Детские ладошки

Петко Тодоров

Молодые болгарские фантасты

К фантастике литература обращается с незапамятных времен, но в Болгарии исторически обусловленное развитие научно-фантастической литературы началось менее полвека назад. И если раньше произведениям этого жанра принадлежало скромное место в общелитературном процессе, то в последние два десятилетия болгарская фантастика уверенно шагнула вперед.

Сборник «Детские ладошки» поможет читателям познакомиться с молодым поколением писателей-фантастов, в активе которых имеется одна или несколько книг.

Разумеется, болгарская фантастика вряд ли могла добиться значительных успехов, если бы не опиралась на творчество писателей старшего поколения, таких как Георгий Илиев, еще в тридцатые годы утверждавший образ ученого как человека, обязанного защищать гуманистическую направленность науки в эпоху бурного научно-технического прогресса.

Или на произведения Светослава Минкова, в которых поднимались социальные проблемы общества, напичканного техническими достижениями и раздираемого политическими распрями.

О творческом же сообществе фантастов, о коллективных: усилиях, направленных на создание национальной модели научной фантастики, можно говорить лишь применительно к шестидесятым годам.

Творчеству Павла Вежинова, Эмила Манова, Александра Герова и Любена Дилова не свойственно отмеживание от общего процесса развития художественной литературы, что выгодно отличает его от творчества их западных собратьев по жанру. Как правило избегая оригинальничанья и стараясь не выпячивать чудеса технического прогресса, фантасты старшего поколения обращались к актуальным социально-этическим и психологическим проблемам, делились с читателями философскими раздумьями, пеклись о высокой художественности.

Реалистическая литература неизменно ставила во главу угла человека. Этому принципу остались верны и молодые болгарские фантасты. Их произведения поражают своей зрелостью и завершенностью.

Яркие, непохожи одна на другую книги, в которых ярко проявляется своеобразный почерк каждого автора, совершенно невозможно отнести к разряду занимательного чтива. В вошедших в сборник произведениях космические приключения, описание жизни в далеком будущем служат лишь поводом для того, чтобы порассуждать о непреходящих человеческих ценностях. Заметно повысился и художественный уровень фантастики. Она сумела избавиться от налета провинциальности, заметного в прошлом на фоне лучших зарубежных образцов. Этому, безусловно, способствовало как внутреннее развитие жанра, так и знакомство с творчеством крупнейших мировых фантастов и прежде всего советских. Читатели Болгарии широко знакомы с книгами Станислава Лема, Ивана Ефремова, братьев Стругацких, Кира Булычева, Рея Брэдбери, Йозефа Несвадбы, Ильи Варшавского, Кондрада Фиалковского, Герберта Уэллса…

Еще раньше они успели полюбить произведения Ал. Толстого, Карела Чапека, Александра Беляева и, разумеется, большинство романов Жюля Верна.

Широкий спрос на фантастику заставил резко повысить количество издаваемых произведений болгарских писателей-фантастов. В ряде издательств стали выходить специальные библиотечки фантастической литературы. Страницы молодежной печати, а также ставшие традиционными фестивали фантастики, эвристики и прогностики всячески способствовали контактам читателей с фантастами старшего поколения и теми, кто недавно начал осваивать этот жанр. Немаловажную роль сыграл интерес молодежи к возрожденному в фантастике образу положительного героя, смело преобразующего мир.

Назрела необходимость в появлении нового периодического издания, которое и стало выходить с нынешнего года под названием «Фантастика, эвристика, прогностика».

В целом можно сказать, что в последние годы благодаря творчеству молодых болгарская фантастика стала еще пристальнее вглядываться в человека, не забывая при этом заботиться о повышении художественных критериев. Вероятно, именно этим прежде всего объясняется повышение читательского спроса на произведения этого жанра. Не будет преувеличением сказать, что успех обусловлен и идейно-художественными достоинствами.

В сборник «Детские ладошки» вошли рассказы тринадцати молодых авторов-фантастов. Большинство из них родились после 1950 года. Нарочно не называю их имен — пусть прежде читатель познакомится с самими произведениями, так будет легче запомнить и писательские имена. Понятно, что представление этих авторов советскому читателю связано с определенным риском, как рискованна любая встреча публики с незнакомым ей автором. Рисковал и составитель сборника, поставив рядом произведения столь непохожих по творческому стилю и направлениям художественного поиска авторов. Но риск этот оправдан, ибо молодым следует смелее штурмовать рубежи большой литературы.

Остается только пожелать им успехов!

Агоп Мелконян

Плач после боли

Преодолевая отвращение, он прикоснулся к разбухшему от прилива крови телу Змеевидной, провел ладонью по ороговевшему хребту, погладил мягкие, осклизлые складки шеи. Вздрогнув от неожиданной ласки, она прижалась к камню и вздохнула, обнажив белые резцы.

«Оставь посевы воспоминаний. Равнина велика, она впитает их. Посевы прорастут, жилистые стебли ростков пережитого встанут над полем, сопротивляясь ветру и не поддаваясь времени. Потом явится Великий Ароа и начнет свою жатву, примется косить побег за побегом, страдая от боли, ибо жатва для него — это всегда великая скорбь. Только в Великом Ароа осталось жить сострадание».

Лаской благодарности он хотел успокоить свою бунтующую совесть, предчувствие роковой неизбежности прощания полнило душу яростью и тоской. На стартовой площадке в нетерпении застыла серебристая игла звездолета, готового грохотом плазменных двигателей сотрясти тишину утреннего неба.

«Здесь останутся семена. Пройдет горький дождь, кора вберет его в себя и даст семенам жизнь. В сезон дождей я превращусь в мертвую чешую, спрячусь в расселину, перестану дышать и думать. Вокруг меня зашумят струи горького желтого дождя, разъедающего камни, и, проснувшись, я увижу причудливый рисунок, оставленный стекающими ручейками. Целых полгода я буду оставаться мертвой, тонкой и прозрачной, как оболочка семени, а потом буду в одиночестве бродить по земле в поисках новых рисунков, оставленных дождем. Помню, как ты жалел о том, что единственному живому и разумному существу, обитающему на этой планете, приходится по полгода проводить в состоянии летаргии. Не отказывайся… Да, ты не сказал, но подумал. Полгода я мертва. Полгода — одинока. Всё так и есть».

Он так и не понял, что удерживало его подле Змеевидной. А теперь поздно. Ладонь его коснулась гноящихся глаз существа, но тут же он осторожно отвел руку. Хотел что-то сказать, но слова застревали в горле, сворачиваясь в комок и не давая дышать. Ему приходилось бороться со страхом и отвращением, накатившимися вместо благодарности, поэтому он отворачивался и молчал.

«Знаю, что вызываю в тебе чувство брезгливости. Горький дождь превратил мою кожу в кору, слабый свет почти ослепил. Помню, как ты сказал: „Жуткие глаза, как у слепого, грязно-желтые, с кровавыми прожилками“. Еще ты сказал: „Кожа у нее ороговела от кислотных дождей“. Вернее подумал, когда впервые увидел меня и твоя рука легла на смертоносный предмет, висевший у тебя на поясе. Почему ты не воспользовался им? Это случилось сразу после дождя, я лежала беспомощная, с помутившимся рассудком, почти без признаков жизни. И если бы ты дал убийце на твоем поясе заговорить…»

Над горизонтом висит рваное желтое облако. Оно только что появилось на свет, но вскоре превратится в огромную злобную тучу, просверлит небо молниями, громом всколышет воздух, а потом на землю упадут первые тяжелые капли дождя, способные растворить звездолет, превратив его беловатую кашицу.

«Великий Ароа будет гневаться. Он приходит в середине сезона засухи и начинает жатву. Великий Ароа спускается с другой земли, с той, что ближе всего к солнцу, к моему солнцу. Я не знаю, как он сюда попадает, но знаю, что он собирает жесткие стебли и даже не смотрит в мою сторону. А ты не хочешь оставить здесь еще немного от себя, раздражаешься, прячешь свои воспоминания, хотя все равно не можешь воскресить их. А я могу воскресить их для тебя. И для той, что прилетела с тобой. Хочешь?»

От его желания уже ничего не зависит, потому что вдали показался силуэт Марины. Она шагает усталой походкой и в утреннем мареве кажется почти бесплотной.

Дующий со стороны гор ветер пытается играть с прядями ее волос, но она наматывает их на руку и спокойно продолжает движение.

— Не нужно, Марина, — говорит он, когда женщина подходит к нему почти вплотную. — Мы оба устали.

— Ты это брось, дружок.

— Нам предстоит взлетать, а ты совсем выбилась из сил.

Марина делает еще несколько шагов и садится прямо на сухую землю.

— Ты поговорил с нею?

— Она согласна. Но ты же знаешь — она всегда соглашается! Она ненасытна и алчна, как пресмыкающееся. Будь ее воля — она бы совсем опустошила нас.

Марина молчит, и он понимает всю бессмысленность своего сопротивления.

«Идет сезон дождей, вы покидаете меня, я остаюсь одна, сухая и слабая, как след от высохшей слезы. А вы можете посеять здесь свои воспоминания, равнина впитает их. Равнине они нужны. Как нужны они Великому Ароа. Помню, как вы восхищались: „Какие изумительно чистые кристаллы кремния!“ Это было, когда вы впервые увидели растущие на равнине прозрачные кусты. А это были проросшие воспоминания. Я способна пробуждать от сна прошлое, засеивать им равнину, а потом придет Великий Ароа и станет косить их — стебелек за стебельком. Ты видишь — она ждет, ждет. Она хочет, чтобы мы снова проделали это».

— Но я не хочу, Марина. Имею же я право — ведь половина его принадлежит мне, правда?

— В последний раз!

— Мне это осточертело! Меня тошнит от всей этой мультипликации! Мы проделали это десятки раз, со всеми отвратительными подробностями! Я не выдерживаю, я астронавт, а не палач! Господи, и все это ради одного писка!

Марина нежно гладит Змеевидную, пробуждая свое прошлое.

В изоляторе чисто и покойно. Слышно только приглушенное жужжание, доносящееся из коробки коагулятора.

— Я больше не могу, Андрей! Боль становится невыносимой! Как будто поясница у меня вот-вот переломится!

— Потерпи чуточку. Не волнуйся, организм сам подскажет начало. Мы назовем его Европио, он вырастет очень умным, верно?

Он смотрит на ее конвульсивно содрогающийся живот, на пальцы, до посинения впившиеся в кожаные подлокотники, на ступни, судорожно ищущие опоры в пространстве.

— Впервые приходится выступать в роли акушерки Думаешь, мне не хватает ловкости? Конечно, ведь я всего лишь астронавт. В школе нам что-то объясняли по этому поводу, но ведь это была теория. Правда, вчера я прочитал всю необходимую литературу, которая нашлась у нас на борту.

Она закусила губы до крови. Тишина в звездолете внезапно взрывается от крика, эхо которого прокатывается по коридорам, отражаясь от стен и задраенных люков и раскалывая Андрею череп. Крик этот символизирует начало. На рукавицах появляются алые пятна крови, на лбу, покрытом испариной, пульсирует жилка. Розовый бугорок темечка, устремленного вперед, надежда, связанная с мягко сжимаемой пуповиной. Малюсенький человек, пролетевший сотни миллионов километров после своего зачатия, чтобы родиться под светом кометы. И детский плач, рвущийся сквозь окровавленную слизь, как первая жалоба, первый укор этому миру.

— Мальчик, Марина, мальчик! Мой Европио!

— Подними его повыше, Андрей. Я хочу видеть его.

Через минуту плач прекращается, коленки безжизненно прижимаются к животику, маленькие губки синеют, а стрелка пульсометра замирает на нуле.

Она лежит на сухих комьях, в нескольких метрах от покрытой слизью пасти Змеевидной. Ноги все так же широко расставлены, пальцы впились в бедра, лицо залила желтизна, грудь разрывает судорожное дыхание.

— Марина, открой глаза! Умоляю, открой! Ведь ты сама этого хотела… Европио, мой мальчик, мертв. Он умер в одиннадцатый раз.

«Она этого хотела. Тебе никогда не понять — почему. Два часа боли ради того, чтобы услышать этот плач. Чей плач? Этого я не знаю. Ты ненавидишь меня за то, что я возвращаю воспоминания, за то, что я могу возвращать боль. Но ведь я возвращаю и радость. Вы требуете от меня, чтобы я вернула вам эту боль, так почему же тогда ты ненавидишь меня? Я одинока, наступает сезон дождей, мне придется скрыться в расселине, превратиться в омертвевший комок чешуи. На равнине вырастет множество кустов — твоих и ее. Потом придет Великий Ароа и начнет свою жатву. Начнет косить стебелек за стебельком. Ты улетишь, но она останется здесь. Я знаю это наверняка. Только я способна вернуть ей этот плач, а без него она не сможет жить.

Ты улетишь, потому что в твоей жизни главное — дороги, но она останется. Я спрячу ее в своей расселине, она переждет в ней сезон дождей, чтобы снова засеять долину своими воспоминаниями. Чтобы снова услышать этот плач — после двух часов боли. Равнина просторна, этот плач огласит ее много раз, потому что много раз будет возникать желание его слышать. Я знаю — ты ненавидишь меня, но ведь я не Великий Ароа, я слаба и одинока. Только на это я и способна… Раз она этого хочет… Два часа боли ради нескольких секунд плача.

Чей это плач? Не понимаю, зачем ей это надо, ничего не понимаю…»

Агоп Мелконян

Via Dolorosa

Из-за холмов подул ветер и после небольшой разминки напористо атаковал заднее стекло. Еще час назад казалось, что в природе царит поздняя осень. «НАША ОСЕНЬ, — любила говорить она. — Ведь это НАША осень, правда?» Я не возражал, хотя ничего нашего во всем этом не видел, кроме неприятностей, связанных с путешествием: беготня из гостиницы в гостиницу — «добрый вечер, у вас есть свободные номера? можно один, напишите „супруги“», перетаскивание багажа, освежительные струи душа, ужин — непременно со свечами (яркий свет раздражает ее), любовные ласки ночью, транквилизаторы, а утром — снова в дорогу. И если уж говорить о чем-то нашем, то оно выразилось в скачках наперегонки со временем, что очень похоже на свободу, но в действительности — лишь бегство от тоски, преследующей нас по пятам.

— Мне все хочется сказать, что вот-вот пойдет дождь.

— Снег, — уточняю я. Вот уже двадцать дней, как я только вставляю отдельные слова — просто для того, чтобы не разучиться говорить.

Спустя минуту нас догоняют рваные белые облака, стелющиеся низко над асфальтом дороги.

Я привык к ее манере разговаривать. К горьковатому коктейлю из забытья и одиночества. К путанице и беспомощности ее мысли и трогательному желанию проявить отзывчивость. Да, врачи ошиблись: ничего не изменилось. А ведь твердили, черт бы их побрал: любовь возродит ее, секс восстановит механизмы!

Вместо этого — то же смешение сна и реальности, та же непробиваемая отрешенность, конвульсивная неуверенность жестов, глубокая, закоренелая тоска. Я рискнул стать экспериментатором и одновременно подопытным кроликом, поскольку мне хотелось освободить ее из этих оков, обмануть капризную болезнь ее мозга, укрепить внутренние пружины, растянутые, как распустившаяся резинка. Ничего из этого не вышло. Вместо путешествия бегство, вместо любви — жалость и усталость при исполнении утомительной сексуальной повинности.

— Вот чудно! — восклицает она. — Как может падать то, что никогда никуда не поднималось? Или, может, поднималось?

— Поднималось в виде пара, — отвечаю я, но она уже перевела разговор на другое.

— Птицы улетают на юг, змеи превращаются в кожаные пояса, медвежата на ночь натягивают пижамки, а мы с тобой все время куда-то бежим.

Она бросает в рот конфету.

— Мы бежим, а они над нами смеются.

Помолчав, она вдруг спрашивает:

— А как мы сбежим от зимы?

Двадцать дней, помноженные на сотни километров.

Мне надо бы поговорить с ней как-то иначе, но на душе так муторно, что я предпочитаю следить за дорожными знаками, за ритмичным помахиванием дворников, за пунктирной линией, бегущей по асфальту. Я, кажется, еще не говорил вам, что эта ее беспомощность кромсает мою душу на части?

Наверное, это сознание своей вины. Да, причина — в подавляющем чувстве вины. Откуда оно взялось, куда оно меня заведет? Это ужасно — ощущать вину за то, что ты бессилен что-либо сделать, беспомощен… Как определить такое чувство вины? Вряд ли кому-то это под силу, а мне и подавно. Мне не удалось даже убедить ее в том, что я люблю ее. Ибо некого убеждать и в ответ слегка опущенное и рассеянное, ни к кому не обращенное движение губ, которое применительно к другим людям именуется улыбкой.

— Выдумаешь тоже… Как это — пар поднимался?

При чем здесь пар? Пар теплый, а снег холодный. Из этого ничего не могло получиться, ничего.

Снег начал валом валить. Я отпускаю педаль газа, чтобы сбросить скорость: видимость — не больше десяти метров. До города еще далеко, нужно придумать что-то. За три недели я привык все решать в одиночку.

— Однажды вот так же падал снег, давно, я была еще совсем ребенком, она помолчала немного. — Ко мне пришел Лесной царь и пригласил на бал в лес. Он ощупывал мою грудь и целовал мне ноги. Просил стать его женой.

Где-то поблизости должен быть мотель, если верить знакам. Мотель — это мое спасение. Путешествие утомляет ее, она окончательно теряет грань между реальностью и…

Теперь принимается сосать конфету с похотливостью уличной девки.

— Я напишу стихотворение. Ты когда-нибудь писал?

— Нет.

— Вот и прекрасно. Лесной царь был барменом, — она делает паузу. — Господи, да ведь снег завалит его!

— Кого? Лесного царя?

— Да нет же — стихотворение! Если это случится, оно перезимует в сугробе, а весной прорастет вместе с подснежниками.

Кровать, вилка и нож, под ними выведено — 1000. Это близко. Холодный душ действует на нее умиротворяюще. Когда она появляется из ванной с мокрыми, закрученными на манер змеек волосами, обмотанная полотенцем, все кончается: я слизываю капельку воды с ее носа, начинаю целовать глаза, а она смотрит на меня восхищенным взглядом первооткрывателя — неужели это ты, неужели такие еще не вымерли? В такие моменты я готов поклясться: красивее Лизы нет на свете — достаточно лишь, чтобы вода смыла с нее налет навязчивой печали.

— Среди кустов — оленья упряжка. Вокруг толпятся гномики-палачи. Они хотят казнить мой снег. И небо плачет.

— Прекрасно, только при чем здесь гномики?

Самые ненавистные минуты — между заходом солнца и наступлением полной темноты. Я где-то слышал, что этот промежуток дня называют гражданскими сумерками. Почему гражданскими? Ни день, ни ночь, какая-то безвкусица неопределенности в виде едва брезжущего света, на асфальте пятна от фар, обшаривающих дорогу, как руки сластолюбца, как руки Лесного царя, когда-то ласкавшие груди Лизы; такое впечатление, что плывешь в каком-то коктейле из липкой усталости и раздражения, хорошо охлажденном кружащимися в танце снежинками.

С правой стороны дороги — узкое осветление. Я не увидел, а скорее ощутил его отточенной интуицией скитальца, угадывающего изменение обстановки каким-то сверхъестественным седьмым чувством. Делаю резкий поворот, слышу возмущенный визг тормозов и ее предупреждающий возглас: «Эй!» Узкий, крутой, с непонятным покрытием путь, по левую сторону которого — обрыв или пропасть, а может, просто плотная пелена мрака, скрывающая таинственную и тревожную неизвестность. И указатель с крупными, старательно выведенными буквами.

— Via dolorosa, — чуть ли не по слогам читает Лиза.

— Эх, я так и знала. — После молчания. — Дорога страдания, — опять делает паузу. — Дорога Христа на Голгофу.[1]

Конечно, все это чепуха. Эта дорога страдания упрется — вовсе не в крест, а в придорожный ресторанчик. Тем не менее поведение Лизы беспокоит меня — она вдруг начинает боязливо озираться, чутко прислушиваться к чему-то, напрягая свой слух, как животное, почувствовавшее непонятно откуда грозящую опасность. Я и раньше замечал за ней поразительную способность предугадывать события — в такие минуты зрачки ее расширялись, руки сжимались в кулаки, спина выгибалась как у кошки, готовящейся к прыжку; вообще вся она становилась похожей на напуганного маленького зверька, охваченного атавистическим ужасом перед неизвестным.

— Via dolorosa, — повторяет она только что произнесенные слова. — Тогда начнут говорить горам: падите на нас! И холмам: покройте нас! Ибо если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет?

Мы ныряем в какой-то снежный омут — столь же восхитительный, сколь и опасный, но я не наделен даром предчувствия, поэтому я не знаю, что ждет нас в конце этой таинственной дороги — терновый венец или горячая ванна. Слабый свет фар с трудом пробивается сквозь снежную пелену, появляется еще один указатель с той же надписью, потом машина выкатывает на ровную дорогу, подозрительно ровную, вокруг царит сомнительное спокойствие, какое-то равнодушие, как ненароком сделанное приглашение, а прямо напротив загадочный прямоугольник темноты, на который я едва не наезжаю. Но тормоза делают свое дело, лучи фар упираются в табличку, и я несколько раз подряд выжидаю, пока дворники смахнут снег со стекла, ибо мне кажется, что это какая-то ошибка, что все дело в оптическом обмане или в моем больном воображении, так как нельзя же и впрямь допустить, что придорожная гостиница может называться «МЕХАНИЧЕСКАЯ ГОЛГОФА».

