и свержение Государя.

Режиссёры ноябрьского переворота в Германии в ноябре 1918 года были те же люди, что организовали февральский переворот в России. Сразу же после свержения монархии в России серый кардинал тайного банкирского сообщества Уолл-Стрита «полковник» М. Хаус заявил: «Теперь мы начнём сбивать кайзера с насеста».

Интересно, что революционные волнения началась в Берлине после того, как Император Вильгельм уехал в свою Ставку в бельгийский город Спа. 9 ноября 1918 г. кайзер приказал войскам двигаться на подавление мятежа и услышал от своего начальника генерального штаба генерала В. Гренера, что армия «больше не является оплотом вашего величества». Гренер был тесно связан с заговорщиками, которые обещали ему пост рейхсканцлера. Рейхсканцлер принц Макс Баденский позвонил кайзеру из Берлина и заявил, что только отречение может спасти страну от гражданской войны. После того как Вильгельм II отказался от отречения, на него стали оказывать давление его генералы, в частности генерал-фельдмаршал фон Гинденбург. Пока Вильгельм II пребывал в раздумье, Макс Баденский, не дожидаясь манифеста, объявил в Берлине об отречении кайзера в пользу сына. Накануне принц получил заверения от американского президента, что речь идёт только об отречении Императора Вильгельма, но никак не о свержении монархии в Германии. Но как только было объявлено об отречении кайзера, депутат Рейхстага социал-демократ Филипп Шейдеман провозгласил Германию республикой.

Мы видим, что свержение Императора Вильгельма II обошлось безо всякого его манифеста об отречении, хотя о таковом было объявлено всему миру!

Таким образом, совершенно очевидно, что ни с юридической, ни с моральной, ни с религиозной точки зрения никакого отречения от престола со стороны царя не было . События в феврале — марте 1917 года были нечем иным, как свержением Императора Николая II с прародительского престола; незаконное, совершенное преступным путём, против воли и желания самодержца, лишение его власти.

Духовный подвиг Императора Николая II

2 марта 1917 года в Пскове, в условиях страшной войны, в канун судьбоносного наступления русской армии, совершилась не имеющая примеров в истории измена, измена верхушки русского общества и верхушки армии своему царю — Божьему Помазаннику, Верховному Главнокомандующему. Имена изменников хорошо известны. Эти люди, одетые во фраки и носившие золотые погоны с царскими вензелями, в марте оказали неоценимую услугу грядущему большевизму. Можно с уверенностью сказать, что злодеяние в подвале Ипатьевского дома подготавливалось в том числе и «февралистами», и то, что произошло 17 июля в Екатеринбурге, уходит своими корнями в события 2 марта в Пскове.

Несомненно, что одним из поводов убийства Императора Николая II и его семьи стал страх тех, кто стоял за организацией подложного манифеста, что в случае обретения Императором свободы, вскроется вся ложь с отречением. Это сразу бы делало любую революционную власть в России полностью нелегитимной. Таким образом, убийство Государя стало неотвратимым после мартовского подлога.

Заговорщики, депутаты, капиталисты, генералы хорошо знали, что предают, знали, что лгут, знали, что подвергают царя смертельной опасности. Какими обстоятельствами они руководствовались, становясь изменниками, как переживали эту измену, что с ними потом сделали их подельники по измене, представляет интерес, видимо, лишь для их биографов.

Но, конечно, не эти изменники останутся в памяти России. В ней навсегда останется великий Царский Подвиг, великая Царская Жертва, принесённая за Россию и за её народ. Невозможно представить, что переживал в те далёкие мартовские дни Император Николай II! Оставленный, преданный, не имеющий ни достоверных сведений, ни помощи, Государь постоянно ощущал ту огромную великую ответственность за судьбы страны и народа, которую он нёс перед Богом, которому одному он был готов дать ответ за свои действия.

Чего стоили Императору Николаю II эти псковские и могилёвские дни, хорошо видно из воспоминаний Юлии Ден: «Когда мы вошли в красный салон, и свет упал на лицо Императора, я вздрогнула. В спальне, где освещение было тусклое, я его не сумела разглядеть, но сейчас я заметила, насколько Его Величество изменился. Смертельно бледное лицо покрыто множеством морщинок, виски совершенно седые, вокруг глаз синие круги. Он походил на старика»{1101}.

Все события «отречения» — поединок царя и «февралистов» 1917 года.

До последнего момента Император Николай II надеялся отстоять свои священные права, а значит, отстоять законную власть. Он надеялся получить в этом поддержку от окружавших его людей, ждал от них исполнения священного долга верноподданных. Но тщетно. Кругом царили «измена, трусость и обман».

«Подавить открыто революцию Николай II не мог, — пишет доктор исторических наук Г. З. Иоффе. — В Пскове он был „крепко“ зажат своими генерал-адъютантами. Прямое противодействие им в условиях Пскова, где положение контролировал один из главных изменников Рузский, было практически невозможно. В белоэмигрантской среде можно найти утверждение, что если бы Николай II, находясь в Пскове, обратился к войскам, среди них нашлись бы воинские части, верные царской власти. Однако практически он не имел такой возможности, хотя бы потому, что связь осуществлялась через штаб генерала Рузского. В соответствии с показаниями А. И. Гучкова, Рузский прямо заявил Николаю II, что никаких воинских частей послать в Петроград не сможет»{1102}.

Об этом же писал в эмиграции Д. С. Боткин: «Революция началась задолго до того дня, когда А. И. Гучков и Шульгин добивались в Пскове отречения Государя. Как теперь установлено, Государь фактически был узником заговорщиков ещё до отречения. Когда царский поезд остановился на станции Псков, Государь уже не был его хозяином. Он не мог направлять свой поезд согласно его желанию и усмотрению, и самая остановка в Пскове не была им намечена. Генерал Радко-Дмитриев говорил впоследствии, что если бы государь, вместо того чтобы ожидать в своём вагоне думских делегатов из Петербурга, сошёл бы на станции Псков и поехал в автомобиле по направлению расположения войск вверенной ему армии, события приняли бы совсем иной оборот. Несомненно, что приём Государем гг. Гучкова и Шульгина в штабе Радко-Дмитриева носил бы иной характер и имел бы совершенно иные последствия; но остаётся под вопросом: мог ли Государь осуществить свой отъезд на автомобиле со станции Псков? Мы не должны забывать, что вся поездная прислуга, вплоть до последнего механика на царском поезде, была причастна к революции»{1103}.

Нет сомнения, что в ту страшную ночь 2 марта Государь ответил отказом на все преступные предложения заговорщиков. Он отказывался и от передачи власти «ответственным министрам», и от освещения их власти именем своего сына, и, конечно, от передачи судьбы русской монархии в слабые руки своего брата.

Когда читаешь воспоминания членов царской свиты о событиях февраля 1917 года, то невольно поражаешься их беспомощности и обречённости. В этих условиях единственным, кто продолжал сопротивляться и отстаивать монархию, был сам монарх. В 1927 г. в предисловии к сборнику «Отречение Николая II» большевик Михаил Кольцов писал: «Где тряпка? Где сосулька? Где слабовольное ничтожество? В перепуганной толпе защитников трона мы видим только одного верного себе человека — самого Николая. Нет сомнения, единственным человеком, пытавшимся упорствовать в сохранении монархического режима, был сам Монарх. Спасал, отстаивал Царя один Царь. Не он погубил, его погубили»{1104}.

Но крушение монархии в России не могло стать результатом только измены верхушки. В 1917 году произошло грехопадение всего народа.

Для того чтобы правильно понять события 2 марта, обратимся к далёкому XVI столетию.

В начале зимы 1564 г. царь Иоанн Грозный покинул Москву. Причиной этого отъезда стала постоянная и упорная борьба части боярства против самодержавной власти царя. Дело дошло до того, что один из ближайших сподвижников Иоанна Грозного, князь Андрей Курбский, бежал в Литву и стал литовским воеводой. Ропот и сопротивление боярства против самодержавной царской власти сковывали державную волю царя. А царствовать не самодержавно Иоанн Васильевич не хотел, ибо считал ограничение царской власти делом противным Богу и вредным русскому государству. Покинув Москву, царь остановился в Александровской слободе. 3 января 1565 г. в столицу с двумя царскими грамотами прискакал гонец. В одной из них, врученной послом митрополиту Афанасию, Иоанн описывал все измены, мятежи и неустройства боярского правления, указывал на невозможность в таких условиях нести царское служение царя и заявил, что «мы оставили государство и поехали, куда Бог укажет нам путь».

Царь спрашивал: «Желаете ли над собой меня, Русского Православного Царя, Помазанника Бoжия, как символ и знак своего избранничества и своего служения? Готовы подклониться под иго и бремя Богоустановленной власти, сослужить со мною, отринув личное честолюбие, жажду обогащения, междоусобицы и старые счёты?»

По словам В. О. Ключевского, это был один из наиболее драматических моментов русской истории. «Всё замерло, — писал В. О. Ключевский, — столица мгновенно прервала свои обычные занятия: лавки закрылись, приказы опустели, песни замолкли».

Странное на первый взгляд поведение царя на самом деле обращалось к издавна сложившимся на Руси отношениям народа и власти. Когда первое оцепенение москвичей прошло, столица буквально взорвалась народными сходками. «Государь нас оставил, — вопил народ. — Мы гибнем. Кто будет нашим защитником в войнах с иноплеменниками? Как могут быть овцы без пастыря?»

Духовенство, бояре, сановники, приказные люди, проливая слезы, требовали от митрополита, чтобы он умилостивил Иоанна, никого не жалея и ничего не страшась. Все говорили одно: «Пусть царь укажет нам своих изменников: мы сами истребим их!»

Митрополит хотел немедленно ехать к царю; но в общем совете положили, чтобы архипастырь оставался блюсти столицу, которая была в неописуемом смятении. Все дела пресеклись: суды, приказы, лавки, караульни опустели. В Александровскую слободу потянулся московский люд, бояре, купцы, мещане. К царю отправилось всё высшие духовенство.

Народ сделал свой выбор. Осознанно и недвусмысленно он выразил свободное согласие «сослужить» с царем в деле Божьем — для созидания России как «Дома Пресвятой Богородицы», как хранительницы и защитницы спасительных истин Церкви. Иоанн понял это: 2 февраля он торжественно вернулся в Москву и приступил к обустройству страны.

Между событиями 1564 и 1917 гг. лежит незримая связь. Перед первым Божьим Помазанником лежал такой же вопрос, как и перед последним: хочет ли народ иметь над собой Богом установленную самодержавную власть или нет?

Тогда, в 1564 г., народ встал на защиту царя, и враги не смогли противостоять силе народной. Самодержавный царь может царствовать только тогда, когда есть православный верноподданный народ. Только при наличии этой взаимной связи может существовать православное царство. В противном случае, если эта связь обрывается, православное царство гибнет, оно не может существовать, и ни один царь, каким бы сильным и волевым он бы ни был, не в состоянии ничего сделать. В пустоте царь царствовать не может.

Хорошо писал об этом русский мыслитель И. А. Ильин: «Мы не смеем забывать исторических уроков: народ, не заслуживший законного Государя, не сумеет иметь его, не сумеет служить ему верою и правдою и предаст его в критическую минуту. Монархия не самый легкий и общедоступный вид государственности, а самый трудный, ибо душевно самый глубокий строй, духовно требующий от народа монархического правосознания. Республика есть правовой механизм, а монархия есть правовой организм»{1105}.

В 1917 г. в России не стало православного верноподданного народа. Отдельные люди были — народа не было. «Кругом измена, трусость и обман» — это ведь не метафора, а очень точное обозначение того, что произошло в России.

В 1917 г. народ остался равнодушным зрителем того, что происходило в Пскове. В 1564 г. народ требовал от царя указать изменников, чтобы расправиться с ними, в 1917 — народ слушал этих изменников и требовал расправы над царём. Если в 1564 году всё высшее духовенство отправилось умолять царя вернуться на престол, то в 1917 г. мы видим постановление Священного синода, заявившего «свершилась Воля Божия» и именовавшего царских изменников «благоверным Временным правительством». В 1564 году было всеобщее ощущение великой беды: царь нас покинул. В 1917, наоборот, было ликование от того, что царь покинул престол.

Отступничество духовенства от царя, измена Божьему Помазаннику, стало величайшей трагедией Русской Церкви. Эта измена и отступничество определили её мученический путь в ХХ веке.

После издания «манифеста» у Императора было два выбора: призвать к гражданской войне или признать режим узурпаторов. Николай II не сделал ни того, ни другого. Он предпочёл заточение и мученическую смерть, и даже гибель своей семьи, участию в братоубийственной войне и беззаконии. Царь, вслед за Спасителем, которого нечистый дух соблазнял поклониться ему, обещая все блага мира, отвечал сатане: «Изыди от Мене сатано: писано бо есть: Господу Богу твоему поклонишися и тому единому послужиши» (Мт. Гл.4–9).

Протоиерей Александр Шаргунов очень верно выразил суть подвига Императора Николая II: «Когда в силу страшных обстоятельств („кругом измена, и трусость, и обман“ стало ясно, что он не может исполнять долг Царского служения по всем требованиям христианской совести, он безропотно, как Христос в Гефсимании, принял волю Божию о себе и России. Нам иногда кажется, что в активности проявляется воля, характер человека. Но требуется несравненно большее мужество, чтобы тот, кто „не напрасно носит меч“, принял повеление Божие „не противиться злому“, когда Бог открывает, что иного пути нет. Заслуга Государя Николая II в том, что он осуществил смысл истории как тайны воли Божией»{1106}.

Императора Николая II обвиняют в слабости и отсутствии достаточной воли. Однако история знает примеры, когда отречения подписывались государями в гораздо более лёгких условиях. Так, например, Наполеон отрекался дважды, причём второй раз добровольно после Ватерлоо, в условиях, когда Франция проигрывала по его вине тяжёлую войну с объединённой Европой и находилась под угрозой иностранной оккупации. Своими отречениями Наполеон не только дважды обезглавливал армию и государство, но и обрекал свою страну на утрату суверенитета. Однако в памяти людей Наполеон остаётся «сильным» и «великим» человеком.

Совсем по-другому, чем русский царь, повел себя его главный военный противник, свергнутый революцией германский император Вильгельм II, который бежал в Голландию, где безбедно жил в личном имении в тихом городе Дорне, где вторично женился и выращивал тюльпаны.

В 1613 г. русский народ целовал крест на верность династии Романовых. После семи лет смуты XVII века, безвластия и иноземной интервенции, русский народ нашёл в себе силы покаяться и призвать на царство Михаила Феодоровича Романова.

В 1917 г. — эту клятву русский народ нарушил и предал своего природного царя в руки заклятых врагов.

Предательство и отступничество охватили все слои русского общества: генералы спешили содрать с себя царские вензеля и надеть красные банты, поэты, писатели — скорее воспеть новую «свободную» власть «свободной» России, крестьянство — предвкушало передел земли, рабочие — свободу от фабрикантов.

Все хотели освободиться от царской власти. Но каковой будет власть новая, никто не думал. Получилось так, что через несколько дней исчезла вообще любая власть: нелегитимное узурпаторское Временное правительство меньше чем за месяц сломала все старые институты власти, судебную систему, упразднила полицию, дезорганизовала армию, начала новые притеснения против Церкви. Была упразднена и Государственная дума, именем которой был совершён переворот. Её работа, прерванная Указом Государя 27 февраля 1917 г., никогда больше не возобновлялась в полном объёме. В течении лета 1917 г. несколько раз собирался её Временный комитет, а 6 октября 1917 г. Временное правительство окончательно распустило Думу в связи с подготовкой выборов в Учредительное собрание.

1 сентября 1917 г. Керенский незаконно самолично провозгласил Россию республикой, провозгласил себя министром-председателем и верховным главнокомандующим, совершив тем самым окончательную узурпацию власти, установив в России собственную диктатуру. Эта диктатура была слаба и ничтожна, она продержалась недолго, и на смену ей пришла диктатура страшная и античеловеческая. Но диктатура Временного правительства свидетельствовала о полном беззаконии совершённого в марте 1917 года.

«С падением Царя, — писал генерал П. Н. Врангель, — пала сама идея власти, в понятии русского народа исчезли все связывающее его обязательства. При этом власть и эти обязательства не могли быть ничем заменены»{1107}.

В этих условиях Император Николай Александрович насильственно царствовать над народом, не желавшим больше признавать его своим Царём, — не мог.

Однако это вовсе не означает, что он добровольно отказался от власти в пользу заговорщиков. Нет, Император Николай II до конца остался верен присяге, данной им в Кремле во время священного коронования.

2 марта царь был насильственно, без его ведома, лишён короны. Он был поставлен заговорщиками пред свершившимся фактом. Узнав об этом, Николай II воспринял этот факт как Волю Божию, сопротивляться которой он не мог. Христоподражательный подвиг Императора Николая II заключался не в том, что он подписал преступный документ, навязанный ему заговорщиками, а в том, что он, сопротивляясь этим заговорщикам до конца, не стал сопротивляться свершившийся Воле Божией.

В марте 1917 г. не царь отрёкся от своего народа, а народ отрёкся от своего царя, и за это получил «самозваных и жестоких правителей», о которых предупреждал Иоанн Кронштадтский, правителей, заливших Россию кровью.

Л. П. Решетников очень верно писал, что в условиях всеобщего отступничества «русский Царь, как Помазанник Божий, становился непонятным и ненужным. Тем более такой Царь, как Николай II. Бог даровал России удивительного по своим духовным и человеческим качествам Царя. Император Николай II сочетал в себе непоколебимую преданность Христу и России с государственной прозорливостью. Это непонимание, неприятие именно такого Царя создавало условия для распространения различных измышлений о профессиональных и человеческих качествах Государя. Всё это вполне объяснимо: Царь, говоря современным языком, оставался в православном поле, а его оппоненты из политической и интеллектуальной элиты давно это поле покинули. Впрочем, и писания современных интерпретаторов действий Николая II даже приблизиться к их подлинному пониманию не могут всё по той же причине: они пока находятся в совсем другом духовном поле»{1108}.

Суть подвига Николая II очень точно подметил архимандрит Константин (Зайцев): «Царь, оставаясь Русским Царем, не мог себя ограничить западной конституцией, не мог сделать этого не потому, что судорожно держался за свою власть, а потому, что сама власть эта, по существу своему, не поддавалась ограничению. Ограничить её — значило изменить не её, а изменить ей. Русский Царь не просто Царь-Помазанник, которому вручена Промыслом судьба великого народа. Он — тот единственный Царь на земле, которому вручена от Бога задача охранять Святую Церковь и нести высокое царское послушание до второго пришествия Христова. Русский Царь — тот Богом поставленный носитель земной власти, действием которого до времени сдерживается сила Врага»{1109}.

2 марта 1917 г., когда русский царь был насильственно лишён своего венца, в селе Коломенском под Москвой произошло явление иконы Божьей Матери Державной. Крестьянка слободы Перерва Бронницкого уезда Евдокия Адрианова во снах стала видеть белую церковь с повторяющимся требованием найти там чёрную икону и сделать её красной. Крестьянка рассказала о снах настоятелю Вознесенского храма в Коломенском. После долгих поисков в подвалах церкви была найдена большая почерневшая от времени икона. На доске проступало изображение Младенца Христа на коленях у Богородицы, главу которой украшала царская корона. В руках Богородицы — царские регалии: скипетр и держава. Храм Вознесения Господня был построен Великим Князем Василием Иоанновичем в благодарность Богу за дарование ему сына Иоанна (будущего первого русского царя Иоанна Грозного).

Пресвятая Богородица явила России, что отныне царский венец, скипетр и держава приняты Ею. Лик Богородицы, исполненный печали, предвещал и царскую екатеринбургскую Голгофу, и грядущие муки России.

Но большинство людей в те дни ничего не знали об этом явлении Божьей Матери. Они были увлечены революцией. Свидетель мартовского Петрограда 1917 г. И. Л. Солоневич писал: «Я помню февральские дни: рождение нашей великой и бескровной, — какая великая безмозглость спустилась на страну. Стотысячные стада совершенно свободных граждан толклись по проспектам петровской столицы. Они были в полном восторге — эти стада: проклятое кровавое самодержавие — кончилось!

Они были счастливы — эти стада. Если бы им кто-нибудь тогда стал говорить, что в ближайшую треть века за пьяные дни 1917 года они заплатят десятками миллионов жизней, десятками лет голода и террора, новыми войнами и гражданскими и мировыми, полным опустошением половины России, — пьяные люди приняли бы голос трезвого за форменное безумие».

Список использованных источников и литературы

1. Архивные источники

Государственный Архив Российской Федерации (ГА РФ, Москва)

Ф. 97. (Дворцовая полиция)

Оп. 3. Д. 159 // О деятельности германского разведчика генерала Люциуса.

Оп. 3. Д. 59. Ч. 2. // О сионизме.

Ф. 102. (Департамент полиции Особый отделДП ОО

Оп. 1905 (235Д. 12. 2 (2// О масонах. Оп. 1905 (235). Ч. 12. 2 (2// Письмо неустановленного лица из Лозанны.

Оп. 1908 (238). Д. 526 // Сообщение заграничной агентуры об Иване Народном.

Оп. 1915 (245). Д. 132. // О Бонч-Бруевиче.

Оп. 1915 (245). Д. 121 ЛА. // Об А. Ф. Керенском.

Оп. 1915 (245). Д. 121 ДА. // Сопроводительная записка дворцового коменданта В. Н. Воейкова директору департамента полиции В. А. Брюн-де-Сен-Ипполиту.

Оп. 1915 (245). Д. 121 ДА. // Маршрут следования Его Императорского Величества из Царского Села до Могилёва.

Оп. 1916 (246). Д. 5. // О большевиках.

Оп. 1916 (246). Д. 361 // О ВПК.

Оп. 1916 (246). Д. 122(2). // Об охране Высочайших Особ.

Оп. 1916 (246). Д. 121. Т. 1 // Положение о мерах обеспечения…

Оп. 1916 (246). Д. 121. Т. 1. // Положение о дворцовом коменданте.

Оп. 1917 (247). 20 Ч. // Сводки департамента полиции.

Оп. 1917 (247). Д. 123 // Об охране Высочайших Особ.

Оп. 1917 (247). Д. 123. // По поводу установления личности «Ф.А.Г.».

Оп. 1917 (247). Д. 20. Ч. 57. // О Рабочей группе.

Оп. 1917 (247). Д. 20. Ч. 57. // Доклад генерала К. И. Глобачёва департаменту полиции.

Оп. 1917 (247). Д. 132 // Дезертир-старообрядец Смирнова О. П. — «братьям-старообрядцам».

Оп. 1917 (247). Д. 307 ЛА. // О Государственной думе.

Оп. 1917 (247). Д. 307 ЛА. // О военных связях А. И. Гучкова.

Оп. 1917 (247). Д. 341. Ч. 58 // О брожении среди рабочих.

Оп. 1917 (247). Д. 347. // Донесения охранного отделения по Петрограду.

Оп. 1917 (247). Д. 34. Ч. 57. // Сводки полиции о беспорядках в Петрограде. Оп. 1917 (247). Д. 341. Ч. 58. // Листовка РСДРП.

Оп. 1917 (247). Д. 171. // О генерале Ю. С. Лазаревиче.

Ф. 111. (Петроградское охранное отделение)

Оп. 1. Д. 2980.// Материалы наружного наблюдения за А. И. Гучковым.

Оп. 5. Д. 658 // О социал-демократах.

Оп. 1. Д. 828. // Материалы наружного наблюдения за Ш. И. Голощёкиным.

Оп. 1. Д. 2980. // Справки наружного наблюдения за Г. Е. Распутиным.

Оп. 1.Д. 669. // Полицейские сводки о беспорядках в Петрограде.

Ф. 601. (Николай II)

Оп. 1. Д. 137. // Письма князя Э. Э. Ухтомского Императору Николаю II.

Оп. 1. Д. 1270 // А. В. Кривошеин — Императору Николаю II от 26 октября 1915 г.

Оп. 1. Д. 615. // Записка князя Ф. Ф. Юсупова.

Оп. 1. Д. 618. // Записка генерала А. А. Поливанова Императору Николаю II. 16 августа 1915.

Оп. 1. Д. 1287. // Н. А. Маклаков — Императору Николаю II.

Оп. 1. Д. 2109. // Доклад Б. В. Штюрмера Императору Николаю II с резолюцией Царя.

Оп. 1. Д. 657. // Записка генерала М. В. Алексеева Императору Николаю II.

Оп. 1. Д. 522 // Телеграммы Императора Николая II генералам А. Н. Куропаткину и Н. П. Линевичу.

Оп. 1. Д. 1066. // Записка православных кругов Императору Николаю II.