— И когда повели его, то, захвативши некоего Симона Киренеянина, шедшего с поля, возложили на него крест, чтобы нес за Иисусом.

— Перестань! — кричу я, стараясь перекрыть рокот мотора, который всегда усиливается, когда я начинаю трусить. — Ты же знаешь — я терпеть не могу подобных шуток!

— А я и не шучу, — снова молчание. — Я говорю серьезно.

— Подожди в машине. Схожу проверю, есть ли здесь кто живой.

— Нет! — протестует Лиза, сразу же превращаясь в звереныша. — Я пойду с тобой!

— Там же снег и холод!

— Все равно, я пойду с тобой…

Бегом мы преодолеваем расстояние шагов в пятнадцать, за эти мгновения в моем мозгу, затуманенном неясными опасениями, успевает мелькнуть один-единственный вопрос: что скрывается за стенами этого погребально-черного куба с закрытыми деревянными ставнями окнами? На большее моя башка оказалась неспособной, и вместо ответа в нее проникла порядком нелепая мысль: «Вот тут-то нам и настанет конец!» Это всё, что я успел подумать, подбегая к дверям. Лиза не отставала от меня ни на шаг, и почему-то мне казалось, что глаза ее светятся в ночи, а ногти медленно превращаются в когти, кривые и острые, как миниатюрные ятаганы, вытащенные из ножен в бархатном окладе.

— Если ты боишься, давай вернемся! — предлагаю я, пытаясь воспользоваться последней возможностью для отступления, но она молчит, и только ноздри ее подрагивают, словно она унюхала опасность, которая влечет ее как магнит.

Я принимаюсь яростно колотить в дверь — минуту, вторую… надо же убедиться: что здесь никого нет, да и быть не может в таком месте и в такое время, но тут на продолговатом стекле двери возникает неровный отблеск свечи или фонарика; кто-то спускается по лестнице, кто-то обутый в тапочки; кто-то бормочет ругательства или кашляет; как бы там ни было, но виден свет, слышен звук, и свет этот все ближе, а звук все явственнее. потом свет заливает все стекло, а звук превращается в мощный, басовитый, почти неземной голос:

— Идите своей дорогой! Гостиница не работает.

Повернувшись, я с надеждой кинул взгляд на работающие дворники, которые отчаянно призывали нас возвратиться в машину, одновременно сгоняя с лобового стекла воду (снежинки успели превратиться в капли), но в это время Лиза неожиданно для меня сказала:

— Нас же всего двое. А город далеко.

— Я же сказал вам — идите своей дорогой! — раздался в ответ гневный бас.

— Не прогоняй нас, — продолжала просить Лиза. — Я ведь женщина. Мне холодно, я боюсь ехать дальше.

— До рождества гостиница закрыта, — откликнулся за дверью бас, в котором вдруг зазвучали сочувственные нотки. — В это время мы не работаем.

— Но мы просим лишь о крыше над головой да койке.

— Брось, — сказал я, беря ее за руку. — Не хочет — не надо. До города недалеко.

— Но почему? — Лиза вырвала руку. — Ведь он брат мрака.

Я чувствую, что стоящий за дверью тип начинает колебаться, и одновременно понимаю-у него, должно быть, есть серьезные причины, чтобы не давать нам приют в такую кошмарную снежную ночь, и сейчас в его душе идет борьба. И почти вижу, как он готовится повернуться к нам спиной и уйти, бормоча проклятия: луч фонаря развернулся на сто восемьдесят градусов, но потом снова упирается в дверь, в замочную скважину, словно пытается рассмотреть через нее нарушителей священного покоя, покусившихся на сонливое бездействие, привносящих риск.

— Только на одну ночь, завтра же чтобы духу вашего не было!

— Только на эту ночь, завтра же и духу нашего не будет, — откликается Лиза влюбленным эхом.

— Только на эту ночь, договорились?

Щелкает замок, прямоугольник мрака взламывается, робкий свет падает на порог — и вот он перед нами, этакая пародия на статую Свободы. Спустя минуту шлепанцы начинают восхождение по ступенькам и мы покорно следуем за нашим сердитым гидом неизвестно куда — пока что просто наверх, в глубь этого холодного пустого вместилища, готового, похоже, проглотить нас, измельчить, превратить в студенистую массу.

— Тока нет. Наверное, обрыв на линии, — сообщает он.

— Наверное, обрыв, — повторяет за ним Лиза.

Он вводит нас в просторный зал, порхающий луч фонарика замирает на овальном дубовом столе, покрытом толстой, бородатой от бахромы и кистей скатертью. Все тонет в душном мраке. Здесь царит скорбное молчание, как в покойницкой. Сквозь плотную завесу затхлого воздуха едва проступают очертания предметов. И только когда нам предлагают сесть, я обнаруживаю, что с лица Лизы исчезли губы. Только недавно они были на месте посиневшие, плотно сжатые. Мне хочется спросить, куда они подевались, но интуитивно я понимаю: она наверняка ответит мне, что их сгрызла темнота, а потом словоохотливо начнет рассуждать о хищной ненасытности темноты, о ее алчной страсти, примется рассказывать в очередной раз о призраке по имени Дарк, живущем в подвале, или под крышей, или бог знает где еще, который по ночам забирается к ней под одеяло, и обнявшись, они проводят вместе всю ночь, а наутро этот призрак, крадучись, как Ромео, уходит от нее, и лишь тогда она замечает, что у нее нет губ, что, по ее выражению, она стала «безгубой, совершенно безгубой». А в заключение скажет: «Когда я становлюсь безгубой, это значит, что Дарк где-то рядом, и это прекрасно, потому что ужас подступает совсем близко».

— Я принесу вам холодного мяса и вина, — говорит хозяин и ныряет во тьму, оставляя нас в тягостной тишине.

— Один живешь? — спрашивает тьму Лиза.

— Один, — откликается тьма голосом хозяина.

— И что — у тебя не бывает гостей?

— В этот период я на замке, — отвечает голос из тьмы. — Всегда закрываю, это всем известно.

— Похоже, все у тебя на запоре. И сам закрываешься.

— Похоже, что так.

Они говорят странные вещи, и такое неожиданное взаимопонимание начинает меня беспокоить. Не люблю, когда меня выводят из игры, терпеть не могу.

— Что, Дарк где-то рядом? — спрашиваю я, чтобы прервать их диалог.

— Ага… Он здесь, я даже вижу, как он нарезает нам на ужин холодное мясо. Мы будем есть холодное мясо и пить кроваво-красное вино, — с таинственной торжественностью шепчет Лиза, и от вампирской многозначительности ее слов у меня начинают по спине бегать мурашки.

— Это, что ли, Дарк?

— Похож. Только Дарк был помоложе, и еще у него была родинка, вот здесь, у носа.

Дарк возвращается в поле зрения, держа поднос с холодным мясом. Каждое его движение отличается особой плавностью, какой-то неестественной воздушностью. Наполнив кроваво-красным напитком бокалы, он усаживается напротив.

— Ешьте.

— Я не голоден! — восклицаю я в ответ на его приглашение.

— Чего ты кричишь? — вопрошает Лиза безгубым ртом. — Нас вовсе не интересует, голоден ты или нет.

Это «нас» пугает меня, я не хочу его слышать.

— Значит, ты здесь совсем один? — спрашивает Лиза, обращаясь к Дарку. Не представляю, как ты можешь так жить. Ведь от одиночества у тебя должна болеть душа, правда?

— Это мое наказание. И не расспрашиваю ни о чем. Что бы ни случилось — никаких расспросов. Иначе я за себя не ручаюсь, поняла?

— Ладно, не буду расспрашивать, — покорно соглашается Лиза и, помолчав, добавляет: — Что бы ни случилось.

Черт, как же я мог забыть: вампиры и прочая бесплотная нечисть не отбрасывают тени. Нужно только слегка повернуть голову, всего лишь на несколько градусов, и всё станет ясно, но сковавший меня страх не позволяет шелохнуться — что, если у него и вправду нет тени?

— Завидую я тебе, — продолжает беседу Лиза, с удовольствием обгладывая кость. — Ты здесь как в бесконечной Вселенной.

Придвинув к себе бокал, Дарк аккуратно наполняет его почти до краев и делает жадный глоток.

— В бесконечной Вселенной… — задумчиво повторяет он. — В природе нет ничего бесконечного.

Я наконец отваживаюсь чуть повернуть голову и замечаю, что тень на месте: в неровном свете фонарика она пляшет на стене.

— Я ведь космолог, — продолжает Дарк. — Точнее, был им когда-то. Но в этих вещах разбираюсь.

Он снова прикладывается к бокалу.

— В природе всё имеет свой конец. Бесконечно только страдание, поскольку оно не материально. Разве я не прав?

Последний вопрос обращен ко мне.

— Не знаю. Я не космолог и не кюре.

Клянусь, что именно тогда, когда я еще не успел произнести последнее слово своего дурацкого ответа, где-то хлопает дверь. Лиза застывает в напряженной позе, опираясь ладонями на стол и наклоняясь вперед.

— Здесь есть еще кто-нибудь?

— Это ветер, — торопится объяснить Дарк. — Ветер, ветер, я знаю, что говорю!

— Но при этом тебе прекрасно известно, что ветер может захлопнуть дверь только один раз, — говорю ему я.

На губах Дарка мелькает ироническая улыбка, разящая, как короткая автоматная очередь.

— Не всегда. Миром правят случайности, поэтому всегда есть шанс, что даже самое невероятное событие может повториться. Если бы мы смогли прождать здесь миллион лет, то не исключено, что мы стали бы свидетелями, как ветер открыл бы и снова захлопнул дверь.

— Завтра мы уезжаем, — напоминаю я. — К тому же у меня нет никакого желания торчать здесь миллион лет только для того, чтобы снова услышать этот звук.

— Вот как? — искренне удивляется он. — Наверно, это потому, что вы можете в любой момент уехать отсюда.

Наступает молчание, во время которого я пытаюсь разобраться в хаотическом наслоении из впечатлений, неясных предчувствий и страха, однако убеждаюсь, что из этого ничего не выйдет, ибо весь я нахожусь во власти первой сигнальной системы — этого сложного переплетения рефлексов, прячущихся в подвале моего мозга среди обветшавших реалий эволюции, там, где я еще не стал человеком, где я остаюсь просто-напросто пронырливым пресмыкающимся, или хищной совой, или боязливым насекомым, где я плутаю, стараясь на ощупь, по форме и структуре, по влажности, по теплу определить назначение вещей, но при этом постоянно наталкиваясь на что-то совершенно не знакомое, спотыкаясь, цепляясь за что-то, в кровь обдирая и без того израненную душу и бестолково размахивая руками, чтобы вырваться из паутины толщиной с веревку, но ничего, абсолютно ничего не узнавая… Кроме раздражающего шелеста дождевой воды, стекающей по стеклам и водосточным трубам, вспышек сумасбродства у Лизы, пугающей, призрачности Дарка да еще двери, которую, может быть, ветер еще раз захлопнет через миллион лет…

— Весь мир, — снова доносится откуда-то голос Дарка, — состоит из замкнувшегося в себе пространства и времени. И Вселенная, и электрон: Человек тоже… Человек — это замкнувшееся в себе страдание.

— Зачем ты нам все это рассказываешь? — спрашиваю я его. — Ведь все, что нам нужно, — это лишь теплая вода и постель.

— Ты не можешь требовать от других только теплой воды и постели. Другие тоже…

В это время где-то внизу снова хлопает дверь.

— Мне кажется, миллион лет пролетел слишком быстро, — говорю я, невольно протягивая руку к большому кухонному ножу.

— Разве человек знает, что такое миллион лет? — растягивая слова, отвечает Дарк. — Разве ты способен понять, сколько лет прошло? И не хватайся за нож, это глупо. Нельзя проткнуть ножом свою утеху.

У камина светло и тепло. Лиза раздевается, как всегда перед сном она становится удручающе словоохотливой.

— Странный дом, странный человек, — пускается в рассуждения она. — Похож на Дарка, но это не Дарк. По-моему, он просто сумасшедший. Ну конечно же — он спятил от своего великого ума. Почему все интеллигентные люди рано или поздно чокаются, а, Эмиль? И почему они все так много пьют?

— Не знаю.

— Какое-то беспокойство грызет его. Как будто он все время чего-то ждет. Что вот-вот что-то начнется. Или, может, кончится. Короче, что-то произойдет. Это он хорошо сказал — жизнь это просто ожидание смерти. Ведь если подумать, то так оно и есть. Всю жизнь мы только тем и занимаемся, что ждем смерти. Любим, набиваем желудки, ездим с места на место и постоянно ждем смерти. И она всегда кружит над нами, только сначала лишает нас тех, кого мы любим, без кого мы не можем. И только потом приходит за нами. Кто хлопал дверью, Эмиль?

— Не знаю.

— Не знаешь, не знаешь… В детстве я думала, что упавшие звезды теряются в траве. И однажды, взяв корзинку, пошла собирать их. Но, представь себе Эмиль, там не было ни одной звездочки! Все, что я нашла, это порванный ботинок. С тех пор меня мучает вопрос — куда же деваются утром звезды? Ты, случайно, не знаешь?

— Остаются на месте, только их не видно.

— Как бы не так! Звезды — это ведь души умерших, по утрам они прячутся в покойников. И у тебя когда-нибудь будет своя звезда, и у меня. Жалко только, что я не увижу ее. Или увижу?

— Не увидишь.

— Ты всегда готов разочаровать…

Не пожелав мне спокойной ночи, она поворачивается ко мне спиной, свертывается калачиком и плотно прижимается к моему телу, как бы ища защиты. Лиза молчит, и мне кажется, что она уснула.

— Почему ты забрал меня из психушки? — неожиданно спрашивает она.

На этот вопрос я никогда не отвечаю.

Кто-то стер с неба облака, в окно заглянула круглолицая и рябая, побледневшая от холода луна. Кто-то разорвал занавеску, куски которой несутся наперегонки, сплетаются в огромные черные клубки, пытаясь стать единым целым, вернуться к старому состоянию, но им никак не удается справиться с вечными силами распада…

— Я увижу свою звезду, я это предчувствую, — сонно бормочет Лиза. Завтра же увижу…

Пытаюсь заснуть, но образ Дарка не дает мне покоя. Мысленно я переношусь к комнату, наполненную затхлым воздухом, с большим дубовым столом, за которым сидит Дарк и, прихлебывая красное вино, разглагольствует: все, что изобрел человек, появилось в результате той ненависти, которую он испытывает ко всему миру. Отпивая глоток за глотком, он продолжает: самую жестокую ненависть порождают постоянно накапливаемые нами знания. Знаю, знаю — потребность в знаниях неистребима, я даже скажу тебе — почему. Потому что они даются нам в качестве компенсации за ту несправедливость, которую проявляет к нам Вселенная. За невиданную несправедливость — запомни это! Человек пытается познать тайну вещей, чтобы возвыситься над ними и тем самым отомстить им. Эта грязная, мелочная злоба толкает его на то, чтобы разгадывать тайны материи, компенсируя этим, насколько возможно, свой комплекс неполноценности и сознание своей ничтожности. И что получается в результате? Что вся наука — это сложный условный рефлекс, реагирующий на единственный раздражитель, имя которому страх перед Вселенной! Она никогда не проявляла к нам великодушия, никогда не ценила разум, ибо разум ни за что на свете не желал признавать свое ничтожество и на свою потребу создал науку, чтобы изучать космос, расщеплять атом, изобретать думающие машины. Разве ты с этим не согласен?

Вот что такое разум — дрожащее от страха ничтожество, у которого есть один-единственный спасительный шанс: по крупицам собирать знания. А если он не станет заниматься этим, ему придется признать собственное ничтожество, и тогда он уже возненавидит себя самого.

Никогда раньше я не думал об этом, такие вещи меня не интересовали. Зачем все это скромному инженеру, занимающемуся медицинской аппаратурой и ремонтом энцефалографов в клинике (где я и встретил Лизу), высокое знание меня не привлекает, оно стоит выше меня, и тем не менее я понимаю, что Дарк прав.

Что есть наше познание, как ни костыли? А кому нужны костыли? Ясно кому…

Мои мысли прерывает женский смех — приглушенный, нервный, раздражающий. Какая-то женщина смеется в зале. Значит, Дарк обманул нас. Я сбрасываю с себя одеяло и, ощущая, как мое тело обдает холодом, осторожно приоткрываю дверь. Ноги словно прилипают к ледяному полу, меня бьет дрожь, но все же я делаю несколько шагов и выхожу на лестницу, чтобы заглянуть в зал. И, разумеется, сразу же вижу женщину. Она сидит с хозяином за круглым столом, оба пьют что-то из высоких бокалов — точеные силуэты четко выделяются в белесом свете на фоне тягостного мрака, царящего в помещении. Как следует рассмотреть ее я не могу, и все же мне кажется, что женщина красива какой-то особой, зловещей красотой.

— Ты все же решила ехать? — спрашивает ее Дарк.

— Нужно ехать, ведь нас ждут.

— Дорога тяжелая, — говорит Дарк. — Шел снег, наверняка на шоссе гололедица. Спуск крутой.

— Ты же знаешь — я вожу машину очень осторожно.

— Оставь по крайней мере ребенка.

— Бабушка так хотела видеть внука. Они не виделись целый год.

— Я прошу тебя, — с отчаянием в голосе бормочет Дарк.

— Через несколько дней мы вернемся, — успокаивает его женщина. — Не волнуйся, ведь никаких причин для беспокойства нет.

Дарк встает, отходит к окну и долго вглядывается в ночную тьму.

— Если бы и вправду через несколько дней, — говорит он то ли про себя, то ли обращаясь к луне или облакам, то ли заводя разговор с черной пустотой за окном.

— В том-то и дело, что не через несколько дней…

Ничего особенного, обыкновенный разговор между супругами, но я чувствую, как мне начинает сжимать горло исполинская лапа какого-то неведомого зверя.

Часто в наших словах кроется такой огромный груз, что они распластываются под его тяжестью, становятся жалким отпечатком, не потоком сообщений, а оголенным страданием. Вы не замечали? Вдруг начинает не хватать слов, ты прекращаешь их поиск, говоришь самые простые, самые необходимые, остальные слова оказываются слишком немощными, чтобы выразить тот ужас, ради которого они и произносятся. Вот так же беседовали и они используя самые обыденные слова, как перед казнью.

— Ты знаешь, как я люблю тебя, — произносит женщина, и я отчетливо понимаю, что, если она сейчас прикоснется к нему, он обуглится, как головешка.

Я знаю, что он не найдет слов для ответа. Все слова давно сказаны. У него их нет, как нет воздуха в груди, чтобы выдохнуть их, и нет ушей способных их услышать. На этом все кончается, ушедшая из колодца вода обнажает дно. Душа твоя мертва, Дарк.

Мое полуночное подслушивание становится беспредметным, и я возвращаюсь в спальню. Лиза сидит на кровати, поджав колени к подбородку.

— Мы обещали ни о чем не расспрашивать, помнишь? Не расспрашивать ни о чем, что бы ни случилось.

Еще несколько часов бессонницы — и наступает рассвет, безрадостный в своей серости, липкий, как студень.

— Ты что, так и не заснул? — вопрошает Лиза, еще не открыв глаза. — Ведь не спал же, на что хочешь поспорю. Я тоже в детстве страдала бессонницей. Потом меня стали пичкать лекарствами, и мне стали сниться сказки. Вот так на сказках я и воспитывалась, Эмиль, поэтому, наверное, меня и считают больной.

— Быстро одевайся, мы уезжаем, — бросаю ей я.

— Будет некрасиво, если мы сбежим, не попрощавшись. Дарк не заслужил такого отношения, напротив, проявил доброту. Ты что — испугался?

— Просто неважно себя чувствую.

— А ты хочешь всегда чувствовать себя прекрасно, так, что ли? Женщина как женщина, наверное и она явилась из сказки.

— Из какой еще сказки?

— Ты что, Эмиль? Неужели ты думаешь, что все, что здесь происходит, реальность? Что этот дом, Дарк, женщина и все остальное — действительно существуют? Это же сказка, а мы попали в нее совершенно случайно. Сами того не желая…

— Не заводи опять эту пластинку, прошу тебя.

— Ну, значит, ты окончательно ослеп. Если ты не видишь, что вокруг тебя одни лишь сказочные декорации, значит, ты слепой. Впрочем, ты просто бедолага.

Когда мы спускаемся в зал, Дарк и женщина уже сидят там за кофе. Не дрогнув ни одним мускулом, Дарк, ледяным тоном произносит: — С добрым утром. Кофе на столе.

И тогда я понимаю всю никчемность своих ночных страхов, ибо не бывает таких беспомощных призраков — с опухшим от пьянства лицом цвета грязного гипса, с испуганными глазами, в которых затаилось безбрежное отчаяние. Таких призраков не бывает.

— Это моя жена, — поясняет Дарк. — Моя жена.

Он повторяет это, с болезненной чувствительностью нажимая на местоимение «моя». Так люди произносят «мое страдание» или «моя смерть».

— А мы вчера приняли вас за убежденного холостяка, — бесцеремонно заявляет Лиза.

— Это моя жена, — упорствует Дарк. — У меня есть и сынишка, ему десять лет, он спит в машине, во дворе.

— В машине? А почему в машине? — искренне удивляется Лиза.

— Мы уезжаем, и мне не хотелось его будить — отвечает женщина глухим, неприятным голосом заядлой курильщицы.

— Они уезжают, — спешит подтвердить Дарк. — На машине, на несколько дней.

Видит бог — мне очень хочется ему помочь. Разве вам не случалось прикасаться к чьему-то страданию, не зная, чем оно вызвано, но будучи уверенным в его существовании, во всей его неповторимости, чувствуя, как, пульсируя, оно выливается наружу и как внутри нарастает желание схватить его, увести далеко-далеко, очистить от него воздух, разве вам не приходилось испытывать такое? Не потому, что вы убежденный филантроп или закоренелый мазохист, а просто потому, что вы считаете себя обязанным хоть ненадолго освободить от страдания другого человека, дать ему перевести дух, иначе он может не выдержать. Так и мне захотелось теперь освободить Дарка от чего-то, что было для меня загадкой.

— Не больно подходящая погода, чтобы отправляться в путь, — говорю я. — Очень густой туман.

— Я прекрасно знаю эту дорогу, — возражает мне женщина.

— Подождите пару часов, поедем вместе, — предлагаю я.

— Нет! — решительно протестует женщина. — Мы должны ехать немедленно!

— Я же вижу, Дарк, что ты против этого, — перехожу я почти на крик. — Почему ты не остановишь ее?

Он не отвечает. Глаза его исследуют скопившийся на дне чашки темно-коричневый осадок. Потом он поднимает голову, и я вижу, как в уголках его глаз начинает скапливаться предательская влага, до поры до времени прятавшаяся в его потаенных глубинах от всех людей, от всего мира.

— Не могу, — выдыхает он. — Не могу.

— Тогда и я поеду с ними, — бесцеремонно заявляет Лиза.

— Ни в коем случае! — вскакивая на ноги, кричит Дарк. — Они поедут одни. По этой дороге каждый должен проехать сам.

— А я хочу ехать с ними! — упрямо твердит свое Лиза. — Я тоже хочу участвовать в сказке!

— В какой такой сказке? — снова раздается глуховатый голос женщины.

— Вы разве не понимаете, что все это сказка? И этот дом, и Дарк, и вообще всё вокруг.

— Это не сказка, милая девушка, — со вздохом произносит Дарк. — Таких диких сказок не бывает.

— Ты ничего не понимаешь! Вы ничего не понимаете! Сказки бывают самые разные, понятно? — в ее голосе появляется дрожь — верный признак приближающегося нервного срыва. — Самые разные! Вот, например, ты — Дарк, который живет в подвале. Скажи, Эмиль, правда, у меня совсем нет губ?

— Правда, Лиза.

— Вот видите: если я становлюсь такой, значит, все идет прекрасно, значит, ужас бродит где-то совсем рядом.

— Ужас бродит совсем рядом, — эхом откликается Дарк.

— Мне давно хотелось участвовать в сказке, в страшной, а не доброй сказке. Как та, в которой дьявол, поймав добро в храме, разорвал его в клочья и проглотил.

— Это было не в храме, — поправляет ее Дарк. — Это случилось задолго до того, как появились храмы.

— А вот мама убеждала меня: дьявол, Лизи, не мог проглотить добро, потому что добра никогда не существовало на свете. Если бы, Лизи, говорила она, добро могло существовать, господь никогда бы не послал нам такого наказания. Ты что, Эмиль, не понимаешь, о чем я говорю?

— Нет Лиза, не понимаю.

— Ты и не поймешь никогда, потому что ты слеп. Впрочем, нет, потому что ты беден.

Нервно улыбаясь, женщина поднялась с места.

— Мне пора.

Мы выходим проводить ее, и я вижу, что на заднем сидении машины действительно спит мальчонка. Спит так, как будто его сон вечен.

— Я тоже еду, — отрешенно заявляет Лиза, навсегда отгораживаясь от меня этим решением.

— Куда?

— Туда… Откуда мне знать — куда? Какой-то голос зовет меня, Эмиль. Он звучит сильнее твоего. Спасибо тебе за заботу. Прощай.

Когда машина скрывается за поворотом, я вспоминаю о Дарке.

Нахожу его в зале — бледного, с дрожащей сигаретой в зубах, трясущегося и, как мне показалось, готового в любую минуту разрыдаться.

— Они уехали? — спрашивает он.

— Уехали.

— Всегда уезжают, — констатирует он и, помолчав, добавляет: — Уезжают навсегда.

— Ты не простился с ними.

— Это лишнее. Они все равно ничего не понимают.

Он отходит к окну и долго смотрит на дорогу.

— Ничего они не понимают, бедняжки… — роняет он.

Мне, пожалуй, пора уходить, но я боюсь оставить его одного. В такие минуты одинокий человек способен окончательно потерять рассудок.

— Налить тебе? — спрашивает он.

— А не рано? Слишком непривычное время для выпивки.

— Время — понятие относительное, мой мальчик. Что значит — рано, поздно? Вселенной нет никакого дела до нашей жажды. Она равнодушна к нашим страстям.

Двигаясь как автомат, он подходит к бару.

— Самое смешное в нашей жизни, это самообольщение. В молодости я написал книгу «Вселенная и мы». Бог мой, какая мальчишеская самонадеянность! Вообразите, одна из ее глав называлась «Человек как космическая ценность»! А оказалось, что человек не представляет никакой ценности даже здесь, на этой убогой планете!

Он наливает два бокала, подносит один из них к губам и лениво, как будто с неохотой, продолжает:

— Сядь же, чего торчишь? Человек ничтожен и мал. Что может от него зависеть, когда он сам — нелепая игрушка в руках природы. Природа создала его просто так, для игры, в минуту радостного забвенья, чтобы не помереть со скуки. А он возомнил о себе бог весть что…

Он опрокидывает бокал почти до дна.

— А самая большая ложь… Знаешь, в чем состоит величайшая ложь? В том, что человека создал бог. Нет лжи бесстыднее этой! Разве мог всесильный и сверхмудрый бог создать такое ничтожество? Это все равно, что ювелиру делать подковы.

Я понимаю тебя, Дарк, сейчас тебе нужно думать о чем угодно, только не о них.

— Искусный мастер не способен на халтуру. Вообще во всей этой Вселенной есть какая-то недоделанность, видно, ошибка допущена в первые же минуты ее существования. Что-то не было продумано до конца. А потом и вовсе все пошло вкривь и вкось, поскольку несовершенными оказались основные принципы, базисные законы. И в результате появился человек — образец несовершенства.

— Все-таки человек имеет свою ценность — вставляю я просто так, чтобы завязать спор.

— Разумеется, так как он является высококалорийной пищей для червей. В этом и заключается его ценность. Хочешь еще выпить? Теперь тебе некуда спешить.

Не дожидаясь ответа, он наполняет мой бокал.

— Возьми, например, усиливающуюся энтропию. Дурацкая вещь, верно? Ну не идиотизм ли это — собственными руками делать что-то, заранее зная, что в основе всего лежит принцип саморазрушения. Ведь тем самым ты отрицаешь смысл создаваемого, обрекаешь его на тлен.

Он шумно отпивает глоток.

— Спустя миллиарды лет тот же принцип был положен в основу человеческой судьбы — создавать себе подобных, обрекая их на гибель! Та же нелепость, та же жестокая несправедливость!

Я молчу. Знаю, что ему хочется поговорить со мною совсем о другом, но для этого ему нужно набраться смелости.

— Я прочел работы всех великих философов, — продолжает свою исповедь Дарк. — Все они рассуждают об устройстве мироздания, однако мироздание понимается ими как нечто завершенное, раз и навсегда застывшее. Оно существует помимо нас, остается только разобраться в нем. И только один рискнул пойти от обратного — Эйнштейн. В одном из своих писем он писал: «Хочу понять, таким бы ли я создал мир, если бы был богом». А в другом месте признавался: «Меня интересует, был ли у бога выбор?» Это далеко не праздные вопросы, Эмиль, значение их огромно, но они неразрешимы.

Он снова доливает свой бокал, чтобы поддержать свою отвагу.

— Или возьмем, например, время. Если бы бог и вправду существовал, неужели он удовольствовался бы только одним измерением времени? Да простит меня демиург, но ведь это же глупость! Приковать цепями все сущее к одной оси времени, лишить нас возможности возвращаться в прошлое, заставить шагать только вперед, в неизвестность, не позволить ни на минуту наведаться в день вчерашний… А кто из нас не мечтал вернуться назад? Разве не это самая сильная мечта человека?

Он говорит медленно, растягивая слова, но я не совсем понимаю, к чему он клонит.

— Взгляни-ка вот на эту штуку. Это обыкновенные часы с маятником. Что отмеряет маятник? Думаешь, время? Ничего подобного, Эмиль! Он просто отмеряет свой собственный шаг. Что общего это имеет со временем? С моим временем? С моей жизнью, моими воспоминаниями, моим ожиданием?

— Каким ожиданием? — спрашиваю я.

— Ожиданием пробуждения. Ожиданием прихода того дня. Видишь ли, я жду, когда наступит тридцатое октября, до этого срока я мертв.

— Я не понимаю, о чем ты, Дарк?

— Что ж тут непонятного? Впадаю в анабиоз. В алкогольную летаргию. До тридцатого октября, до их прихода.

— Чьего прихода?

Он вздрагивает. От выпитого, он с трудом держится на ногах.

— Кукол. Моих кукол. Они явятся на наше скорбное представление.

Теперь я могу молчать. Теперь он выложит все без наводящих вопросов.

Но сначала он наливает себе. Пьет с каким-то непонятным ожесточением, словно мстит кому-то.

— Да, тридцатого октября. Я уже послал заявку. Приедут техники, приволокут с собой два ящика утехи, разбросают их содержимое по полу. Конечно, с их стороны это жестоко — затеивать монтаж на моих глазах. Но питания в батареях хватает только на десять дней, поэтому и приходится монтировать их на месте.

— Кого монтировать? — я все же не могу удержаться от вопроса.

— Их. Жену и сынишку. Мою жену и моего сынишку, — задумчиво повторяет он. — Они собирают их у меня на глазах, это ужасное зрелище.

Он встает, вернее, пытается подняться, но, покачнувшись, едва не валится с ног. Я хочу ему помочь, но он отталкивает мою руку.

— Все это повторяется, как в какой-то ловушке, подстроенной нам временем. Мы прощаемся как нормальные люди. Я целую мальчика, стараясь не разбудить. Потом целую ее. Я очень люблю ее, Эмиль. Люблю каждый год. А потом их находят в пропасти.

Он снова прилипает к окну и начинает всматриваться в дорогу.

— Так произошло и тогда, когда они еще были настоящими. С тех пор это просто повторяется. Я делаю заявку, техники привозят их, собирают у меня на глазах… Десять дней жизни, целых десять дней! Я осторожно целую ребенка, никогда не бужу его. Потом ее. Я очень люблю ее, Эмиль. Каждый год люблю. А потом их находят в пропасти.

— Нет! — кричу я. — Ведь с ними Лиза!

— Ничего не поделаешь, мой мальчик. А Лиза… Что ж, она говорила, что любит страшные сказки…

— Ты чудовище, Дарк!

— Ничего не поделаешь. Всё повторяется. Время стягивает петлю на нашем сердце. Стягивает все крепче, пока не задушит. Постепенно к этому привыкаешь. Да, уверяю тебя — постепенно к этому привыкаешь. Впрочем, может, я и не прав. Пожалуй, я не прав.

— Но Лиза моя жена!

— Она и останется твоей женой. Целых десять дней. Я дам тебе номер телефона, по которому нужно делать заказ. Паршиво только, что их монтируют прямо у тебя на глазах. Это жестоко. Но что поделаешь, раз питания в батареях хватает только на десять дней…

Величка Настрадинова

Белая бездна

«Этот меч вручил мне святой Михаил-архангел. Он выкован не из

ненависти, из любви выкован он».

Поль Клодель

«Жанна д'Арк на костре»

— Очумели они там, что ли, — возмутилась Марта Матева, возвращая на место телефонную трубку. — Приглашают меня выступать неизвестно где, в каком-то городе, которого даже на карте нет.

— Ну, это не беда, — рассеянно отозвался ее супруг, — когда-нибудь нанесут.

— Нет, ты хоть раз слышал о таком городе: Ла-Касе, Ла-Тасе, Ла-Пасе, Ла-Хасе или что-то в этом роде?

— Город Ла-Пас есть, наверное, существуют подобные вариации с другими буквами алфавита.

— Звонили какие-то типы, назвавшиеся Близнецами, они утверждают, что договорились с международным артистическим агентством отложить мое турне по Африке. И поскольку оказалось, что с ним можно потерпеть, почему бы мне не свозить нашу малышку на пару дней к морю? Она кашляет уже третий день.

— Никуда ты ее не повезешь! — отрубил супруг. — Она и кашляет оттого, что ты повсюду таскаешь ее за собой. Нельзя заставлять шестилетнего ребенка подчиняться всем твоим капризам!

— А вот и льзя, льзя! — откликнулась на это Матева-младшая. — Льзя! Я хочу с мамой!

— Нет, терпению моему пришел конец, — с трудом сохраняя спокойствие, внушительно произнес Матев, вспоминая о своем статусе главы семьи. — Твое, с позволения сказать, воспитание уже привело к тому, что наш распрекрасный, талантливый сын так и не научился работать над собой. Теперь тебе не терпится наставить на тот же путь и малышку. Ты как будто специально задалась целью загубить будущее наших детей.

— Прекрасно! — без тени смущения воскликнула Марта. — Ну вот, пока мы с малышкой прогуляемся, ты и займись правильным воспитанием Бориса, повлияй на него благотворно!

— Ах, вот как? Значит, тем временем я должен его перевоспитать? Это за какой же срок, позвольте спросить? — ядовито процедил супруг.

Как всегда, Марта не обратила никакого внимания на его тон.

— По-моему в твоем распоряжении будет что-то около месяца. Сначала я съезжу с Марией в Норвегию, на фестиваль. Как раз будет кому сидеть в зале и следить за реакцией публики, мне же интересно знать, что обо мне говорят.

— А тебе часом не пришло в голову, что для этого ребенку понадобится как минимум выучить норвежский?

— Долго ли умеючи! У девочки великолепная память! — с гордостью объявила Марта и запечатлела на шее девочки восторженный поцелуй.

Супруг все еще силился выдержать иронический тон.

— А ты разве не осведомлена о том, что, согласно последним исследованиям, вредно перегружать ребенка информацией?

— При чем здесь информация, когда речь идет о норвежском языке? Язык это тебе не информация. Лишней информацией напичканы учебники бедных детей. Ты можешь сказать мне, зачем Борису знать про пестики и венчики разных там цветов? Или за каким лешим ему геометрия? Что такое геометрия? «Наука о правилах измерения земли» — вот что такое геометрия! А всю землю давно измерили. Что на ней еще мерить? Или кому-то вздумалось начертить Бермудский треугольник?

Сокрушаясь в душе, супруг налил себе вина, залпом осушил бокал и лишь затем со вздохом ответил: — Ты все же поосторожней с Бермудским треугольником. После Норвегии тебе придется над ним пролетать.

— А ты поосторожней с выпивкой! Чтоб вернувшись, я не обнаружила здесь оформившегося пьяницу!

— Да брось ты! — отмахнулся Матев. — Уж если я не спился в твоем присутствии, то без тебя этого не случится и подавно. Наверное, у меня нет предрасположенности к алкоголю.

— Как будто у меня есть предрасположенность к Бермудскому треугольнику или к каким-нибудь там геометрическим фигурам! Но мне не впервой мотаться по разным там треугольникам, квадратам, ромбам и параллелепипедам!

Изобразив на лице угрозу, ее супруг схватился за бутылку.

— Марта, если ты будешь продолжать демонстрировать свое невежество в геометрии, я начну спиваться прямо с этой минуты.

— Ха! Невежество в геометрии! — презрительно скривила губы Марта. — Я и не собираюсь строить из себя Иоанна Геометра!

Отхлебнув прямо из бутылки, супруг счел нужным пояснить:

— Тебе, дорогая, следовало бы знать, что Иоанн Геометр был византийским хронистом, а не геометром.

— Даже если он сам и не был геометром, в его роду обязательно должен был найтись геометр, следовательно, этот самый Иоанн так или иначе был обременен геометрической наследственностью.

После столь компетентного заявления Матеву не оставалось ничего другого, как вскочить на ноги и трижды прокричать:

— Поезжай! Поезжай! Поезжай! Иначе я не отвечаю за последствия!

— Конечно, как всегда, за последствия буду отвечать я! — обиженно и вместе с тем гордо парировала Марта и, всем своим видом давая понять, что не желает продолжать этот разговор, отправилась упаковывать вещи дочери, а заодно и свои.

Вызвали такси.

Матев решил не ехать с ними в аэропорт, но долго, с нескрываемой грустью прощался с дочкой, осыпал ее поцелуями и даже назвал своим «маленьким, желтым цыпленочком», хотя никогда раньше так ее не величал.

Это почему-то разъярило Марту.

— Не распускай слюни, пожалуйста! Мы отправляемся пока всего лишь в Норвегию и еще там куда-то, но не на тот же свет.

Вместо того, чтобы ответить ей в том же духе, Матев нежно поцеловал ее в знак примирения с таким видом, словно он и вправду провожал ее не только «куда-то там», но даже и «на тот свет».

Марта увидела в этом недоброе предзнаменование.

К горлу подкатился комок.

Однако, оставаясь верной себе. Марта быстро прогнала прочь недобрые мысли, потрепала сына по голове, чмокнула в нос и в затылок и приказала шоферу:

— Поехали, парень!

Парень доставил их в аэропорт, самолет — в Норвегию, где Марта довела собравшуюся со всех концов света публику до экстаза, причем Матевой-младшей незачем было знать норвежский, чтобы понять: все эти люди готовы были носить ее мать на руках — по крайней мере до утра следующего дня.

Матева-младшая ужасно гордилась своей матерью.

На ужинах, устраиваемых после спектаклей, она вертелась за столом как юла, бдительно следя за тем, чтобы никто не смел смотреть на ее мать без восторженного блеска в очах.

Поэтому ее задело поведение молодой особы, которая из-за листьев огромного филодендрона изредка бросала на ее мать равнодушные взгляды.

Из всех присутствующих Матева-младшая была единственной, кто обратил внимание на эту красавицу, одиноко сидевшую за самым дальним столиком.

Оскорбившись за свою мать, малышка тем не менее попыталась успокоить себя подходящим объяснением: «Наверное, эта гусыня считает себя красивее мамы».

Не глядя в сторону девочки, красавица улыбнулась.

Улыбнулась какой-то грустной улыбкой, в которой в то же время чувствовалось ощущение превосходства, как будто ей было ведомо что-то такое, чего не знал никто другой.

Наутро среди пассажиров самолета, летевшего над океаном, Матева-младшая обнаружила ту же красавицу. Обнаружила в салоне, где показывали детские фильмы. Странным ей показалось не то, что эта женщина летела этим же рейсом, а то, что сидела в салоне, где находилось всего лишь двое представителей уважаемого взрослого населения планеты: Марта Матева и эта особа.

К тому же летела она без ребенка. Она сидела в конце салона, в руках у нее был высокий бокал с торчащей из него соломинкой. Женщина не принимала никакого участия в выборе фильмов, в то время как Марта Матева, чувствуя себя в родной стихии, раздавала советы направо и налево. Марта умело забавляла детей, которые буквально заглядывали ей в рот, смеялись, осыпали вопросами, приходили в восторг от ее ответов, жевали конфеты и пирожные, перебрасывались скатанными в шарики обертками и постоянно лезли к добрейшей тетеньке с ласками и поцелуями.

В антрактах Марта, ко всеобщему удовольствию, затевала веселые игры, поэтому часы полета проходили незаметно, и вот уже стюардесса беззаботным голосом сообщила:

— А теперь, дамы и господа, я попрошу вас пристегнуть ремни, так как мы пролетаем сейчас над пресловутым Бермудским треугольником. Разумеется, никаких причин для беспокойства нет, однако можно понять и журналистов — им нужны сенсации, иначе на что же они будут жить?

Игривым тоном стюардесса принялась кормить пассажиров байками о безопасности полетов и о буйной фантазии некоторых журналистов.

Марта начала зевать. Дети тоже. Марта сказала:

— Ведь среди нас нет ни дам, ни господ? Мы все здесь равны, верно?

И дети разных стран и национальностей в один голос подтвердили:

— Да, Марта, мы все равны!

— Тогда вернемся к нашим занятиям.

И веселье продолжилось с еще большим накалом.

И только дама с высоким бокалом, из которого торчала соломинка, смотрела поверх голов тоскующим взглядом. Но если ей было так скучно, что удерживало ее в этом салоне?

Внезапно беззаботная болтовня стюардессы оборвалась. В самолете наступила тягостная тишина, в которой гулко, как в пустой пещере, раздался шепот мужчины:

— Белая бездна океана!

И в этом шепоте было столько безысходности, что все дети разом остолбенели и с ужасом уставились на Марту.

Марту охватило желание защитить сгрудившиеся вокруг нее маленькие существа. Она чувствовала: случилось что-то ужасное, справиться с чем не в ее силах.

В памяти всплыли строчки опубликованного в газетах последней радиограммы пилота японского самолета, потерпевшего в этих широтах аварию некоторое время назад: «Самолет потерял управление, приборы не работают. Под нами белая бездна океана». Призвав на помощь все свое мужество, Марта пересохшим от волнения голосом сказала:

— Спокойно, дети! Подойдите ближе. Незачем отказываться от игры из-за капризов взрослых.

Однако детей объял панический страх. Самолет завалился набок. Глянув поверх детских голов в иллюминатор, Марта увидела стремительно летящие навстречу пенистые гребни волн, такие высокие, как будто кипящий океан задумал слизать с неба облака.