Оп. 1. Д. 265. // Дневник Императора Николая II за 1917.

Оп. 1. Д. 1310. // Великий Князь Николай Михайлович — Императору Николаю II.

Оп. 1. Д. 2109. // Телеграмма Императора Николая II генералу С. С. Хабалову.

Оп. 1. Д. 2109. // Допрос генерала С. С. Хабалова.

Оп. 1. Д. 2091. // Обращение членов Гос. совета Императору Николаю II. 28 февр. 1917.

Оп. 1. Д. 2089. // Телеграмма М. В. Родзянко Императору Николаю II от 26 февраля 1917.

Оп. 1. Д. 2090 // Телеграмма М. В. Родзянко Императору Николаю II от 27 февраля 1917.

Оп. 1. Д. 2096. // Телеграмма М. В. Родзянко Императору Николаю II 1 марта 1917.

Оп. 1. Д. 2094.// Телеграмма генерала М. В. Алексеева Императору Николаю II.

Оп. 1. Д. 2099. // Протокол переговоров члена Государственного Совета А. И. Гучкова и члена Государственной думы В. В. Шульгина с Императором Николаем II.

Оп. 1. Д. 2100-а. // Документы по отречению от престола Императора Николая II. Вырезка из газеты «Труд» за 6 ноября 1929 г.

Оп. 1. Д. 2100-а. // Документы по отречению от престола Императора Николая II. Заключение специальной комиссии.

Оп. 1. Д. 2101-а. // Акт отречения от престола Императора Николая II.

Оп. 1. Д. 2100. // Расписка о приёме актов об отречении Николая II и Михаила Александровича.

Оп. 1. Д. 2415 // Обращение отрёкшегося от престола Императора Николая II к войскам.

Оп. 1. Д. 797. // Доклад министра иностранных дел Н. Покровского Императору Николаю II.

Оп. 1 Д. 672. // Записка Мильнера Императору Николаю II [на английском языке].

Оп. 2. Д. 87. // Телеграмма французского посла Палеолога П. Камбону из Петрограда 18 марта 1917.

Ф. 612. (Распутин Г. Е.)

Оп. 1. Д. 27 // Выписка из «Воли России».

Оп. 1. Д. 5. // Телеграмма Г. Е. Распутина Великой Княжне Анастасии Николаевне.

Оп. 1. Д. 6.// Телеграмма Распутина в Ставку.

Оп. 1. Д. 9. // Телеграмма Распутина в Ставку.

Оп. 1. Д. 15. // А. Худоносов — П. Н. Милюкову.

Оп. 1. Д. 25. // Записка А. С. Семановича в департамент полиции.

Ф. 627. (Штюрмер Б. В.) Оп. 1. Д. 148 // Отношения Б. В. Штюрмера Императору Николаю II по разным вопросам.

Ф. 640. (Александра Фёдоровна).

Оп. 1. Д. 108. // Телеграмма Императора Николая II Императрице Александре Феодоровне.

Оп. 1. Д. 108. // Император Николай II — Императрице Александре Феодоровне.

Оп. 1. Д. 108. // Телеграмма Императора Николая II Императрице Александре Феодоровне.

Оп. 1. Д. 108. // Телеграмма Императора Николая II Императрице Александре Феодоровне.

Оп. 1. Д. 108. // Телеграмма Императора Николая II Императрице Александре Феодоровне от 1 марта 1917.

Ф. 642. (Мария Фёдоровна) Оп. 1. Д. 2332. // Император Николай II — Вдовствующей Императрице Марии Феодоровне. 7 ноября 1912 г.

Ф. 668 (Михаил Александрович) Оп. 1. Д. 136. // Дневник Великого Князя Михаила Александровича.

Ф. 650. (Андрей Владимирович) Оп. 1. Д. 35. // Дневник Великого Князя Андрея Владимировича. Запись беседы с генералом Н. В. Рузским.

Ф. 555. (Гучков А. И.)

Оп. 1. Д. 606 // В. Д. Бонч-Бруевич — А. И. Гучкову.

Оп. 1. Д. 698 // А. И. Гучков — генералу М. В. Алексееву.

Оп. 1. Д. 1081 // Н. В. Рузский — А. И. Гучкову.

Ф. 1467 (Чрезвычайная следственная комиссия для расследования противозаконных по должности действий быв. министров и прочих высших должностных лиц)

Оп. 1. Д. 709. // Телеграмма Ю. П. Бахметьева в МИД.

Оп. 1. Д. 709. // Телеграмма архиепископа Евдокима в МИД.

Оп. 1. Д. 231(2// Допрос С. П. Белецкого.

Оп. 1. Д. 631. // Телеграмма князя Н. Д. Голицына в Ставку на имя Императора Николая II.

Оп. 1. Д. 957. // Допрос А. Д. Протопопова.

Оп. 1. Д. 2089. // Телеграмма Императора Николая II князю Н. Д. Голицыну.

Оп. 1. Д. 949. // Допрос В. Н. Воейкова.

Оп. 1. Д. 977. // Допрос Д. Н. Дубенского.

Оп. 1. Д. 975. // Допрос А. И. Гучкова.

Оп. 1. Д. 952. // Допрос В. Б. Фредерикса.

Ф. 1779 (Канцелярия Временного правительства)

Оп. 1. Д. 1722 // Телеграммы о движении царского поезда. 1917.

Оп. 1. Д. 1722. // Приказ генерала Н. И. Иванова по Петроградскому ВО.

Оп. 1. Д. 1722. // Телеграмма В. Н. Воейкова генералу М. В. Алексееву.

Ф. 1807 (Керенский А. Ф.) Оп. 1. Д. 278. // Негласное наблюдение за А. Ф. Керенским.

Ф. Р 5972 (Брусиловы)

Оп. 3. Д. 104 // Телеграмма М. В. Родзянко А. А. Брусилову от 26 февраля 1917.

Оп. 3. Д. 104. // Телеграмма А. А. Брусилова М. В. Алексееву от 27 февраля 1917.

Российский Государственный Исторический Архив (РГИА, г. Санкт Петербург)

Ф. 381 (Канцелярия министерства земледелия)

Оп. 41. Д. 29633// А. В. Герасимов — А. В. Кривошеину от 16 июля 1915.

Ф. 549. (Управление делами Великого Князя Николая Михайловича) Оп. 1. Д. 1067 // Вел. Кн. Александр Михайлович — Вел. Кн. Николаю Михайловичу от 14 февраля 1917.

Ф. 516. (камер фурьерские журналы) Оп. 1 Доп. Д. 25 // Дело о пребывании Государя Императора в действующей армии. Февраль — март 1917 г.

Ф. 669. (Клюжев И. С.) Оп. 1. Д. 14 // Дневник И. С. Клюжева. Тетрадь XII.

Ф. 796. (Канцелярия Синода) Оп. 205. Д. 779 // Карпов — Николаю Петровичу.

Ф. 1276. (Совет министров (1905–1917) Оп. 11. Д. 966. // Вел. Кн. Александр Михайлович — Императору Николаю II.

Ф. 1409. (Собственная Его Императорского Величества канцелярия- Оп. 16. Д. 37. // Доклад главноуправляющего Соб. Е.И.В. канцелярии Императору Николаю II.

Ф. 1571. (Кривошеин А. В.)

Оп. 1. Д. 290. // В. В. Мусин-Пушкин — А. В. Кривошеину.

Российский Государственный Архив Военно морского флота (РГА ВМФ, г. Санкт Петербург)

Ф. 1025

Оп. 2. Д. 40 // Дело о мятеже на крейсере «Очаков».

Российский Государственный Архив Социально политический истории (РГАСПИ, г. Москва)

Ф. 17. (Центральный комитет КПСС) Оп. 3. Д. 134 // Протокол заседания Политбюро ЦК РКП (бот 16 февраля 1921.

Ф. 147. (Покровский М. Н.)

Оп. 1. Д. 49. // М. Н. Покровский — жене. 27 июля 1918 г.

Российский Государственный военно исторический архив (РГВИА, Москва)

Ф. 2003 (Штаб Верховного Главнокомандующего. Ставка)

Оп. 1. /доп./ Д. 1753(3). // Донесения и переписка Ставки и главнокомандующих армий фронтов.

Оп. 1 /доп./ Д. 1753(1). // Телеграмма А. А. Бубликова о задержке императорского поезда.

Оп. 1 /доп./ Д. 1751 (1// Установление нового строя. Переписка Ставки.

Оп. 1 /доп./ Д. 1751 // Разговор по прямому проводу полковников В. Л. Барановского и В. Е. Медиокритского.

Оп. 1. /доп./ Д. 1753(1// Телеграмма Императора Николая II генералу М. В. Алексееву.

Оп. 1. /доп./ Д. 1753(1). // Разговор по прямому проводу Н. В. Рузского и М. В. Родзянко.

Оп. 1. /доп./ Д. 1753(3). // Телеграмма генерала Ю. Н. Данилова генералу М. В. Алексееву.

Оп. 1 /доп./ Д. 1753(1). // Телеграмма А. А. Брусилова генералу М. В. Алексееву.

Оп. 1. Д. 1759 (2). // Телеграмма генерала В. В. Сахарова генералу Н. В. Рузскому.

Оп. 1. /доп./ Д. 1753(3). // Телеграмма генерала М. В. Алексеева генералу Н. В. Рузскому. Проект манифеста.

Оп. 1 /доп./ Д. 1753(1// Телеграмма генерала Ю. Н. Данилова генералу В. Н. Клембовскому.

Оп. 1. Д. 1754(2// Телеграмма генерала Н. В. Рузского генералу М. В. Алексееву 2 марта 1917.

Оп. 1 /доп./ Д. 1753(3). // Переговоры по прямому проводу генерала В. Н. Клембовского с генералом М. И. Эбеловым.

Оп. 1 /доп./ Д. 1753(3). // Телеграмма генерала Ю. Н. Данилова генералу М. В. Алексееву.

Оп. 1 /доп./ Д. 1753(2// Телеграмма инженера Гавалова в Ставку.

Оп. 1. Доп. Д. 1753(3// Телеграмма генерала Ю. Н. Данилова генералу М. В. Алексееву. 2 марта 1917, 16 ч 30 мин.

Оп. 1. доп. Д. 1753(3) // Телеграмма генерала В. Н. Клембовского генералу М. И. Эбелову. 2 марта 1917, 17 ч 43 мин.

Оп. 1. Доп. Д. 1754(3) // Выписка из газеты «Правительственный вестник» от 5 марта 1917 г.

Оп. 1. Доп. Д. 1826 // Собственноручные телеграммы Императора Николая II в Ставку. 1915.

Оп. 1. доп. Д. 1753(1// Переговоры по прямому проводу полковника В. В. Ступина и подполковника Б. Н. Сергиевского.

Оп. 1. Доп. Д. 1753(1// Телеграмма А. И. Гучкова в Петроград. 3 марта 1917.

Оп. 1. Доп. Д. 1754(3) // Разговор по прямому проводу между генералом М. В. Алексеевым и М. В. Родзянко.

Оп. 1. доп. Д. 1754(1) // Телеграмма полковника Болдырева генералу А. С. Лукомскому.

Оп. 1. Доп. Д. 1756(1) // Телеграмма генерала М. В. Алексеева генералу Ю. Н. Данилову.

Оп. 1. Доп. Д. 1759(1) // Телеграмма генерала А. Е. Эверта А. И. Гучкову, М. В. Родзянко и Г. Е. Львову.

Оп. 1. Доп. Д. 1759(1) // Телеграмма генерала М. В. Алексеева Временному правительству.

Оп. 1. Доп. Д. 1754(2) // Разговор по прямому проводу между генералом Н. В. Рузским, М. В. Родзянко и Г. Е. Львовым.

Оп. 1. Доп. Д. 1754(3) // Разговор по прямому проводу генерала А. А. Брусилова и генерала М. В. Алексеева.

Оп. 1. Доп. Д. 1756(3) // Разговор по прямому проводу генерала А. С. Лукомского и М. В. Родзянко.

Оп. 1. Доп. Д. 1756(3) // Телеграмма генерала Л. В. Леша генералу М. В. Алексееву.

Оп. 1. Доп. Д. 1756(3) // Телеграмма генерала В. Н. Горбатовского генералу М. В. Алексееву.

Оп. 1. Доп. Д. 1756(1) // Телеграмма генерала М. И. Эбелова генералу М. В. Алексееву.

Оп. 1. Доп. Д. 1756(2) // Телеграмма генерала А. С. Лукомского генералу М. Ф. Квецинскому.

Оп. 1. Доп. Д. 1756(2) // Телеграмма А. И. Гучкова генералу М. В. Алексееву.

Оп. 1. /доп./ Д. 1762 (1) // Прощание отрёкшегося Государя.

Неопубликованные источники на иностранных языках

Ministère des Affaires étrangères (MAE) (Paris). Архив министерства иностранных дел. Франция (Париж)

Lettre de G. Doumergue а M. Paléologue // MAE. (Centre des Archives diplomatiques de Nantes). Fond 440. Ambassade de France en Russie. 1842–1919. 1917. Dossiers 28–29.

Lettre de Maurice Paléologue а Aristide Briand // M.A.E. PA 133.

Maurice Paléologue. Correspondance politique. Vol. 7.

Lettre de Maurice Paleologue а Rogé Mograt // M.A.E. PA. Maurice Paleologue. Correspondences politique. 1917. V. 8.

Hoover Institution Archives (USA). Архив Гуверского Института (США)

Collection 65017. Nikolai Basily papers. Box 8.

2. Опубликованные источники

1. «Будущий артист императорских театров». Письма Александра Керенского родителям. (1895–1904// Источник, № 3, 1994.

2. Архив полковника Хауза. Избранное. В двух томах. — М.: АСТ, 2004. Т. 1.

3. Важнейшие законы, указы и распоряжения военного времени. В 2 т. — Пг., 1915. Т. 2.

4. Диспозиция «Комитета народного спасения». // Красный архив. Исторический журнал. 1928. Т. 1 (26).

5. Дневник б. великого князя Андрея Владимировича. Редакция и предисловие В. П. Семенникова. — Л.: Госиздат, 1925.

6. Дневник Императора Николая II. — Берлин: Слово, 1923.

7. Дневники Императора Николая II. — М.: ORBITA, 1991.

8. Дневники Николая II и Императрицы Александры Фёдоровны. 1917–1918. Под редакцией кандидата исторических наук В. М. Хрусталёва. В двух томах. — М: Вагриус, 2008.

9. Додонов Б. Ф., Копылова О. Н., Мироненко С. В. Из истории публикации документов царской семьи в 1918–1920-е гг.//Отечественные архивы, 2007, № 1.

10. Доклад члена Чрезвычайной следственной комиссии генерала Ануткина по делу Иванова // Вопросы архивоведения. 1962. № 1.

11. Допрос А. Д. Протопопова // Падение царского режима. — М., 1926. Т. 4.

12. Допрос А. И. Гучкова. // Падение царского режима. — Ленинград, 1926. Т. 6.

13. Допрос В. А. Маклакова // Россiйскiй Архивъ. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. Т. VIII. Н. А. Соколов. Предварительное следствие 1919–1922 гг. Составитель Л. А. Лыкова. — М.: Студия «Тритэ», 1998.

14. Допрос генерала В. Ф. Джунковского // Падение царского режима. Т. 5. — М. П., 1926.

15. Записки Н. М. Романова. Предисловие А. А. Сергеева. // Красный архив. Исторический журнал. — М., 1931. № 6 (49).

16. Из дневника б. великого князя Андрея Владимировича Романова за 1916–1917 гг. // Красный Архив. Исторический журнал. — М.-Лг., 1928. Т. 1 (26).

17. Из следственных дел Н. В. Некрасова 1921, 1931 и 1939 гг. // Вопросы истории. 1998, № 11–12.

18. Милюков П. Н. Почему и зачем мы воюем? — Пг., 1917.

19. Мировые войны ХХ века. Первая мировая война. В двух томах. — М.: Наука, 2002.

20. Монархия перед крушением. 1914–1917. Бумаги Николая II и другие документы. Статьи В. П. Семённикова. М.-Л., Госиздат, 1927.

21. Николаев А. Б. А. Ф. Керенский о Февральской революции // Клио, 2004, № 3(26).

22. Николай II накануне отречения: камер-фурьерские журналы (декабрь-февраль 1917 гг.). — СПб, 2001.

23. Переписка Николая и Александры Романовых. 1914–1917. — М.-Л., 1927.

24. Письма Императрицы Александры Федоровны к Императору Николаю II. — Берлин: Слово, 1922. В двух томах. Т. 2. Перевод с английского В. Д. Набокова.

25. Платонов О. А. Терновый венец России. Николай II в секретной переписке. — М., 1996.

26. Поливанов А. А. Из дневников и воспоминаний по должности военного министра и его помощника. — М., 1924.

27. Россия и США: дипломатические отношения 1900–1917. Документы. — М., 1999.

28. Совет министров Российской империи в годы Первой мировой войны (записи заседаний и переписка). — Спб.,1999.

29. Список личного состава министерства путей сообщений. Центральные и местные учреждения. Издание канцелярии министра. — Пг., 1916.

30. Список полковникам по старшинству. Составлен по 1 марта 1914. — СПб: Военная типография императрицы Екатерины Великой, 1914.

31. Съезды и конференции конституционно-демократической партии. В 3 т. Отв. ред. В. В. Шелохаев. — М., 2000.

32. Съезды и конференции конституционно-демократической партии. Т. 1–3. Отв. ред. В. В. Шелохаев. — М., 2000. Т. 3 (Кн. 1).

33. Февральская революция 1917 г. (Документы Ставки верховного главнокомандования и штаба главнокомандующего армиями Северного фронта). // Красный Архив. Исторический журнал. — М.-Лг., 1927. Т. 2 (21).

34. Февральская революция в Балтийском флоте (из дневника И. И. Ренгартена). Предисловие А. Дрезена // Красный Архив. Исторический журнал. М., 1929. Т. 1 (22).

35. Экспедиция генерала Иванова на Петроград. Сообщение И. Гелис. // Красный Архив, 1926. Исторический журнал. Т. 4 (17).

36. Яхонтов А. Н. Тяжёлые дни. (Секретные заседания совета министров; 16 июля — 2 сентября 1915 года// Архив русской революции. — М.: Терра, 1993. Т. 18.

3. Мемуарная литература

1. Александр Иванович Гучков рассказывает. // «Вопросы истории», 1991, № 7–12.

2. Барк П. Л. Воспоминания // Возрождение. 1966. Кн. 169.

3. Бонч-Бруевич М. Д. Вся власть Советам. Воспоминания. — М.: Военное издательство МО СССР, 1957.

4. Брусилов А. А. Мои воспоминания. — М.: Военное издательство Народного Комиссариата Обороны, 1943.

5. Бубликов А. А. Русская революция (её начало, арест Царя, перспективы). Впечатления и мысли её очевидца и участника. — Нью-Йорк, 1918 г.

6. Бубнов А. В царской Ставке. — М.: Вече, 2008.

7. Буксгевден С. К. Венценосная мученица. Жизнь и трагедия Александры Фёдоровны, императрицы всероссийской. — М.: 2006.

8. Бьюкенен Дж. Моя миссия в России. Воспоминания дипломата. — Берлин: Обелиск, 1924.

9. Бьюкенен Джордж. Мемуары дипломата. — М. — Минск, 2001.

10. Винберг Ф. Крестный путь. Корни зла. — Мюнхен, 1922.

11. Витте С. Ю. Воспоминания. Том 2. — Берлин: Слово, 1922.

12. Воейков В. Н. дворцовый комендант Государя Императора. С Царём и без Царя. — СПб: Царское Дело, 1993.

13. Военный сборник общества ревнителей военных знаний. Книга 8. — Белград 1922.

14. Воронович Н. В. Записки председателя совета солдатских депутатов. // Страна гибнет сегодня.

15. Врангель П. Н. Воспоминания. — М.: Терра, 1992. В двух томах. Т. 1.

16. Гибель царского Петрограда: Февр. революция глазами градоначальника А. П. Балка // Русское прошлое: Ист. док. альм. — Л., 1991. № 1.

17. Глобачёв К. И. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника петроградского охранного отделения. — М.: РОССПЭН, 2009.

18. Граф Г. К. На Новике. — СПб: Издательство Гангут, 1997.

19. Гучков А. И. В царском поезде. // Отречение Николая II.

20. Данилов Ю. Великий Князь Николай Николаевич. — Париж, 1930. 21. Данилов Ю. Н. На пути к крушению: Очерки из последнего периода русской монархии. — М., 2002.

22. Дань светлой памяти Императора Великого Мученика. Сооружение Креста-Памятника и ознаменование 20-летия Екатеринбургской драмы. Издание Союза Ревнителей памяти Императора Николая II. — Париж, 1939.

23. Ден Юлия. Подлинная Царица. Воспоминания близкой подруги Императрицы Александры Федоровны. Перевод с английского В. В. Кузнецова. — СПб, 1999.

24. Деникин А. И. Очерки Русской смуты. Крушение власти и армии. Февраль — сентябрь 1917 г. — М.: Наука, 1991.

25. Дубенский Д. Н. Как произошёл переворот в России // Отречение Николая II.

26. Жевахов Н. Д., князь, товарищ обер-прокурора Св. Синода. Воспоминания. — М., 1994.

27. Жильяр Пьер. Император Николай II и его семья. — М. 1991.

28. Игнатьев А. А. Пятьдесят лет в строю. — М.: Воениздат, 1986.

29. Из воспоминаний А. Н. Хвостова // Голос минувшего. 1923. № 2.

30. Ильин И. А. Манифест Русского Движения //«Слово». 1991. № 8.

31. Карабческий Н. П. Что глаза мои видели //Страна гибнет сегодня.

32. Керенский А. Ф. Издалека. Сборник статей. (1920–1921). — Париж, 1922.

33. Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. // Вопросы истории. 1990. № 6.

34. Кирилл Владимирович, великий князь. Моя жизнь на службе России. — СПб: Лики России, 1996.

35. Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903–1919 гг. — Париж, 1933.

36. Кондзеровский П. К., генерал-лейтенант. В Ставке верховного 1914–1917. Воспоминания дежурного генерала при верховном главнокомандующем. — Париж 1967.

37. Крылов А. Н. Мои воспоминания. — Л.: Судостроение, 1984. 38. Курлов П. Г. Гибель императорской России. — Берлин, 1923.

39. Кутепов А. П. Первые дни революции в Петрограде // Генерал Кутепов. Сборник статей. — Париж, 1937.

40. Лемке М. 250 дней в Царской Ставке. — Петербург, 1920.

41. Ллойд-Джордж Д. Речи, произнесенные во время войны. Воспоминания. Мемуары. — М.: Харвест, 2003.

42. Ломоносов Ю. В. Воспоминания о мартовской революции 1917 года. — Стокгольм-Берлин, 1921.

43. Лукомский А. С. Из воспоминаний. // Страна гибнет сегодня.

44. Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 годов. Под редакцией А. Свечина. — М.: Государственное издательство, 1924.

45. Мансырев С. П. Мои воспоминания о Государственной Думе // Страна гибнет сегодня. Воспоминания о февральской революции. — М.:Книга, 1991.

46. Мордвинов А. А. Последние дни императора. // Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев. — Л.: Красная Газета, 1927.

47. Мосолов А. А., генерал. При Дворе последнего императора. Воспоминания начальника дворцовой канцелярии. 1906–1916. — СПб.: Наука, Ленинградское отделение, 1992.

48. Набоков В. Временное правительство // АРР. Т. 3–4.— М: Терра, 1993.

49. Никитин Б. В. Роковые годы. Новые показания участника. — М.: Айрис-Пресс, 2007.

50. Оболенский А. В. Мои воспоминания // Возрождение. 1955. Тетр. 48.

51. Охранка. Воспоминания руководителей политического сыска. Тома 1 и 2. — М.: Новое литературное обозрение, 2004.

52. Палей О. В. Мои воспоминания о русской революции // Страна гибнет сегодня.

53. Памяти Царственных Мучеников. Сборник статей, посвященный императору Николаю II и Его Семье. Издание общества почитателей памяти государя императора Николая II и его Семьи. — София, 1930.

54. Поливанов А. А. Девять месяцев во главе Военного министерства (13 июня 1915 г. — 13 марта 1916 г.). //Вопросы истории, 1994, № 2.

55. Пронин В. М., ген. штаба полковник. Последние дни Царской Ставки. — Белград 1930.

56. Пронин В. М., генерального штаба полковник. Последние дни Царской Ставки. — Белград, 1930.

57. Проханов И. С. В котле России (1869–1933). — Чикаго, 1992. 58. Родзянко М. В. Государственная Дума и февральская 1917 года революция // АРР. Т. 6.

59. Родзянко М. В. Крушение империи. — Харьков: Интербук, 1990.

60. Рузский Н. В. Беседа с журналистом В. Самойловым об отречении Николая II. // Отречение Николая II.

61. Рузский Н. В. Пребывание Николая II в Пскове. (Беседа с ген. С. Н. Вильчковским). // Отречение Николая II.

62. Саблин Н. П. Десять лет на императорской яхте «Штандарт». // Морские записки. Издание Общества бывших Русских Морских Офицеров в Америке. — Нью-Йорк, 1947. Т. 5, № 1.

63. Савич Н. В. Воспоминания. — СПб: Логос — Дюссельдорф: Голубой всадник, 1993.

64. Савич С. С., генерал. Принятие Николаем II решения об отречении от престола // Отречение Николая II.

65. Сазонов С. Д. Воспоминания. — М.: Международные отношения, 1991.

66. Сухомлинов Владимир Александрович. Воспоминания. Мемуары. — Минск: Харвест, 2005.

67. Танеева (ВырубоваА.А. Страницы моей жизни. — Париж, 1922.

68. Тихменёв Н. М. Из воспоминаний о последних днях пребывания императора Николая II в Ставке. — Ницца, 1925.

69. Фрейлина Её Величества. «Дневник» и воспоминания Анны Вырубовой. — М.: Советский писатель, 1991.

70. Чарнолусский В. И. Десять лет назад: Воспоминания о первых моментах Февральской революции // Известия ЦИК. 1927. 12 марта.

71. Шавельский Г. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Нью-Йорк. 1954.

72. Шаховской В., князь. Sic transit Gloria mundi. Так проходит мирская слава. — Париж, 1951.

73. Шидловский С. И. Воспоминания. // Страна гибнет сегодня.

74. Шляпников А. Г. Канун семнадцатого года. Семнадцатый год. — М: Республика, 1992.

75. Шульгин В. В. Дни. — М.: Современник, 1989.

76. Щербатов А. Из воспоминаний. // Новый журнал, 2002, № 227. 77. Юсупов Феликс, князь. Мемуары в двух книгах. — М.: Захаров, 2005.

4. Монографии

1. Абрахам К. Великие души: семь лучей на уровне души. — М.: Амрита-Русь, 2004.

2. Аврех А. Я. Масоны и революция. — М.: Политиздат, 1990.

3. Аврех А. Я. Царизм накануне свержения. — М.: Наука, 1989.

4. Айрапетов О. Р. Генералы, либералы и предприниматели: Работа на фронт и революцию (1907–1917). — М.: Три квадрата, 2003.

5. Алексеева И. В. Агония Сердечного Согласия. Царизм, буржуазия и их союзники по Антанте. 1914–1917. — Л., 1990.

6. Артоболевский И. И., Благонравов А. А. Очерки истории техники в России (1861–1917 — М: Наука, 1975.

7. Батюшин Н. С. У истоков русской контрразведки. — М.: ИксХистори: Кучково поле, 2007.

8. Берберова Н. Люди и ложи. Русские масоны ХХ столетия. Russica Publishers, INC. New York, 1986.

9. Березов П. Свержение двуглавого орла. — М.: Мысль, 1967.

10. Блок А. Последние дни императорской власти. — М.: Захаров, 2005.

11. Бонч-Бруевич В. Д. На боевых постах февральской и октябрьской революций. — М.: Издательство Федерация. 1931.

12. Боханов А. Н. Николай II. — М.: серия ЖЗЛ, 1997.

13. Боханов А. Н. Правда о Григории Распутине. — М.: Издательский фонд им. Св. Василия Великого, 2011.

14. Боханов А. Н. Распутин. Анатомия мифа. — М.: АСТ-Пресс, 2001.

15. Боханов А. Н. Царь Иоанн IV Грозный. — М.: Вече, 2008.

16. Брачев В. С. Русское масонство XVIII–XX веков. — СПб: Стома, 2000.

17. Бут Мартин. Жизнь мага. Алистер Кроули. — М.: Ультра. Культура, 2006.

18. Варламов А. Григорий Распутин-Новый. — М.: Молодая гвардия, 2007.

19. Грачёва Татьяна Невидимая Хазария. Алгоритмы геополитики и стратегии тайных войн мировой закулисы. — Рязань, 2009.

20. Гучков А. Московская сага: летопись четырёх поколений знаменитой купеческой семьи Гучковых 1780–1936. — СПб-М.: Лимбус Пресс, 2005.

21. Данилов Ю. Н. На пути к крушению: Очерки из последнего периода русской монархии. — М., 2002.

22. Дякин В. С. Русская буржуазия и царизм в годы Первой мировой войны (1914–1917). — Л, 1967.

23. Иоффе Г. З. Революция и судьба Романовых. — М., 1992.

24. Иоффе Г. З. Революция и судьба Романовых. — М., 1992.

25. Кабанов С. А., Кулевский Л. К. Во благо России. Очерки о предпринимателях и меценатах России. — СПб, 1997.

26. Катков Г. М. Февральская революция. — Париж: Ymca-Press, 1984.

27. Кобылин В. Анатомия измены, — СПб: Царское Дело, 1998. 28. Кобылин В. С. Император Николай II и заговор генералов. — М.: Вече, 2008.

29. Кожинов В. В. «Черносотенцы» и революция. — М., 1998.

30. Константин (Зайцев), архимандрит. Чудо русской истории. — М., 2000.

31. Коняев Н. М. Гибель красных Моисеев. Начало террора. 1918 год. — М.: Вече, 2004.

32. Корнеев А., член русского исторического общества. Февральский переворот 1917 г. и т. н. «Союзные страны» // Русская цивилизация. 10.11.2007.

33. Криворотов В. На страшном пути до Уральской Голгофы. (Страшное иго). — Мадрид, 1975.

34. Куликов С. Бюрократическая элита Российской империи накануне падения старого порядка (1914–1917). — Рязань, 2004.

35. Куликов С. В. Совет министров и Прогрессивный блок во время падения монархии.

36. М. де Ноблемонт. Какая причина толкнула генерала Алексеева предать своего императора? Б/г.

37. Маор И. Сионистское движение в России. — Иерусалим, 1977.

38. Мельгунов С.П На путях к дворцовому перевороту (Заговоры перед революцией 1917 года). — Париж: Родина, 1931.

39. Миронов В. И. Маршрут длиной в 100 лет. — Псков, 1997.

40. Михайлова Наталия. Исторические очерки о старообрядчестве // Благодатный огонь. N4 за 2000 год.

41. Мстиславский С. Гибель царизма. — Л.: Прибой, 1927.

42. Мультатули П. В. «Господь благословит решение мое…». Император Николай II во главе действующей армии 1915–1917 и заговор генералов. — СПб: Сатисъ, 2002.

43. Мультатули П. В. Николай II. Дорога на Голгофу. Свидетельствуя о Христе до смерти. — М.: Аст — Астрель, 2010.

44. Мультатули П. В. Николай II. Отречение, которого не было. — М.: Аст — Астрель, 2010.

45. Николаев П. А. Историческая драма в Пскове (март 1917 года). — Псков, 2003.

46. Николаевский Б. И. Русские масоны и революция. Ред. — сост. Ю. Фельштинский. — М.: ТЕРРА, 1990. 47. Оггер Г. Магнаты. Начало биографии. — М.: Прогресс, 1985.

48. Ольденбург С. С. Царствование Императора Николая II. — СПб: Петрополь, 1991.

49. Падение русской монархии: pro et contra: (П. Н. Милюков и В. А. Маклаков о книге Б. Пэрса). Публ. подгот. Вандалковская М. Г., Будницкий О. В. // История и историки: 2001. — М., 2001.

50. Палеолог Морис. Царская Россия в Первой мировой войне. — М., 1991.

51. Партия большевиков в Февральской революции 1917 года. — М., 1971.

52. Платонов О. А. Терновый венец России. Тайная история масонства 1731–1996. Издание 2-е, исправленное и дополненное. — М: Родник, 1996.

53. Позднышев С. Распни Его. — Париж, 1952.

54. Попов В. А. Столпы благовестника. Жизнь и труды В. Г. Павлова. — М.: Благовестник, 1996.

55. Рууд Ч. А., Степанов С. А. Фонтанка, 16: Политический сыск при царях. — М.: Мысль, 1993.

56. Саттон Энтони. Уолл-стрит и большевицкая революция. — М.: Русская Идея, 1998.

57. Сейерс Майкл, Кан Альберт. Тайная война против Советской России. — М.: Алгоритм, 2008.

58. Серков А. И. История русского масонства 1845–1945. — СПб.: Изд. имени Н. И. Новикова, 1997.

59. Смирнов А. Ф. Государственная Дума Российской империи. 1906–1917. — М.: Книга и бизнес, 1998.

60. Соловьев О. Ф. Обреченный альянс. — М.: Мысль, 1986.

61. Солоневич И. Л. Великая фальшивка февраля. — М.: Алгоритм. 2007.

62. Спиридович А. И. Великая война и февральская революция. — Минск: Харвест, 2004.

63. Спиридович А. И. Революционное движение в России. Выпуск 2-й, Партия Социалистов-Революционеров и ее предшественники. — Петроград, 1916 г.

64. Старков Б. А. Охотники на шпионов. Контрразведка Российской империи 1903–1914. — СПб., 2006.

65. Старцев В. И. Русская буржуазия и самодержавие в 1905–1917 гг. — Л… 1977. 66. Старцев В. И. Тайны русских масонов. — СПб, 2004.

67. Ткаченко С. Л. Американский банковский капитал в России в годы Первой мировой войны. — СПб, 1998.

68. Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1.

69. Ферро Марк. Николай II. — М.: Международные отношения, 1991. 70. Фомин С. В. Григорий Распутин: расследование. Боже храни своих! — М.: Форум, 2009.

71. Фомин С. В. Наказание правдой. — М.: Форум, 2007.

72. Хереш Элизабет. Николай II. — Ростов-на-Дону: Феникс, 1998.

73. Хобсбаум Э. Век Империи. 1875–1914. — Ростов-на-Дону, 1999.

74. Хрусталёв В. М. Великий князь Михаил Александрович. — М.: Вече, 2008.

75. Шамбаров В. Е. Оккультные корни Октябрьской революции. — М.: Алгоритм, 2006.

76. Широкорад А. Б. Россия — Англия: неизвестная война, 1857–1907. — М: ACT, 2003.

77. Шишков О. Распутин. История преступления. — М.: Эксмо: Яуза, 2004.

78. Якобий И. П. Император Николай II и революция. — М.: общество святителя Василия Великого, 2005.

5. Библиографии на иностранных языках

1. Basily Nicolas de. Diplomat of Imperial Russia 1903–1917. Memoirs. Hoover Institution Press, Stanford University, Stanford, California 1973.

2. Benckendorff Paul, сount. Last days at Tsarskoe Selo. — London, 1927. 3. Bruce H. Brown. The world’s Troublemakers «Sons of Liberty books», Box 214, Metaire, LA.

4. Buchanan G. My Mission to Russia and Other Diplomatic Memorie s. — Boston, 1923.

5. Carlyle Buley (R). The Equitable Life Assurance Society of the United States (New York: Applelon-Century-Crofts. n.d.).

6. Caroll Quigley. The Anglo-American Establishment. — New York 1981.

7. Documents Diplomatiques Franзais ( DDF ), 1915. — Paris, 1986.

8. Encyclopedia Judaica, v. 14.

9. Epiphanius. Maçonnerie et seсtes secrètes: le côté caché de l’Histoire. Publications du «Courrier de Rome». Nouvelle édition 2005.

10. Essad Bey. Devant la Révolution. La vie et le rè}gne de Nicolas II. — Paris, 1935.

11. Francis D. Russia from the American Embassy. — N.Y., 1921.

12. Goulevitch Arsиne. Tsarism and Revolution. Omni Publications, 1961.

13. Groehler. Geschichte des Luftkriegs. — Berlin Militдrverlag der DDR 1981.

14. Halperin V. Lord Milner and the Empire. — London, 1952.

15. Histoire de la Grande Guerre. Par Paul Galland. — Paris, 1974.

16. Jacoby Jean. Le Tsar Nicolas II et la Révolution. A. Fayard et Cie — Paris, 1931.

17. Kerensky A. La Rйvolution Russe. — Paris, 1928.

18. L’Allemagne et les problemes de la paix pendant la Premiere guerre mondiale. Documents extraits des archives de l’Office allemand des Affaires étrangeres. Publiиs par A. Scherer et J. Grunewaid. — Paris. 1962.

19. Lockhart R. H. B. British Agent. — New York, 1933.

20. Lomonosoff G. Memoirs of the Russian revolution. — New York, 1919. 21. Mission to Russia. Report on Mission to Russia. — Imperial War Museum Library, The Papers of Field-Marshal Sir Henry Wilson, General Papers, 3/12/2.

22. Nolin Thiérry. La Haganah. — Paris, 1971.

23. Noskoff A. A. (général). Nicolas II inconnu. Commandant suprême, Allié, Chef d’Etat. Plon, Paris, 1920.

24. Papers Relating to the Foreign Relations of the United States. 1918. Russia. Volume 1. Washington 1931.

25. Quigley Carroll. The Anglo-American Establishment, 1981.

26. Renouvin Pierre. La crisé euroréenne (1904–1914) et la Grande Guerre. — Paris, 1939, p. 276.

27. Spence Richard B. Trust No One: The Secret World of Sidney Reilly. Feral House, California (2002).

28. Sturdza Mihail-Dimitri. Dictionnaire historique et Généalogique des grandes familles de Grèce, d’Albanie et de Constantinople — Paris 1999.

29. The New York Journal American, February 3, 1949 цит. по Allen Rivera David. A History of the New World Order, 1994.

30. Virion Pierre. Bientфt un gouvernement mondial № Une super et contreéglise. Saint-Céneré 1967.

31. Wesseling Henri. Le Partage de l’Afrique. Denoel, 1991.

32. Николов Н. Световната конспирация. — София, 1990.

6. Изданные источники на иностранных языках

Papers Relating to the Foreign Relations of the United States. 1918. Russia. Vol. 1. — Washington 1931.

DDF 1920, tome 1 (10 janvier–18 mai), — Paris 1997.

7. Статьи в периодической печати

1. Алексеева И. Миссия Мильнера // Вопросы истории. — М., 1989. № 10.

2. Волин Б. Партия большевиков в феврале — марте 1917 года. // Исторический журнал, 1937 год, № 2, С. 19.

3. Николаев А. Б. Кто профинансировал Февральскую революцию. // «Национальные интересы», № 2/2007.

4. Новосельский Ю. Императорские поезда // Царскосельская газета 9 ноября 2002 года № 87.

5. Репников А. А., Гребенкин И. Н. В. В. Шульгин //«Вопросы истории», № 5, 2010.

6. Русское политическое масонство начала XX в. (1906–1918 гг.). Вступ. статья и комментарии В. И. Старцева // История СССР. 1990.

7. Селезнёв Ф. Старообрядческое купечество и политические партии в годы революции // Старообрядец, 2007, № 40.

8. Смолин А. В. Морской заговор: факты и вымысел // Проблемы новейшей истории России XX века. Сборник научных статей. — СПб, 2005.

9. Субботин В. А. Две кампании генерала Китченера. // Мир Истории, № 7, 1999.

10. Холяев С. В. Три февраля 1917 года. // Вопросы истории, 2003, № 7.

11. Цветков В. Ж. Лавр Георгиевич Корнилов. // Вопросы истории, № 1, 2006.

12. Шацилло К. Ф. «Дело» полковника Мясоедова // Вопросы истории. 1967.

8. Интерактивные материалы

1. Галковский Д. Техника свержения царя. Захват власти возможен только в случае измены в верхнем эшелоне управления // http://www.centrasia.ru

2. Межуев, Борис. Вл. С. Соловьев и петербургское общество 1890-х годов. К предыстории «имперского либерализма». // сайт Русский архипелаг.

3. Миронов В. И. Маршрут длиной в 100 лет. — Псков, 1997. http://pskovrail.narod.ru/main855.html

4. Попов В. Г. Казаки Дальнего Востока в Февральской революции // Амурское войсковое казачье общество. http://www.a-k-v.ru/history/ history_5.html

5. Разумов А. Подпись императора. Несколько замечаний по «отречению Николая II» // сайт Академия Российской истории http://www.ei1918.ru/nicolas_2/podpis_imperatora

6. Разумов А. Царский поезд. Время прибытия. http://rasumovab.livejournal.com

Примечания

1. Боханов А. Н. Царь Иоанн IV Грозный. — М.: Вече, 2008. С. 68.

2. Мединский В. Р. О русском пьянстве, лени и жестокости. Мифы о России. — М.: ОЛМА, 2009. С. 24.

3. Платонов О. А. Терновый венец России. История цареубийства. — М., 2001. С. 205.

4. Боханов А. Н. Николай II. — М., 1997. С. 359.

5. См.: Покровский М. Н. Предисловие. // Переписка Николая и Александры Романовых. М.Пг., 1923. Т. 3. С. XXXIII. Заславский Д. И. Предисловие. // Николай Романов в первые дни мировой войны. // Красный архив. — М., 1934. Т. 3(64). С. 130–138; Сергеев А. А. Сообщение // Николай Романов 28 февраля–4 марта 1917 г. // Красный архив. — М.-Л., 1925. Т. 1 (8). С. 244–246.

6. Китаев Л. Свидетели отречения. Кольцов М. Е. Кто спасал царя // Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев. — Л.: Красная Газета, 1927.

7. Мартынов Е. И. Царская армия в февральском перевороте. — Л., 1927.

8. Иоффе Г. З. Революция и судьба Романовых. — М. 1992; Старцев В. И. Русское политическое масонство начала XX в. — СПб., 1996.; Кожинов В. В. «Черносотенцы» и Революция. — М., 1998.; Смирнов А. Ф. Государственная Дума Российской империи. 1906–1917. — М.: Книга и бизнес, 1998; Алексеева И. В. Агония Сердечного Согласия: царизм, буржуазия и их союзники по Антанте. — Л., 1990.; Боханов А. Н. Император Николай II. — М.: Русское слово, 1998.

9. Куликов С. В. Бюрократическая элита Российской империи накануне падения старого порядка (1914–1917). — Рязань, 2004.; Николаев А. Б. Государственная Дума в Февральской революции. — Рязань, 2002; Айрапетов О. Р. Генералы, либералы и предприниматели: Работа на фронт и революцию (1907–1917). — М.: Три квадрата 2003.; Николаев П. А. Историческая драма в Пскове. Март 1917 года. — Псков, 2003.

10. Романевик А. Отречение Государя не было. // Русский Вестник, 20 марта 2002; Сафонов М. Гибель богов. Ложь и правда об отречении Николая II // Секретные материалы. 2002, №№ 4(74), 5(75).

11. Жевахов Н. Д., князь, товарищ обер-прокурора Св. Синода. Воспоминания. — М. 1994. Т. 2. С. 432–433.

12. Арсений, епископ. Воспоминания. — М., 1995.

13. Правила иже во Святых Отца нашего Кирилла, Архиепископа Александрийскаго. Каноническое послание к Домну, Патриарху Антиохийскому // Книга Правил Святых Апостол, Святых Соборов Вселенских и Поместных, и Святых Отец. — Свято-Троице Сергиева Лавра, 1992. С. 392.

14. Болотин Л. Е. Отречение. Историческая справка // Русская Народная Линия http://ruskline.ru/analitika/2010/03/15/otrechenie_istorich eskaya_spravka.

15. О меньшевиках // ГА РФ. Ф. 102 Департамент полиции. Осо бый Отдел. 1916 (246). Д. 5. Ч. 46. Л. б (3).

16. Богданова Н. Б. Мой отец — меньшевик. — СПб.: НИЦ «Мемориал», 1994. С. 45.

17. Глобачёв К. И. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения. — М.: РОС СПЭН, 2009. С. 61–62.

18. О большевиках // ГА РФ. Ф. 102. ДП ОО. 1916 (246). Д. 5. Ч. 46. Л. Б (1).

19. Там же. Б (2). Л. 70.

20. Там же. Б (3). Л. 278.

21. Ленин В. И. Доклад о революции 1905 года. // Полное собрание сочинений. Изд. 5е. т. 30. С. 306–328.

22. Спиридович А. И. Революционное движение в России. Выпуск 2-й, Партия Социалистов-Революционеров и ее предшественники. — Петроград, 1916 г. С. 111.

23. Глобачёв К. И. Указ. соч. С. 61–62.

24. Там же. С. 62.

25. Сводки департамента полиции // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1917 (247). 20 ч. 79. Л. 2.

26. Троцкий Л. Д. История русской революции. — М: Терра, 1997. Т. 1.

27. Дневник Великого Князя Михаила Александровича. Запись за 25 февраля 1917 // ГА РФ. Ф. 668. Оп. 1. Д. 136. Л. 56.

28. Катков Г. М. Февральская революция. — Париж: YMCAPRESS, 1984. С. 267.

29. Там же. С. 267.

30. Шляпников А. Г. Канун семнадцатого года. Семнадцатый год. — М: Республика, 1992. С. 123.

31. Троцкий Л. Д. История русской революции. Т. 1.

32. Катков Г. М. Указ. Соч. С. 89.

33. О деятельности германского разведчика генерала Люциуса // ГА РФ. Ф. 97. Оп. 3. Д. 159. Ч. 2. Л. 642.

34. Катков Г. М. Указ. соч. С. 101.

35. Хереш Элизабет. Николай II. — Ростов-на-Дону: Феникс, 1998. С. 224.

36. Катков Г. М. Указ. соч. С. 106.

37. Бьюкенен Дж. Моя миссия в России. Воспоминания дипломата. — Берлин: Обелиск, 1924. С. 136.

38. Палеолог Морис. Царская Россия в Первой Мировой войне. — М. 1991 г. С. 98.

39. Lettre de G. Doumergue à M. Paléologue // MAE. (Centre des Archives diplomatiques de Nantes). Fond 440. Ambassade de France en Russie. 1842–1919. 1917. Dossiers 28–29.

40. Cубботин В. А. Две кампании генерала Китченера. // Мир Исто рии, № 7, 1999.

41. Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 годов. Под редакцией А. Свечина. — М.: Государственное издательство, 1924.

42. Рид Дуглас. Спор о Сионе (2500 лет еврейского вопроса). — М.: Витязь, 2000.

43. Спиридович А. И. Указ. Соч. С. 345.

44. Письмо великого князя Михаила Михайловича Николаю II от 4/17 июня 1916. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1302. Л. 54–55.

45. Абрахам К. Великие души: семь лучей на уровне души. — М.: Ам ритаРусь, 2004. С. 99.

46. О масонах // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1905 (235). Д. 12. 2 (2). Л. 21.

47. Там же. Л. 22.

48. Там же. Л. 21.

49. Там же. Л. 40.

50. Там же. Л. 23.

51. Шамбаров В. Е. Оккультные корни Октябрьской революции. — М.: Алгоритм, 2006.

52. Игнатьев А. А. Указ. соч.

53. Caroll Quigley. The Anglo-American Establishment. — New York 1981.

54. Wesseling Henri. Le Partage de l’Afrique. Denoel, 1991.

55. Epiphanius. Maçonnerie et seсtes secrètes: le côté caché de l’Histoire. Publications du «Courrier de Rome». Nouvelle édition 2005. — P. 229.

56. The Times, 25 July 1925.

57. Quigley Carroll. The Anglo-American Establishment 168, 1981.

58. Charles E. Neu. House, Edward Mandell. // American National Biography 2000.

59. Spence Richard B. Trust No One: The Secret World of Sidney Reilly. Feral House, California (2002).

60. Оггер Г. Магнаты. Начало биографии. — М.: Прогресс, 1985.

61. Саттон Э. Уолл-Стрит и большевистская революция. — М.: Рус ская идея, 1998.

62. Virion Pierre. Bientôt un gouvernement mondial № Une super et contreéglise. SaintCenere 1967. — P. 135–136.

63. Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту (Заговоры перед революцией 1917 года). — Париж: Родина, 1931. С. 67.

64. Военный сборник общества ревнителей военных знаний. Книга 8. — Белград, 1922. С. 246.

65. Маор И. Сионистское движение в России. — Иерусалим, 1977. С. 339–340.

66. О сионизме // ГА РФ. Ф. 97. Оп. 3. Д. 59. Ч. 2. Л. 102.

67. Там же. Ф. 102. ДП ОО 1914. Д. 343. Л. 312.

68. Nolin (Thiérry). La Haganah. — Paris, 1971. P. 24.

69. Nolin (Thiérry). Op. Cit. P. 24.

70. Архив полковника Хауса. Избранное. В двух томах. — М.: АСТ, 2004. Т. 1.

71. О масонах // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1905 (235). Д. 12. Ч. 2. Л. 142.