Потом иллюминатор затянуло белой пеленой, тело гигантского авиалайнера застонало, однако никто не почувствовал никакого удара, никакого сотрясения.

Самолет провалился в белую пену как иголка, скользнувшая в пышные кружева.

Марта притянула к себе как можно больше детей, стоявших рядом, и запела во всю мощь своего голоса:

Голу-голу-голубица

с белой шейкой,

как у Нельки,

и с косынкой,

как у Нинки,

Научи меня летать,

Чтобы мир мне повидать…

Затем в салоне забрезжил голубоватый свет, охваченные ужасом пассажиры внезапно впали в какое-то сонное оцепенение, а странная особа продефилировала из конца салона к Марте и совершенно спокойно предложила:

— Оставьте детей. Нам нужны только вы.

— Как это я оставлю детей? — крикнула ей Марта. — Это мои дети!

Дама сговорчиво уступила:

— Хорошо, возьмите с собой дочь.

— Куда я ее возьму? — все больше раздражаясь, сварливо поинтересовалась Марта.

— Туда, где вам следует быть!

Марта внезапно решила, что гневаться на бесцеремонность этой особы ниже ее достоинства и, беря себя в руки, с вызывающим спокойствием заявила:

— Я останусь здесь, с детьми! Что бы с нами ни случилось.

Дама снисходительно усмехнулась.

— Вы хотите вовлечь детей в опасное предприятие, касающееся только вас одной?

— Да перестаньте вы! — воскликнула Марта, забывая, что решила не обращать внимания на бесцеремонный тон собеседницы. — Я вовсе не собираюсь участвовать в опасных предприятиях.

— Не собираетесь, но придется! — безапеляционно отрезала дама и повторила свой вопрос: — Так вы берете с собой дочь или нет?

— Я с мамой! — закричала малышка, цепляясь за Марту.

Всё вокруг погрузилось во мрак.

Вдалеке забрезжил неяркий холодный свет, и через мгновение таинственная дама, Марта и ее дочь оказались окутанными какими-то парами, которые, оседая на их телах как иней, облекли их в серебристые тонкие одежды. Свет стал ярче, осветив две гибких фигуры, постоянно менявшие свои очертания. Потом они услышали:

— Вы уже здесь?

— Где это — «здесь»? — высокомерно спросила Марта.

Раздался смех.

— А она и впрямь соответствует описанию.

— Ничего более подходящего нам не найти даже в будущем.

Марта придала своему лицу то же выражение, с каким она выходила на сцену в роли своенравной принцессы Турандот.

— Мне кажется, я что-то спросила? — надменно процедила она, на всякий случай покрепче прижимая к себе дочурку.

Дама подала какой-то знак. Таинственные фигуры разошлись в стороны, и действующие лица оказались на удобном диване, перед столом с неровной поверхностью, на котором красовались словно на выставке диковинные плоды.

— Не смей ничего трогать! — шепотом предупредила дочь Марта.

Опять последовал приступ смеха, а дама сказала:

— Наверное, вы хотите знать, кто мы такие? Мы те, кого вы создадите.

— А! Будущие монстры нашей планеты, — неожиданно быстро догадалась Марта. Наслаждаясь вызванным недоумением, она продолжила: — Неплохое развлечение вы себе придумали — прогулки во времени, а до того, что меня ждут в Ла-Касе, Ла-Пасе, Ла-Дасе или как там его — вам и дела нет. Да еще и ребенка мне перепугали. И всех пассажиров самолета застращали до смерти. Знаете, где вам придется отвечать за это?

— Перед судом времени, — тяжело вздохнул один из собеседников. — Но поймите — у нас не было другого выхода.

— А почему такой интерес именно к моей персоне? — негодующе поинтересовалась Марта.

— Потому что вы являетесь обладательницей прекраснейшего голоса всех времен и народов.

— Смотри-ка, — пробормотала Марта. — А я-то думала, что Ла Малибран как певица даст мне фору.

— Не задирайте нос, — снисходительно посоветовал ей второй. — Ла Малибран — великая певица, но ее голос слишком плотный и не столь яркий. Такой голос нельзя назвать небесным.

— Получается, что у меня «небесный голос», — понятливо кивнула Марта. — И зачем он вам понадобился?

Озабоченным тоном дама спросила:

— Я полагаю, вы знакомы с историей Столетней войны?

— Разумеется, уж не принимаете ли вы меня за невежду? — обидчиво воскликнула Марта.

— Тогда вам, должно быть, известно, что в Домреми жила одна девушка, которая была способна слышать небесные голоса…

Марта обиделась не на шутку.

— Конечно, известно! Не понимаю только, какое это может иметь отношение ко мне?

Двое присутствующих вскочили на ноги и торжественно произнесли:

— Один из голосов принадлежал вам!

Неприязненно взглянув на них, Марта покрутила пальцем у своего виска.

— Вы что, из психушки сбежали?

Со снисходительным видом они пропустили ее вопрос мимо ушей.

— Вместе с Катериной вы должны спеть девушке вот по этой партитуре.

С этими словами они вручили Марте тонкую стопку прозрачных листков.

Дама поклонилась Марте.

— «Святая Катерина» — это я. А вот «святую Маргариту» пришлось разыскивать в вашем веке.

— Ясно, — пробормотала Марта. — Вы предлагаете мне роль Маргариты в какой-то мистерии о Жанне д'Арк. Что касается пения, то почему бы не спеть, но разве можно так поступать с лучшей певицей всех времен и народов? И зачем было пугать бедную девочку?

Один из собеседников подал Матевой-младшей желто-зеленый плод, напоминающий огромный цветок акации, и умоляюще попросил Марту:

— Не попрекайте нас. И не мешайте ребенку — пусть вкусит плодов будущего.

— Она ни к чему не прикоснется без моего разрешения, а я намерена подать на вас жалобу во Всемирную ассоциацию защиты детей. Допустим, без меня вы не могли обойтись, но зачем же причинять неприятности невинному ребенку?

Неожиданно для нее дама предложила:

— Может, ваша девочка возьмет на себя роль поющего ангелочка? Это было бы очень убедительно. Хорошо бы ей мелькнуть в предрассветной мгле… От этого художественное решение сцены только выиграет.

Она повернулась к девочке.

— Ты согласна спеть несколько песенок? Я тебя научу…

«Это я тебя научу, — мысленно пригрозила ей Матева-младшая. — Я тебе так спою, что тебе никого больше учить не захочется». Вслух она сказала:

— Да, уважаемая госпожа, с удовольствием.

Марта бросила на дочь удивленный взгляд.

— С каких это пор ты стала такой воспитанной?

На что Матева-младшая смиренно ответила:

— Я всегда была такой, мамочка.

«Этот ребенок далеко пойдет», — с гордостью подумала Матева-старшая и, беря пример с дочери, мирным тоном сказала:

— Мы к вашим услугам. Только позвольте один вопрос: что произойдет, если мы не споем того, что вы хотите?

Представители будущего поколения открыли было рты, но, вовремя спохватившись, воспитанно уступили даме право дать необходимые пояснения.

— Видите ли, — сказала дама, — тогда нарушится одна из причинно-следственных связей.

— Ничего не понимаю, — холодно заметила Марта.

— Тогда не родится человек, необходимый будущему, — пояснил один из тех, кто сам принадлежал этому будущему.

— А что, есть люди, в которых будущее не нуждается? — с иронией спросила Марта.

Второй из присутствующих пустился в пространные объяснения:

— Если Столетняя война не завершится в строго определенный срок, один из воинов не вернется домой, у него не родится дочь, она не родит ему сына, и все это кончится тем. что величайший гений человечества, которому суждено открыть важнейшие законы Вселенной, появится на земле с опозданием на двести лет. А за это время сама земля, поставленная в новые условия, может погибнуть.

— Ясно. Снова требуется спасать человечество! — понимающе кивнула Марта. — Ну что ж, тогда не будем медлить.

Всё куда-то поплыло. Поплыли в зеленоватом тумане, то густом, то едва заметном, и Марта с дочерью в сопровождении дамы, назвавшейся Катериной. Когда туман рассеялся окончательно, все трое очутились на опушке перед заброшенной часовней.

Солнце только что закатилось за горизонт, с холмов спускалось стадо, позади которого с задумчивым видом брела какая-то девушка с пастушьим посохом в руке.

Открыв дверь часовни, Катерина ввела туда Марту с Марией и дала знак начинать.

— А как здесь акустика? — заинтересовалась Марта.

Катерина содрогнулась от приступа гомерического хохота.

— Имейте в виду, — строго сказала Марта. — В этом веке такой смех приписывался сатане. Впрочем, неважно, какая здесь акустика. Мы прибыли сюда, чтобы работать, так давайте начинать.

И они запели: «Жанна, Жанна..»

Приблизившись к часовне, девушка опустилась на колени и с благоговением стала вслушиваться в послания «святой Катерины» и «святой Маргариты». Тем временем Матева-младшая сновала по церквушке как всамделишний ангелок и время от времени тонким голоском подтягивала «Ами-и-и-нь!»

После того как «небесные голоса» смолкли, девушка поднялась с колен и, бледная, пошла догонять стадо.

Проводив ее долгим взглядом, Марта злобно прошипела в ухо «Катерины»:

— И вы хотите с моей помощью отправить это невинное существо на костер?

— Так нужно, — грустно кивнула «Катерина».

— Тогда вам придется самой вершить эту сатанинскую затею! — воскликнула Марта, ловя себя на том, что начала подстраиваться под язык современниц Жанны д'Арк.

— Поймите же, — устало сказала «Катерина». — Мы не определяем ход событий. Мы только приближаем их на несколько часов. Жанна д'Арк возглавит французские войска и без нашего вмешательства. Она готова к этому. Сегодня ей нужно лишь получить сигнал. Иначе она промедлит, пока соберется с силами для того, чтобы принять такое решение. Не мы — история отправит Жанну на костер. Мы только сгустим события одного дня, чтобы вдохнуть в нее уверенность в правильности сделанного выбора.

— Вы говорите мне то о нескольких часах, то о нескольких днях… Почему я должна вам верить?

— А с какой стати вам мне не верить? — искренне удивилась дама. — Вы говорили мне, что знакомы с историей Столетней войны. Значит, вы знаете, что все это уже произошло, а случившегося никто не в силах отменить. Вам что, нужно объяснять разницу между «случившимся» и…

— Хватит! — прервала ее Марта. — Пожалуйста, не трудитесь! Лучше скажите, где мы будем спать и чем накормим ребенка.

— Вы сговорчивая женщина, — с удовлетворением отметила «Катерина» и принялась хозяйничать.

Пюпитр, предназначенный для толстых церковных фолиантов, превратился в столик, массивные троны оказались почти такими же удобными, как обыкновенные кресла, из двух оловянных канделябров соорудили отличные блюда, которые «Катерина» наполнила «плодами будущего», в чаше для причастия оказался напиток, вкус которого настолько понравился Марте, что она спросила у дамы его рецепт, но та ответила, что сейчас не время для рецептов и пора укладываться спать.

Матеву-младшую устроили в колыбельке из прозрачной, но хорошо сохраняющей тепло материи. «Катерина» и «Маргарита» улеглись друг против друга в нишах возле алтаря, подложив под себя и укрывшись кусками все той же материи, извлеченными дамой из каких-то коробочек, напоминавших пудреницы.

Когда утром они проснулись…

Но действительно ли они проснулись утром?

Солнце клонилось к западу, с холма спускалась Жанна со своим стадом, а куда-то запропастившаяся малышка на тревожный зов матери откликнулась:

— Найди меня!

И тут же выглянула из-за алтаря в таком виде, который никак не походил на ангельский.

Наспех приведя ее в порядок, женщины встретили пастушку «небесным пением».

Они внушали ей, что она является избранницей бога, ей следует немедленно оставить своих овец и идти спасать Францию.

Девушка тихонько прошептала:

— Но у меня нет доспехов, нет оружия…

В этом месте «ангелочек» должен был пропеть:

— Оружием тебе будет служить слово божие.

Однако вместо этого Матева-младшая подскочила к Жанне и, схватив ее за руку, потащила к алтарю.

— Я дам тебе! — торжествующе воскликнула она.

На алтаре лежал меч.

Преклонив колени, Жанна взяла его в руки, и лицо ее озарилось светом веры.

Стараясь замять непредусмотренное в либретто отступление, «Катерина» пояснила:

— Этот меч послал тебе святой Михаил! Сражайся смело за правое дело!

Матева-младшая, сознавая торжественность момента, а также уверенная в своей безнаказанности, продолжала своевольничать:

— Только не порежь им хорошего человека.

«Катерина», взбешенная тем, что нельзя немедленно поставить ребенка на место, ограничилась очередным пояснением:

— Этот меч послан тебе, чтобы бороться за святую истину!

Маленькой Марии доставило огромное удовольствие противопоставить торжественному заявлению дамы свое понимание сущности вопроса:

— Даже к подлецам ты должна быть справедливой и не хвататься за меч по любому поводу!

Наконец и Марта обрела дар речи.

— Дитя мое, не ненависти будешь служить ты, но любви к ближнему, ты дашь свободу угнетенным. Хрупкое и слабое создание, ты любовью и верой своей прославишь Францию. Поэтому не медли! Чем быстрее ты ринешься в бой, тем скорее затихнут стоны на твоей исстрадавшейся родной земле.

Поднявшись с колен, Жанна положила меч на плечо, как она носила свой пастуший посох, и двинулась навстречу своей славе и гибели.

Марта схватила дочь за ухо и, осторожно подергав его, спросила:

— Откуда взялся этот меч и кто позволил тебе встревать в дела взрослых?

Возмущенным тоном дочка ответила:

— Ну вот, сами спят, как суслики, а потом я виновата. Мне было скучно, я начала обследовать разные уголки, обнаружила массу интересных вещей. А вы только языком мелете, вам ничего не стоит заставить бедную девушку идти в бой с пустыми руками, хотя оружие лежит у вас под носом, в алтаре.

Дама устало согласилась:

— Да, я знала. Построивший эту часовню рыцарь, прежде чем стать отшельником, оставил свой меч в алтаре. Но я не допускала мысли, что простая железка может оказаться эффективнее заботливо подобранных слов.

— Мы предполагаем, а бог располагает, — ответила Марта совершенно в стиле эпохи. — А теперь что?

— Наша миссия окончена. С этого момента Жанна находится под покровительством «святого Доменика».

— Да, уж и на костре она напрасно будет взывать к «святой Катерине» и «святой Маргарите», — с печалью в голосе напомнила Марта. — И будет чувствовать себя преданной и своим королем, и небесами.

— Она еще услышит наши голоса — разумеется, в записи. А больше мы ничего не в силах сделать, — сказала дама, набрасывая на Марту и Марию покрывало, которое, как им показалось, было скроено из кожи ощипанных кур.

Не прошло и мгновения, как покрывало, раздувшись, превратилось в зал, наполненный ароматом ванили и душицы.

Пол в зале представлял собой сочетание вмятин и выпуклостей, заменявших мебель.

Матева-младшая нашла себе подходящее «гнездышко» и принялась играть с невесть как объявившимися здесь двумя котятами. Вокруг Марты собралось человек десять, наперебой поздравлявших ее с успешным выполнением задания и любезно предлагавших объяснить ей смысл происходившего.

— Не нужно мне ничего объяснять, — утомленно говорила Марта. — Скажите только, как вы это проделали и почему именно в Бермудском треугольнике?

Толпившиеся вокруг заулыбались, принялись втолковывать ей, что не имеют права отвечать на первый вопрос, а что касается Бермудского треугольника, то люди ее эпохи просто не готовы разгадать его тайны, знаний не хватает.

— Да бросьте вы, — зевнув, сказала Марта. — Я без репетиций пою «Войну с саламандрами» и «Милость мира», а вы мне толкуете о недостатке знаний, нашли чем пугать!

Люди будущего решили проявить снисходительность, и один из них принялся за объяснения:

— Видите ли, время можно сравнить с речным потоком — со своими стремнинами, водопадами, водоворотами… Вселенная плавает в великой реке, называемой Временем. На нашей скромной планете в зоне Бермудского треугольника в этой реке образовался водоворот. А в водоворотах, как известно, перемешиваются разные водные слои. Так и здесь, в Бермудском треугольнике, сталкиваются различные пласты времени, и мы, люди будущего, имеем возможность ускорять или замедлять события, представляющие для нас особую важность.

— А то, что при ваших экспериментах гибнут люди нашей эпохи, вас, конечно, не касается! — сердито проворчала Марта.

— Они вовсе не гибнут, — оскорбились ее собеседники. — Просто предпочитают остаться с нами.

— Так я и поверила! — недоверчиво откликнулась на это заявление Марта.

— Но если бы вы захотели у нас остаться, мы бы не согласились: вы нужны своему времени…

— Да что вы постоянно разглагольствуете о существовании нужных и ненужных людей! — возмутилась Марта. — Что за игры с человеческими судьбами? Это же форменное святотатство! Делаете меня участницей величайшего события в истории человечества, знакомите с одной из самых светлых героинь, какие только остались в его памяти. И все это таким пошлым образом! Не вам давать советы Орлеанской деве, когда и как совершить свой подвиг! Да еще заставлять меня играть столь неприглядную роль во всей этой катавасии! Помимо моей воли! Откуда такая бесцеремонность?

Один из присутствовавших без тени смущения ответил:

— Вы сами создали нас такими. Ведь мы — ваши потомки. Зачем же возмущаться делами собственных рук?

Марте пришлось проглотить язык вместе с вертевшимися на его кончике заключительными словами обвинительной речи.

Ей предложили прохладительные напитки. Откуда-то сверху полились звуки божественной музыки, и Марта, опьяненная ими, забыла обо всем на свете. Она готова была слушать эту музыку вечно, ибо она вселяла в душу блаженство, с которым не хочется расставаться до смертного часа.

Когда музыка стихла, один из представителей будущего поинтересовался:

— Ну, как, вы все еще упрекаете тех, кто решил остаться с нами? Они ведь ощущают себя как боги.

— Может, они и начинают воспринимать себя богоподобными, зато перестают чувствовать себя людьми, — парировала Марта. — Превращаются в наркоманов, ради сомнительного блаженства в будущем отказавшихся от подлинной жизни. А подумали они о тех, кто скорбит по ним там, в том мире, из которого они дезертировали?

— Вы ведь тоже испытали блаженство, присущее жизни в будущем, не так ли? — вызывающе спросили ее.

— Да, но я не признаю такого блаженства. Наверное, вам попадались и другие, подобные мне — были случаи, когда вы возвращали отдельные свои жертвы, правда, предварительно лишив их памяти.

Представители будущего согласно закивали, одновременно выражая уверенность, что она понимает их опасения и не станет принуждать их к крайним мерам.

— Мы действительно стираем из памяти людей следы встречи с нами. Таким образом мы поступим и с вашей дочерью. Однако ваш мозг — уникальное творение природы, строй ваших мыслей исключает возможность внешнего воздействия.

— Ага, значит, вы присваиваете себе право копаться в умах. Позволяете себе воздействовать на события, на историю человечества! По какому праву?

Один из представителей будущего гневно ответил:

— Ваши современники позволяли себе уничтожать целые виды животных и растений, загрязнять землю, воду и воздух, они оставили нам в наследство опустошенную, зараженную планету. По какому праву? Сфера нашего влияния — человеческие отношения, вы же распоряжаетесь природой. При первой же возможности вы сама, наплевав на либретто и не задумываясь о последствиях, понесли какую-то отсебятину о любви и ненависти.

— Вовсе это не отсебятина! — вскипела Марта. — Раз именно эти слова пришли мне на ум, значит, в тот момент они были необходимы. Убеждена, что на великие дела нас толкает любовь, а не ненависть. Ненависть не способна выдержать и половины испытаний, через которые готова пройти любовь. Жанна горела не ненавистью к завоевателям, а любовью к своим страждущим соплеменникам.

— И откуда вам это известно? — раздался позади нее снисходительно-вежливый голос.

— Наверное, такие мысли внушил мне кто-то из моих современников, кого волновала судьба Жанны д'Арк и кто попытался разгадать смысл ее поступков. Я согласна с подобной позицией и считаю то, что я спела, гораздо лучше ваших придумок. И горжусь тем. что мои современники все еще считают: любовь сильнее ненависти.

— Вы признаете за своими современниками право толковать поступки исторических личностей и в то же время лишаете этого права нас, притом это мы можем себе позволить большую достоверность.

— Откуда такая уверенность? — теряя остатки терпения, возразила Марта. — Странная логика: раз вы живете позднее, то знаете все лучше. Ничуть не бывало. Величие духа не зависит ни от эпохи, ни от условий. Не станете же вы убеждать меня, что гунны превосходили по своему развитию античных греков?

— У нас нет времени убеждать вас в чем бы то ни было. Через считанные секунды мы должны вернуть самолет в небо. Нам остается только предупредить вас о том, что вы не должны ничего рассказывать своим современникам ни о нас, ни о случившемся с вами, — властно произнес тот же голос.

Марта обернулась, чтобы найти в толпе незаметно окруживших ее людей человека, посмевшего разговаривать с нею в таком тоне, но, поскольку ей это не удалось, она пренебрежительно бросила:

— Что за беда, если я поведаю об этом, скажем, своему мужу? Он у меня сочиняет фантастические рассказы, ему это будет интересно.

— О, в таком случае вам, пожалуй, следует разрешить это, — вмешалась в разговор старая знакомая «Катерина». — Я сама люблю полистать фантастические рассказы старого времени. И нахожу их весьма забавными.