72. Россия и США: дипломатические отношения 1900–1917. Документы. — М., 1999. С. 171–173.

73. Россия и США: дипломатические отношения 1900–1917. С. 173.

74. Маор Ицхак. Указ. соч. С. 338.

75. Ф. ДП ОО 1905, № 12. Ч. 2. Л. 143.

76. Грачёва Т. Невидимая Хазария. Алгоритмы геополитики и стратегии тайных войн мировой закулисы. — Рязань, 2009. С. 10.

77. Сообщение заграничной агентуры об Иване Народном // ГА РФ. ДП ОО. 1908 (238). Д. 526. Л. 20.

78. Там же. Л. 5.

79. Николов Н. Световната конспирация. — София, 1990. С. 189.

80. Там же.

81. Грачёва Татьяна. Указ. соч. С. 261–262.

82. Goulevitch Arsène. Tsarism and Revolution. Omni Publications, 1961.

83. Сухомлинов В. Воспоминания. — Берлин, 1929. С. 304.

84. Sturdza MihailDimitri. Dictionnaire historique et Généalogique des grandes familles de Grèce, d’Albanie et de Constantinople — Paris 1999.

85. Спиридович А. И. Указ. соч. С. 296.

86. Lettre de Maurice Paléologue à Aristide Briand // M.A.E. PA 133. Maurice Paléologue. Correspondance politique. Vol. 7.

87. Там же.

88. Там же.

89. Там же.

90. Goulevitch A. Czarism and Revolution. Hawthorn, Calif. 1962. P. 230.

91. The New York Journal American, February 3, 1949 цит. по: Allen Rivera David. A History of the New World Order, 1994).

92. Милюков П. Н. Почему и зачем мы воюем? — Пг., 1917. С. 48–49, 57–58.

93. Россия и США: дипломатические отношения 1900–1917. С. 628.

94. Курлов П. Г. Гибель Императорской России. — М.: Современник, 1992. С. 214.

95. Берберова Н. Люди и ложи. Русские масоны ХХ столетия. Russica Publishers, INC. — New York, 1986.

96. Курлов П. Г. Указ. соч. С. 123.

97. Царственные мученики в воспоминаниях верноподданных. — М.: Сретенский монастырь, Новая книга, Ковчег, 1999. С. 228.

98. Buchanan G. My Mission to Russia and Other Diplomatic Memorie s. — Boston, 1923. Vol. II. P. 31.

99. Спиридович А. И. Указ. соч. С. 449.

100. Доклад министра иностранных дел Н. Покровского Николаю II. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 797. Л. 1.

101. Halperin V. Lord Milner and the Empire. — London, 1952. Р. 158.

102. Ллойд-Джордж Д. Военные мемуары. — М., 1935. Т. 3. С. 359.

103. Граф Г. К. На Новике. — СПб: издательство Гангут, 1997. С. 35.

104. Там же.

105. Записка Мильнера Николаю II [на английском языке]. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1 Д. 672. Л. 1.

106. Алексеева И. Миссия Мильнера // Вопросы истории. — М., 1989. № 10.

107. Там же.

108. Там же.

109. Lockhart R. H. B. British Agent. — New York, 1933. Р. 156.

110. Cаттон Э. Указ. соч. С. 225.

111. Бут Мартин. Жизнь мага. Алистер Кроули. — М.: Ультра. Куль тура, 2006. С. 134.

112. Гучков А. Московская сага: летопись четырёх поколений знаменитой купеческой семьи Гучковых 1780–1936. — СПбМ.: Лимбус Пресс, 2005. С. 194.

113. Lockhart R. H. B. Op. cit. Р. 67.

114. Lockhart R. H. B. Op. cit. Р. 68.

115. Гибель царского Петрограда: Февр. революция глазами градоначальника А. П. Балка // Русское прошлое: Ист. док. альм. — Л., 1991. № 1. С. 7–72.

116. Корнеев А., член русского исторического общества. Февральский переворот 1917 г. и т. н. «Союзные страны» // Русская цивилиза ция. 10.11.2007.

117. Там же.

118. Сейерс М., Кан А. Тайная война против Советской России. — М.: Алгоритм. 2008.

119. Хобсбаум Э. Век Империи. 1875–1914. — Ростов-на-Дону, 1999. С. 423.

120. DDF 1920, tome 1 (10 janvier–18 mai). — Paris 1997. P. 66.

121. Lettre de Maurice Paleologue à Rogé Mograt // M.A.E. PA. Maurice Paleologue. Correspondences politique. 1917. V. 8.

122. Papers Relating to the Foreign Relations of the United States. 1918. Russia. Vol. 1. — Washington 1931. Р. 7.

123. Савич Н. В. Воспоминания. — СПб: Логос-Дюссельдорф: Голу бой всадник, 1993. С. 81.

124. Оболенский А. В. Мои воспоминания // Возрождение. 1955. Тетр. 48. С. 102–103.

125. Куликов С. Бюрократическая элита Российской империи накануне падения старого порядка (1914–1917). — Рязань, 2004. С. 332.

126. Дезертир-старообрядец Смирнова О. П. — «братьям-старообрядцам» // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1917 (247). Д. 132. Л. 1.

127. Михайлова Н. Исторические очерки о старообрядчестве // Благодатный огонь. N 4, 2000.

128. Гучков Александр. Московская сага. Летопись четырёх поколений знаменитой купеческой семьи Гучковых. — СПбМ.: Лимбус Пресс, 2005. С. 85.

129. Проханов И. С. В котле России (1869–1933). — Чикаго, 1992. С. 146.

130. Там же. С. 148.

131. Попов В. А. Столпы благовестника. Жизнь и труды В. Г. Павлова. — М.: Благовестник, 1996. С. 59.

132. Попов В. А. Столпы благовестника. С. 60.

133. Бонч-Бруевич В.Д. На боевых постах февральской и октябрьской революций. — М.: Издательство Федерация. 1931. С. 67–69.

134. О Бонч-Бруевиче // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1915 (245). Д. 132. Л. 47.

135. В. Д. Бонч-Бруевич — А. И. Гучкову // ГА РФ. Ф. 555. Оп. 1. Д. 606.

136. Катков Г. М. Указ. соч. С. 209.

137. Селезнёв Ф. Старообрядческое купечество и политические партии в годы революции // Старообрядец, 2007, № 40.

138. Там же.

139. Перегудова З. И. Указ. соч. С. 148.

140. Дело о мятеже на крейсере «Очаков» // РГА ВМФ. Ф. 1025. Оп. 2. Д. 40. Л. 24.

141. Кабанов С. А., Кулевский Л. К. Во благо России. Очерки о предпринимателях и меценатах России. — СПб, 1997.

142. Катков Г. М. Указ. соч. С. 28.

143. Съезды и конференции конституционно-демократической партии. Т. 1–3 / Отв. ред. В. В. Шелохаев. — М., 2000. Т. 3 (Кн. 1). С. 124.

144. Куликов С. В. Бюрократическая элита Российской империи накануне падения старого порядка (1914–1917). — Рязань, 2004. С. 79–83.

145. Совет министров Российской империи в годы Первой миро вой войны (записи заседаний и переписка). — СПб, 1999. С. 484.

146. А. В. Кривошеин — Императору Николаю II от 26 октября 1915 г. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1270. Л. 4.

147. В. В. Мусин-Пушкин — А. В. Кривошеину. // РГИА. Ф. 1571. Оп. 1. Д. 290. Л. 26.

148. Дневник И. С. Клюжева. Тетрадь XII. // РГИА. Ф. 669. Оп. 1. Д. 14. Л. 167.

149. Барк П. Л. Воспоминания // Возрождение. 1966. Кн. 169. С. 78–79.

150. Дневник великого князя Андрея Владимировича. С. 112.

151. Там же.

152. Куликов С. В. А. В. Кривошеин и общественные деятели в годы Первой мировой войны // Русское прошлое. 1995. Кн. 5. С. 50–51.

153. Записка князя Юсупова // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 615. Л. 4.

154. Спиридович А. И. Указ. соч. С. 119.

155. Записка князя Юсупова // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 615. Л. 4.

156. Родзянко М. В. Государственная дума и февральская 1917 года революция // АРР. Т. 6. С. 21.

157. Шацилло К. Ф. «Дело» полковника Мясоедова // Вопросы истории. 1967. № 4. С. 103–116.

158. Данилов Ю. Н. Великий Князь Николай Николаевич. — Париж, 1930. С. 205–206.

159. Шаховской В., князь. Sic transit Gloria mundi. Так проходит мирская слава. — Париж, 1951. С. 112.

160. Всеподданнейший доклад А. В. Кривошеина // РГИА. Ф. 381. Оп. 46. Д. 203. Л. 33–34.

161. Доклад главноуправляющего соб. е.и.в. канцелярии Николаю II // РГИА. Ф. 1409. Оп. 16. Д. 37. Л. 93.

162. Шавельский Г. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. НьюЙорк. 1954. Т. 1. С. 294.

163. Спиридович А. И. Указ. соч. С. 124.

164. Из дневника б. великого князя Андрея Владимировича Рома нова за 1916–1917 гг. // Красный Архив. Исторический журнал. — М Л., 1928. Т. 1 (26). С. 197.

165. Куликов С. В. Указ. соч. С. 56.

166. Куликов С. В. Указ. соч. С. 56.

167. А. В. Герасимов — А. В. Кривошеину от 16 июля 1915 // РГИА. Ф. 381. Оп. 41. Д. 29633. Л. 24–25 об.

168. А. В. Герасимов — А. В. Кривошеину от 16 июля 1915 // РГИА. Ф. 381. Оп. 41. Д. 29633. Л. 24–25 об.

169. Важнейшие законы, указы и распоряжения военного времени. в 2 т. — Пг., 1915. Т. 2. С. 297.

170. Cпиридович А. И. Указ. соч. С. 142.

171. Танеева (Вырубова) А.А. Указ. соч. С. 157.

172. Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. С. 21.

173. Там же. Т. 1. С. 274.

174. Там же. Т. 2. С. 24.

175. Соловьев О. Ф. Обреченный альянс. — М.: Мысль, 1986. С. 125.

176. Письмо М. И. Ростовцева А. И. Гучкову // ГА РФ. Ф. 555. Оп. 1. Д. 607. Л. 2.

177. Падение русской монархии: pro et contra: (П. Н. Милюков и В. А. Маклаков о книге Б. Пэрса) / Публ. подгот. Вандалковская М. Г., Будницкий О. В. // История и историки: 2001. — М., 2001. С. 262–265.

178. О деятельности Гучкова А. И. // ГА РФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 2980. Л. 100.

179. О деятельности Гучкова А. И. // ГА РФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 2980. Л. 111.

180. Глобачёв К. И. Правда о русской революции. Воспоминания бывшего начальника петроградского охранного отделения. — М.: РОС СПЭН, 2009. С. 66.

181. Катков Г. М. Указ. соч. С. 58.

182. Айрапетов О. Р. Указ. соч. С. 110.

183. Там же.

184. Отношения Штюрмера Б. В. Николаю II по разным вопросам. // ГА РФ. Ф. 627. Оп. 1. Д. 148. Л. 13.

185. Айрапетов О. Р. Указ. соч. С. 178.

186. Сообщения охранного отделения // ГА РФ. Ф. 97. Д. 28. Л. 53.

187. О ВПК // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1916 (246). Д. 361. Л. 22–23.

188. Александр Иванович Гучков рассказывает. // «Вопросы исто рии», 1991, № 7–12. С. 200.

189. А. И. Гучков — генералу М. В. Алексееву. // ГА РФ. Ф. 555. Оп. 1. Д. 698. Л. 2.

190. А. И. Гучков — генералу М. В. Алексееву // ГА РФ. Ф. 555. Оп. 1. Д. 698. Л. 1–2.

191. Отношения Б. В. Штюрмера Императору Николаю II по разным вопросам. // ГА РФ. Ф. 627. Оп. 1. Д. 148. Л. 13–14.

192. Там же. Ф. 627. Оп. 1. Д. 148. Л. 13–14.

193. Там же. Ф. 627. Оп. 1. Д. 47. Л. 11.

194. Там же. Ф. 627. Оп. 1. Д. 42. Л. 1–3.

195. Там же. Ф. 627. Оп. 1. Д. 148. Л. 13–14.

196. Там же. Ф. 627. Оп. 1. Д. 42. Л. 1.

197. Там же. Ф. 627. Оп. 1. Д. 148 Л. 13.

198. Александр Иванович Гучков рассказывает. // Вопросы истории, 1991, № 7–12. С. 205.

199. Там же.

200. Брачев В. С. Русское масонство XVIII–XX веков. — СПб: Стома, 2000. С. 298.

201. Александр Иванович Гучков рассказывает. С. 205–206.

202. Там же. С. 207.

203. Милюков П. Н. Указ. соч. С. 310.

204. Ломоносов Ю. В. Воспоминания о мартовской революции 1917 года. — Стокгольм-Берлин, 1921. С. 1.

205. Милюков П. Н. Указ. соч. С. 122.

206. Милюков П. Н. Указ. соч. С. 121.

207. Александр Иванович Гучков рассказывает. С. 207.

208. Катков Г. М. Указ. соч. С. 34.

209. О Рабочей группе. // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1917 (247). Д. 20. Ч. 57. Л. 16.

210. Там же.

211. Там же.

212. Там же. Л. 18.

213. Спиридович А. И. Указ. соч. С. 132.

214. Доклад генерала Глобачёва департаменту полиции // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1917. Д. 20. Ч. 57. Л. 16.

215. Там же.

216. Спиридович А. И. Указ. соч.

217. Там же.

218. Там же.

219. Там же.

220. Н. А. Маклаков — Императору Николаю II // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1287. Л. 1–2.

221. Там же.

222. Отношения Б. В. Штюрмера Николаю II // ГА РФ. Ф. 627. Оп. 1. Д. 148. Л. 13–14.

223. О Государственной думе. // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1917 (247). Д. 307 ЛА. Л. 39.

224. Коняев Н. М. Гибель красных Моисеев. Начало террора. 1918 год. — М.: Вече, 2004. С. 67.

225. Глобачёв К. И. Указ. соч. С. 118.

226. Отношения Б. В. Штюрмера Николаю II // ГА РФ. Ф. 627. Оп. 1. Д. 148. Л. 13–14.

227. О ЦВПК // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1917 (247). Д. 147. Л. 1.

228. Брачев В. С. Указ. соч. С. 299.

229. Наружные наблюдения за А. И. Гучковым // ГА РФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 2980. Л. 79.

230. Там же. Л. 34.

231. О Государственной думе // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1917 (247). Д. 20. Ч. 57. Л. 18.

232. ГА РФ. Ф. 97. Оп. 1 Д. 37. Л. 59–61; также ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1917 (247). Д. 307 ЛА. Л. 68.

233. О брожении среди рабочих // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1917 (247). Д. 341. Ч. 58. Л. 1. копия.

234. Там же.

235. Цит. по: Спиридович А. И. Указ. соч. С. 101.

236. ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1917. Д. 347. Л. 4.

237. О Рабочей группе // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1917 (247). Д. 347. Л. 5.

238. Донесения охранного отделения по Петрограду // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1917 (247). Д. 347. Л. 4.

239. Глобачёв К. И. Указ. соч. С. 70.

240. Там же.

241. Спиридович А. И. Указ. соч. С. 112.

242. Там же.

243. Шляпников А. Г. Канун семнадцатого года. Семнадцатый год. В 3-х кн. — М. 1992. Т. 2. С. 40–41.

244. ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1917(247). Д. 307 ЛА. Л. 39.

245. Глобачёв К. И. Указ. соч. С. 73.

246. Глобачёв К. И. Указ. соч. С. 130.

247. «Будущий артист императорских театров». Письма Александра Керенского родителям. (1895–1904) // Источник. Документы русской истории. Приложение к российскому историко-публицистиче скому журналу «Родина», № 3 (10), 1994. С. 7.

248. Там же. С. 5.

249. Набоков В. Временное правительство // Архив русской революции, издаваемый Гессеном (далее АРР). — М: Терра, 1993. Т. 3–4. С. 59.

250. Якобий И. П. Император Николай II и революция. — М.: Общество святителя Василия Великого, 2005. C. 136.

251. Негласное наблюдение за А. Ф. Керенским // ГА РФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 278. Л. 1.

252. О А. Ф. Керенском // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1915 (245). Д. 121 ЛА. Л. 2.

253. Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. // Вопросы истории. 1990. № 6. С. 148; 10. С. 144.

254. Глобачёв К. И. Указ. соч. С. 73.

255. Негласное наблюдение за А. Ф. Керенским // ГА РФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 248. Л. 2.

256. Глобачёв К. И. Указ. соч. С. 118.

257. Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте // Вопросы истории. 1990. № 6. С. 148; № 10. С. 144.

258. Глобачёв К. И. Указ. соч. С. 73.

259. Негласное наблюдение за А. Ф. Керенским // ГА РФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 248. Л. 2.

260. Глобачёв К. И. Указ. соч. С. 118.

261. Гучков А. Указ. соч. С. 514–515.

262. Диспозиция «Комитета народного спасения». // Красный архив. Исторический журнал. 1928. Т. 1 (26). С. 210–213.

263. Там же. С. 211.

264. Там же. С. 211–212.

265. Гучков А. Указ. соч. С. 514–515.

266. Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. — М.: Республика. 1993.

267. Берберова Н. Люди и ложи. Русские масоны ХХ столетия. Russica Publishers, INC. New York, 1986. С. 185–186.

268. Старцев В. И. Тайны русских масонов. — СПб, 2004. С. 283.

269. Берберова Н. Указ. соч. С. 145.

270. Керенский А. Ф. Издалека. Сборник статей. (1920–1921). — Париж, 1922. С. 62–63.

271. Epiphanius. Maçonnerie et seсtes secrètes: le côté caché de l’Histoire. Р. 226.

272. Там же. Р. 227.

273. Серков А. И. История русского масонства 1845–1945. — СПб.: Изд. имени Н. И. Новикова, 1997. С. 89.

274. Николаевский Б. И. Русские масоны и революция. Ред. сост. Ю. Фельштинский. — М.: Терра, 1990. С. 44.

275. Кожинов В. В. «Черносотенцы» и Революция. — М., 1998. С. 140.

276. Николаевский Б. И. Указ. соч. С. 67, 69, 99.

277. Старцев В. И. Тайны русских масонов. — СПб, 2004. С. 125.

278. Цит. по: Старцев В. И. Указ. соч. С. 129.

279. Там же.

280. Брачев В. С. Указ. соч.

281. О Государственной думе // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1917. Д. 307 ЛА. Л. 88.

282. Цитируется по: Брачев В. С. Указ. соч. С. 314.

283. Брачев В. С. Указ. соч. С. 303.

284. Брачев В. С. Указ. соч. С. 303.

285. Старков Б. А. Охотники на шпионов. Контрразведка Российской империи 1903–1914. — СПб., 2006. С. 233.

286. Саттон Э. Уолл-стрит и большевистская революция. С. 20.

287. ГА РФ. Ф. 97. Оп. 1 Д. 37. Л. 59–61. Также: ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1917 (247). Д. 307 ЛА. Л. 68.

288. Там же. Д. 341. Ч. 58. Л. 1. копия.

289. Там же. Д. 341. Ч. 58. Л. 1. копия.

290. Там же. Д. 307. Л. 9–10. копия.

291. Там же. Д. 307. Л. 9–10. копия.

292. О Государственной думе // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1917 (247). Д. 307. Л. 9–10. копия.

293. ГА РФ. Ф. 102 ОО. 1917. Д. 307 ЛА. Л. 89.

294. Волин Б. Партия большевиков в феврале-марте 1917 года.//Ис торический журнал, 1937 год, № 2, С. 19.

295. Негласное наблюдение за А. Ф. Керенским // ГА РФ. Ф. 1807. Оп. 1. Д. 248. Л. 2.

296. О социалдемократах. // ГА РФ. Ф. 111. Оп. 5. Д. 658. Л. 1.

297. О Государственной думе // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1917 (247). Д. 307 ЛА. Л. 109.

298. Спиридович А. И. Указ. соч. С. 123.

299. Николаев А. Б. Кто профинансировал Февральскую революцию. // «Национальные интересы», № 2/2007.

300. Там же.

301. Керенский А. Ф. Указ. соч. С. 133.

302. Партия большевиков в Февральской революции 1917 года. — М., 1971. С. 138.

303. Холяев С. В. Три февраля 1917 года. // Вопросы истории, 2003, № 7, С. 26–38.

304. Солоневич И. Л. Великая фальшивка февраля. М.: 2007. С. 78.

305. Там же. С. 68.

306. Аврех А. Я. Указ. соч. С. 184.

307. Витте С. Ю. Воспоминания. Том 2. — Берлин: Слово, 1922. С. 467.

308. О военных связях А. И. Гучкова // ГА РФ 102 ДП ОО. 1917 (247). Д. 307 ЛА. Л. 122.

309. О Государственной думе // ГА РФ 102 ДП ОО. 1917 Д. 307 ЛА. Л. 130.

310. Там же.

311. Там же. Л. 127.

312. Н. В. Рузский — А. И. Гучкову // ГА РФ. Ф. 555. Оп. 1. Д. 1081. Л. 31.

313. Старцев В. И. Русская буржуазия и самодержавие в 1905–1917 гг. — Л., 1977. С. 248.

314. Айрапетов О. Р. Указ. соч. С. 224.

315. ГА РФ 102 ДП ОО. 1917 (247). Д. 307 ЛА. Л. 122.

316. Гучков А. Указ. соч. С. 193.

317. Epiphanius. Maçonnerie et seсtes secrètes: le côté caché de l’Histoire. Publications du «Courrier de Rome». Nouvelle édition 2005. Р. 227.

318. О масонах // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1905. (12.) Ч. 2. Л. 21.

319. Мельгунов С. П. Указ. соч. С. 185.

320. Николаевский Б. И. Указ. соч. С. 48.

321. Старцев В. И. Русское политическое масонство начала XX в. — СПб., 1996. С. 115–116.

322. Брачев В. С. Указ. соч. С. 112.

323. Берберова Н. Указ. соч. С. 36.

324. См., например, Цветков В. Ж. Лавр Георгиевич Корнилов // Вопросы истории, № 1, 2006. С. 55–85.

325. См. Аврех А. Я. Масоны и революция. — М.: Политиздат, 1990.

326. Аврех А. Я. Масоны и революция. С. 120.

327. Куликов С. В. Указ. соч. С. 205.

328. А. И. Гучков — генералу М. В. Алексееву // ГА РФ. Ф. 555. Оп. 1. Д. 698. Л. 2.

329. О военных связях А. И. Гучкова // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1917 (247). Д. 307 ЛА. Л. 122.

330. Шаховской В. Указ. соч. С. 182–183.

331. Допрос С. П. Белецкого // ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 231(2). Л. 222–223.

332. Записка генерала А. А. Поливанова Императору Николаю II. 16 августа 1915. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 618. Л. 1.

333. Воейков В. Н. Указ. соч. С. 99.

334. Показания С. П. Белецкого // Падение царского режима. Т. 4. С. 527.

335. Куликов С. Указ. соч. С. 212.

336. Поливанов А. А. Девять месяцев … // Вопросы истории. 1994. № 10. С. 146.

337. Катков Г. М. Указ. соч. С. 58.

338. Николаевский Б. И. Указ. соч. С. 87.

339. Мельгунов С. Указ. соч. С. 96.

340. Там же.

341. Батюшин Н. С. У истоков русской контрразведки. — М.: Икс Хистори: Кучково поле, 2007. С. 212.

342. Лемке М. Указ. соч. С. 236.

343. Записка генерала М. В. Алексеева Императору Николаю II // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 657. Л. 7.

344. Там же.

345. Куликов С. В. Указ. соч. С. 214.

346. Там же. С. 215.

347. Императрица Александры Феодоровна — Императору Николаю II от 18 сент. 1816 // Письма Императрицы Александры Федо ровны к Императору Николаю II. — Берлин: Слово, 1922. Т. 2. С. 184. Перевод с английского В. Д. Набокова.

348. Катков Г. М. Указ. соч. С. 193.

349. Lockhart R. H. B. British Agent. — New York, 1933.

350. Александр Иванович Гучков рассказывает. С. 9.

351. Шавельский Г. И. Указ. соч. Т. 2. С. 248.

352. Допрос А. Д. Протопопова // Падение царского режима. Т. 4. С. 45.

353. Бубнов А. Указ. соч. С. 304.

354. Катков Г. М. Указ. соч. С. 60.

355. Куликов С. В. Указ. соч. С. 329.

356. Деникин А. И. Указ. соч. С. 107–108.

357. Царственные мученики в воспоминаниях верноподданных. — М.: Сретенский монастырь, Новая книга, Ковчег, 1999. С. 458.

358. Лукомский А. С. Указ. соч. С. 120.

359. Деникин А. И. Указ. соч. С. 108.

360. Александр Иванович Гучков рассказывает… С. 55.

361. Данилов Ю. Н. Указ. соч. С. 45.

362. Русское политическое масонство начала XX в. (1906–1918 гг.). Вступ. статья и комментарии В. И. Старцева // История СССР. 1990. С. 145.

363. Платонов О. А. Терновый венец России. Тайная история масонства 1731–1996. Издание 2-е, исправленное и дополненное. — М: Род ник, 1996. С. 233.

364. Родзянко М. В. Указ. соч. С. 199–200.

365. Там же. С. 200.

366. Николаевский Б. И. Указ. соч. С. 121.

367. Февральская революция в Балтийском флоте (из дневника И. И. Ренгартена). Предисловие А. Дрезена // Красный Архив. Исторический журнал. М., 1929. Т. 1 (22). С. 88.

368. Бонч-Бруевич М. Д. Вся власть Советам. Воспоминания. — М.: Военное издательство МО СССР, 1957. С. 107.

369. Там же. С. 7.

370. Милюков П. Н. Указ. соч. Т. 2. С. 454.

371. Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту. С. 113.

372. Там же. С. 106.

373. Там же. С. 106–107.

374. Данилов Ю. Н. Великий князь Николай Николаевич. С. 316.

375. Спиридович А. И. Указ. соч. С. 451.

376. Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту. С. 109.

377. Николаевский Б. И. Указ. соч. С. 143.

378. Мельгунов С. П. Указ. соч.

379. Смолин А. В. Морской заговор: факты и вымысел // Проблемы новейшей истории России XX века. Сборник научных статей. — СПб, 2005. С. 99–127.

380. Cмолин А. В. Морской заговор: факты и вымысел. С. 112.

381. Деникин А. И. Указ. соч. С. 87.

382. Якобий И. П. Император Николай II и революция. — М.: Общество святителя Василия Великого, 2005. С. 366.

383. Дякин В. С. Русская буржуазия и царизм в годы Первой мировой войны (1914–1917). — Л, 1967. С. 244–245.

384. Последнее издание: Боханов А. Н. Правда о Григории Распутине. — М.: Издательский фонд им. Св. Василия Великого, 2011.

385. Боханов А. Н. Распутин. Анатомия мифа. — М.: АСТПресс, 2001. С. 4.

386. Шишков О. Распутин. История преступления. — М.: Эксмо: Яуза, 2004.

387. Выписка из «Воли России» // ГА РФ. Ф. 612. Оп. 1. Д. 27. Л. 4–5.

388. Шишков Олег. Указ. соч. С. 214.

389. Курлов П. Г. Гибель Императорской России: — М.: Современ ник, 1992. С. 169.

390. Допрос В. А. Маклакова // Россiйскiй Архивъ. История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. Т. VIII. Н. А. Соколов. Предварительное следствие 1919–1922 гг. / Составитель Л. А. Лыкова. — М.: Студия «Тритэ», 1998. С. 250–251.

391. Юсупов Феликс, князь. Мемуары в двух книгах. — М.: Захаров, 2005. С. 230.

392. Фомин С. В. Григорий Распутин: расследование. Боже храни своих! — М.: Форум, 2009. С. 317.

393. Вырубова А. А. Указ. соч. С. 88.

394. Дневник Императора Николая II. — М.: Орбита, 1996.

395. Варламов А. Н. Григорий Распутин-Новый. — М.: Молодая гвардия, ЖЗЛ, 2007. С. 38.

396. Мультатули П. В. Свидетельствуя о Христе до смерти… Екатеринбургское злодеяние 1918 года. Новое расследование. — М. — Екатеринбург, 2008.

397. Протокол заседания Политбюро ЦК РКП (б) от 16 февраля 1921 // РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 134. Л. 20.

398. Дневник Императора Николая II. — Берлин: Слово, 1923. С. 8.

399. Телеграмма Г. Е. Распутина Анастасии Николаевне // ГА РФ. Ф. 612. Оп. 1. Д. 5. Л. 1.

400. Телеграмма Распутина в Ставку // ГА РФ. Ф. 612. Оп. 1. Д. 6. Л. 1. Копия.

401. Пуришкевич Владимир, Юсупов Ф. Последние дни Распути на. — М.: Захаров, 2005.

402. Телеграмма Распутина в Ставку // ГА РФ. Ф. 612. Оп. 1. Д. 9. Л. 1 копия.

403. Материалы наружного наблюдения за Ш. И. Голощёкиным // ГА РФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 828.

404. Справки наружного наблюдения за Г. Е. Распутиным. // ГА РФ. Ф. 111. Оп. 1. Д. 2980. Л. 4–5.

405. Старков Б. А. Указ. соч. С. 234.

406. ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 231 (1). Л. 66–67.

407. Там же. Оп. 1. Д. 709. Л. 24.

408. Перегудова З. И. Предисловие// Глобачёв К. И. Указ. соч. С. 8.

409. Глобачёв К. И. Указ. соч. С. 81.

410. Письмо А. Худоносова П. Н. Милюкову // ГА РФ. Ф. 612. Оп. 1. Д. 15. Л. 1.

411. Письмо Карпова Николаю Петровичу // РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 779. Л. 2.

412. Записка А. С. Семановича в департамент полиции //ГА РФ. Ф. 612. Оп. 1. Д. 25. Л. 30–31.

413. Записка А. С. Семановича в департамент полиции // ГА РФ. Ф. 612. Оп. 1. Д. 25. Л. 30–31.

414. Записка А. С. Семановича в департамент полиции // ГА РФ. Ф. 612. Оп. 1. Д. 25. Л. 30–31.

415. Глобачёв К. И. Указ. соч. С. 98.

416. Глобачёв К. И. Указ. соч. С. 98.

417. Рууд Ч. А., Степанов С. А. Фонтанка, 16: Политический сыск при царях. — М.: Мысль, 1993. С. 361.

418. Телеграмма Ю. П. Бахметьева в МИД // ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 709. Л. 16.

419. Телеграмма архиепископа Евдокима в МИД // ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 709. Л. 17.

420. Телеграмма Ю. П. Бахметьева // ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 709. Л. 26.

421. ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 709. Л. 31.

422. Там же.

423. Essad Bey. Devant la Révolution. La vie et le règne de Nicolas II. — Paris, 1935. Р. 374.

424. Из воспоминаний А. Н. Хвостова // Голос минувшего. 1923. № 2. С. 167.

425. ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО 1916 (246). Д. 122(3). Л. 163–165.

426. Botkin Gleb. Grandeur et Misère des Romanovs. — Paris, Edition siècle, 1932. Р. 117.

427. Botkin Gleb. Op. Cit. Р. 159.

428. Шишков О. Указ. соч. С. 49.

429. Там же. С. 35.

430. Курлов П. Г. Указ. соч. С. 162.

431. ГА РФ. Ф. 612. Оп. 1. Д. 38. Л. 3.

432. ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 709. Л. 19.

433. The Daily Telegraph, 19 Jun 2007.

434. Шишков О. Указ. соч. С. 288.

435. Письма князя Э. Э. Ухтомского Николаю II // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 137. Л. 8.

436. Там же. Л. 12.

437. Там же. Л. 22.

438. Там же. Л. 24.

439. Там же. Л. 26–27.

440. Там же. Л. 26.

441. Межуев, Борис. Вл. С. Соловьев и петербургское общество 1890-х годов. К предыстории «имперского либерализма» на сайте Русский архипелаг].

442. Цит. по: Фомин С. В. Григорий Распутин: Расследование. Боже, храни своих! С. 14.

443. Широкорад А. Б. Россия — Англия: неизвестная война, 1857–1907. — М: ACT, 2003. С. 417.

444. Проханов И. С. Указ. соч.

445. ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1916 (246). 5 Ч. 57 Л. Б. Л. 40.

446. ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1917 (247). Д. 307 Л. Л. 21.

447. Проханов И. С. Указ. соч. С. 98.

448. ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1917 (247). Д. 307 Л. Л. 67.

449. Цит. по: Шишкин О. Указ. соч. С. 308.

450. Памяти Царственных Мучеников. Сборник статей ревнителей памяти Императора Николая II и Его Семьи. — София, 1930. С. 28.

451. Допрос А. Н. Наумова. 8 апреля 1917 г. // Падение царского ре жима. Т. 1. С. 416.

452. Айрапетов О. Р. Указ. соч. С. 196–197.

453. Отношения Б. В. Штюрмера Николаю II // ГА РФ. Ф. 627. Оп. 1. Д. 148. Л. 13–14.

454. Милюков П. Н. Указ. соч. С. 416.

455. Николай II накануне отречения: камер-фурьерские журналы (декабрь — февраль 1917 г.). — СПб, 2001. С. 69–70.

456. Фрейлина Её Величества. «Дневник» и воспоминания Анны Вырубовой. — М.: Советский писатель, 1991. С. 285.

457. Вел. Кн. Александр Михайлович — Вел. Кн. Николаю Михайловичу от 14 февраля 1917 // РГИА. Ф. 549. Оп. 1. Д. 1067. Л. 2–4 об.

458. Вел. Кн. Александр Михайлович — Императору Николаю II // РГИА. Ф. 1276. Оп. 11. Д. 966. Л. 3–5.

459. Вел. Кн. Александр Михайлович — Вел. Кн. Николаю Михайловичу от 14 февраля 1917 // РГИА Ф. 549. Д. 1067. Л. 3.

460. Александр Михайлович, великий князь. Указ. соч. С. 489.

461. Письмо великого князя Александра Михайловича великому князю Николаю Михайловичу // РГИА Ф. 549. Д. 1067. Л. 3.

462. Родзянко М. В. Государственная дума и февральская 1917 года революция // АРР. Т. 6. С. 5–80.

463. Солоневич И. Л. Великая фальшивка февраля. С. 134.

464. Кирилл Владимирович, великий князь. Указ. соч. С. 234.

465. Александр Михайлович, великий князь. Указ. соч. С. 259–260.

466. Доклад Б. В. Штюрмера Николаю II с резолюцией царя // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2109. Л. 153.

467. Выписки из писем, распоряжений и других документов Николая II // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2109. Л. 153.

468. Об охране высочайших особ. // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1916 (246). Д. 122(2). Л. 122.

469. Об охране высочайших особ // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1916 (246). Д. 122(2). Л. 119.

470. Там же. Д. 122(2). Л. 42.

471. Там же. Д. 123. Л. 8.

472. Там же. Д. 122(3). Л. 163–165.

473. О ВПК // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 1917 (247). Д. 123. Л. 9–10.

474. Botkin Gleb. Grandeur et Misere des Romanovs. — Paris, Edition siècle, 1932. Р. 117.

475. По поводу установления личности «Ф.А.Г.» // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 1917 (247). Д. 123. Л. 5.

476. Например, Березов П. Свержение двуглавого орла. — М.: Мысль, 1967. С. 48.

477. По поводу установления личности «Ф.А.Г.» // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 1917 (247). Д. 123. Л. 5.

478. Ольденбург С. С. Царствование Императора Николая II. СПб: Петрополь, 1991. С. 614.

479. Там же.

480. Допрос А. Д. Протопопова // Падение царского режима. — М., 1926. Т. 4. С. 57.

481. Записка православных кругов Николаю II // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1066. Л. 655–826.

482. Там же.

483. Письмо Н. А. Маклакова Николаю II // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1288. Л.

484. Спиридович А. И. Указ. соч. С. 61.

485. Допрос С. П. Белецкого // ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 231(2). Л. 232.

486. Там же.

487. Галковский Д. Техника свержения царя. Захват власти возможен только в случае измены в верхнем эшелоне управления // http://www.centrasia.ru.

488. L’Allemagne et les problemes de la paix pendant la Premiere guerre mondiale. Documents extraits des archives de l’Office allemand des Affaires étrangeres. Publiès par A. Scherer et J. Grunewaid. — Paris. 1962. Р. 137.

489. Герасимов А. В. Указ. соч. С. 116.

490. Курлов А. Г. Указ. соч. С. 229.

491. Курлов А. Г. Указ. соч. С. 229.

492. Милюков П. Н. Указ. соч. т. 2. С. 256.

493. Бубликов А. А. Русская революция (её начало — арест Царя, перспективы). Впечатления и мысли её очевидца и участника. — Нью Йорк, 1918 г. С. 16.

494. Курлов П. Г. Указ. соч. С. 231.

495. Галковский Д. Техника свержения царя. // http://www.centra sia.ru.

496. Вырубова А. А. Указ. соч. С. 5.

497. Жевахов Н. Д. Указ. соч. Т. 1. С. 233.

498. Там же. С. 234.

499. Шаховской В., князь. Указ. соч. С. 127.

500. Куликов С. В. Указ. соч. С. 281.

501. Совещание членов Прогрессивного блока с А. Д. Протопоповым, устроенное на квартире.

502. О наблюдении за А. И. Гучковым // ГАРФ. Ф. 102. ДП ОО. Оп. 1913 (316). Д. 210. Л. 185 об.

503. Милюков П. Н. Указ. соч. т. 2. С. 276.

504. Солоневич И. Л. Великая фальшивка февраля. С. 99.

505. Мировые войны ХХ века. Первая мировая война. В двух томах. — М.: Наука, 2002.

506. Лукомский А. С. Воспоминания. С. 119.

507. Knox A. Sir. With the Russian army 1914–1917, being chiefly extracts from the diary of a military attache. V. 1–2. — London, 1921. Р. 233.

508. Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев. — Л.: Красная Газета, 1927. С. 85.

509. Мордвинов А. А. Последние дни императора. // Отречение Николая II. С. 85.

510. Воейков В. Н. Указ. соч. С. 120.

511. Царственные мученики в воспоминаниях верноподданных. С. 229.

512. Воейков В. Н. Указ. соч. С. 120.

513. Катков Г. М. Указ. соч. С. 245–246.

514. Куликов С. Указ. соч. С. 329.

515. Об охране высочайших особ // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 1917. Д. 123. Л. 8.

516. Там же. Л. 10.

517. Там же. Л. 8.

518. Брусилов А. А. Мои воспоминания. — М., 2001. С. 204.

519. Алексеева-Борель В. Указ. соч. С. 459.

520. Куликов С. Указ. соч. С. 329.

521. Дневник императора Николая II за 1917. Запись за 13 февраля // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 265. Л. 55.

522. Деникин А. И. Очерки русской смуты. Крушение власти и армии. С. 311.

523. О готовящихся покушениях на высоких особ // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 1917 (247). Д. 123. Л. 9–10.

524. Допрос А. Д. Протопопова // Падение царского режима. Т. 2. С. 44.

525. Солоневич И. Л. Великая фальшивка февраля. С. 98.

526. Глобачёва С. Н. Прелюдия происходящих в мире событий// Вопросы истории. 2002. № 11. С. 107.

527. Буксгевден С. К. Венценосная мученица. Жизнь и трагедия Александры Фёдоровны, императрицы всероссийской. — М., 2006. С. 389–390.

528. ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 1917 (247). Д. 123. Л. 11.

529. Куликов С. Указ. соч. С. 328.

530. Фрейлина Ее Величества. «Дневник» и воспоминания Анны Врубовой. — М.: Советский писатель, 1991. С. 196.

531. Спиридович А. И. Указ. соч. С. 488.

532. Фрейлина Её Величества. С. 287.

533. Ферро Марк. Николай II. — М.: Международные отношения, 1991. С. 215.

534. Великий Князь Александр Михайлович — Великому Князю Николаю Михайловичу. // РГИА Ф. 549 Оп. 1. Д. 1067. Л. 3.

535. Цит. по: Керенский А. Ф. Трагедия династии Романовых. — М.: Центрополиграф, 2005. С. 74–75.

536. Курлов П. Г. Указ. соч. С. 231.

537. Курлов П. Г. Указ. соч. С. 231.

538. Курлов П. Г. Указ. соч. С. 231.

539. Хрусталёв В. М. Великий князь Михаил Александрович. — М.: Вече, 2008. С. 327.

540. Там же. С. 327–328.

541. Попов В. Г. Казаки Дальнего Востока в Февральской революции // Амурское войсковое казачье общество. http://www.akv.ru/history/ history_5.html.

542. Хрусталёв В. М. Указ. соч. С. 327.

543. Глобачёв К. И. Указ. соч. С. 120.

544. Ден Ю. Подлинная царица. Воспоминания близкой подруги императрицы Александры Фёдоровны. Перевод с английского В. В. Кузнецова. — СПб, 1999. С. 120.

545. Солоневич И. Л. Великая фальшивка февраля // Наша Страна. Орган русской монархической мысли. № 119. Март 1952.

546. Спиридович А. И. Указ. соч. С. 493.

547. Спиридович А. И. Указ. соч. С. 493.

548. Спиридович А. И. Указ. соч. С. 493.

549. Боткин Д. С. Указ. соч. С. 208.

550. Дневник Императора Николая II за 1917 г. Запись за 22 февраля. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 265. Л. 61–62.

551. Дневник Великого Князя Михаила Александровича. Запись за 22 февраля. // ГА РФ. Ф. 668. Оп. 1. Д. 136. Л. 53.

552. Дело о пребывании Государя Императора в действующей армии. Февраль — март 1917 г. // РГИА. Ф. 516. Доп. Оп. 1 Д. 25. Л. 2.

553. Мордвинов А. А. Последние дни Императора. // Отречение Николая II. С. 80.

554. Дневники Императора Николая II и Императрицы Александры Фёдоровны. Том 1. С. 162.

555. Воейков В. Н. дворцовый комендант Государя Императора. С Царём и без Царя. — М.:1994. С. 121.

556. Положение о мерах обеспечения… // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО 1916 (246). Д. 121. Т. 1. Л. 315.

557. Там же. Л. 315–316.

558. Там же. Л. 306.

559. Там же. Л. 306.

560. Там же. Л. 306.

561. Новосельский Ю. Императорские поезда // Царскосельская га зета 9 ноября 2002 года № 87.

562. Там же.

563. Там же.

564. Мосолов А. А., генерал. При Дворе последнего Императора. Воспоминания начальника дворцовой канцелярии. 1906–1916. — СПб.: На ука, Ленинградское отделение, 1992.

565. Мосолов А. А. Указ. соч. С. 121.

566. Сопроводительная записка дворцового коменданта В. Н. Воейкова директору департамента полиции В. А. Брюнде-Сен-Ипполиту. 1915 // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО Оп. 1915 (245). Д. 121 ДА. Л. 54.

567. Там же. Л. 72.

568. Там же. Л. 63.

569. Маршрут следования Его Императорского Величества из Цар ского Села до Могилёва // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 1915 (245). Д. 121 ДА. Л. 47.

570. Дневники Императора Николая II. С. 544.

571. Дело о пребывании Государя Императора в действующей ар мии. Февральмарт 1917 г. // РГИА. Ф. 516. Оп. 1 Д. 25. Л. 2.

572. Дубенский Д. Н. Как произошёл переворот в России // Отречение Николая II. С. 38.

573. Телеграмма Николая II Александре Фёдоровне // ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 108. Л. 27.

574. Об охране высочайших особ // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО 1917 (247). Д. 121. Л. 14.

575. Об охране высочайших особ.

576. ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 631. Л. 24.

577. Дело о пребывании Государя Императора в действующей ар мии. Февраль — март 1917 г. // РГИА. Ф. 516. Оп. 1 Д. 25. Л. 2.

578. Воейков В. Н. Указ. соч. С. 123.

579. Император Николай II — Императрице Александре Феодоров не 23 февраля 1917 г. // Платонов О. А. Николай II в секретной переписке. С. 650.

580. Дневник Императора Николая II. Запись за 23 февраля 1917. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 265. Л. 62.

581. Император Николай II — Императрице Александре Феодоров не 23 февраля 1917 г. // Платонов О. А. Николай II в секретной переписке. С. 650.

582. Спиридович А. И. Указ. соч. С. 564.

583. Дело о пребывании Государя Императора в действующей ар мии. Февраль-март 1917 г. // РГИА. Ф. 516. Оп. 1 Д. 25. Л. 2.

584. Дубенский Д. Н. Как произошёл переворот в России. // Отречение Николая II. С. 38.

585. Шавельский Георгий, протопресвитер. Воспоминания последнего протопресвитера Русской армии и флота. — Нью-Йорк: изд. им. Чехова, 1954. том. 2.

586. Дубенский Д. Н. Как произошёл переворот в России. // Отречение Николая II. С. 38.

587. Кондзеровский П. К. В Ставке верховного. — Париж, 1967. С. 104.

588. Николай II. Воспоминания. Дневники. СПб, 1994. С. 156.

589. Там же.

590. Cводки полиции о беспорядках в Петрограде // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 1917 (247). Д. 34. Ч. 57. Л. 19.

591. Крылов А. Н. Мои воспоминания. — Л.: Судостроение, 1984. С. 219.

592. Шульгин В. В. Дни. — М.: Современник, 1989. С. 121.

593. Катков Г. М. Указ. соч. С. 257.

594. Там же. С. 257.

595. Там же. С. 255.

596. Кожинов В. В. «Черносотенцы» и революция. — М., 1998. С. 141–142.

597. Айрапетов О. Р. Указ. соч. С. 161.

598. Саттон Э. Уолл-стрит и большевистская революция. С. 141.

599. Там же. С. 35.

600. ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1917 (247). Д. 341. Ч. 57. Л. 4.

601. Там же.

602. Саттон Э. Уолл-стрит и большевистская революция. С. 309.

603. Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. — М.: Рес публика, 1993.

604. Шидловский С. С. Воспоминания. В двух томах. — Берлин, 1923. Т. 2. С. 20.

605. ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1917 (247). Д. 341. Ч. 58. Л. 48.

606. Там же. Л. 14.

607. Дело о пребывании Государя Императора в действующей ар мии. Февраль — март 1917 г. // РГИА. Ф. 516. Оп. 1 Д. 25. Л. 3.

608. Воейков В. Н. Указ. соч. С. 123.

609. Дубенский Д. Н. Как произошёл переворот в России // Отречение Николая II. С. 42.

610. Пронин В. М. Последние дни Царской Ставки. — Белград, 1930. С. 68.

611. Дубенский Д. Н. Указ. соч. С. 42.

612. Императрица Александра Феодоровна — Императору Николаю II. 24 февраля 1917// Николай II в секретной переписке. С. 651.

613. Спиридович А. И. Указ. соч. С. 507.

614. Катков Г. М. Указ. соч. С. 265.

615. Блок А. Последние дни Императорской власти. — М.: Захаров, 2005. С. 48–49.

616. Смирнов А. Ф. Государственная дума Российской империи. 1906–1917. — М.: Книга и бизнес, 1998.

617. Мансырев С. П. Мои воспоминания о Государственной думе // Страна гибнет сегодня. Воспоминания о февральской революции. — М.:Книга, 1991. С. 101.

618. Блок А. Указ. соч. С. 50.

619. Полицейские сводки о беспорядках в Петрограде. // ГА РФ. Ф. 111. Оп. 1.Д. 669. Л. 347.

620. Там же.

621. Спиридович А. И. Указ. соч. С. 508.

622. Блок А. Указ. соч. С. 57.

623. Отречение Николая II. С. 42.

624. Блок А. Указ. соч. С. 52–53.

625. Телеграмма А. Д. Протопопова В. Н. Воейкову // ГА РФ. Ф. 1788. Оп. 1. Д. 74. Л. 29.

626. Воейков В. Н. Указ. соч. С. 162–163.

627. Мордвинов А. А. Последние дни Императора. // Отречение Николая II. С. 90.

628. Дубенский Д. Н. Как произошёл переворот в России. // Отре чение Николая II. С. 44.

629. Телеграмма Императора Николая II генералу С. С. Хабалову // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2109. Л. 126.

630. Катков Г. М. Указ. соч. С. 69.

631. Допрос генерала С. С. Хабалова // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2109. Л. 126. выписки.

632. Там же.

633. Блок А. Указ. соч. С. 2.

634. О социал-демократах // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1917. Д. 341. Ч. 58. Л. 42.

635. Листовка РСДРП // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1917 (247). Д. 341. Ч. 58. Л. 44.

636. Дневник Великого Князя Михаила Александровича. Запись за 25 февраля. // ГА РФ. Ф. 668. Оп. 1. Д. 136. Л. 56.

637. Спиридович А. И. Указ. соч. С. 514–515.

638. Глобачёв К. И. Указ. соч. С. 120.

639. Курлов П. Г. Указ. соч.

640. Cпиридович А. И. Указ. соч. С. 517–518.

641. Там же. С. 518.

642. Там же. С. 522.

643. Шавельский Георгий, протопресвитер. Указ. соч. Том. 2. С. 287.