— Подобный рассказ может стать известным Атлантической группе, и тогда их ученые дадут удовлетворительное объяснение загадкам Бермудского треугольника.

— Ну и что? — невозмутимо произнесла Марта. — Разве это помешает вам бесчинствовать во времени и перебрасывать неподходящих людей в неподходящие эпохи. Невольно начинаю задавать себе вопрос: а не в вас ли простая причина стольких безобразий в истории? Не делаете ли вы такие же глупости, как и мы, когда из-за жучков-вредителей заливаем всю планету ядовитой отравой…

Конец фразы Марта произнесла уже в салоне самолета, и сгрудившиеся вокруг нее дети загалдели:

— Какие жучки, при чем тут жучки, тетя Марта?

Самолет летел над кипящим океаном, на экране суетился муравей Фердо, герой детского мультфильма.

— Да вот такие, — показала на экран Марта и прислушалась к голосу стюардессы, сообщавшей, что в связи с небольшими неполадками в работе контрольных приборов самолет на короткое время потерял связь с континентом, но теперь она восстановлена и причин для беспокойства нет, к тому же, переключившись на четвертую программу, уважаемые пассажиры смогут получить сведения о погоде, а это нелишне, потому что через пятьдесят минут самолет произведет посадку в аэропорту города Близнецы, поскольку все остальные аэропорты побережья закрыты из-за бушующего над ними урагана «Марта».

— Наконец-то моим именем назвали ураган! — важно объявила Марта и предложила детям подкрепиться бутербродами, объяснив им, что неизвестно, что это за аэропорт и найдется ли там что-либо из съестного.

«Что за название — Близнецы? Интересно, интересно… Как назвались те, что мне звонили? Ну да, Близнецы! Может, я оказалась жертвой какого-то розыгрыша? Эти самые Близнецы пригласили меня в какой-то город, которого нет на карте — Ла-Кас, Ла-Пас, Ла-Дас или что-то в этом роде…»

Здание аэропорта «Близнецы» поражало взгляд смелостью архитектурных решений, которые были воплощены с невероятным размахом и фантазией.

Любуясь им, Марта без устали повторяла дочери: «Присмотрись внимательнее, девочка моя, таких чудес ты не найдешь даже в рассказах своего отца». Она не заметила, как к ней приблизились двое изысканно одетых мужчин.

— Добро пожаловать, госпожа Матева! — приветствовали они ее. — Мы с нетерпением ждали вашего прибытия, интерес к вашему творчеству у жителей нашего города поистине огромен. Кроме того, вам предоставляется возможность открыть новое здание оперы…

— Простите, но с кем имею честь? — прервала их излияния Марта.

Встречающие сконфуженно поклонились и поспешили представиться. Один из них назвался директором, а второй секретарем артистического агентства «Лашас», крупнейшего в городе Близнецы.

«Ох, — вздохнула про себя Марта, — привыкая к необычному, начинаешь собственные ошибки выдавать за чудеса. Конечно! Артистическое агентство называется „Лашас“, а Близнецы… Кажется, когда-то в космос был запущен корабль под названием „Джемини“, то есть „Близнецы“, наверное, в его честь назван этот город».

По дороге к гостинице Марта, глазея по сторонам, сделала для себя вывод: «Город интересен и полностью отвечает моему вкусу. Неплохо было бы как-нибудь приехать сюда, но только не на гастроли, а просто пожить».

Писатель Матев превзошел себя, готовясь к встрече с дочерью и супругой.

На столе красовался фазан по-китайски, африканские плоды, бульон из хвоста кенгуру, двенадцать видов пирожных и почти такое же количество бутылок.

Сама же Марта, перецеловав всех подряд и успев как следует рассмотреть сына — достаточно ли он возмужал благодаря отцовскому воспитанию, не обратила никакого внимания на всю эту роскошь и, пока все с треском за ушами уплетали экзотические яства, хлебала кисловатый азиатский чай и рассказывала мужу о своих приключениях.

— Мы еще успеем поговорить об этом, — пообещал ей супруг. — А сейчас лучше воздержись, а то дети не могут спокойно поесть из-за твоих выдумок!

— Ха! Выдумки! Никто не хочет верить, что это чистейшая правда. А ты, вместо того чтобы поблагодарить меня за такой прекрасный сюжет…

— Прекрасный-то он прекрасный, но мне не подходит, — безразлично отозвался Матев. — Истории с путешествиями во времени никогда не вызывали у меня особого восторга. К тому же я занят в настоящее время разработкой блестящего сюжета об истории шахмат.

— Неужели ты не напишешь рассказ о Бермудском треугольнике? — зароптала Марта.

— Можно, конечно, попробовать, — рассеянно ответил супруг. — Ввернуть что-нибудь в этом духе… Шахматные квадраты символизируют земную поверхность. И вот однажды по чьей-то воле один из квадратов оказался разделен на два треугольника — черный и белый. Игра становится невозможной, белый треугольник превращается в белую бездну…

Матев умолк, видя, как лицо жены исказила болезненная гримаса.

— Что с тобой?

Вздохнув, Марта заговорила, как бы обращаясь лишь к себе самой:

— Вот и на него повлияли. Это просто отвратительно. Как они смеют вмешиваться? Думают, раз они моложе нас, значит, всегда правы! Нет, вразумить их совершенно невозможно. Я ведь говорила им, что величие духа не зависит ни от эпохи, ни от условий, но они не захотели меня слушать, не поняли… Не знаю, как мы сумеем ужиться с этими потомками…

— Но, мама, — возразил ей сын, — ведь когда они будут жить, нас уже не будет, верно? Нам не придется жить рядом с ними.

— Вы только посмотрите на него! — прикрикнула на сына Марта. — Уж не думаешь ли ты, что мы все быстренько перемрем, чтобы избавить их от своего присутствия и позволить им творить безобразия? Нечего сказать, чувствуется папочкино воспитание за то время, пока я отсутствовала!

Матев постарался восстановить порядок и вернуть всем бодрое настроение:

— Не беспокойся, дорогая, мы успеем создать им столько трудностей, что, когда они появятся на белый свет, им придется потратить на их преодоление немало сил и знаний, прежде чем они смогут распоряжаться Землей и Временем по своему усмотрению. Не волнуйся, кушай жаркое, пока не остыло.

— А что мне еще остается? — упорствовала Марта. — Раз уж мой супруг не хочет своими произведениями заставить ученых задуматься о тайнах Бермудского треугольника, то совершенно ясно, что будущим поколениям самим придется напрячь свои извилины. Ну и пусть — так им и надо! Не одним же нам ломать над ними голову?

Велко Милоев

Бегство

— Да-да, сегодня, — повторил Гарри Гриден, откидываясь на спинку кресла. — Сегодня или никогда. Каждый должен решить это для себя.

— Псих! — нервно усмехнувшись, бросил Уильям Фрили и принялся поправлять узел галстука, то ли пытаясь спрятать от глаз собеседников судорожно подрагивавший кадык, то ли просто стараясь успокоиться.

Он оглянулся, как бы ища поддержки, но, не найдя ее, снова обратился к Гридену.

— Ты же отлично понимаешь, Гарри, что мы еще не готовы.

— Послушайте, Уильям К. Фрили, — чеканя слова, заговорил его коллега, — вы что, собираетесь дождаться, когда газеты сообщат, что на вашу виллу падает бомба, а уж тогда бежать в укрытие?

Хелен Гриден в очередной раз наполнила свой бокал. Гарри торопливо схватил его и отодвинул подальше от Хелен. В пятнистой военной форме оба они казались совершенно другими людьми. Гарри походил на столичного интеллектуала, по ошибке мобилизованного в десант, в то время как хорошо подогнанная форма была к лицу Хелен. Она поднялась и нетвердой поступью направилась к буфету за новым бокалом. Карл Браун проводил ее рассеянным взглядом.

— Мы все еще не испытали машину в действии, — напомнил Уильям Фрили, хотя это было прекрасно известно всем присутствующим. — Практически мы не в состоянии управлять ею. Не можем регулировать длину прыжка. Наконец, мы не знаем, когда и куда мы попадем.

— Ну и что из того? — поднял брови Гриден.

— Сначала нужно испытать агрегат.

Гарри Гриден вскочил на ноги. Это было забавное зрелище — как будто катапульта подбросила в воздух складной метр. Он угрожающе склонился над Фрили, словно собирался клюнуть его горбатым носом.

— Да не можем мы ее испытывать! Как только будет зарегистрирован первый импульс, эту комнату заполонит толпа полковников. Тогда всем нашим планам крышка. Машина времени вскоре превратится в мощнейшее оружие, и тогда всему конец. Прошлое станет жертвой тотального шпионажа. Недоступный сегодня, находящийся в глубоком тылу противника секретный объект может оказаться легкой добычей, если подобраться к нему из прошлого. Бомбы, бомбы замедленного действия. Они могут взрываться через пятьдесят, сто, триста лет! Неужели ты хочешь этого, Уилли?

— Мы не позволим им… И не ухмыляйся, пожалуйста. Ты вынуждаешь нас пойти на невероятный риск!

— Невероятный риск — это жить в этой стране в такое время! Черт побери, доктор, не забывайте, что мне всего тридцать восемь лет, мне еще рано отправляться на тот свет! А у меня такое чувство, словно я лежу в гробу и ежеминутно жду, что его накроют крышкой и заколошматят гвоздями. А ведь наверняка в нашем проклятом прошлом найдется какое-нибудь тепленькое местечко для нас четверых. Моя жена мне нравится.

— Тринадцать лет, — пробормотал Фрили. — Тринадцать лет каторжной работы. А теперь, когда мы вплотную приблизились к завершению, ты хочешь на все наплевать. На весь наш труд, на труд сотен людей… И все ради того, чтобы мы вчетвером могли укрыться при дворе какого-нибудь феодала или фараона.

— Можно выбрать и более цивилизованную эпоху.

Сунув руки в карманы пиджака, Фрили сделал попытку откинуться на спинку кресла и принять более достойную позу, поскольку Гриден продолжал нависать над ним.

— Это позорное бегство! Я не согласен!

— Я вооружен, — шепотом предупредил Гриден. — И никому не позволю вставать на моем пути. А тебе я дам возможность выйти из этой комнаты — за минуту до импульса, дружище Уильям.

— Пожалуй, я присоединюсь, — подал голос сидевший в углу Карл Браун.

Слова его заставили спорящих вздрогнуть. Неподвижное лицо Брауна, освещенное случайно заглянувшим в комнату лучом солнца, походило на восковую маску. Это впечатление усиливалось из-за совершенно голого блестящего черепа и сияния, окружавшего золотую оправу его очков.

— Я присоединяюсь к Гарри, — повторил он. — Как бы ни была наивна его мечта о спокойном местечке в дебрях истории.

— Но тогда зачем же ты соглашаешься? — спросил Фрили.

Браун усмехнулся каким-то своим мыслям.

— Когда-то я мечтал стать историком. А пришлось копаться в структуре времени. Историки никому не нужны, история кончилась…

Он как будто беседовал со своим бокалом, который держал двумя руками, покоящимися на солидном животе.

— Всё, что я знаю об истории и времени, заставляет меня усомниться в том, что нашему Гарри вместе с Хелен удастся благополучненько устроить свою жизнь при дворе фараона или китайского императора даже в XX веке. И все же я отправлюсь с ними. Я не лишен честолюбия и хочу на практике проверить свою теорию. А здесь что-скука, опасность, а скоро нам начнут и надоедать, притом основательно…

Гарри Гриден беспокойно зашагал по комнате. Хелен с пьяной откровенностью рассматривала Брауна. Сам Браун уткнулся в свой бокал. Уильям Фрили сидел на самом краешке кресла, понурив голову и не предпринимая попыток сменить неудобную позу.

— Я ее верну, — задумчиво пробормотал он.

Гриден резко повернулся на каблуках и уставился на него недоуменным взглядом.

— Прогуляюсь с вами, а потом верну машину. Машина не должна пропасть даром.

— И ты намерен отдать ее полковникам, — возмущенно замахал на него руками Гриден, как будто уже схватился с полковниками врукопашную.

— Может, мне повезет и я найду более подходящее время. В будущем…

— Нет никакого будущего, оно не существует, — жмуря глаза, пропел из угла Карл Браун.

— Может, все-таки существует, — возразил едва слышно Фрили. — Как знать, а вдруг твоя теория ошибочна.

Восковая маска не удостоила его ответом.

— Здесь все необходимое, — сказал Гарри Гриден, вытаскивая из шкафа четыре рюкзака и швыряя их на середину комнаты. Потом он открыл встроенный в стену сейф и осторожно вытащил из него металлический овальный предмет размером с дорожный чемодан. Поставив машину времени рядом с рюкзаками, он приказал:

— Подойдите поближе!

И пока его товарищи надевали на плечи рюкзаки он ловко выхватил из руки Хелен бокал, рывком поднял ее из кресла и подтолкнул к машине.

— Гарри, а мы действительно увидим Александра Македонского? И как Каллигула спалил Рим?

— Нерон, — автоматически поправил ее Гриден, усаживая на покрытый ковром пол.

— Карл, а правда, что та стерва, Клеопатра, была писаной красавицей?

Браун бросил на нее взгляд поверх очков и с грустью подумал о том, что сама Хелен еще недавно могла бы вполне сойти за красавицу.

— Давайте скорее, — прошептал Фрили, вытирая выступивший на лбу пот.

Гарри Гриден без усилия крутанул красный диск регулировки мощности импульса и нажал на пусковую клавишу. Воздух вокруг них стал медленно сгущаться, теряя прозрачность, плотная молочно-белая завеса размыла очертания предметов. На панели управления вспыхнул зеленый огонек, и только тогда…

… прогремел гром. Оглушительный, сотрясший все вокруг. Как будто ударной волной белая завеса была отброшена прочь, и перед их взорами предстал новый мир. Мир грозный и страшный. Гарри и Хелен Гридены, Карл Браун и Уильям Фрили оказались на безлюдной, перекопанной улице. В каком-то оцепенении они разглядывали разрушенные кирпичные здания с пустыми глазницами окон, с тревогой вслушиваясь в жуткий вой сирены. Вдалеке гремели разрывы снарядов, повсюду виднелись воронки. Внезапно прямо над их головами засвистели пули.

— Двадцатый век, — вымолвил Браун.

— Ложись! — крикнул Гарри Гриден, хватая жену в охапку и ныряя в огромную воронку, оставленную бомбой посреди улицы. Спутники без промедления последовали его примеру.

Из-за угла показалось стальное чудовище. Неуклюже развернувшись на тяжелых гусеницах, оно, покачиваясь и громыхая, поползло в их сторону. Длинноствольное орудие на башне было задрано вверх. Четверо пришельцев, онемев от ужаса, следили за тем, как танк походя крошил мостовую, подминал под себя обломки зданий и деревья и медленно, никуда особо не торопясь, приближался к их укрытию.

Хелен вцепилась в руку мужа.

— Гарри, нужно спасаться! Немедленно, пока не стало поздно!

— Но мы не можем воспользоваться машиной, — простонал он. — Нельзя сделать два скачка во времени с интервалом в четыре-пять минут. Придется ждать, пока машина восстановит энергию, необходимую для следующего импульса.

И все же рука его потянулась к клавише.

— Постой! — упредил его Браун.

Из полуразрушенного подъезда к танку бросился человек в серой шинели. Загрохотал пулемет. Не добежав до чудовища метров пятнадцать, человек переломился и упал, ткнувшись головой в камни мостовой. Но вот он неимоверным усилием поднялся на ноги и, широко размахнувшись, швырнул в танк какой-то предмет, потом еще один. На броне вспыхнули языки огня, и спустя секунды грозная машина превратилась в ярко пылающий костер.

Гриден нажал на стартовую клавишу. В молочном тумане, объявшем их со всех сторон, блеснул и сразу же погас зеленый огонек индикатора и…

… белая пелена отступила, сменившись густым, удушливым дымом, кровавым от отблесков пожара.

Гарри Гриден начал задыхаться от вонючей гари. Прямо перед ними высилась каменная стена, за которой пурпурное зарево сражалось с черными красками ночи. Охваченная пламенем башня бросала огненные блики на бледные лица стоявших рядом друзей. Из-за стены доносились хриплые вопли. Сильный порыв ветра пригнал очередную порцию густого дыма. Хелен вскрикнула. Они стояли на краю глубокого рва. В нескольких шагах от них находились ворота крепости, на верхней перекладине которых болтались обезображенные трупы повешенных. Уильям Фрили скрючился — его начало рвать, Хелен уткнулась лицом в грудь Гарри.

На мосту, перекинутом через ров, появились люди.

Приземистые, коренастые, в грубых домотканых рубашках до колен, они бежали, размахивая мечами, косами, топорами. Браун слегка толкнул обнявшихся супругов и жестом показал, что пора упасть в ноги от греха подальше. На ходу он оглянулся: с визгом и криками к замку приближались всадники, закованные в бронь.

— Сюда! — позвал он товарищей, затерявшихся в дыму. Они отстали, поскольку им приходилось тащить за собой машину.

— Мне кажется, оставаться здесь нет никакого смысла, — подытожил Браун, когда все собрались у опушки редкого леса и успели отдышаться. — Средневековая Европа — место довольно беспокойное. Я, конечно, могу и точнее определить наши координаты в пространстве и во времени, но для этого мне необходимо как следует осмотреться.

— Не стоит трудиться, — процедил Гарри Гриден. — Мы подыщем себе эпоху, где у людей более изысканные манеры. Хелен, у тебя легкая рука, попробуй ты.

Под пристальными взглядами мужчин Хелен осторожно повернула красный диск и нажала клавишу.

И снова белая пелена на мгновение скрыла их от опасностей, но этого мгновения было достаточно, чтобы Хелен мысленно перелистала страницы истории. А в следующую секунду ей захотелось разрыдаться от отчаяния и бессилия, от невозможности проснуться и стряхнуть с себя сон, в котором один кровавый кошмар сменялся другим, таким же кровавым и жестоким.

На этот раз машина времени высадила их на узкой крутой улочке с пяти-шестиэтажными зданиями, по которой прямо на них неслись воины в кожаных доспехах с бронзовыми нагрудниками, со щитами и короткими мечами наголо. Не медля ни минуты, пришельцы из другого времени бросились в ближайший дом, бегом взлетели по неказистой лестнице на площадку первого этажа. Дверь в комнату была не заперта, в углу сидела женщина в голубой тунике, прижимавшая к себе троих детей. Беглецы вошли в комнату и сгрудились у стены.

Женщина с испугом наблюдала за ними, но все попытки Хелен улыбкой приободрить ее не увенчались успехом. Браун осторожно подошел к окну. Он уже начал догадываться, куда их занесло. Улица упиралась в холм, на котором виднелась крепость. Над крышами домов проносились клубы дыма. Предсмертные вопли и победные крики оглашали окрестности, шли ожесточенные уличные сражения.

— Карфаген, — промолвил Браун. — Заклятый враг Рима доживает свои последние дни, Карфаген должен быть разрушен! Веками здесь будет царить запустение. Веками… Ага, похоже, нас заметили.

На лестнице раздались шаги, и через секунду в дверях появился римский легионер. Не обращая внимания на снедаемого любопытством Брауна и лишь скользнув взглядом по остальным, он каким-то шестым чувством сумел правильно определить жертву и шагнул в сторону сжавшейся в углу женщины. Занес для удара меч…

Взвизгнув, Хелен бросилась на воина. Римлянин резко повернулся, сделал короткий выпад мечом. Чья-то рука остановила Гарри Гридена, рванувшегося было на помощь. Белая пелена времени скрыла тело Хелен, распростертое на полу.

Карл Браун шагал впереди и внимательно оглядывал песчаные холмы. Раскаленное добела светило щедро обдавало пустыню жаром. Браун расстегнул пеструю рубашку из чистого хлопка, разрисованную пальмами и автомобилями, по обнаженной груди стекали струйки пота. За ним, тяжело дыша, шагал Фрили, чей элегантный костюм превратился в жалкое рубище. Одной рукой он тащил за собой машину, другой поддерживал обмякшее тело Гридена, парившегося в своем нелепом костюме десантника. Ноги вязли в горячем песке. В ушах все еще отдавались звуки битвы: топот и ржание коней, скрежет боевых колесниц, дикие крики озверевших солдат, стоны побежденных. Нестерпимо хотелось пить.

— Я больше не могу, Карл. Мне нужно хоть немного отдохнуть, — сказал он, выпуская из рук машину.

Браун оглянулся, внимательно посмотрел на обоих, потом еще раз окинул взглядом окрестности.

— Ладно, сделаем привал.

Фрили развязал рюкзак и достал флягу с водой. Гарри Гриден устроился в сторонке. После того, как они покинули гибнущий город, он не проронил ни слова. Несколько минут все молчали. Однако вода, таблетка стимулятора и отдых быстро вернули Фрили силы и доброе расположение духа.

— Чертовски жаркая страна, — пробормотал он. — Ты говоришь, Египет… Значит, снова кровь…

— Я имел в виду эпоху, а не место, — уточнил Браун.

— А уж египтяне поднаторели в искусстве убивать! Наверное, мы в Палестине, а может, даже еще дальше на Восток.

— Я уже вдоволь насмотрелся на кровь… Карл, неужели же вся история человечества настолько отвратительна?

— В целом, да. Разумеется, в ней можно найти времена спокойствия и расцвета. Но в такие эпохи мы попасть не можем.

— Структура времени?

— Да, все дело в структуре времени, — подтвердил Браун. — Люди привыкли рассматривать историю и время как два независимых друг от друга явления. Видеть в истории хаотическое смешение судеб и событий разыгрывающихся в равномерном потоке времени. Само время понимается при этом как некое четвертое измерение, кристально чистое и божественно непознаваемое, независимое от ужасных событий и несчастных судеб… Однако на самом деле все не так просто.

Он полулежал на песке с видом скучающего на пляже толстяка-курортника. Лицо его выражало покой и довольство. Золоченая оправа очков поблескивала на солнце, казалось, от жары Браун размяк и стал словоохотливее.

— Да, на самом деле все не так просто. События, которыми человек наполняет время, изменяют его структуру и свойства. То, что мы привыкли называть прошлым, понятийно не совпадает ни с историей, ни со временем. Это единое целое, совершенно новая сущность, это минутная и строптивая река, названная мною социовременным континиумом, этой идеей по праву можно гордиться.

Он вытер лоб мятым носовым платком и усмехнулся.

— Эпоха правления фараонов — прекрасное подтверждение моей теории. Подтверждение, так сказать, на практике. Социовременной континиум не является однородным. В разные эпохи возникают разные структуры, зависящие от характера формирующих их событий. И как в любой системе, совместимы здесь только сходные структуры… Как бы старательно мы не размешивали масло в воде, оно всегда будет всплывать на поверхность. Социовременной континиум отторгает вносимые в него чужеродные микросистемы, если они не соответствуют структуре данного отрезка. Подобно тому, как организм отторгает пересаженный в него орган с другим генетическим кодом. Ведь несчастный оборванец лишен права провести вечер в обществе джентльмена с безукоризненными манерами.

— Ты хочешь сказать, что в данном случае мы и есть эти самые оборванцы? — вставил Фрили.

— Увы. Мы несем на себе отпечаток структуры и особенностей своего времени, его разрушающую наследственность, отпечатки грязных пальцев нашей эпохи. Отравленный воздух наших городов, пыль их свалок прочно засели в наших легких, в складках нашей одежды. Мы дети эпохи страха и насилия. И потому мы неизбежно будем попадать в такие же эпохи страха и насилия. Сколько бы мы ни плутали в изгибах истории. В конце концов мы окажемся на поле сражения между ордами первобытных людей.

Браун умолк. Фрили хотел было возразить ему, но слова историка заставили его взглянуть на себя и своих товарищей как бы со стороны и признать, что такая точка зрения близка к истине, какой бы неприятной она ни была. Посреди пустыни Древнего Востока, на песке расположились трое блестящих ученых XXI века: один — полуголый, накинувший на себя пеструю модную рубашку, другой в официальном костюме, третий в форме бойца-десантника, — и вели что-то вроде научной дискуссии. Абсурд? Дурной сон?

— Мне кажется, ты ошибаешься, Карл. Или же твоя теория допускает иное толкование. Мы предприняли четыре попытки. Как и ожидалось, мощность энергии импульса не являлась определяющей для преодоления конкретного интервала времени. И если социовременной континиум действительно существует, тогда легко можно объяснить, почему в нем имеются области, характеризующиеся различным уровнем затраты энергии. Что-то вроде гор, равнин и низменностей. Но тогда именно они обусловливают эпоху, в которую мы попадаем при каждом скачке во времени.

Фрили помолчал, ожидая возражений, но Браун никак не отреагировал на его тираду, а Гарри Гриден по-прежнему продолжал сидеть с отсутствующим видом.

Фрили заговорил снова.

— Если событийный ряд определяет структуру каждого отрезка социовременного континиума, то социальная активность народов должна определять его энергетический уровень. Для великих событий — войн, восстаний, революций — истории требуется активность масс, социальная энергия, энергия действия, ума и нервов тысяч и миллионов людей и каждого отдельного человека. В такие переломные моменты в континиуме образуются потенциальные ямы. Они нас и всасывают. Результат при этом остается таким, как ты предсказал: мы никогда не сможем найти для себя в истории спокойного уголка. Войны и восстания — вот наша судьба.

Браун слушал его, задумчиво пересыпая песок из одной ладони в другую. Фрили на минуту умолк, наблюдая за тонкой струйкой этих своеобразных песочных часов, потом добавил:

— Тебе это может показаться высокопарным, но меня утешает то, что мы нужны истории. Она нас не отпустит.

— Врешь! — неожиданно закричал Гарри Гриден. Он вскочил и, схватив Фрили за плечи, стал изо всех сил трясти его. Пытаясь высвободиться, Фрили отчаянно извивался, но все его попытки оказались тщетными, Карл Браун громко расхохотался, и Гриден моментально отпустил товарища.

— Ты тоже врешь! Умники! Не может такого быть, чтобы мы были обречены перескакивать из одной бойни в другую. Четыре попытки ничего не доказывают!

— В принципе возможно и такое, — согласно кивнул Браун. — Однако тебе не хватит никакой истории, чтобы закончить эти опыты.

— О, мне-то хватит! Есть и другое направление — будущее! Может, хоть там будет просвет. Чем черт не шутит!

На губах Брауна появилась печальная улыбка.

— Не надо мне повторять, что будущего не существует. Ведь это нельзя знать наверняка, пока не пощупаешь своими руками. И Уильям меня поддерживает. Правда, Уильям?

— Мне кажется, стоит попробовать, — сказал Фрили, отряхивая от песка остатки своего костюма. — Если мы застрянем там же, откуда прибыли, то просто погубим машину. А если перепрыгнем…

Гриден бегом кинулся к машине и подтащил ее поближе к товарищам.

— Что ж, желаю вам успеха, — сказал Браун.

— Что это значит? — Фрили выпучил на него глаза.

— Ты что, не составишь нам компанию, Карл?

— Хватит, напутешествовался. Я остаюсь здесь.

— Перестань валять дурака! Что ты будешь делать?

— Стану пророком. Пророчества во все времена были доходным предприятием. Заделаюсь придворным оракулом, астрологом, жрецом, любимцем фараона… — сняв очки, Браун принялся протирать стекла полой рубашки, потом посмотрел их на свет. — Наверное, нужно было поменять их на контактные линзы. А впрочем, черт с ними, может, так оно и лучше. Напялю на себя тунику, отращу бороду… Не беспокойся обо мне, Уильям. Я действительно сыт нашими путешествиями по горло.

Фрили понял, что переубедить его не удастся.

— Прощай, Карл.

Браун кивнул ему и улыбнулся. Гарри Гриден склонился над машиной. Фрили повернулся к нему.

— Мощность импульса должна четырехкратно превышать суммарную мощность, израсходованную на весь путь сюда.

— Знаю, — ответил Гриден. — И постараюсь, чтобы мы оказались по меньшей мере на сто лет впереди проклятого века, в котором мы родились.

Он почти до конца повернул красный диск в обратном направлении. Рука его легла на клавишу.

— Тогда, в Карфагене… Ведь это ты остановил меня, Карл?

Браун не ответил. Гриден нажал на клавишу.

Воздух вокруг них сгустился, потерял прозрачность. В последний миг Уильям Фрили бросил взгляд на лицо стоявшего поодаль Брауна. Оно утратило обычное насмешливое выражение. Сквозь дрожащую мглу была различима тревога, даже тоска, хотя, возможно, все это ему только показалось. Они снова окунулись в плотную белую пелену, и…

… Все осталось по-прежнему. Молочно-белая завеса не исчезала. Ничего сквозь нее не проглядывалось, вокруг была пустота. Какое-то время они молчали, боясь взглянуть друг на друга.

— Что происходит? — наконец выдавил из себя Гриден. — Поломка?

— Хуже. Мы продолжаем путешествовать во времени.

Кивком головы Фрили показал на зеленый индикатор — свидетельство того, что они полным ходом несутся в будущее.

— Но ведь предыдущие скачки во времени длились мгновения!

— Да, каких-нибудь две-три секунды.

— Но тогда мы находимся уже…

— В весьма отдаленном будущем, — закончил за него Фрили. — И не останавливаемся, как видишь. Не можем остановиться.

Словно потеряв рассудок, Гриден ринулся в белую пелену. Но ему удалось сделать всего лишь несколько конвульсивных движений. Его тут же отбросила невидимая, но могучая сила. От боли и ярости он выругался.

— Бесполезно, Гарри, — сказал ему товарищ. — Ты сам понимаешь, что это бесполезно.

— Не может быть… Не может быть, чтобы энергии хватило на такое путешествие…

— Боюсь, что ее хватит еще надолго. Машина работает вовсю, а расход энергии совсем незначительный.

Они замолчали. Гарри Гриден не мог оторвать взгляда от зеленого глазка индикатора. При одной мысли о том, что мимо них с сумасшедшей скоростью проносятся столетия, что от всего знакомого их отделяют невообразимые расстояния, что они стали пленниками времени ему стало не по себе.

— Я все думаю о вашем споре с Брауном, — сказал он.

— Если ты прав, то это значит… Господи, я даже выговорить это боюсь. Это значит, что нет такой силы, которая была бы способна вернуть нас времени, оно не нуждается в нашей энергии, потому что в нем ничего не происходит! Континиум прервался! Человечества не существует…

Фрили ответил не сразу. Ему казалось, будто совсем рядом он слышит тихий шепот десятилетий, вздохи веков. Он вдруг почувствовал себя древним старцем, ощущающим на своих плечах тяжесть многих эпох.

— А может, — сказал он, — прав был Браун. Может, мы просто несовместимы со структурой времени в будущем, и оно выталкивает нас все дальше и дальше. Может, все дело в том, что времена страха и насилия безвозвратно прошли и в новом континиуме для нас нет места… Жаль, что нам не суждено проверить это…

Велко Милоев

07

Клокочущий ад остался позади, где-то внизу. Металлический грохот постепенно сменился тихим стоном, лифт поднимался все выше и выше, и вскоре он вполз в собственную ячейку в железобетонном улье.

Из окна 116-то этажа было видно, как растекается мутный людской поток, с трудом просачиваясь между каменными громадами. В последние годы при созерцании этого в нем просыпалась надежда, что когда-нибудь этот грязный поток сумеет прорвать запруды и соединиться с океаном и тогда, наконец, наступит тишине.

В небе, затянутом густой пеленой мглистой дымки, жир ным пятном расплывшегося по несвежей скатерти желтка клонилось к закату солнце, жалкое и беспомощное на фоне ярко вспыхивавших в вышине, отсвечивающих всеми цветами радуги реклам, поражавших воображение своей невероятной бессмысленностью.

Пожелтевшими костлявыми пальцами он неуверенно набрал знакомый номер.

— Это ты?

— Здравствуй, Паркер, как ты поживаешь? — откликнулся на другом конце провода приятный и бодрый голос, легкомысленные нотки которого почему-то вселяли уверенность.

— Как всегда, ты узнал меня. Интересно, как это тебе удается?

Начиная подобные разговоры, Паркер неизменно чувствовал какую-то внутренную неуверенность. Собеседник же его простодушно рассмеялся и сказал:

— Как же я могу не узнать друга? Как себя чувствует Мери?

— Мери умерла. Неделю назад.

— Искренне сожалею, Паркер… — Беззаботный тон моментально исчез. — Почему ты мне сразу не позвонил?

«Господи, какой у него голос, — думал старик. — Словно по проводам передается мне его тепло, согревая душу».

От этого ему стало приятно и одновременно обидно, поэтому он сварливо пробурчал:

— Зачем было тебе звонить? Неужели ты бы пришел? Я попробовал связаться с детьми…

— Да, Паркер, у тебя прекрасные парни. У тебя есть какие-нибудь новости о них?

— Майкл на Марсе, готовится в дальний рейс — десять лет туда, столько же обратно, если конечно, ничего не случится… Второй работает над каким-то секретным проектом, раз в полгода получаю от него письма без обратного адреса…

— Да, Паркер, твои парни умеют трудиться. Слушай, а почему бы и тебе не подыскать подходящую работу, пока ты будешь дожидаться их возвращения?

— Ждать их возвращения? Неплохо сказано. Ты забыл, дружище, что мне шестьдесят восемь, а моим парням давно перевалило за сорок. Да и к чему им возвращаться сюда? А насчет работы я уже интересовался. Получил открытку от центрального компьютера Бюро по трудоустройству: «Настоящим уведомляем господина Уильяма Паркера, что в данное время Бюро по трудоустройству не располагает сведениями о подходящем месте работы. В случае появления возможности воспользоваться Вашими услугами Вы будете немедленно уведомлены об этом, в связи с чем Вам незачем вновь обращаться в Бюро с подобным запросом».

Паркер прочитал открытку с нескрываемой злобой в голосе. Потом он помолчал, а когда заговорил снова, его собеседнику показалось, что голос доносится из бездны:

— Что же мне теперь делать? Скажи, что мне теперь делать?

Ален выключил репродуктор. Воцарилась тишина.

Он хорошо знал, что последует дальше. В разных вариантах он уже слышал это сотни раз. Стоя посередине своей лаборатории, он тупо взирал на блестящие панели многочисленных приборов. На ленивое подрагивание стрелок, равнодушное мигание цветных индикаторов. Ален почувствовал, что начинает ненавидеть свое детище. Сам не зная почему, он готов был расплакаться.

Из репродуктора донесся мелодичный сигнал, одна из красных лампочек погасла. Машина заговорила теплым, задушевным голосом:

— Ален, этот старик с 54-й улицы попытается покончить с собой.

— Когда? — машинально спросил Ален.

— Предполагаю, что сегодня вечером. Скорее всего с помощью лекарств.

— Ты должен помочь ему! Должен, понимаешь? — проснувшееся в нем слепое озлобление заставляло его перейти на крик. — Ведь именно для этого я тебя и создал! Иначе зачем тебе этот совершеннейший мозг, в котором запечатлено всё, что когда-либо было сказано или написано, начиная с эпохи шумеров и кончая временем правления последнего президента. Зачем твоя проклятая память, напичканная проклятой мудростью проклятых философов и несчастных гениев, прославивших человечество? Ты должен быть Великим утешителем, Спасителем душ, а не жалким регистратором, отмечающим количество самоубийц!

— Я бессилен помочь ему, Ален. Уведомить полицию?

— Да, — почти неслышно пробормотал изобретатель. — Хотя это и бесполезно. Рано или поздно им все равно удается отправить себя на тот свет.

«Спаситель» — так назвал он свое детище, которое для миллионов жителей города было простым сочетанием цифр, составлявших телефонный номер. В хаосе жизни, где рекламировалось всё на свете — от жевательной резинки до атомных подводных лодок, он был известен так же, как стал бы известен телефонный номер Иисуса Христоса, вздумай тот поселиться в метрополии. Спаситель выслушивал, сочувствовал, утешал, давал советы. Для тысяч людей, окунувшихся в бездонное одиночество огромного города, он стал единственным другом, с которым, правда, можно было связаться только по телефону. Не входя с ними в прямой контакт, Спаситель исследовал их психику, его могучий электронный мозг мгновенно анализировал их состояние, болезненные реакции, без труда обнаруживал потенциальных самоубийц и составлял рецепты утешения. Работая практически без отдыха, Ален постоянно расширял сеть каналов, по которым Спаситель мог устанавливать связь со своими отчаявшимися пациентами, постоянно наращивал и без того огромный запас знаний и мудрых советов, совершенствовал способность машины понимать людские беды и внушать им идеи о спасении. И все же люди продолжали накладывать на себя руки раздавленные одиночеством, истерзанные страхом, задохнувшиеся от однообразия жизни и безверия в будущее.

Аналитический мозг Спасителя практически безошибочно определял критический момент. Захваченный азартной страстью борьбы со смертью, Ален решил сообщать полиции о каждом случае предполагаемого самоубийства. На первые его сигналы никто не обратил внимания. Но когда по указанным адресам были обнаружены первые жертвы, полиция начала прислушиваться к предупреждениям, полученным в результате телефонного звонка. Инспекторы рвали на себе волосы из-за того, что были бессильны разгадать загадку таинственного оракула, предсказывающего смерть, а ведь их подручным иногда действительно удавалось буквально вынуть из петли часть бедолаг. Но многие из спасенных впоследствии снова пытались свести счеты с жизнью. Бороться с этим было бесполезно.

Вспыхнула красная лампочка, сигнализируя, что Спаситель снова беседует с кем-то из жителей города, но Ален не стал включать репродуктор. Неподвижным взглядом он уставился на это красное пятно и не мог оторваться даже тогда, когда огонек потух. Он сидел в расслабленной позе с таким видом, как будто приготовился выслушать суровый приговор.

— Ален, девушка из…

— Вызови полицию, — не дослушав, ответил Ален, медленно поднимаясь на ноги. — Я ухожу. День был тяжелым. До завтра.

Дверь за Создателем закрылась. В лаборатории все так же мерно жужжали приборы, покачивались стрелки на их блестящих панелях, бесстрастно перемигивались цветные индикаторы. В недрах Спасителя, защищенных прочной металлической обшивкой, подчиняясь воле Создателя, продолжала биться электронная мысль, щелкали реле отточенной логики, подсчитывая проценты жизни и смерти. Сомкнулись где-то золотые челюсти контактов, тревожный сигнал за доли секунды промчался по проводам, проложенным под асфальтом и бетоном, и заставил дремавшего сержанта полиции снять телефонную трубку. Закрутились катушки магнитофонных лент, блоки разговорного устройства молниеносно подобрали необходимые фразы, и полицейский услышал переданное безучастным голосом сообщение: «Ален Стоун, 28-я улица, номер 142, кибернетик, сегодня вечером оставит кран газовой плиты открытым и примет снотворное. Необходимо ваше вмешательство».

Затем машина так же аккуратно отключилась. На панели зажглась красная лампочка.

Николай Близнаков

Пожалуйста, повернись ко мне спиной…

Я глазам своим не поверил.

Вообще-то я заметил ее, только когда она оказалась передо мной в двух шагах. Это, наверное, потому, что я все время глядел под ноги, выбирая, куда ступить, когда шагал по этой тропинке. Сам не знаю почему, но сперва я струхнул, начал озираться по сторонам. Лес, как всегда, показался мне жутковатым. Но ничего из ряда вон выходящего я в нем не заметил. Правда, с самого утра за мной плелись два одичавших пса, теперь они остановились на почтительном расстоянии за моей спиной и не спускали с меня глаз.

Тем не менее меня не покидало чувство, что я попал в какую-то западню.

Впрочем, на первый взгляд в надписи на этой табличке не было ничего пугающего. Даже наоборот — она вроде бы предвещала, то, о чем каждый молодой мужчина, как я, мог только мечтать. Неровными крупными буквами, с некоторым пренебрежением к знакам препинания на табличке было выведено:

Я МОЛОДАЯ ЖЕНЩИНА ЕСЛИ КТО ПРИДЕТ

ПУСТЬ ЖДЕТ В ШАЛАШЕ

Я не знал, что и думать. Женщина… Через столько лет… Молодая женщина, как сообщала табличка, причем, похоже, одинокая? Да нет, не может быть, ведь это как будто нарочно придумано для меня, слишком заманчиво, чтобы быть правдой. Но все же — а вдруг?

Или… или это ловушка для дураков, способных поверить, что в этой глуши на каждом шагу их поджидают женщины, к тому же одинокие? Готовые броситься на шею первому встречному. Нет, все это чересчур подозрительно.

В который раз я внимательно оглядел все вокруг.

Лес казался совершенно необитаемым, и только на краю полянки виднелся шалаш. Соблюдая осторожность, я подкрался к нему. Разумеется, там никого не было. Построенный на скорую руку из веток и листьев, шалаш этот вряд ли протянул бы до весны, скорее всего он служил лишь убежищем от дождя. Места в нем хватило бы на двоих или троих. Внутри я не обнаружил ничего интересного и вернулся к дереву с табличкой. Дикие собаки — впрочем, это могли быть и волки, затеяли какую-то возню, но, увидев, что я приближаюсь, снова уселись на задние лапы. Я никак не мог решить, продолжить ли мне свой путь или остаться. Хотя в глубине души чувствовал, что никуда не пойду и устроюсь на ночевку в шалаше. И не только из-за женщины. Нет, конечно, в основном из-за нее. Но и для того, чтобы понять, что все-таки скрывается за этой историей с табличкой.

В самом деле, убеждал я себя, ничего ведь со мной не может здесь приключиться. Моей смерти никто не мог желать (за исключением, естественно, двух зверей, неотступно следовавших по пятам). Зачем кому-то причинять мне зло? Просто так — ради самого зла? Скорее всего, здесь действительно жила одинокая женщина, каким-то образом сумевшая справиться с трудностями проживания в лесу, но, должно быть, жизнь вдали от людей заставила ее искать себе партнера.

Итак, я решил дождаться ночи и устроиться на ночлег в шалаше, а если никто так и не появится, к полудню следующего дня снова тронуться в путь. Забросив внутрь мешок с продуктами, я уселся на землю, застланную сухими листьями папоротника. Необходимо было сделать две-три вещи. Во-первых, раздобыть воды. Во-вторых, развести огонь, чтобы сварить картошку. Впрочем, это потом, сейчас не стоит так демонстративно заявлять о своем присутствии. В-третьих, нужно было обезопасить себя от нападения хищников. Рядом валялось несколько толстых веток, которыми можно было загородить вход в шалаш. Нож и палка с железным наконечником были всегда при мне.