644. Николай II в секретной переписке. С. 245.

645. Переписка Николая и Александры Романовых. 1916–1917 гг. Т. 5. С. 223–224.

646. Блок А. Указ. соч. С. 63.

647. Катков Г. М. Указ. соч. С. 289.

648. Кобылин В. С. Император Николай II и заговор генералов. — М.: Вече, 2008. С. 287.

649. Пребывание Его Императорского Величества в действующей армии. Февраль — март 1917 г. // РГИА. Ф. 516. Оп. 1. Д. 25. Л. 6.

650. Телеграмма М. В. Родзянко Николаю II от 26 февраля 1917 // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2089. Л. 1.

651. Телеграмма М. В. Родзянко А. А. Брусилову от 26 февраля 1917 // ГА РФ. Ф. 5972. Оп. 3. Д. 104. Л. 1–2.

652. ТелеграммаА.А. Брусилова М. В. Алексееву от 27 февраля 1917 // ГА РФ. Ф. 5972. Оп. 3. Д. 104. Л. 3.

653. Император Николай II — Императрице Александре Феодоров не. // ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 108. Л. 129. перевод с англ.

654. Сводки охранного отделения о беспорядках в Петрограде // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1917 (247). Д. 341. Ч. 58. Л. 28.

655. Сводки охранного отделения о беспорядках в Петрограде.

656. Спиридович А. И. Указ. соч. С. 526.

657. Полицейские сводки о беспорядках в Петрограде. // ГА РФ. Ф. 111. Оп. 5. Д. 669. Л. 380.

658. Сводки охранного отделения о беспорядках в Петрограде // ГА РФ. 102 ДП ОО. 1917 (247). Д. 341. Ч. 58. Л. 28.

659. Там же. Ч. 57. Л. 48–49. Копия.

660. Блок А. Указ. соч. С. 59.

661. Станкевич В. Б. Указ. соч.

662. Станкевич В. Б. Указ. соч. С. 51.

663. Родзянко М. В. Указ. соч. С. 41.

664. Куликов С. В. Совет министров и Прогрессивный блок во время падения монархии. С. 281–284.

665. Мордвинов А. А. Последние дни Императора. // Отречение Николая II. С. 91.

666. Дневник Императора Николая II. Запись за 27 февраля. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 265. Л. 64.

667. Дубенский Д. Н. Как произошёл переворот в России // Отречение Николая II. С. 48.

668. Телеграмма М. В. Родзянко Императору Николаю II // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2090. Л. 1.

669. Дубенский Д. Н. Как произошёл переворот в России // Отречение Николая II. С. 48.

670. Хрусталёв В. М. Великий князь Михаил Александрович. С. 348.

671. Никитин Б. В. Указ. соч. С. 230.

672. Там же. С. 230–231.

673. Там же. С. 230.

674. Телеграмма князя Н. Д. Голицына в Ставку на имя Императора Николая II // ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 631. Л. 8. Копия.

675. Телеграмма Николая II Н. Д. Голицыну // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2089. Л. 2.

676. Лукомский А. С. Из воспоминаний. // Страна гибнет сегодня. С. 48.

677. Там же.

678. Воейков В. Н. Указ. соч. С. 32.

679. Телеграмма Императора Николая II Императрице Александре Феодоровне // ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 108. Л. 130.

680. Блок А. Указ. соч. С. 77.

681. Мордвинов А. А. Последние дни Императора. // Отречение Николая II. С. 94.

682. Дубенский Д. Н. Как произошёл переворот в России. // Отречение Николая II. С. 52.

683. Воейков В. Н. Указ. соч. С. 165–167.

684. Benckendorff Paul, сount. Last days at Tsarskoe Selo. — London, 1927.

685. Криворотов В. На страшном пути до Уральской Голгофы. (Страшное иго). — Мадрид, 1975. С. 39.

686. Мордвинов А. А. Последние дни императора // Отречение Николая II. С. 96.

687. Лукомский А. С. Воспоминания //АРР. Т. 2. С. 20.

688. Пронин В. М. Указ. соч. С. 165.

689. Воейков В. Н. Указ. соч. С. 126.

690. Воейков В. Н. Указ. соч. С. 126.

691. Пронин В. М. Указ. соч. С. 166.

692. Кондзеровский П. К. Указ. соч. С. 105.

693. Тихменёв Н. М. Указ. соч. С. 18.

694. ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 631. Л. 28.

695. Мансырев С. П. Мои воспоминания о Государственной думе // Страна гибнет сегодня. С. 102.

696. Катков Г. М. Указ. соч. С. 273.

697. Катков Г. М. Указ. соч. С. 274.

698. Спиридович А. И. Указ. соч. С. 538.

699. Глобачёв К. И. Указ. соч. С. 122.

700. Катков Г. М. Указ. соч. С. 274.

701. Там же. С. 276.

702. Кутепов А. П. Первые дни революции в Петрограде // Генерал Кутепов. Сборник статей. — Париж, 1937. С. 161.

703. Мстиславский С. Гибель царизма. — Л.: Прибой, 1927. С. 78.

704. Карабческий Н. П. Что глаза мои видели // Страна гибнет сего дня. С. 159.

705. Мансырев С. П. Указ. соч. С. 103.

706. Мансырев С. П. Указ соч. С. 103.

707. Спиридович А. И. Указ. соч. С. 541.

708. Николаев А. Б. Государственная дума в Февральской революции. — Рязань, 2002. С. 42.

709. Февральская революция 1917 года: Сб. док. и материалов. — М., 1996. С. 113.

710. Чарнолусский В. И. Десять лет назад: Воспоминания о первых моментах Февральской революции // Известия ЦИК. 1927. 12 марта.

711. Николаев А. Б. Указ. соч. С. 60.

712. Бубликов А. А. Русская революция. Впечатления и мысли очевидца и участника. — НьюЙорк, 1918. С. 14.

713. Николаев А. Б. Указ. соч. С. 50.

714. Хрусталёв В. М. Великий князь Михаил Александрович. С. 345.

715. Шаховской В. Н., князь. «Sic transit gloria mundi». (Так проходит мирская слава) 1893–1917. — Париж, 1952. С. 202.

716. Хрусталёв В. М. Указ соч. С. 347.

717. Хрусталёв В. М. Указ соч. С. 347.

718. Хрусталёв В. М. Указ соч. С. 347.

719. Пребывание Государя Императора в действующей армии. Февраль-март 1917. // РГИА. Ф. 516. Оп. 1 (доп.). Д. 25. Л. 7.

720. Дубенский Д. Н. Как произошёл переворот в России // Отречение Николая II. С. 53.

721. Экспедиция генерала Иванова на Петроград. Сообщение И. Гелис. // Красный Архив, 1926. Исторический журнал. Т. 4 (17). С. 225–232.

722. Допрос А. Д. Протопопова // ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 957. Л. 11.

723. Экспедиция генерала Иванова на Петроград. // Красный Ар хив. Исторический журнал. —М.-Лг. 1926. Т. 4 (17). С. 225.

724. Катков Г. М. Указ. соч. С. 298.

725. Экспедиция генерала Иванова на Петроград. // Красный Ар хив. Исторический журнал. — М.-Лг., 1926. Т. 4 (17). С. 225.

726. Там же. С. 227.

727. Спиридович А. И. Указ. соч. С. 589.

728. Воейков В. Н. Указ. соч. С. 167–168.

729. Мордвинов А. А. Последние дни Императора. // Отречение Николая II. С. 97.

730. Cпиридович А. И. Указ. соч. С. 621.

731. Катков Г. М. Указ. соч. С. 310.

732. Дневник Императора Николая II за 1917. Запись за 28 февра ля. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 265. Л. 65.

733. Мордвинов А. А. Указ соч. С. 96.

734. Мордвинов А. А. Указ соч. С. 97.

735. Мордвинов А. А. Указ соч. С. 127.

736. Телеграмма генерала Беляева дворцовому коменданту генерал ад. Воейкову 28 февраля 1917 г. // Красный архив. Исторический журнал. Т. 2 (21). — М.-Лг., 1927. С. 16.

737. Обращение членов Гос. совета Императору Николаю II. 28 февр. 1917. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2091. Л. 1–2.

738. Телеграмма Императора Николая II Императрице Александре Феодоровне. // ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 108. Л. 131.

739. Телеграмма генерала Беляева ген. ад. Воейкову // Красный архив. Исторический журнал. Т. 2 (21). — М.-Лг., 1927. С. 20.

740. Разговор по прямому проводу генерала А. С. Лукомского с генералом М. Ф. Квецинским. // Красный архив. Исторический жур нал. Т. 2 (21). — М.-Лг., 1927. С. 33.

741. Телеграмма Императора Николая II Императрице Александре Феодоровне. // ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 108. Л. 132.

742. Дубенский Д. Н. Как произошёл переворот в России. // Отречение Николая II. С. 54.

743. Спиридович А. И. Указ. соч. С. 626.

744. Блок А. Указ. соч. С. 85.

745. Бубликов А. Указ. соч. С. 51.

746. Дубенский Д. Н. Указ соч.. С. 54.

747. Lomonosoff G. Memoirs of the Russian revolution. — New York, 1919. Р. 31.

748. Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. — М.: Вече, 2006. С. 216.

749. Катков Г. М. Указ. соч. С. 311.

750. Дубенский Д. Н. Указ соч.. С. 55.

751. Мордвинов А. А. Указ соч.. С. 100.

752. Дубенский Д. Н. Указ соч.. С. 101.

753. Дубенский Д. Н. Указ соч.. С. 55.

754. Мордвинов А. А. Указ соч.. С. 102.

755. Блок А. Указ. соч. С. 68.

756. Миронов В. И. Маршрут длиной в 100 лет. — Псков, 1997.

757. Артоболевский И. И., Благонравов А. А. Очерки истории техники в России (1861–1917) ’ — М: Наука, 1975 — С. 397.

758. Мордвинов А. А. Указ соч.. С. 103–104.

759. Телеграммы о движении царского поезда. 1917. // ГА РФ. Ф. 1779. Оп. 1. Д. 1722. Л. 20.

760. Там же… Л. 8.

761. Там же. Л. 21.

762. Телеграмма генерала М. А. Беляева генералу М. В. Алексееву // Красный архив. Исторический журнал. — М.-Лг., 1927. Т. 2 (21). С. 25.

763. Отношение генерала А. С. Лукомского на имя генерала В. Н. Кислякова // Красный архив. Исторический журнал. — М.-Л., 1927. Т. 2 (21). С. 25.

764. Катков Г. М. Указ. соч. С. 315.

765. Телеграммы о движении царского поезда. 1917. // ГА РФ. Ф. 1779. Оп. 1. Д. 1722. Л. 5.

766. Там же. Л. 4.

767. Список личного состава министерства путей сообщений. Центральные и местные учреждения. Издание канцелярии министра. — Пг., 1916. С. 302.

768. Переговоры по прямому проводу полковника Бармина с полковником Карамышевым. // Красный архив. Исторический журнал. Т. 2 (21). — М.-Лг., 1927. С. 34.

769. Буксгевден С. К. Указ. соч. С. 405.

770. Катаев Л. Свидетели отречения. Вместо предисловия. // Отречение Николая II. С. 8.

771. Цит. по: Блок А. Указ. соч. С. 86.

772. Мордвинов А. А. Указ соч. С. 104.

773. Телеграмма генерала Хабалова генералу Алексееву. // Красный архив. Исторический журнал. Т. 2 (21). — М.-Лг., 1927. С. 21.

774. Красный архив. Исторический журнал. Т. 2 (21). — М.-Лг., 1927. С. 19.

775. Спиридович А. И. Указ. соч. С. 593.

776. Там же… С. 594.

777. Катков Г. М. Указ. соч. С. 300.

778. Александр Иванович Гучков рассказывает… С.

779. Артабалевский Н. А. Тернистый путь. Царскосельская быль 1917 год. // Памятные дни. Из воспоминаний гвардейских стрелков. — Таллин, 1937. С. 40–41.

780. Цит. по: Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 75.

781. Шидловский С. И. Воспоминания. // Страна гибнет сегодня. С. 133.

782. Телеграмма генерала М. В. Алексеева М. В. Родзянко. // Красный архив. Исторический журнал. Т. 2 (21). — М.-Л., 1927. С. 44.

783. Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 67.

784. Цит. по: Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 68.

785. Lomonosoff G. Op. cit. Р. 33.

786. Там же.

787. Телеграмма М. В. Родзянко Императору Николаю II 1 марта 1917. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2096. Л. 1.

788. Жильяр Пьер. Император Николай II и его семья. — М. 1991. С. 160.

789. Буксгевден С. К. Указ. соч. С. 398–399.

790. Там же.

791. Ден Ю. Указ. соч. С. 130.

792. Записки великого князя Андрея Владимировича // Звезда, 2008, № 4.

793. Глобачёв К. И. Указ. соч. С. 127.

794. Глобачёв К. И. Указ. соч. С. 127.

795. Спиридович А. И. Указ. соч. С. 600.

796. Записки великого князя Андрея Владимировича // Звезда, 2008, № 4.

797. Буксгевден С. К. Указ. соч. С. 400.

798. Никитин Б. В. Указ. соч. С. 231.

799. Цит. по: Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 298.

800. Там же.

801. Хрусталёв В. М. Указ соч.. С. 342.

802. Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 299–300.

803. Никитин Б. В. Указ. соч. С. 231.

804. Разговор по прямому проводу генерала М. В. Алексеева с генералом Ю. Н. Даниловым. С. 9–10 // Красный архив. Исторический журнал. — М.-Лг., 1927. Т. 2 (21). С. 10.

805. Телеграмма генерала М. В. Алексеева генералам Н. В. Рузскому и А. Е. Эверту. // Красный архив. Исторический журнал. — М.-Лд., 1927. Т. 2 (21). С. 17.

806. Телеграмма генерала М. В. Алексеева генералу И. И. Мрозовскому. // Красный архив. Исторический журнал. — М.-Лд., 1927. Т. 2 (21). С. 17.

807. Телеграмма генерала А. Е. Эверта генералу М. В. Алексееву. // Красный архив. Исторический журнал. — М.-Лд., 1927. Т. 2 (21). С. 17.

808. Лукомский А. С. Указ. соч. С. 35.

809. Телеграмма генерала А. А. Брусилова генералу В. Н. Клембовскому // Красный архив. Исторический журнал. — М.-Лд., 1927. Т. 2 (21). С. 47.

810. Телеграмма генерала В. М. Клембовского генералу А. А. Брусилову // Красный архив. Исторический журнал. — М.-Лд., 1927. Т. 2 (21). С. 48.

811. Кобылин В. С. Император Николай II и заговор генералов. — М.: Вече, 2008. С. 316.

812. Телеграмма генерала Квецинского начальнику военных сообщений Западного фронта // Красный архив. Исторический жур нал. — М.-Лд., 1927. Т. 1 (21). С. 55.

813. Красный архив. Т. 2 (21). — М.-Лг., 1927. С. 25.

814. Там же.

815. Катков Г. М. Указ. соч. С. 315.

816. Доклад члена Чрезвычайной следственной комиссии генерала Ануткина по делу Иванова // Вопросы архивоведения. 1962. № 1. С. 105.

817. Приказ генерала Н. И. Иванова по Петроградскому ВО // ГА РФ. Ф. 1779. Оп. 1. Д. 1722. Л. 18.

818. Приказ генерала Н. И. Иванова по Петроградскому ВО // ГА РФ. 1779. Оп. 1. Д. 1722. Л. 18.

819. Переписка Ставки // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Доп. Д. 1751(1). Л. 5.

820. Записки Н. М. Романова. Предисловие А. А. Сергеева. // Красный архив. Исторический журнал. — М., 1931. № 6 (49). С. 109–110.

821. Донесения и переписка командующих армиями об отречении от престола Николая II// РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1./доп./ Д. 1756 (3). Л. 109.

822. Телеграмма Николая II на имя генерал-адъютанта Иванова // Отречение Николая II. С. 231.

823. Донесения и переписка Ставки и главноком. армий // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. /доп./ Д. 1753(3). Л. 148.

824. Донесения и переписка Ставки главноком. армий // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. /доп./ Д. 1754 (3). Л. 171.

825. Донесения и переписка главноком. армий // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. /доп./ Д. 1753 (1). Л. 27.

826. Савич С. С., генерал. Принятие Николаем II решения об отречении от престола // Отречение Николая II.

827. Цит. по: Мартынов Е. И. Царская армия в февральском перевороте. — Л., 1927. С. 165.

828. Записки Н. М. Романова. // Красный архив. Исторический журнал. — М., 1931. № 6 (49). С. 109–110.

829. Спиридович А. И. Указ. соч. С. 629.

830. Телеграмма А. А. Бубликова о задержке императорского поезда. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1 /доп./ Д. 1753(1). Л. 34.

831. Дубенский Д. Н. Как произошёл переворот в России. // Отречение Николая II. С. 57.

832. Воейков В. Н. Указ. соч. С. 168–169.

833. Мордвинов А. А. Указ соч.. С. 103.

834. Телеграмма В. Н. Воейкова генералу М. В. Алексееву // ГА РФ. Ф. 1779. Оп. 1. Д 1722. Л. 3.

835. Переписка Ставки // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1 /доп./ Д. 1751(3). Л. 3.

836. Допрос В. Н. Воейкова // ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 949. Л. 28.

837. Дубенский Д. Н. Как произошёл переворот в России // Отречение Николая II. С. 58.

838. Миронов В. И. Маршрут длиной в 100 лет. — Псков, 1997. http://pskovrail.narod.ru/main855.html.

839. Там же.

840. Там же.

841. Пронин В. М. Указ. соч. С. 78.

842. Телеграмма М. В. Родзянко Императору Николаю II. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2096. Л. 1.

843. Телеграмма генерала А. А. Брусилова графу В. Б. Фредериксу. // Красный архив. Исторический журнал Т. 2 (21). — М.-Л., 1927. С. 47.

844. Спиридович А. И. Указ. соч. С. 613.

845. Глобачёв К. И. Указ. соч. С. 127–128.

846. Пронин В. М. Указ. соч. 114.

847. Дневник княгини Е. А. Нарышкиной. // ГА РФ. Ф. 6501. Оп. 1. Д. 595. Л. 6.

848. Палей О. В. Мои воспоминания о русской революции //Страна гибнет сегодня. С. 188.

849. Спиридович А. И. Указ. соч. С. 618.

850. Переписка Николая и Александры Романовых. 1916–1917 гг. Т. 5. С. 229–230.

851. Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 73.

852. Установление нового строя. Переписка Ставки. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1 /доп./ Д. 1751 (1). Л. 1.

853. Пребывание Государя Императора в действующей армии. Февраль — март 1917. // РГИА. Ф. 516. Оп. 1 (доп.). Д. 25. Л. 9.

854. Допрос В. Н. Воейкова. // ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 949. Л. 27.

855. Установление нового строя. Переписка Ставки. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1 /доп./ Д. 1751(1). Л. 47.

856. Мордвинов А. А. Указ соч.. С. 104.

857. Дубенский Д. Н. Как произошёл переворот в России. // Отречение Николая II. С. 58.

858. Данилов Ю. Н. На пути к крушению: Очерки из последнего периода русской монархии. — М., 2002. С. 370.

859. Трубецкой Е. Минувшее. — М.: ДЭМ, 1991.

860. Цит. по: Николаев П. А. Историческая драма в Пскове (март 1917 года). — Псков, 2003.

861. Николаев П. А. Историческая драма в Пскове.

862. Телеграмма Императора Николая II Императрице Александре Феодоровне от 1 марта 1917. // ГА РФ. Ф. 640. Оп. 1. Д. 108. Л. 133.

863. Дубенский Д. Н. Как произошёл переворот в России. // Отречение Николая II. С. 59.

864. Воейков В. Н. Указ. соч. С. 169.

865. Там же.

866. Мордвинов А. А. Указ соч.. С. 104.

867. Допрос В. Н. Воейкова. // ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 949. Л. 28.

868. Телеграмма М. В. Алексеева Императору Николаю II. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2094. Л. 1–5.

869. Разговор по прямому проводу генерала А. Е. Эверта с генералом А. С. Лукомским // Красный архив. Исторический журнал. — М.-Лд., 1927. Т. 1 (21). С. 37.

870. Разговор по прямому проводу полковников В. Л. Барановского и В. Е. Медиокритского. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1 /доп./ Д. 1751.

871. Телеграмма генерала М. В. Алексеева императору Николаю II. // Красный архив. Исторический журнал. Т. 2 (21.). — М.-Л., 1927. С. 53.

872. Телеграмма М. В. Алексеева и Великого Князя Сергея Михайловича генералу Н. В. Рузскому. // Красный архив. Исторический журнал. Т. 2 (21.). — М.-Лг., 1927. С. 53.

873. Телеграмма Великого Князя Николая Николаевича генералу М. В. Алексееву от 1 марта 1917 г. // Красный архив. Исторический журнал. Т. 2 (21.). — М.-Лг., 1927. С. 48.

874. Дневник Великого Князя Андрея Владимировича. Запись беседы с генералом Н. В. Рузским. // ГА РФ. Ф. 650. Оп. 1. Д. 35. Л. 179.

875. Там же.

876. Там же.

877. Там же.

878. Допрос Д. Н. Дубенского. // ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 977. Л. 45.

879. Воейков В. Н. Указ. соч. С. 248.

880. Рузский Н. В. Пребывание Николая II в Пскове. (Беседа с ген. С. Н. Вильчковским.) // Отречение Николая II. С. 152–153.

881. Там же. С. 154.

882. Дневник Великого Князя Андрея Владимировича. Запись беседы с генералом Н. В. Рузским. //ГА РФ. Ф. 650. Оп. 1. Д. 35. Л. 179.

883. Там же.

884. Разговор по прямому проводу Н. В. Рузского и М. В. Родзянко. // Красный архив. Исторический журнал. Т. 2 (21). — М.-Л., 1927. С. 56.

885. Там же. С. 174.

886. Там же. С. 174.

887. Телеграмма Императора Николая II генералу М. В. Алексееву. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. /доп./ Д. 1753(1). Л. 6.

888. Телеграмма Николая II генералу Алексееву. // Отречение Николая II. С. 235.

889. Телеграмма Императора Николая II генералу М. В. Алексееву. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. /доп./ Д. 1753(1). Л. 6.

890. Разговор по прямому проводу Н. В. Рузского и М. В. Родзянко. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. /доп./ Д. 1753(1). Л. 4.

891. Там же.

892. Там же. Л. 5–6.

893. Телеграмма генерала Ю. Н. Данилова генералу М. В. Алексееву. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. /доп./ Д. 1753(3). Л. 133.

894. Телеграмма А. С. Лукомского генералу Ю. Н. Данилову. // От речение Николая II. С. 235–236.

895. Там же.

896. Разговор по прямому проводу генерала Ю. Н. Данилова с генералом А. С. Лукомским. // Отречение Николая II. С. 236.

897. Телеграмма М. В. Алексеева главнокомандующим. // Красный архив. Исторический журнал. Т. 2 (21). — М.-Лг., 1927. С. 67–70.

898. Телеграмма А. А. Брусилова генералу М. В. Алексееву. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1 /доп./ Д. 1753(1). Л. 35–37.

899. Телеграммы Великого Князя Николая Николаевича и главнокомандующих фронтами М. В. Алексееву. // Красный архив. Исторический журнал. Т. 2 (21). — М.-Лг., 1927. С. 72–73.

900. Телеграмма генерала В. В. Сахарова генералу Н. В. Рузскому. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1759 (2). Л. 80–81.

901. Винберг А. Ф. Крестный путь. — Мюнхен, 1922. Т. 1. С. 142.

902. Допрос А. И. Гучкова. // ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 975. Л. 35.

903. Дневник Великого Князя Андрея Владимировича. Запись беседы с генералом Н. В. Рузским. // ГА РФ. Ф. 650. Оп. 1. Д. 35. Л. 180.

904. Рузский Н. В. Беседа с журналистом В. Самойловым об отречении Николая II. // Отречение Николая II. С. 143.

905. Рузский Н. В. Пребывание Николая II в Пскове. (Беседа с ген. С. Н. Вильчковским). // Отречение Николая II. С. 160–161.

906. Савич С. С. Принятие Николаем II решения об отречении от престола // Отречение Николая II. С. 197.

907. Данилов Ю. Н. Указ. соч. С. 321.

908. Дубенский Д. Н. Как произошёл переворот в России. // Отречение Николая II. С. 64.

909. Данилов Ю. Н. Указ. соч. С. 231.

910. Щербатов А. Из воспоминаний.//Новый журнал, 2002, № 227.

911. Basily Nicolas de. Diplomat of Imperial Russia 1903–1917. Memoirs. Hoover Institution Press, Stanford University, Stanford, California 1973. Р. 125.