… Я отдыхал, наслаждаясь послеобеденной прохладой. Подчиняясь привычке, чутко прислушивался к шорохам леса, совершенно не надеясь, впрочем, различить среди них звуки человеческих шагов. Я не встречал людей с тех пор, как пропал Гео, а значит — четыре месяца. Примерно год назад почти одновременно скончались Эмо и престарелая тетушка Сти. А когда-то нас было двенадцать. Но это было очень, очень давно…

Однажды, в конце зимы, Гео не вернулся с охоты, и я остался совсем один. Одному трудно. Начинаешь разговаривать сам с собой. Начинаешь все трудней засыпать ночью, все чаще спишь днем. Постоянно боишься хищников, которыми кишит округа. Любая оплошность может стать роковой. А еще очень быстро кончаются припасы, особенно если ты не можешь по-настоящему охотиться из-за плохо сросшейся ноги. Поэтому как только пришло лето, я не выдержал, отправился в путь. Бросил хороший дом. Дом можно найти и в другом месте, в этом я не сомневался. А вот без охоты в наших краях было не прожить. И поскольку охотник из меня никудышный, пришлось спускаться вниз, на равнину.

Я знать не знал, какой путь меня ждет. Но приготовился к дороге дальней, несмотря на хромоту. Ведь нужно было разыскать такое место, где росли фруктовые деревья, где можно было бы кормиться злаками. И где жили люди. Кроме картофеля и других продуктов, в мешке у меня лежали скатерть, два ножа, тесло, палица с железным набалдашником и две книги, оставшиеся от тети Сти. У нее было много книг. В детстве она учила меня читать — мне было нелегко играть с другими ребятами, поэтому я часто подсаживался к ней, чтобы послушать разные истории. Она столько поведала мне о жизни до падения Бомб, что я был уверен — если бы мне удалось попасть в разрушенный город, среди руин я обнаружил бы множество полезных вещей и знал бы, как ими пользоваться. И жизнь моя стала бы гораздо легче. Вот только на равнине и особенно вблизи разрушенных городов подолгу задерживаться нельзя, иначе быстро разболеешься. Тетя Сти утверждала, что через сто лет будет уже не так опасно, но мне почему-то кажется, что и сейчас большой опасности нет — все-таки со времени Бомб прошло столько времени!

Дикие собаки куда-то пропали. Только сейчас я сообразил, что нужно было попытаться подманить одну из них поближе и оглушить палицей, тогда у меня было бы на ужин мясо, да и запасы можно было сделать дня на два на три! Правда, приманки у меня все равно нет, да и вряд ли они вернутся. Так что и думать об этом не стоит.

Неприятное это дело-ждать неизвестно кого, неизвестно сколько и неизвестно зачем. Хотя нет — зачем ждать, я как раз хорошо знаю. Одно только меня беспокоит: поскольку я сижу в шалаше. Она наверняка увидит меня первой. Интересно, сильно она разочаруется, когда узнает, что я хромой? Не повернется, не уйдет? Ведь я… Догнать ее я не смогу. Впрочем, она может тоже оказаться не красавицей. И даже лучше, если это так. «Молодая» — хорошо, но что значит «молодая»? Этого я не понимал. Критерий красоты у меня отсутствовал. В жизни мне приходилось видеть всего лишь несколько женщин, все они были старыми. И еще на картинках. Нет, в красоте я разбираюсь паршиво. В воображении я рисовал ее высокой, русой, с длинными прядями волос. Потом я представил себе ее маленького росточка, тоненькой, нежной, с косичками или челкой. Потом — с длинными, черными как смоль, свободно ниспадающими волосами, закрывающими плечи. Спину. Доходящими до пояса. Даже ниже. Попытался представить ее лицо. Ничего не получалось. Может, волосы ее двумя ручьями падают на грудь? Но и из этого ничего не вышло, потому что никаких волос и никакого лица представить не удалось, а только огромные белые груди с темными бугорками сосков — они торчали, приближаясь все ближе и ближе, и, безусловно, раздавили бы меня, не будь они такими мягкими. Они неудержимо увеличивались в размерах. Я попытался оттолкнуть ее. Приятно смотреть, но только издали. Меня смущала ее двусмысленная улыбка, чувственный оскал рта, белизна бедер, магнитом притягивавших мой взгляд. Пришлось мне ее одеть. Вот теперь она сидит передо мною на траве, юбка задралась, обнажив колени. Нет, юбка задралась слишком высоко, да и сама юбка оказалась короткой, а когда она поднялась с травы, улыбаясь все той же улыбкой, на ней и вовсе не было юбки, и снова я затрепетал при виде ее пышных форм. Тогда я одел ее в такие же грубые штаны, как у меня. Решил думать только о ее лице. Лицо постоянно менялось, было то с курносым носиком, то с огромными зелеными глазами, то с раскосыми щелками, большим чувственным ртом и яркими губами, то все вдруг исчезало и перед глазами вставали совсем другие части женского тела, мало знакомые мне, причем с каждой минутой нетерпение охватывало меня все больше и больше.

Нет, без женщины я больше не могу! Не беда, что я слегка хромаю. Ведь в остальном я здоров. По крайней мере, в настоящее время. И наверняка от меня могут быть дети. Мне уже двадцать четыре, возможно, жить мне осталось не так уж много, а я до сих пор не знал женщины.

Я должен заманить ее. Непременно.

Даже если понадобится — пустить в ход нож…

Боже, пусть эта встреча произойдет как можно скорее. Пусть явится женщина. Ничего другого я не прошу. Все равно, какая она — молодая, красивая, высокая… В этом царстве природы мы, наверное, единственные люди на тысячу километров в округе.

Это должна быть женщина! Раз так написано на табличке…

* * *

Она пришла к вечеру. Сколько бы я ни внушал себе, что никуда она не денется, в глубине души я боялся, что жду напрасно.

Я заметил ее не сразу. Как и положено опытной охотнице, она приблизилась к шалашу совершенно бесшумно, поэтому не удивительно, что ее голос заставил меня вздрогнуть.

— Здравствуй!

Вскочив на ноги, я выглянул и увидел ее фигуру, прячущуюся за деревьями. Снова раздался голос, на сей раз приказывавший мне оставаться на месте:

— Стой, где стоишь! Не приближайся! Не выходи!

Мне показалось, что она держит лук наизготове.

Поскольку пугать ее с самого начала не имело смысла, я покорно подчинился ее приказу.

— Давай сначала побеседуем на расстоянии.

— Разве ты боишься меня?

— Я? Вот еще выдумал! — она расхохоталась так неподдельно, что я смутился. — Нисколько я не боюсь, просто мне так хочется. Ты на моей земле, в моем лесу, значит, и командовать буду я!

— Так это ты… написала табличку?

— А кто же еще? В этих горах больше нет ни одной живой души. По крайней мере на расстоянии двух дней ходу отсюда.

Я попытался рассмотреть ее, но она скрывалась в тени деревьев, и мне удалось установить только то, что она сравнительно высокого роста.

— Ну вот, приглашаешь, а сама…

— Не волнуйся. Если у тебя добрые намерения… — Она приблизилась на несколько шагов и опустила на траву убитого зайца. На голове у нее был венок из прутиков и листьев, мешавший разглядеть лицо. — Ты останешься жить со мной? Ты мужчина, я женщина…

Я показал ей на свою ногу.

— Остаться-то я остался бы, да вот понравлюсь ли я тебе? Охотиться мне, в общем-то, не под силу.

— Конечно, понравишься. Ты мне уже нравишься! Ты ведь здесь единственный мужчина. Так ты останешься со мной?

Вот так всё и произошло. Очень быстро. Я даже не рассмотрел ее как следует.

— Да. Останусь.

— Обещаешь?

— Обещаю!

— Смотри, если обманешь… Ладно, бери свои пожитки и иди за мной. До моего дома полчаса ходьбы.

И даже не оглянувшись на меня, она зашагала в глубь леса. Я двинул следом, стараясь не отставать.

Как приятно было смотреть на нее сзади. На ее гибкий стан, сильные ноги с крутыми бедрами, волосы до плеч… Она ни разу не оглянулась. Сумерки не мешали ей уверенно вести меня через лес. Где-то поблизости громыхали раскаты грома, наверное, там шел дождь, который в любой момент мог перекинуться сюда и вымочить нас до нитки. Но этого не произошло. Аромат влажной травы, деревьев и насыщенный сыростью воздух внушали мне какое-то беспокойство.

Я шел за девушкой, прятавшей лицо в тени сплетенного из трав венка, и с каждым шагом все больше влюблялся в ее живую фигурку, увлекавшую меня за собой бог знает куда. Впрочем, я влюбился в нее с первого взгляда. Даже еще раньше — все мое существо стремилось к ней еще с той минуты, когда я узнал о ее существовании из надписи на табличке. Иначе и быть не могло. В безлюдном лесу она была Евой, а мне было суждено стать Адамом. В будущем у нас появится многочисленное потомство, которое расселится по всей округе, вдали от зараженных радиацией равнин и полей. И это будет чудесно. Дожить бы лет до тридцати пяти. Стараясь не отставать от девушки, одетой в серо-коричневый костюм, я почти перестал обращать внимание на пугающе-мрачные дебри. Между тем лес продолжал таить в себе Неизвестность. Она пряталась за деревьями, свисала с веток, пряталась в густых зарослях папоротника, опускалась на землю вместе с быстро густеющими сумерками. Но прежнего страха не было. Девушка, конечно, держалась несколько странно, но стоило ли придавать этому значение? Стройная, сильная, ловкая… Удивительно, что она живет одна. Даже такому молодому и здоровому существу, как она, ненадолго хватит сил справляться со всем в одиночку. Неужели и ее родственники погибли молодыми? Не оставив потомства? Неужели мы все вырождаемся?

— Эй! — окликнул ее я. — Нельзя ли идти помедленнее?

Не отставать от нее стоило мне больших усилий.

— Хорошо, — не оборачиваясь, ответила она. — Ты как охромел?

— Это у меня с рождения.

— Ясно… А как ты здесь очутился? К кому ты шел?

Как бы мне покороче объяснить ей это на ходу?

— У меня в роду все умерли. Поэтому и пустился в путь.

— Выродились?

— Нет… А впрочем, точно не могу сказать. Все умерли совсем молодыми. Кроме тети и Гео — тот не вернулся с охоты. Мне казалось, они были здоровы. Все было в норме…

— Ты шел просто так, чтобы найти других людей, или…

— Или плодородную местность. С фруктовыми деревьями, с картофелем. А ты? Почему ты осталась одна? Твои тоже умерли?

— Не знаю. Я ушла от них. Убежала. Бросила их всех, когда мне исполнилось шестнадцать. С тех пор и знать их не хочу. Кажется, они больше не живут в долине, как раньше. Может, вымерли, а может, перебрались куда.

— Ненормальная! Зачем же было убегать?

— Может, позднее ты поймешь… Мы почти пришли. Вон там мой дом, видишь? Левее и чуть выше.

Дом стоял метрах в двухстах, на заросшей травой полянке с небольшим уклоном. Это была так называемая «вилла» — в прошлом у многих были такие дома, в которых они время от времени проводили свой отдых.

Вилла была большой, двухэтажной, обнесенной низкой каменной оградой. Бросив мешок рядом, я облегченно вздохнул и опустился на траву.

— Устал?

— Немножко. Посиди со мной.

— Нет, в любой момент может начаться дождь. Поднимайся, пойдем лучше в дом.

Она легко подхватила мой мешок и скрылась в дверях виллы. Опираясь на посох, я встал и поплелся за ней. В доме царил тот же полумрак, что и в лесу. Когда глаза мои привыкли, я разглядел нары, поверх которых были набросаны одеяла и шкуры, стол, скамью, очаг и большую поленницу дров, составленную так аккуратно, словно ею хвастались перед гостями. Хотя гости, по-видимому, в этот дом еще не заглядывали. Вообще, кругом царил порядок. Не то что в нашем старом жилище.

На столе стоял кувшин с водой, лежали связки грибов, куски сушеного мяса. За время, что мы были в пути, я успел проголодаться, к тому же несколько дней вообще не держал во рту мяса, поэтому я подкрепился, не дожидаясь, пока она окончит заниматься какими-то своими делами во дворе. Вернувшись, она разожгла очаг, причем сделала это гораздо проворнее, чем это обычно получалось у меня. Огонь давал комнате достаточно света.

— Так ты остаешься со мною, верно? — спросила она почти шепотом. Мне показалось, что она волнуется куда больше меня.

— Остаюсь. Навсегда.

— Если решил уйти, уходи сейчас.

— Я же сказал — остаюсь! Тебя как зовут-то?

Стоя шагах в четырех от меня, но не обращая на меня никакого внимания, она принялась раздеваться. Мне почему-то подумалось, что у нее может не быть имени. Вот ведь ерунда какая лезет в голову! Или что она забыла его после стольких лет жизни в полном одиночестве.

— Меня зовут Инна, — ответила она, раздевшись догола. Языки пламени бросали на ее тело багровые отблески, казалось, что оно охвачено пожаром. В последнюю очередь она сняла свою дикарскую корону из листьев. Тут уж я вскочил на ноги. Она приблизилась и, заглянув мне в глаза, что-то прошептала. Может — «я жду», может быть — «любимый», а может — «иди ко мне». Но никуда идти я не мог, поскольку ноги мои приросли к месту. Мы впервые смотрели друг другу в глаза. Сердце у меня колотилось так, что грудная клетка ходила ходуном. В горле пересохло. Я не мог издать ни звука, не мог пошевелиться. Наверное, она поняла мое состояние и сочувствовала мне. Но мне показалось, что она разозлилась. От пылавшего за ее спиной очага по комнате расползались длинные тени, напоминавшие мне сейчас чудовища. Я пытался заставить себя смотреть на ее ноги, впиться взглядом в обнаженную грудь. Но ничего не мог поделать с собой, не мог отвести глаза от ее глаз, губ, щек…

Вечно это не могло продолжаться. Не должно было. Нужно было как-то выйти из оцепенения. Но сам я освободиться от него был не в силах. Наверное, она поняла это и снова прошептала: «Ну, иди же…» И отступила на шаг. С трудом проглотив комок, я сказал ей то, что должен был сказать: «Инна, пожалуйста, повернись ко мне спиной». Она вздрогнула. Наверное, не знала, что ей и думать. Я повторил: «Пожалуйста, повернись ко мне спиной…» Она попыталась что-то возразить, но, передумав, резко повернулась как раз в тот момент, когда я уже готов был еще раз повторить свою просьбу.

Обнаженное женское тело, облитое красноватым светом.

Я сделал к нему шаг…

* * *

… Через несколько часов я проснулся. В очаге догорали поленья, тлели угли. На моей руке покоилась голова моей первой женщины, ее крепкое тело доверчиво прижималось ко мне, во сне она дышала ровно и глубоко. С отвращением разглядывал я ее отвратительное лицо, нет, не лицо — жабью морду. И хотя к горлу подступала тошнота, я не мог оторвать от него взгляда. Кровь стыла в моих жилах. Не в силах шелохнуться, я как завороженный разглядывал лицо мерзкого чудовища с женским телом, рядом с которым мне выпало несчастье лежать, которое прижималось ко мне. Пористая, жирная кожа, безгубая жабья морда с двумя красными дырочками вместо носа, обрамленными пучками волос, маленькие глазки, прячущиеся в рыжих космах бровей… Такое не часто увидишь в кошмарном сне. Морда пресмыкающегося или рожа дьявола… Нет, урод есть урод, и ничего, кроме чувства омерзения, он вызывать не может.

Бежать! Бежать немедленно, пока она не проснулась! Не разбирая дороги, куда глаза глядят! Какое невезение! Вот тебе и Женщина. Ева… Несчастная Ева… Порченая Ева, которая и детей-то рожать, наверное, не способна. Разве об этом ты мечтал, восторженный идиот?

Исчадье ада. Какая она Инна — просто чудовище без роду и племени, но с соблазнительными женскими телесами. А я все-таки человек. Все-таки не чудище какое-то.

Осторожно высвободив руку, я бесшумно спустился с нар. Стараясь не шуметь, принялся собирать свои пожитки. Приходилось считаться с тем, что она вооружена и, обнаружив мой побег, может послать мне вдогонку стрелу. У нее было на это моральное право, ведь я обещал остаться. Она могла вернуть меня силой. Превратить в пленника. Побежденного врага.

Осмелев, я бросил на нее прощальный взгляд. С того места, где я стоял, лица ее не было видно. Видно было только молодое женское тело, растянувшееся на постели в соблазнительной позе. Конечно, она не повинна в своем уродстве. В этом повинны предшествующие поколения. Повинна ее мать, давшая ей жизнь. Просто она не была человеком. А кем она была? Да, в лице ее отсутствовали человеческие черты. Но разве человек — это его нос, его рот? Теперь-то я понимал, почему она сбежала от своих родителей, своих родственников. Они не могли вынести ее присутствия. Наверное, они измучили ее насмешками. Удивительно еще, что ее не прикончили. Ей оставалось только исчезнуть, избавиться от преследовавшего ее кошмара, чтобы уцелеть. Она сознавала свое уродство. Наверное, сознавала не до конца, если надеялась компенсировать его красотой своего тела, расторопностью, умением быть нежной… Мелькнула мысль убить ее. Но с того места, где я стоял, я видел только красивую молодую женщину. С прекрасным телом. От долгой жизни в одиночестве она забыла о своем уродстве. Да и не могла осознать его до конца. Ведь она все-таки была человеком…

Открыв дверь, я выскользнул на поляну. Ночь выдалась звездной, безлунной. Бросил последний взгляд назад, на дом с аккуратной поленницей дров. Пора отправляться в путь…

Эх, если бы не ее лицо… Если бы у нее было только это прекрасное тело. От шеи и ниже. Только ноги, груди, живот… утроба, способная вынашивать детей. Не все же они рождались бы уродами.

Женщина. Единственная женщина на двести километров в округе. Не заставлять же ее все время оборачиваться спиной.

Может, к этому можно привыкнуть? Ведь говорят же, что человек ко всему привыкает. В этих горах мы с ней единственные люди. Я человек. И она… тоже человек. К тому же она женщина (в этом-то я по крайней мере не сомневался). Конечно, остаться это мой долг.

Но разве я смогу идти против своей природы?

… Наверное, если я останусь, то вправе буду считать себя самым добрым человеком. А если сбегу, то самым подлым.

Так как же мне быть?

* * *

В очаге догорал огонь.

Пусть догорает.

Васил Димитров

Елка для всех

Сюзен Келвин проснулась. С годами она становилась все более компетентной в вопросах пробуждения, по крайней мере, когда речь шла о ней самой. Сначала она увидела слабый свет, потом сознание ее стало всплывать из бездны, наподобие водолаза, который, выбиваясь из сил, стремится выбраться из пучины. Наконец она открывала глаза, известное время не понимая, где находится.

— Это все от возраста, моя девочка, — пробормотала она себе под нос, всовывая ноги в холодные шлепанцы.

Своевременное пробуждение относилось к ее маленьким будничным радостям жизни. В детстве, а потом и в девичестве Сюзен просыпалась полная бодрости, с хорошим настроением, готовая любить всех ближних. Позднее пробуждение превратилось в прелюдию к утомительному дню, редко обещавшему приятные сюрпризы. Пробуждение давно перестало вызывать в ней радость, особенно в такие дни, как этот. Сюзен угрюмо посмотрела на календарь. Было 31 декабря 2062 года. Вот и еще год вычеркнут из ее жизни, откуда тут взяться веселью? Восемьдесят лет — дело не шуточное, как бы ни утешали ее медики своими оптимистическими прогнозами. Придется целый день распечатывать конверты с поздравительными открытками, отвечать поздравляющим на уверения в искренности их чувств.

— Господи, какая чепуха! — вздохнула Сюзен, отправляясь на кухню, окончательно уверившись в том, что день будет тягостным.

В коридоре она внезапно остановилась, вспомнив, как вчера, встретившись с заведующим отделом научных исследований «Юнайтед Стейтс Роботс» Альфредом Леннингом, она приняла приглашение пообедать вместе. Вспомнила и о его просьбе, показавшейся ей несколько странной.

Корпорация недавно освоила выпуск новой серии роботов с позитронным мозгом, отличающихся повышенной эмоциональностью в общении с людьми. Первые двенадцать роботов были изготовлены, однако, введя в них эмоциональные мнемограммы, специалисты фирмы прекратили дальнейшие работы, сославшись на приближение праздников. Конечно, ничего с роботами не случится, если они посидят взаперти пару деньков, но ввиду сравнительно длительного времени, необходимого для фиксации программ в их мозгу, возникала опасность появления нежелательных отклонений. Сам Леннинг не мог объяснить точно, чего он опасается, но было ясно, что он хочет стопроцентной гарантии. Хорошо зная характер Сюзен, то есть доктора Келвин, он предложил ей повозиться с роботами на праздники. Тем более, что она бывший Главный роботопсихолог корпорации, ценнейший сотрудник фирмы и так далее и тому подобное…

Сердито оборвав его излияния, Келвин дала свое согласие присмотреть за роботами, пока будут фиксироваться их программы, но теперь жалела об этом. Ибо скучнее обычной новогодней ночи она могла представить себе только новогоднюю ночь, проведенную в компании роботов. Сняв трубку, она позвонила на завод и сообщила, что через пару часов явится в последний отсек сборочного цеха, где содержались роботы.

При первом же взгляде на них у Келвин возникло ощущение, что они напоминают ей что-то очень знакомое, только она не может понять, что именно. Как только за ней закрылась дверь последнего отсека, похожего на роскошно обставленные апартаменты, роботы бросились навстречу и, перебивая друг друга, начали представляться. И только когда она уселась в кресло, а роботы обступили ее полукругом, Келвин догадалась, кого они ей напомнили — школьников, собравшихся вокруг своей учительницы. Не только ростом, но и всем своим поведением они походили на десятилетних детей. Роль учительницы показалась Келвин лестной, глаза у нее заблестели. Наклонившись вперед, она сказала:

— Дети (тут она чуть заметно усмехнулась, заметив про себя: «Стареешь, девочка!»). Дети, несколько часов мы проведем вместе. И поскольку речь идет о новогодней ночи, мы должны подумать о том, как сделать ее по-настоящему праздничной. Что вы предлагаете?