912. Донесения и переписка главнокомандующих армий // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. /доп./ Д. 1753(3). Л. 139.

913. Донесения и переписка главнокомандующих армий // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. /доп./ Д. 1753(3). Л. 141.

914. Телеграмма генерала М. В. Алексеева генералу Н. В. Рузскому. Проект манифеста. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. /доп./ Д. 1753(3). Л. 140.

915. Пронин В. М. Указ. соч. С. 123.

916. Hoover Institution Archives. Collection 65017. Nikolai Basily papers. Box 8.

917. Basily Nicolas de. Op. Сit. Р. 125.

918. Телеграмма генерала Ю. Н. Данилова генералу В. Н. Клембовскому. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1 /доп./ Д. 1753(1).

919. Мордвинов А. А. Указ. соч. С. 108.

920. Мордвинов А. А. Указ. соч. С. 112.

921. Телеграмма генерала Ю. Н. Данилова генералу М. В. Алексееву. // Красный архив. Исторический журнал. Т. 2 (21). — М.-Лг., 1927.С. 77.

922. Пронин В. М. Указ. соч. С.

923. Телеграммы Императора Николая II генералам А. Н. Куропаткину и Н. П. Линевичу. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 522.

924. Допрос А. И. Гучкова. // ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 975. Л. 35.

925. Допрос Д. Н. Дубенского. // ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 977. Л. 53.

926. Дубенский Д. Н. Как произошёл переворот в России. // Отречение Николая II. С. 69.

927. Дневник Великого Князя Андрея Владимировича. Запись беседы с генералом Н. В. Рузским. // ГА РФ. Ф. 650. Оп. 1. Д. 35. Л. 180.

928. Рузский Н. В. Пребывание Николая II в Пскове. (Беседа с ген. С. Н. Вильчковским.) // Отречение Николая II. С. 161.

929. Телеграмма генерала Клембовского генералу Эбелову от 2 мар та, 17 ч 43 мин. // Красный архив. Исторический журнал. № 3 (22). — М.-Лг., 1928. С. 5–6.

930. Телеграмма генерала Данилова генералу Клембовскому от 2 марта, 20 ч 48 мин. // Красный архив. Исторический журнал. № 3 (22). — М.-Лг., 1928. С. 5–6.

931. Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 253.

932. Телеграмма генерала Н. В. Рузского генералу М. В. Алексееву 2 марта 1917. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1754(2). Л. 103.

933. Деникин А. И. Очерки русской смуты. С. 124.

934. Допрос А. И. Гучкова. // ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 975. Л. 22.

935. Репников А. А., Гребенкин И. Н. В. В. Шульгин //«Вопросы истории», № 5, 2010.

936. Допрос А. И. Гучкова. // ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 975. Л. 23.

937. Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту. С. 134.

938. Николаев А. Б. Указ. соч. С. 101.

939. Там же. С. 59.

940. Там же. С. 115.

941. Из следственных дел Н. В. Некрасова 1921, 1931, и 1939 гг. // Вопросы истории. 1998, № 11–12. С. 20.

942. Правительственный вестник. 2 марта 1917 г. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1 /доп./ Д. 1751(3). Л. 270.

943. Переговоры по прямому проводу генерала В. Н. Клембовского с генералом М. И. Эбеловым. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1 /доп./ Д. 1753(3). Л. 140.

944. Телеграмма генерала Ю. Н. Данилова генералу М. В. Алексееву. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1 /доп./ Д. 1753(3). Л. 141.

945. Саввич С. С. Принятие Николаем II решения об отречении. // Отречение Николая II. С. 198–199.

946. Воронович Н. В. Записки председателя совета солдатских депутатов. // Страна гибнет сегодня. С. 317.

947. Телеграмма генерала В. Н. Клембовского генералу Ю. Н. Данилову. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1 /доп./ Д. 1753(2). Л. 112.

948. Телеграмма инженера Гавалова в Ставку. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1 /доп./ Д. 1753(2). Л. 110.

949. Дубенский Д. Н. Как произошёл переворот в России. // Отречение Николая II. С. 70.

950. Допрос А. И. Гучкова. // ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 975. Л. 24.

951. Шульгин В. В. Дни. // Отречение Николая II. С. 177.

952. Цит. по: Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 года. С. 85.

953. Kerensky A. La Révolution Russe. — Paris, 1928.

954. Допрос А. И. Гучкова. // ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 975. Л. 24.

955. Телеграмма генерала Ю. Н. Данилова генералу М. В. Алексееву. 2 марта 1917, 16 ч 30 мин. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1753(3). Л. 114.

956. Телеграмма генерала В. Н. Клембовского генералу М. И. Эбелову. 2 марта 1917, 17 ч 43 мин. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1753(3). Л. 131.

957. Мстиславский С. Указ. соч. С. 12.

958. Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1903–1919 гг. — Париж, 1933. Том 2. С. 405.

959. Лукомский А. С. Воспоминания. //Страна гибнет сегодня. С. 56.

960. Гучков А. И. В царском поезде. // Отречение Николая II. С. 191–192.

961. Шульгин В. В. Дни. // Отречение Николая II. С. 178.

962. Дневник Великого Князя Андрея Владимировича. Запись беседы с генералом Н. В. Рузским. // ГА РФ. Ф. 650. Оп. 1. Д. 35. Л. 180.

963. Допрос Д. Н. Дубенского. // ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 977. Л. 53.

964. Допрос А. И. Гучкова. // ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 975. Л. 23.

965. Дубенский Д. Н. Как произошёл переворот в России. // Отречение Николая II. С. 70.

966. Записки Н. М. Романова. Предисловие А. А. Сергеева.// Красный архив. Исторический журнал. — М., 1931. № 6 (49).

967. Дневник Великого Князя Андрея Владимировича. Запись беседы с генералом Н. В. Рузским. // ГА РФ. Ф. 650. Оп. 1. Д. 35. Л. 180.

968. Протокол отречения Николая II. // Отречение Николая II. С. 116.

969. Протокол переговоров члена Государственного Совета А. И. Гучкова и члена Государственной думы В. В. Шульгина с Императором Николаем II. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2099. Л. 1.

970. Допрос А. И. Гучкова. // ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 975. Л. 28.

971. Протокол переговоров члена Государственного Совета А. И. Гучкова и члена Государственной думы В. В. Шульгина с Императором Николаем II. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2099. Л. 1.

972. Там же. Л. 2.

973. Китаев Л. Свидетели отречения. // Отречение Николая II. С. 15.

974. Додонов Б. Ф., Копылова О. Н., Мироненко С. В. Из истории публикации документов царской семьи в 1918–1920-е гг. // Отечественные архивы, 2007, № 1. С. 10.

975. Там же. С. 11–14.

976. Лукомский А. С. Воспоминания. // Страна гибнет сегодня. С. 195.

977. Пребывание Государя Императора в действующей армии. Фе враль — март 1917. // РГИА. Ф. 516. Оп. 1. (доп.). Д. 25. Л. 10.

978. О покушениях на священную особу Государя Императора. // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1917 (247). Д. 123. Л. 9.

979. О генерале Ю. С. Лазаревиче. // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. 1917 (247). Д. 171. Л. 136.

980. Глобачёв К. И. Указ. соч. С. 118.

981. Никитин Б. В. Указ. соч. С. 225.

982. Мельгунов С. П. Мартовские дни 1917 г. С. 302.

983. Дубенский Д. Н. Как произошёл переворот в России. // Отречение Николая II. С. 70.

984. Завадский С. В. На великом изломе. //АРР. Т. 8. С. 23.

985. Дневник Императора Николая II. Запись за 7 ноября 1912 г. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 259. Л. 63–64.

986. Император Николай II — Вдовствующей Императрице Марии Феодоровне. 7 ноября 1912 г. // ГА РФ. Ф. 642. Оп. 1. Д. 2332. Л. 24–25.

987. Император Николай II — Вдовствующей Императрице Марии Феодоровне. // ГА РФ. Ф. 642. Оп. 1. Д. 2330. Л. 33.

988. Император Николай II — Вдовствующей Императрице Марии Феодоровне. // ГА РФ. Ф. 642. Оп. 1. Д. 2330. Л. 34.

989. Великий Князь Николай Михайлович — Императору Николаю II. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 1310. Л. 52–53.

990. Cобрание Узак. 1913 г., января 3. Отд. I. Ст. 13.

991. Николаев А. Б. А. Ф. Керенский о Февральской революции //Клио, 2004, № 3(26). С. 111.

992. Николаев А. Б. А. Ф. Керенский о Февральской революции. С. 111.

993. Допрос А. И. Гучкова. // ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 975. Л. 24.

994. Документы по отречению от престола Императора Николая II. Вырезка из газеты «Труд» за 6 ноября 1929 г. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2100а. Л. 10.

995. Документы по отречению от престола Императора Николая II. Заключение специальной комиссии. // ГА РФ. Ф. 601.Оп. 1. Д. 2100а. Л. 2–3.

996. Там же.

997. Выписка из газеты «Правительственный вестник» от 5 марта 1917 г. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1754(3). Л. 168.

998. Каганович Б. С. Начало трагедии. Академия наук в 20-е годы по материалам архива С. Ф. Ольденбурга. // Звезда. 1994. № 12. С. 124–144.

999. Фомин С. В. Наказание правдой. — М.: Форум, 2007. С. 254.

1000. Фомин С. В. Указ. соч. С. 263.

1001. Документы по отречению от престола Императора Николая II. Заключение специальной комиссии. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2100а. Л. 9–11.

1002. Там же. Л. 11.

1003. Акт отречения от престола Императора Николая II. // ГА РФ. Ф. 601.Оп. 1. Д. 2101а. Л. 5.

1004. Собственноручные телеграммы Императора Николая II в Ставку. 1915. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1826.

1005. Собственноручные телеграммы Императора Николая II в Ставку. 1915. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1826.

1006. Дневник Императора Николая II за 1917. Запись за 2-е марта. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 265. Л. 56.

1007. Переговоры по прямому проводу полковника В. В. Ступина и подполковника Б. Н. Сергиевского. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1753(1). Л. 27.

1008. Телеграмма А. И. Гучкова в Петроград. 3 марта 1917. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1753(1).

1009. Письмо неустановленного лица из Лозанны. // ГА РФ. Ф. 102 ДП ОО. Оп. 1905 (235). Ч. 12. 2 (2) Л. 206.

1010. Допрос А. И. Гучкова. // Падение царского режима. — Ленинград, 1926. Т. 6. С. 270.

1011. Шульгин В. В. // Отречение Николая II. С. 184.

1012. Допрос В. В. Шульгина. // Отречение Николая II. С. 171.

1013. Репников А. А., Гребенкин И. Н. В. В. Шульгин // Вопросы истории, № 5, 2010.

1014. Рузский Н. В. Беседа с журналистом В. Самойловым об отречении Николая II. // Отречение Николая II. С. 145.

1015. Мордвинов А. А. Указ. соч. С. 119.

1016. Гучков А. И. В царском поезде. // Отречение Николая II. С. 192.

1017. Пребывание Государя Императора в действующей армии. Февраль — март 1917. // РГИА. Ф. 516. Оп. 1 /доп./. Д. 25. Л. 10.

1018. Телеграмма об отречении Николая II от престола. // «Пермская жизнь». Выпуск 2й, 4 марта 1917 г.

1019. Допрос А. И. Гучкова. // ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 975. Л. 28–29.

1020. Пребывание Государя Императора в действующей армии. Февраль — март 1917. // РГИА. Ф. 516. Оп. 1 /доп./. Д. 25. Л. 9.

1021. Телеграмма генерала Ю. Н. Данилова генералу В. Н. Клембовскому. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1754(3). Л. 141а.

1022. РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1754(3). Л. 163.

1023. Разговор по прямому проводу между генералом М. В. Алексеевым и М. В. Родзянко. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1754(3). Л. 141а.

1024. Телеграмма полковника Болдырева генералу А. С. Лукомскому. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1754(1). Л. 2.

1025. Телеграмма генерала М. В. Алексеева генералу Ю. Н. Данилову. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Д. 1756(1). Л. 3.

1026. Телеграмма генерала А. Е. Эверта А. И. Гучкову, М. В. Родзянко и Г. Е. Львову. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Доп. Д. 1759(1). Л. 12.

1027. Телеграмма генерала М. В. Алексеева Временному правительству. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Доп. Д. 1759(1). Л. 8.

1028. Разговор по прямому проводу между генералом Н. В. Рузским, М. В. Родзянко и Г. Е. Львовым. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Доп. Д. 1754(2). Л. 79–80.

1029. Там же. Л. 89.

1030. Там же. Л. 89.

1031. Разговор по прямому проводу между М. В. Родзянко и генералом М. В. Алексеевым. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Доп. Д. 1754.

1032. Там же.

1033. Разговор по прямому проводу генерала А. А. Брусилова и генерала М. В. Алексеева. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Доп. Д. 1754(3). Л. 136.

1034. Там же.

1035. Там же.

1036. Разговор по прямому проводу генерала М. В. Алексеева и А. И. Гучкова. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Доп. Д. 1754(3). Л. 173.

1037. Там же.

1038. Там же.

1039. Разговор по прямому проводу генерала А. С. Лукомского и М. В. Родзянко. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Доп. Д. 1756(3).

1040. Телеграмма генерала Л. В. Леш генералу М. В. Алексееву. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Доп. Д. 1756(3).

1041. Телеграмма генерала В. Н. Горбатовского генералу М. В. Алексееву. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Доп. Д. 1756(3).

1042. Телеграмма генерала М. И. Эбелова генералу М. В. Алексееву. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Доп. Д. 1756(1). Л. 5.

1043. Телеграмма генерала А. С. Лукомского генералу М. Ф. Квецинскому. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Доп. Д. 1756(2). Л. 57.

1044. Телеграмма А. И. Гучкова генералу М. В. Алексееву. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. Доп. Д. 1756(2). Л. 99.

1045. Бубликов А. А. Указ. соч. С. 28.

1046. Ломоносов Ю. В. Подлинник манифеста об отречении в Петрограде. // Отречение Николая II. С. 213–215.

1047. Там же. С. 214.

1048. Александр Иванович Гучков рассказывает. // «Вопросы истории», 1991, № 10.

1049. Шульгин В. В. Дни.

1050. Там же

1051. Ломоносов Ю. В. Подлинник манифеста об отречении в Петрограде. // Отречение Николая II. С. 213–215.

1052. Хрусталёв В. М. Великий князь Михаил Александрович. С. 479–484.

1053. Расписка о приёме актов об отречении Николая II и Михаила Александровича. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2100. Л. 1.

1054. Допрос В. Б. Фредерикса. // ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 952.

1055. Разумов А. Подпись Императора. Несколько замечаний по «отречению Николая II». // Сайт Академии Российской истории http://www.ei1918.ru/nicolas_2/podpis_imperatora.

1056. Телеграмма генерала Ю. Н. Данилова генералу М. В. Алексееву. // Красный Архив. Исторический журнал. Т. 3 (22). —М.-Лг., 1928. С. 48.

1057. Пребывание Государя Императора в действующей армии. Февраль-март 1917. // РГИА. Ф. 516. Оп. 1 /доп./. Д. 25. Л. 12.

1058. Дневник Императора Николая II за 1917 г. Запись за 2 марта. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 265. Л. 66.

1059. Мордвинов А. А. Указ. соч.

1060. Ден Ю. Указ. соч. С. 119.

1061. Бубликов А. А. Указ. соч. С. 47.

1062. Мордвинов А. А. Указ. соч. С. 133.

1063. Там же. С. 125.

1064. Там же. С. 127.

1065. Дубенский Д. Н. Как произошёл переворот в России. // Отречение Николая II. С. 75.

1066. Мордвинов А. А. Указ. соч. С. 127.

1067. Тихменёв Н. М. Последний приезд Николая II в Могилёв. // Отречение Николая II. С. 209.

1068. Дубенский Д. Н. Как произошёл переворот в России // Отречение Николая II. С. 75.

1069. Дневник Императрицы Марии Феодоровны.

1070. Александр Михайлович, великий князь. Воспоминания Великого Князя.

1071. Вдовствующая Императрица Мария Феодоровна — греческой королеве Ольге. // ГАРФ. Ф. 686. Оп. 1. Д. 84. Л. 50–52. Пер. с дат. Ю. Кудриной.

1072. Обращение отрёкшегося от престола Императора Николая II к войскам. // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 1. Д. 2415. Л. 1–2.

1073. Дань светлой памяти Императора Великого Мученика. Сооружение креста-памятника и ознаменование 20-летия Екатеринбургской драмы. Издание Союза ревнителей памяти Императора Николая II. — Париж, 1939. С. 90.

1074. Дань светлой памяти Императора Великого Мученика. С. 90.

1075. Позднышев С. Распни Его. — Париж, 1952. С. 349.

1076. Мельгунов С. П. Судьба Императора Николая II после отречения. С. 40.

1077. Щербатов А. Из воспоминаний. // Новый журнал. № 227, 2002.

1078. Блок А. Указ. соч. С. 104.

1079. Никитин Б. В. Указ. соч. С. 232–233.

1080. Никитин Б. В. Указ. соч. С. 232.

1081. Деникин А. И. Очерки Русской смуты. — Париж, 1922. С. 255.

1082. Хрусталёв В. М. Великий князь Михаил Александрович. С. 533.

1083. Мордвинов А. А. Указ. соч. С. 136.

1084. Пронин В. М. Последние дни Царской Ставки. С.

1085. Александр Михайлович, великий князь. Воспоминания Великого Князя. С.

1086. Тихменёв Н. М. Последний приезд Николая II в Могилёв. // От речение Николая II. С. 211.

1087. Бубнов А. Д. В Царской Ставке. — М.: Вече, 2008. С. 221.

1088. Прощание отрёкшегося Государя. // РГВИА. Ф. 2003. Оп. 1. /доп./ Д. 1762 (1). Л. 3.

1089. Записка Николая Романова // Красный Архив. Исторический журнал. — М.-Л., 1927. Т. 2 (21). С. 53–54.

1090. Примечания к «Записке Николая Романова» // Красный Архив. Исторический журнал. — М.-Л., 1927. Т. 2 (21). С. 54.

1091. Телеграмма генерала М. В. Алексеева князю Г. Е. Львову. 4 марта 1917 г. // Красный Архив. Исторический журнал. — М.-Л., 1927. Т. 2 (21). С. 54.

1092. Там же. С. 72.

1093. Телеграмма генерала А. С. Лукомского генералу Н. Н. Янушкевичу // Красный Архив. Исторический журнал. — М.-Л., 1927. Т. 2 (21). С. 56.

1094. Телеграмма французского посла Палеолога П. Камбону из Петрограда 18 марта 1917 // ГА РФ. Ф. 601. Оп. 2. Д. 87. Л. 1.

1095. Позднышев С. Распни Его. — Париж, 1952. С. 349.

1096. Танеева (Вырубова) А.А. Страницы моей жизни. — М.: Благо, 2000. С. 163.

1097. Ден Ю. Указ. соч. С. 120.

1098. http://rasumovab.livejournal.com.

1099. Дневники Государя. // http://opetros.livejournal.com.

1100. М. Н. Покровский — жене. 27 июля 1918 г. // РГАСПИ. Ф. 147. Оп. 1. Д. 49. Л. 32а.

1101. Ден Ю. Указ. соч. С. 129.

1102. Иоффе Г. З. Революция и судьба Романовых. — М., 1992. С. 52.

1103. Боткин С. Д. Что было сделано для спасения Императора Николая II? // Русская летопись. Книга 7. — Париж, 1925. С. 208.

1104. Кольцов М. Отречение Николая II. С. 22.

1105. Ильин И. А. Манифест Русского Движения //«Слово». 1991. N 8. С. 83.

1106. Протоиерей Александр Шаргунов. Указ. соч. С. 12.

1107. Врангель П. Н. Указ. соч. Т. 1. С. 26.

1108. Решетников Л. П. Духовно-нравственные причины национальной катастрофы. // Материалы международной научной конференции Российского института стратегических исследований «Русский Исход как результат национальной катастрофы. (К 90-летию окончания Гражданской войны на европейской территории России)». — М.: Издание РИСИ, 2011.

1109. (Зайцев) Константин, архимандрит. Чудо русской истории. — М., 2000.

Приложение

С. П. Мельгунов

СУДЬБА ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II ПОСЛЕ ОТРЕЧЕНИЯ

1. Настроения в столицах

Судьба отрекшегося Государя неразрывным узлом была связана с половинчатой и подчас неопределенной политикой Временного Правительства. В изображении мемуаристов из числа членов Правительства поведение последнего в отношении к бывшему Императору всегда было ясно, определенно и благородно, что особливо подчеркивает Керенский в книге, изданной для иностранных читателей («La Veritè»). В действительности в лабиринте противоречий между фактами, документами и воспоминаниями не так легко разобраться и еще труднее объяснить эти противоречия даже после тщательного исследования вопроса о судьбе Царя следователем Соколовым, из кругозора которого многое ускользнуло в силу незнакомства его с материалом, которым мы можем теперь располагать.

Пойдем в своем обозрении по пути хронологическому. Начальная веха на нем встретится в виде первого сохранившегося и напечатанного протокола заседания Исп. Ком. Совета Р. и С. Д. от 3 марта, в котором несколько неожиданно зарегистрировано решение Исп. Ком. арестовать «членов династии Романовых».

Вот полный текст постановления, воспроизведенного по черновым записям: «1. Довести до сведения Раб. Деп., что Исп. Ком. Совета Р. и С. Д. постановил арестовать династию Романовых и предложить Врем. Прав. произвести арест совместно с Советом Р. Д. В случае же отказа запросить, как отнесется Вр. Пр., если Исп. Ком. сам произведет арест. Ответ Вр. Пр. обсудить вторично в заседании Исп. Ком. 2. По отношению к Михаилу произвести фактически арест, но формально объявить его лишь подвергнутым надзору революционной армии. 3. По отношению к Ник. Ник., ввиду опасности арестовать его на Кавказе, предварительно вызвать его в Петроград и установить в пути строгое за ним наблюдение. 4. Арест женщин из дома Романовых производить постепенно, в зависимости от роли каждой в деятельности старой власти. Вопрос о том, как произвести аресты, и организацию арестов поручить разработать военной комиссии Сов. Р. Д. Чхеидзе и Скобелеву поручено довести до сведения Правительства о состоявшемся постановлении Исп. Ком. Совета Р. Д.».

Пункт 4-й постановления как будто не оставлял сомнений в том, что проектируемый арест должен и может распространяться решительно на всех членов династии.

Чем было вызвано постановление, в протоколе ничем не мотивированное?.. Основываясь на «приложении» к напечатанному протоколу, гр. Коковцев в докладе своем заключал, что «Совдепу» уже известно было о предполагаемом отъезде Царя за границу, и что этот вопрос дебатируется в правительстве в «благоприятном смысле». Заключение докладчика основано было на явном недоразумении — он принял позднейшие неудачные объяснения комментаторов текста за мотивировку, данную в «приложении». Конечно, в «Совдепе» 3-го марта не могли знать об отъезде за границу, так как на этот день такого проекта еще не существовало: напомним, что Николай Александрович на вопрос делегатов при подписании отречения ответил, что он предполагает пробыть несколько дней в Ставке и затем переехать к семье в Царское Село. В правительстве, которое фактически еще не сконструировалось и как таковое еще не собиралось, не мог дебатироваться 3 марта вопрос о судьбе династии. На другой день косвенно этот вопрос поднялся на первом заседании правительства, как о том свидетельствует дошедший до нас несколько «апокрифический» протокол заседания 4 марта. В нем значится: «Министр Иностр. Дел доложил, что Совет высказался за „необходимость выдворить членов императорской фамилии из пределов Российского Государства, полагая эту меру необходимой по соображениям политическим, так и не безопасностью их дальнейшего пребывания в России“». Члены правительства признали, что «распространить эту меру на всех членов нет достаточных оснований, но такая мера необходима для Николая II и Михаила Александровича и их семей. Нет надобности настаивать на выдворении за пределы России — достаточно ограничить их местопребывание и возможность свободы передвижения». Мы не имеем возможности определить, что в этой информации и в этом разговоре должно быть отнесено на счет неудачной формулировки наспех составленной протокольной записи, но последняя все же обрисовывает контур постановки династического вопроса на другой день после завершения государственного кризиса.

Надо отметить, что утверждение большевистского летописца Шляпникова, что будто бы «вопрос об аресте Николая с семьей обсуждался неоднократно до 3 марта», т. е. до отречения, что только пребывание царя на фронте «ставило Исп. Ком. в полную невозможность предпринять шаги к аресту», и что к аресту царя «стали готовиться с того момента, когда получены были известия о прибытии Николая на ст. Дно и Псков», относится целиком к области мемуарного воображения.

Возможно, что в Выборгском районе, где с самого начала были сильны большевистские тенденции и высказывались уже 28 февраля пожелания отдельными лицами о предании царской семьи «суду революционного народа», но это не могло быть лозунгом для рабочей среды, а тем более в Исп. Ком., ибо это было бы слишком несуразно и наивно в тот момент, когда в революционной столице распространилось известие, что царь в Ставке подготавливает движение войск на подавление мятежного Петрограда. Внешне настроение большевиков, членов Исп. Ком., было совсем иное. Конечно, не отказ умцев в ночь соглашения с представителями Совета включить в договор пункт о непредрешении формы правления побудил Исполн. Ком. принять постановление об аресте, как то утверждает член «военной комиссии» Мстиславский. Этот отказ не нарушил соглашения, не нарушила его непосредственно в преждевременная речь Милюкова 2 марта, по существу очень далекая от простой агитации в пользу монархии, так как она пыталась поставить союзников перед фактом продолжения после революционного переворота монархического строя (с не имеющей значения оговоркой — до Учред. собрания). Нарушил равновесие тот отклик, который дало население столицы. Позиция Исполн. Комитета окрепла. Настойчивость «фактического главы» нового правительства действительно обеспокоила советских деятелей, и тогда, когда произошло без осложнений отречение, когда отодвинулась надвигавшаяся гроза, явилась мысль изолировать мыслимых конкурентов и пресечь в корне возможность реставрационных попыток. Только так, на мой взгляд, можно объяснить постановление Исп. Ком. 3 марта. Деятели революции из левого крыла общественности не ощущали моральной ответственности перед носителем прежней власти, ибо не принимали непосредственного участия в переговорах об отречении. Для них император был низложен и, если он представлял опасность, его надлежало изолировать. Руководило чувство целесообразности, а не политической чести. Большой скрупулезности в этом отношении они не проявили, так как только формально можно было говорить, что на них не лежала ответственность, которую устанавливал добровольный отказ от власти Императора. Но справедливость — не символ революции. Находя опору в настроении толпы, они прямолинейно ставили вопрос перед новым правительством.

Прошло два дня. Положение как будто бы не изменилось. Впоследствии скажут, что Исп. Комитет вынужден был действовать исключительно под давлением рабочих, которые настойчиво требовали ареста Николая I. Обер-гофмейстерина Нарышкина, не соприкасавшаяся и по своему возрасту и по своему положению с массами, занесла в дневник 5 марта:

«Опасна кровожадная чернь, — отречение ее не удовлетворило, жаждет цареубийства». Наблюдение это — в большой степени книжный анализ, нежели отзвук реальной современности, — автор дневника не чужд был истории и рассказывал Императору эпизоды из революции 48-го года.

Мотив подхватили современники и мемуаристы, даже вышедшие из иной среды, чем та, к которой принадлежала Нарышкина, между тем довольно трудно подтвердить его достаточным числом фактических иллюстраций. С большим правом можно сказать, что инициатива ареста отрекшегося Государя исходила из руководящих кругов революции — не столько из чувства исторического или революционного возмездия, сколько по соображениям тактическим. Достаточно характерно, что в специальных изданиях, посвященных описанию настроения рабочих в первые мартовские дни, большевистские архивариусы могли собрать весьма незначительное количество материала, которым можно было бы подтвердить крайнее волнение, которое будто бы наблюдалось в рабочей среде в связи с фактом пребывания Царя на свободе. К таким изданиям принадлежит собрание документов о «Рабочем движении в 1917 г.», которое вышло в 26 м году в серии «Архив Октябрьской Революции». Здесь, между прочим, напечатаны резолюции принятия на рабочих собраниях по поводу постановления Совета 5 марта о необходимости прекратить забастовку и возобновить работу. В некоторых резолюциях, протестовавших против ликвидации стачки с «оборонческой» точки зрения, ввиду того, что «революционная волна еще не захватила всей России», что «старая власть еще не рухнула» и «победы над врагом еще нет», встречается пункт с требованием устранения «Дома Романовых» для предупреждения всякой попытки к контрреволюции. Отличительной чертой этих немногочисленных резолюций (их приведено всего 4 является их однотипность, — даже в терминологии: «борьба с царем еще не закончилась», «глава с целой ратью (вар. — „шайкой“ еще не изолированы», «даже жертвы борьбы (вар. — „революции“ еще не похоронены», «считаем, что постановление (возобновления работ преждевременно, но не желая вносить дезорганизации в ряды демократии» и т. д. Резолюция рабочих «Динамо» выражалась более сильно: «Дом вампиров Романовых», «Кровожадный Николай, отрекшийся, но еще находящийся на свободе», «Мы не гарантированы, что этот вампир не сделает попытки снова появиться на арене нашей жизни». Нет сомнения, что все эти резолюции по образцу, заранее заготовленному, вышли из большевистского источника, притом из «левой» группы данной фракции. Резолюция рабочих «Динамо» возмущается тем, что Совет вместо того, чтобы обратиться к народу Германии с призывом «прекращения бойни», призывает «приготовлять снаряды» — «понятно, почему мы с ним не пойдем рука об руку».

Указанные резолюции завершаются коллективным заявлением в Исп. Комитет, помеченным 7 марта и подписанным несколькими десятками членов Совета, с требованием, чтобы «Времен. Правительство безотлагательно приняло самые решительные меры к сосредоточению всех членов Дома Романовых в одном определенном пункте под надлежащей охраной народной революционной армии». Мотивом этого «сосредоточения» (термин «ареста» не употреблен выставляется «крайнее возмущение и тревога в широких массах рабочих и солдат, (ни одной солдатской резолюции за этот день не отмечено тем, что „низложенный с престола Николай II Кровавый, уличенный в измене России, жена его, сын его Алексей, мать его Мария Федоровна, а также все прочие члены Дома Романовых находятся до сих пор на полной свободе и разъезжают по России и даже на театр военных действий, что является совершенно недопустимым и крайне опасным для восстановления прежнего режима и спокойствия в стране и в армии и для успешного хода защиты России от внешнего врага“».

Так было в Петербурге. В другом столичном центре, в Москве, еще более определенно проявлялась инициатива верхов. Местные «Известия» № 4, определенно большевистского направления, требовали 5 марта заключения Царя в тюрьму. Поставлен был этот вопрос «в более мягкой форме» и вызвал «горячие дебаты» и в Комитете Обществ. Организ. 6 марта. «Хотя нельзя сомневаться в силе революционного движения, — говорилось на собрании по отчету „Рус. Вед.“, — но для общественного успокоения необходимо прекратить свободу передвижения отрекшегося от престола Николая II: бывшему Императору должно быть предложено место жительства без права перемещения из него». В результате прений Комитет доводил до сведения Правительства, что он видит в свободном передвижении бывшего Царя опасность и просит «подвергнуть Царя и членов его семьи личному задержанию».

Подлинное настроение масс с достаточной очевидностью сказалось в Москве на другой день, когда в Москву прибыл Керенский. Мемуарист так изображает сцену, происшедшую в заседании Совета 7 марта: «Отвечая на яростные крики — „смерть Царю, казните Царя“, Керенский сказал: — „Этого никогда не будет, пока мы у власти“». «Временное Правительство взяло на себя ответственность за личную безопасность царя и его семьи. Это обязательство мы выполним до конца. Царь с семьей будет отправлен за границу, в Англию, я сам довезу его до Мурманска». — Так написано в русском тексте воспоминаний Керенского, в иностранном издании автор подчеркивает, что он вынужден был сделать намек и разоблачить правительственный секрет в силу настойчивых (aves tant de vehъmenceтребований Московского Совета. — «Вся атмосфера изменилась, словно под ударом хлыста», когда был поднят вопрос о судьбе Царя. Ответ Керенского вызвал, по его словам, в советских кругах величайшее негодование против Временного Правительства.

Московские газеты того времени несколько по-иному освещают характер собрания, — не только буржуазные «Русские Ведомости», но и соцалистическо-меньшевистский «Вперед». — «На эстраде стоит петербургский гость с широкой красной лентой, весь бледный, красный букет в его руках дрожит. Он говорит, что отдал русскому пролетариату и крестьянству в лице Совета свою жизнь и просит доверия. Бурные крики: „Верим, верим…“ — и новая овация. Затем на вопросы, заданные из среды собрания: „Где Романовы?“, Керенский отвечает: „Николай II покинут всеми и просил покровительства Временного Правительства… Я, как генерал-прокурор, держу судьбу его и всей династии в своих руках. Но наша удивительная революция была начата бескровно, и я не хочу быть Маратом русской революции… В особом поезде я отвезу Николая II в определенную гавань и отправлю его в Англию… Дайте мне на это власть и полномочия“. Новые овации, и Керенский покидает собрание».

Позже в заседании Совещания Советов 1 апреля политический единомышленник министра юстиции с.р. Гедеоновский подтверждал, что заявление Керенского «вызвало целую овацию». Тему о «Марате русской революции» новый генералпрокурор затронул и в других московских собраниях, который он посетил в тот день. В Совете присяжных поверенных, где ему был поставлен вопрос: «Всех беспокоит судьба Николая II». «Судьба династии в руках Времен. Правит. и в частности генерал-прокурора, — ответил Керенский. — Никакой опасности для нового строя члены династия не представляют. Все надлежащие меры приняты». Раздались отдельные голоса, спрашивавшие о правильности слухов, «будто бы Романовы на свободе», а Николай II в Ставке и в собрании солдатских и офицерских делегатов, министр вновь успокоительно отвечал: «Романовы в надежном месте под надежной охраной». Это заявление вызвало новые «овации», но аудитория сразу «замерла», потому что переутомленному оратору стало дурно. Вероятно, он сквозь туман воспринимал в этот день действительность, которая потому и отпечаталась в его памяти в формы, не совсем соответствующие тому, что было. Троцкий в своей «истории» будет уверять читателей, что декларация Керенского в Москве 7 марта встречалась восторженно дамами и студентами, но низы всполошились: «от рабочих и солдат шли непрерывные требования — арестовать Романовых». Соответствующие данные, однако, Троцким не приведены.

Как будто можно сделать определенный вывод — никаких кровавых лозунгов в смысле расправы с династией никто (разве только отдельные, больше безымянные демагогив первые дни в массу не бросал.

В массах не было заметно инстинктов «черни», жаждущей мести и эшафота. Призыв к гуманности вызывал энтузиазм.

Керенский совершенно напрасно перед иностранным читателем рисует картину противоположную — как он рисковал потерей авторитета и престижа в глазах масс, противодействуя требованиям жестокой расправы с царем, с павшей династией и ее слугами. Бывшему руководителю революционной юстиции тем более следовало бы быть осторожным, что, может быть, в его экспансивном воображении, под гипнозом традиции «великой французской революции», вспоминать которую он любил в первые дни, вставал образ знаменитого королевского процесса ХVIII века и возможная судьба Николая II рисовалась в виде судьбы Людовика XVI. Керенский с негодованием отвергает «старческий бред» Карабчевского, рассказывавшего, что при первом официальном посещении 3 марта Петербургского Совета прис. поверен. министр юстиции намекал на возможный процесс со смертным исходом для бывшего венценосца. Сцена, переданная в воспоминаниях старого адвоката, весьма вероятно не соответствовала той картинности, с которой она изображена. Но дело ведь не в этой внешности. Зарудный, первый товарищ министра юстиции, человек иного лагеря, нежели Карабчевский, по существу подтвердил позже в публичном докладе «Падение Врем. Правит.», сделанном в Москве в 24-м году, рассказ Карабчевского. Зарудный утверждал, что Керенский был первоначально противником декларативной отмены смертной казни, потому что считал необходимым смертный приговор в отношении Николая II. (Сведения о докладе Зарудного заимствую из воспоминаний С. р. Вознесенского. Версия Зарудного объясняет непонятную задержку с опубликованием только 12 марта указа об отмене смертной казни, задержку, побудившую редакцию петербургской газеты «День» поставить Временному Правительству вопрос — газета указывает на распространившийся слух о том, что на Времен. Правительство оказывается в этом отношении влияние со стороны. Общественное мнение (далеко не только демократическоев России издавна и твердо усвоило отрицательный взгляд на смертную казнь, поэтому молчание революционного правительства вызвало всеобщее недоумение, о котором 7 марта в Москве в Комитете Обществ. Организаций говорил известный общественный деятель доктор Жбанков, один из самых страстных поборников уничтожения смертной казни. Понятно, что Керенский, всегда бывший среди боровшихся за уничтожение смертной казни, легко скинул «тогу Марата», ему действительно не свойственную.

Проф. Пэре в предисловии к книге Керенского («La Veritè» отмечает (оговорившись, что он не знает насколько это точно), что, как говорят, Царь, отдавая себе отчет, что одной из причин отмены смертной казни было желание спасти его, и с присущей ему простотой сказал, что это великая ошибка и лучше было не озабочиваться его спасением. Творцом этой наивной легенды является, возможно, сам Керенский, который об этом говорил при первом свидании с Царем. Так утверждали члены царской семьи и еще точнее: так показал при допросе у Соколова гувернер наследника Жильяр, сославшись на слова своего малолетнего воспитанника, Керенский не помнит, но допускает возможность, что он говорил в этом смысле. Если Керенский не сам создал легенду, то он усвоил ее. В 17 м году он намекал об этом бар. Мейендорфу (его письмо в «Посл. Нов.»). Также связывал он акт 12 марта с судьбой царя в Парижском докладе, прочитанном в 36 м году.

Эту легенду в свое время усиленно поддерживали большевики, когда Врем. Правительство сочло себя вынужденным частично восстановить смертную казнь: в резолюции «Путиловских рабочих» 11 августа прямо говорилось, что правительство отменило в свое время смертную казнь, чтобы спасти жизнь Николаю Романову и его приспешникам.

Итак, никакой специфической атмосферы цареубийства в первые дни революции не было — это плод досужей фантазии некоторых мемуаристов. Но действительно было опасение (не только в советских кругах), что Царь находится на свободе. Неуверенность, ощущаемая всеми, — слишком легко дался переворот, а «чудес» в жизни, казалось, не бывает. Даже «Русские Ведомости» осторожно указывали на эту опасность в день, когда революционное действие, свергшее старый режим, формально было закончено: «Нужно помнить, что реакция раздавлена и бессильна до тех пор, пока господствует единение. Всякий раскол вдохнет в нее новую жизнь и новые силы» (статья 3 марта). Поэтому решительная позиция Петроградского Совета встречала широкий отклик. Общественное мнение, как мы видели, совершенно не отдавало себе ясного отчета, при каких условиях произошло отречение Императора.

6 марта Исп. Комитет выступает уже более решительно, переходя от слов к действию. В протоколе заседания этого дня записано: «Чхеидзе докладывает о своих переговорах с Времен. Правительством относительно ареста Дома Романовых. Правительство до сих пор окончательного ответа не дало. От ген. Алексеева поступило заявление от имени Николая Романова о желании его прибыть в Царское Село. Времен. Правительство, видимо, против этого не возражает. Один же из министров заявил, что если Исп. Ком. Совета Раб. и Солд. Депутатов окончательно решил арестовать Николая, Времен. Прав. сделает все, чтобы облегчить Исполн. Комитету выполнить эту задачу».

В информации Чхеидзе не может не остановить внимания заявление, сделанное одним из министров как бы от имени всего правительства. Комментаторы с легкостью подставляют здесь имя Керенского — «представителя» Совета в правительстве. Между тем Керенскому не совсем свойственна была такая закулисная тактика, гораздо естественнее предположить внушение со стороны Некрасова, который разделял взгляды радикальной части «цензовой общественности», склонявшейся к необходимости изоляции отрекшегося Царя. Не будем пока комментировать перспективы, которые открывались перед Исп. Ком. неизвестным вам членом правительства. Согласно протоколу, Исп. Ком. постановил: «Немедленно сообщить военной комиссии… о принятии мер к аресту Николая Романова».

Суханов несколько по-иному освещает этот вопрос. В его объяснениях одно должно быть заранее отвергнуто — это полученное будто бы сообщение о том, что «Николай с семьей уже бежал за границу», т. е. мотив, который Шляпников выставил для объяснения постановления об аресте, вынесенного еще 3 марта. Было ясно для всех, что, по мнению Суханова, пустить монарха, «недовольного своим народом», за границу было бы такой «сверхъестественной близорукостью», которой нельзя было ожидать от Испол. Комитета. Это объяснение — отзвук позднейшего, о котором предстоит еще сказать. В действительности 6 марта, говоря словами Суханова, шла речь именно о том «обломке крушения», о том «огрызке величия», который блуждал в страхе «без надлежащего смысла и без всякого к нему внимания».

«Ввиду позиции, занятой Мариинским дворцом, — повествует Суханов, — было принято очень быстро и единодушно, что дело Романовых Совет должен взять в свои руки».

Но что же делать с Романовыми?.. Об этом некоторое время спорят, и, судя по тому, что в конце концов остановились на временной мере, истина рождалась здесь довольно туго… Как будто кто-то слева требовал непременно Петропавловки для всей семьи, ссылаясь на пример собственных министров Николая и на прочих слуг его. Но не помню, чтобы стоило большого труда смягчить решение Исполн. Ком. Была решена временная изоляция самого Николая, его жены и детей в Царскосельском Дворце. Больше разговоров возникло по поводу того, что делать с прочими Романовыми… Кажется, было решено за границу не пускать никого и всех по возможности прикрепить к каким-нибудь своим усадьбам. Все это должно было быть продиктовано Времен. Правительству на предмет соответствующих распоряжений… Но этого было недостаточно. Ведь по нашим сведениям Романов был уже в дороге… Ограничиться требованием, хотя бы и ультимативным, к Времен. Прав. было нельзя. Исполн. Ком. без долгих разговоров, без всяких вопросов о своих функциях и правах, постановил дать приказ по всем жел. дор. задержать Романовых с их поездом, где бы они ни находились, и сейчас же дать знать об этом Исп. Ком. А затем один из членов Исп. Ком. с подобающей свитой был отряжен для ареста Николая в том месте, где будет остановлен его поезд, и для водворения всей царской семьи в Царское Село. Предназначенный для этой цели член Исп. Ком. был Кузьма Гвоздев… Выполнить свою миссию Гвоздеву не пришлось. Времен. Прав. быстро и послушно взялось выполнить требование Исп. Ком. Еще раньше, чем на другой день Керенский в Москве успел «под личным наблюдением» препроводить Николая в Англию, правительство постановило «лишить его свободы», изолировать в его старой резиденции, о чем и опубликовать «во всеобщее сведение».

Примечания

1

Иосиф Зеевич Трумпельдор (1880–1920). Деятель сионистского движения. Герой русско-японской войны, в которой потерял руку. Георгиевский кавалер, первый русский офицер иудейского вероисповедания. В 1911 году репатриировался в Палестину, вступил в ряды британской армии. Погиб в бою с арабами. — Прим. автора.

2

Т. н. иркутского временного правительства.

3

Поясним здесь, что мы, конечно, имеем в виду прижизненное издание воспоминаний М.Г. Распутиной на французском языке (Solovieff-Raspoutine Marie. Mon pиre Grigory Raspoutine. Mйmoires et notes. — Paris: J. Povolozky & Cie Editeurs, 1925.), а не фальшивку: Распутина Матрёна. Распутин. Воспоминания дочери. — М.: Захаров, 2002.

4

Дальнейший путь архимандрита Андрея был очень непрост. Сначала он приветствовал Февральскую революцию, затем вступил в молитвенные сношения со старообрядцами, затем ушел в так называемую катакомбную церковь, назвал Местоблюстителя патриаршего престола предателем Христа и был расстрелян большевиками в 1937 г.

5

Правда, в своих показания ЧСК В.Н. Воейков утверждал, что «Государь составил телеграмму Родзянко и приказал отправить её по Юзу. Это была довольно длинная телеграмма, смысл её был тот, что он желает дать ответственное министерство, одним словом, пойти навстречу всем желаниям общества». Допрос В.Н. Воейкова. // ГА РФ. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 949. Л. 27.

6

Любопытно, что Гучков с Шульгиным путаются не только в авторстве проекта манифеста, но даже в часе своего отъезда в Псков. Шульгин пишет, что это было раннее утро («чуть серело…»), Гучков — что это была середина дня.

7

Заранее назначенного наследника (франц.).

8

Узнав о приказе Императора Николая II, Дж. Бьюкенен писал: «Государь показал себя с самой благородной стороны. Все личные соображения были им отброшены, и все его мысли были направлены на благо Родины».

9

Интересно, что в цитируемой уже нами книге Е.И. Мартынова приводится текст манифеста в пользу Михаила Александровича из «архивных документов, напечатанных проф. В.Н. Сторожевым». Согласно Сторожеву, этот документ начинается заголовком «Манифест», далее идёт общеизвестный текст манифеста. Что это — четвёртый вариант «подлинника»? (Мартынов Е.И. Указ. Соч. С. 173).

Content

Петр Валентинович Мультатули
КРУГОМ ИЗМЕНА, ТРУСОСТЬ И ОБМАН
Подлинная история отречения Николая II

Предисловие

Часть 1 Император Николай II и февралисты 1917 года

Вступление

Глава 1 Тайные силы Запада

«Круглый Стол» и Бродвейская финансовая группа

Участие англо американского тайного сообщества в свержении русской монархии

Глава 2 А. И. Гучков, «сектантская» оппозиция и «прогрессивный блок»

А. И. Гучков и «сектантская» оппозиция

Военно промышленные комитеты, «Группа Кривошеина» и «Прогрессивный блок»

Заговор Гучкова

Рабочая группа и планы заговорщиков

Глава 3 А. Ф. Керенский и Великий Восток народов России

Глава 4 Заговор генералов

Глава 5 Убийство Г. Е. Распутина как важный этап заговора

Часть 2 Император Николай II: отречение, которого не было

Глава 1 Отъезд императора Николая II в Ставку Верховного главнокомандования: причины и последствия

Почему Царь не прибегал к репрессиям?

Отъезд Государя в Ставку

Глава 2 Император Николай II в Ставке Верховного главнокомандования. 23–27 февраля 1917 г.

22 февраля 1917 г. Среда. Собственный Его Императорского Величества поезд

23 февраля 1917 г. Четверг. Царская Ставка. Могилёв

23 февраля 1917 г. Петроград

24 февраля 1917 г. Пятница. Царская Ставка. Могилёв

24 февраля 1917. Петроград

25 февраля 1917 г. Суббота. Царская Ставка. Могилёв

25 февраля 1917 г. Петроград

26 февраля 1917 г. Воскресенье. Царская Ставка. Могилёв

26 февраля 1917 г. Петроград

27 февраля 1917 г. Понедельник. Царская Ставка. Могилёв

27 февраля 1917 г. Петроград

Глава 3 Император Николай II по пути в Петроград. 28 февраля — 1 марта 1917 г

Ночь 28 февраля 1917 г. Собственный Его Императорского Величества поезд

28 февраля 1917 г. Вторник. Собственный Его Императорского Величества поезд

28 февраля — 1 марта 1917 г. Петроград

Изоляция Императрицы Александры Феодоровны, царских детей и Великого Князя Михаила Александровича

Взаимодействие Ставки и революционного правительства

Конец экспедиции генерала Н. И. Иванова

1 марта 1917 г. Среда. Собственный Его Императорского Величества поезд

Глава 4 Отречение, которого не было

Псков. Вечер — ночь 1 марта — утро — день 2 марта 1917 г. Среда — четверг. Собственный Его Императорского Величества поезд

Псковские «манифесты». Подлинники или фальшивки?

«Манифест» Императора Николая II об Ответственном министерстве

«Манифест» Императора Николая II об отречении от престола в пользу своего сына Наследника Цесаревича Алексея Николаевича

«Манифест» отречения Императора Николая II в пользу Великого Князя Михаила Александровича

Зачем А. И. Гучков и В. В. Шульгин ездили в Псков 2 марта 1917 г.?

Была ли передача престола Великому Князю Михаилу Александровичу «внезапным решением» Императора Николая II?

Таинственный манифест

Таинственные манипуляции с «манифестом» 3–4 марта 1917 г

Причины отъезда Государя в Ставку, прощание со Штабом и последний «приказ» войскам

Почему дневники Царя противоречат реальным событиям?

Почему Государь молчал?

Духовный подвиг Императора Николая II

Список использованных источников и литературы

1. Архивные источники

2. Опубликованные источники

3. Мемуарная литература

4. Монографии

5. Библиографии на иностранных языках

6. Изданные источники на иностранных языках

7. Статьи в периодической печати

8. Интерактивные материалы

Примечания

Приложение

С. П. Мельгунов СУДЬБА ИМПЕРАТОРА НИКОЛАЯ II ПОСЛЕ ОТРЕЧЕНИЯ

Примечания