Сбившись в круг, роботы зашумели, о чем-то заспорили между собой. Спустя несколько минут они опять обступили полукругом сидевшую в кресле Келвин и хором заявили:

— Мы хотим елку с Дедом Морозом!

Для Сюзен это явилось неприятным сюрпризом. Разумеется, она знала, что на Новый год в домах ставится елка, которая украшается игрушками, она даже предполагала, что основная роль Деда Мороза раздавать подарки. И все же желание роботов не понравилось ей, и на то были две причины. Первая касалась чисто профессиональной стороны вопроса. Она впервые видела роботов с подобными эмоциональными характеристиками и в известной степени побаивалась их. Вторая причина была глубоко личной. Сюзен, как любой достаточно самостоятельный человек, не любила исполнять чужие желания, особенно те, которые имели эмоциональную окраску. Она надеялась, что роботы выразят желание познакомиться с частными случаями действия. Трех основных законов робототехники — с ними они неизбежно будут иметь дело на практике. А их желание было настолько странным, что ей не оставалось ничего другого, как молча проглотить пилюлю и неопределенно пробормотать:

— Гм, вы говорите — елку? Елку, игрушки, подарки да впридачу и Деда Мороза. Что ж, делать нечего, попробуем организовать. Правда, вам придется довольствоваться лишь двумя первыми компонентами системы, поскольку мой пол не позволяет мне выступать в роли Деда Мороза.

Роботы уставились на нее рубиновыми глазами.

— Я попрошу вас помочь мне повесить игрушки. Надеюсь, это не составит для вас труда.

Сюзен Келвин позвонила в дежурный магазин и попросила доставить большую елку с комплектом украшений. Потом она повернулась к роботам.

— А почему вы решили устроить елку?

Один из роботов вышел вперед.

— Наверное, потому, что из всех свойств человека сложнее всего смоделировать предрассудки, точнее — его веру в ирреальные вещи. Несмотря на то, что человек сознает их абсурдность, он эмоциональнее всего относится именно к ирреальному. Будучи высокоспециализированными искусственными существами, мы хотим испытать эмоциональное воздействие, внушаемое новогодней елкой и всей неповторимой атмосферой встречи Нового года.

Сюзен Келвин прикусила язык. Такое не могло прийти ей в голову, и ее профессиональная гордость была задета. Ей было просто непозволительно удивляться интеллектуальным способностям роботов. В конце концов до выхода на пенсию она была Главным роботопсихологом корпорации. «Пора перестать обращать внимание на такие вещи, девочка», — подумала она, пристально разглядывая роботов.

— Вы правы, — наконец промолвила она. — Делать нечего, вы получите урок ирреальной эмоциональности.

Раздался осторожный звонок в дверь. Это были рассыльные из дежурного магазина. Они впервые доставляли елку на заводы «Юнайтед Стейтс Роботс». Их смущение помогло Келвин восстановить душевное равновесие, и она уверенно стала распоряжаться, куда поставить доставленную елку, где разложить коробки с игрушками. Вскоре рассыльные попрощались и, непрерывно оглядываясь на роботов, бесшумно исчезли за дверью, а сами роботы под руководством бывшего Главного роботопсихолога принялись наряжать елку. Все руководство, впрочем, заключалось в том, что, в соответствии со своими представлениями о симметрии, Келвин приказала развесить игрушки в уменьшающейся арифметической прогрессии. Немного подумав и бросив взгляд на прожитые годы, она пришла к заключению, что ее первый опыт в украшении елки оказался довольно удачным.

Елка сверкала разноцветными огнями, блестела фольга снежинок, покачивались стеклянные шарики. У роботов от восхищения заблестели глаза. Келвин пришла в голову мысль спеть новогоднюю песенку, но она тут же задушила ее в зародыше. Поющая в окружении роботов Сюзен Келвин — такая картина была неприемлема для ее мощного интеллекта.

— Ну, дети, надеюсь, вы довольны? — спросила она. — Кто скажет, какова степень эмоционального воздействия достигнута нами?

Вперед выступил тот же робот и ответил за всех:

— Мы очень довольны! Всё идет в полном соответствии с нашими предположениями. Большая доза необъяснимого веселья не противоречит принципам причинно-следственных связей. Но для полноты счастья нам не хватает Деда Мороза, который раздал бы подарки.

Сюзен Келвин нахмурилась.

— Видите ли, Дед Мороз…

Резкий стук в дверь прервал длинную тираду, которую она собиралась произнести. Дверь медленно приоткрылась, и в отсеке появился… настоящий Дед Мороз. Келвин оцепенела, а роботы зааплодировали.

— Дед Мороз, Дед Мороз!

Сюзен Келвин проглотила язык. Молча она таращилась на Деда Мороза и окруживших его роботов. А он улыбался доброй улыбкой, покачивал длинной бородой и сноровисто развязывал мешок.

— Ну-ка, погладим, кто из вас самый смекалистый? Сколько будет 741 помножить на 395 и возвести в квадрат?

— 87 045 143 025, - выкрикнул «ИР-З». Для простоты этой серии было присвоено название «интеллектуальные роботы», а каждый робот снабжен порядковым номером.

— Молодец! — похвалил его Дед Мороз и, отечески погладив по голове, вручил ему миниатюрную модель расширяющейся Вселенной.

— А теперь кто скажет, сколько звезд насчитывается в нашей галактике?

«ИР-7» назвал самую точную цифру и получил практически вечную атомную батарейку.

— Каковы направление и напряженность магнитного поля Меркурия?

Счастливец получил из рук Деда Мороза модель субзвездолета и немедленно принялся крутить заводной ключ. Один за другим роботы получали подарки и, толпясь вокруг елки, возбужденно обсуждали их, Келвин не сводила глаз с Деда Мороза. В его фигуре было что-то знакомое, но в то же время она была убеждена, что никогда не встречалась с ним раньше. Большие очки в роговой оправе, скрывавшие чуть ли не половину его лица, тоже показались ей знакомыми, но наиболее узнаваемой была его улыбка — широкая, искренняя, она успокаивала, вселяла чувство удовлетворения и уверенности в себе.

Роботы снова образовали полукруг. Вперед выступил один из них, явно наделенный полномочиями говорить от имени своих собратьев.

— Доктор Келвин, мы полностью удовлетворены новогодним торжеством и надеемся, что полученный сегодня эмоциональный заряд сыграет исключительно важную роль в нашей будущей деятельности. Эта ночь помогла нам раскрыть еще одну, прежде неизвестную роботам страницу человеческой души! Благодарим вас!

Келвин смущенно пожала плечами.

— Да разве это моя заслуга?.. Это всё он…

Она повернулась к Деду Морозу. Тот торопливо направился к двери, намереваясь незаметно исчезнуть. Внезапно в сознании Келвин молнией сверкнуло прозрение. Она бросилась вдогонку за мужчиной, одетым в красный тулуп Деда Мороза, и нагнала его лишь у заводских ворот. Он повернулся к ней и, слегка смутившись, сказал:

— Ну что ж, дочка, с Новым годом тебя и до свидания!

Сюзен Келвин с благодарностью заглянула ему в лицо. На глаза ее накатились слезы признательности.

— С Новым годом и вас, доктор Азимов, — сказала она, крепко пожимая руку человеку, которого все знали как литературного отца Сюзен Келвин и роботов с позитронными мозгами.

Иван Серафимов

Предупреждение

Миг не знал, почему эту планету назвали Совестью Вселенной. Никто не смог достаточно ясно объяснить ему, откуда взялось это название, почему с этой планетой связано такое множество загадок, а самое главное — почему оттуда не вернулось несколько экспедиций. Последнее вызвало множество толков, поднялся страшный шум. Выдвигались гипотезы, согласно которым эта планета становилась чуть ли не ключом к смыслу человеческого познания, к будущему рода человеческого, его началу и концу. Разумеется, все они не имели под собой никакой почвы. Но тем не менее в конце концов вверх взяли те, кто не боялся риска, был одержим жаждой познания и ради ее утоления готов был принести себя в жертву.

* * *

Миг изо всех сил старался припомнить все постыдные поступки, совершенные им в детстве. Выпавший из гнезда птенец, которого он подобрал в лесу и принес во двор, заросший травой и диким щавелем, обнесенный кустами малины и фруктовыми деревьями. Он связал птенца бечевкой, часы пленника были сочтены… Что еще? Умерщвленные булавкой бабочки в его гербарии, который он выкинул пару лет назад, сорванные и тут же брошенные цветы, пчела, растоптанная на цементной площадке перед домом, муравьи, которых он топил в извилистых трещинах почвы, таская воду ладонями.

Он иронически усмехнулся своим мыслям, но в следующую же секунду подумал, что бесконечно выискивать грехи в собственной жизни — это не меньшая гнусность, чем копаться в чужом белье. Нельзя отрекаться от собственного я, вступая в сражение с таинственными силами этой планеты, внушающими странные мысли. Он взял себя в руки. На молодом лице, отмеченном печатью раннего возмужания, появилась улыбка.

* * *

Красота — это емкое слово определило все его чувства, пронзило сознание и зазвучало в нем с того самого момента, когда он ступил на мягкую, податливую почву этой загадочной планеты. Красота как материя, чувство, дыхание, движение, как начало и конец. Она как бы рождалась и умирала в бесконечном цикле превращений, подчиняя себе всё сущее. Миг ощущал эту красоту всеми фибрами своего тела, раньше он и мысли не допускал, что ее можно почувствовать физически. Все тело блаженно вибрировало, медленно погружаясь в ласковый омут, безграничное спокойствие почти парализовало деятельность сознания. Именно тогда он впервые испытал безотчетный страх. И одновременно дурманящее чувство счастья. Он знал, что такого счастья могло бы хватить на всю жизнь и что чувство это никогда не повторится.

Он был слишком молод, почти ребенок. Его настойчивость и простодушие оказались решающими факторами, чтобы выбор пал на него, чтобы именно его отправили исследовать Совесть Вселенной-планету, где бесследно исчезло несколько экспедиций. На самом же деле планета эта была материализованным безумием всепобеждающей красоты, красоты в таких формах, в которых она не существовала нигде больше или по крайней мере не позволяла осмыслить себя человеческому разуму.

«Нет ничего страшнее красоты!» — подумал Миг и сам удивился парадоксальности пронзившей его мысли. Красота вокруг него вела свое победоносное наступление. Красота была разлита в самом пространстве, он видел ее в облаках, находил в воде и в травах. Она давила на него всей своей тяжестью. Он был единственным, кому она демонстрировала сейчас свою бренность и вечность, она бередила ему душу, заставляя ежесекундно думать и тут же забывать о ней. Ни у кого на свете не хватило бы сил сопротивляться ее напору. Душа его немела от восторга и счастья, когда он видел, как на его глазах преображается пространство. Как только он задумывался об этом, вокруг него всё менялось, начинало переливаться новыми причудливыми красками. Коричневая почва под ногами становилась белее снега, облака трогала позолота, деревья наряжались в голубую листву.

Красота рвала его на части. И что самое удивительное — каждую секунду преображалась. Ни одна тычинка, ни одна частичка пыльцы нив одном цветке не оставались такими, какими они были мгновение назад. Всё вокруг успевало измениться тысячи, миллиарды раз, но общая гармония не была нарушена ни разу. Красота рождалась из самых простых и вечных вещей — из света и теней, воды и суши, облаков и деревьев, травы и камней. С каждой минутой ему, опустошенному счастьем, ИЗ становилось все труднее созерцать, осознавать, чувствовать эту красоту. Тело его извивалось, как горячая спичка, не расставаясь ни с рассудком, ни с восхищением, рассыпалось в прах, который мог бы развеять ветер, чего он уже тысячу раз пожелал себе за это время. И потом тоже…

* * *

Он вдруг догадался, что в любом изменении пространства, в самом воздействии на него красоты присутствует что-то, что шло от него самого. Что его мысли, движения, чувства преображают поля, пастбища, горы, водоемы. Он участвовал в создании красоты, и та без промедления обрушивала на него свою страшную месть. Она сковывала его тело, слепила глаза, проникала в легкие, вызывая удушье, добивалась полной победы над ним.

Внезапно Миг вспомнил, зачем он на этой планете…

Перья жар-птицы померкли в его глазах…

Теперь Миг хорошо понимал, что случилось с теми, кто побывал на этой планете задолго до него…

Над мягкими очертаниями холмов возникло сияние…

Ножом резанула мысль — бежать! Возникло щемящее чувство страха и одновременно какой-то вины…

Появившиеся в небе птицы с каждым взмахом крыльев удваивали свое число. Из одной птицы рождались две, затем их становилось четыре, восемь… С каждым взмахом крыла птица словно отрывала от себя половину.

Он стоял онемевший, ладонью придерживая рвущееся из груди сердце. Ему хотелось остановить дыхание, чтобы в легкие не врывалась красота здешней жизни, причинявшая острую боль.

… Целое облако одуванчиков пало к его ногам. Они мгновенно прорастали, начинали цвести, роняли пух. То же происходило с другими растениями рассыпавшимися[2] вокруг.

В груди бешено колотилось сердце. Казалось, оно вот-вот разорвется. Изо всех сил он прижимал его рукой, боясь, что оно вырвется наружу.

К горизонту поплыли алые облака…

Могучие деревья, покивав кронами, медленно оторвались от земли — он услышал треск вырываемых корней, шум осыпающейся земли. Деревья плавно поднимались все выше и выше. Стаей птиц они поплыли по небу, удаляясь в бесконечность. Наконец они превратились в черные штрихи на небосводе, в стаю распуганных ураганом чаек. Тени их метались по земле, преображая все, на что они падали, заставляя сиять или меркнуть, а красота нарастала лавиной, словно накапливалась в пространстве, сама себя засыпала сугробами и вырывалась из-под них еще более могущественная и неотразимая…

Миг понимал, что все это леденит его кровь, не дает дышать, парализует волю. Огромным грузом давит на тело и душу. Разрывает его на части и по кусочкам снова собирает. Обрушивается на него и на все вокруг, чтобы в который раз показать свою яростную силу.

В одно мгновение от земли оторвались цветы и травы, бледные, только что выпрямившиеся молодые саженцы. Тучей они взмыли в вышину и заслонили собой небосвод.

Всё пришло в движение, непрестанно менялось, куда-то летело, мучительно расставаясь с землею, чтобы потом, коснувшись ее своей тенью, превратиться во что-то иное, засиять новой красотой.

Красота продолжала скапливаться, казалось, она насытила собою до предела весь воздух, непрерывно порождая себя из каждой своей частички.

Если он не вырвется из ее тисков, его ждет смерть. Красота граничила с ужасом. Каким бы молодым и здоровым ни было его сердце, долго ему не выдержать. Красота планеты обладала такой властью над ним, какой никогда не могли добиться ни стихи, ни шедевры живописцев. Первичная, дикая и беспощадная, она соборным колоколом звучала в каждой клетке его тела, ее эхо отдавалось в нем до тех пор, пока новая тема или мотив не заставляли закипать кровь в жилах, а барабанное биение сердца не начинало уводить его к началу или концу всего сущего.

Калейдоскопом его чувств и мыслей управляла чья-то капризная рука, но как бы своенравна она ни была, из разрозненных фрагментов неизменно складывалась прекрасная и вполне завершенная картина, полная света, красок, голосов и звуков.

* * *

Красота продолжала свое наступление. Он закрыл глаза. Для верности до боли прижал их ладонями, чтобы ничего не видеть. Тогда в ушах усилились звуки падающей воды, капли которой шумно скатывались со стен каменных пещер, сливаясь с нежным стрекотом кузнечиков в полях, складываясь в простую и полную неги мелодию. Раскачивающиеся на ветру колокольчики принимались нашептывать ему свою песню. Он был близок к умопомрачению…

Он должен был вырваться из плена. Должен вернуться на Землю и предупредить людей.

Долго ему не продержаться. Каждая минута промедления грозила гибелью.

Острым камнем он распорол себе руку, надеясь, что боль вернет ему ощущение реальности, заставит забыть о красоте, поможет найти выход. Алая струйка медленно стекала на землю. Капли крови падали на теплую землю. Листья деревьев пожелтели, словно их опалил пожар, но не осыпались, как при наступлении осени.

Боль не вернула его к реальности, не пришла на помощь. Красота и не думала отступать, она нисколько не померкла. Он был не в состоянии остановить или хотя бы замедлить ее наступление. Она не собиралась сдаваться, намереваясь атаковать его до тех пор, пока бешеное биение сердца, приступы вызванного волнением удушья, спазмы счастья не доконают его окончательно. Его беззащитное, подобно только что вылупившемуся птенцу, сердце сжималось от страха перед стихией красоты материального мира.

Красоту нельзя уничтожить, как невозможно уничтожить пространство, время и мгновение. По крайней мере такую красоту, как эта, — всесильную, как само творчество. Она неизбежно возродится где-то и подчинит себе все вокруг. Миг понял, что бессилен замедлить ее шествие. Он больше не мог бороться с потрясением, не мог противостоять ее натиску.

И тогда огромным усилием воли он, стиснув зубы, принялся терзать собственное тело (единственное, что в какой-то мере было еще подвластно ему и одновременно являлось частью царившей вокруг красоты), стал наносить себе раны. Это было невыносимо трудно, хотя боли он не чувствовал. Просто каждое его движение, каждый взгляд рождал новую еще более яростную красоту, освященную каким-то глубоким смыслом. Миг понимал, что он сам, истекающий кровью и израненный человек, против своей воли участвует в ее создании, что она является продолжением движения его рук, шепота, застрявшего в горле.

* * *

Нет ничего страшнее красоты для того, кто сам ее создает. Как нет ничего страшнее невозможности выразить ее или поделиться ей. Или предчувствия еще не родившейся красоты… Нет ничего страшнее…

Труднее всего было лишить себя зрения. Полуживой, он дополз до корабля. Он изранил себе горло, язык, порвал голосовые связки, чтобы не издавать стонов, которые неизменно бы превратились в прекрасные звуки и еще больше усилили наступательную мощь красоты. Он лишил себя слуха, изувечил кисти рук, теперь у него оставались только глаза, но и этого оказалось достаточно, чтобы он не мог оторвать взгляда от красновато-желтых цветов, сбросить с себя чары красоты окружающего его мира. У него не было сил пошевелиться, сделать последнее движение.

Казалось, всё потеряно. Извиваясь всем телом, он силился пяткой нажать кнопку пуска двигателей, чтобы корабль унес его с этой планеты. Но не мог заставить себя оторваться от созерцания этих цветов. Ему казалось, что если он понаблюдает за ними еще несколько минут или часов, то узнает нечто важное, такое, без чего нельзя жить. Он жадно вглядывался в прекрасный мир планеты, чувствуя, как его охватывает непреодолимое желание подняться и шагнуть к люку. Единственным выходом было лишить себя зрения.

Он стиснул зубы. От напряжения тело свела судорога. Боли он не почувствовал. Не потому, что он сам причинил ее, — просто в нем продолжала звучать красота.

* * *

Со скоростью, близкой к скорости света, он несся к людям. Только теперь он не сможет ни описать, ни пересказать, ни даже изобразить в картинах тот ужас и то счастье, которые ему довелось испытать и которые медленно уступали место обыкновенным мыслям — грустным и одновременно радостным.

Ему хотелось предупредить людей на Земле, но о чем именно, он уже позабыл.

* * *

Всё в этом рассказе выдумано от начала до конца. Правда же заключается в том, что летом 2468 года на космодроме близ Арла, откуда стартуют корабли, отправляющиеся в дальние космические рейсы, приземлился космолет. В нем мы обнаружили пилота с искалеченными кистями рук, глухонемого и к тому же слепого: он поворачивал голову в сторону говорящего только тогда, когда чувствовал на своем лице его дыхание.

Кто-то из нас зажег для него сигарету и осторожно вставил ее между распухшими и потрескавшимися губами…

Петр Кырджилов

Детские ладошки

Казалось, что чемоданы в его руках набиты свинцом. Внук постоянно путался под ногами, усиливая его раздражение и без того нескладным днем. Духота и шум сводили с ума. В динамиках второй раз прозвучало его имя. Профессор Марсель Вилар окончательно уверился, что никогда не полюбит вокзалы и аэропорты. Разглядев наконец над одним из выходов мигающую красную лампочку, он вздохнул с облегчением: появилась надежда выбраться на волю из современного лабиринта. Вот уже двадцать минут он искал выход номер шесть. В тоннеле, ведущем к самолету, внук опять засмотрелся на что-то. Профессору ужасно захотелось отвесить ему хорошую оплеуху, но позади них шагало молодое семейство американцев, и он решил, что такой жест будет расценен как непедагогичный и уж во всяком случае как не патриотичный.

И только когда самолет набрал высоту и пассажиры задремали в своих креслах, Марсель Вилар успокоился.

Суматоха началась предыдущей ночью с телеграммы, доставленной разносчиком. Вилару, который уже потерял надежду когда-нибудь получить ее, короткий текст сказал гораздо больше, чем многие заумные книги:

«Немедленно приезжай. Камень заговорил. Баму».

Баму. Это имя, совершенно не известное подавляющему большинству населения Земли, носил один из немногих его представителей, кому были известны такие тайны, раскрыть которые оказалось не по силам современным ученым, кичащимся тем, что они вооружены самой новейшей техникой. Баму… Казалось, он существовал вечно и появился на Земле еще во времена динозавров, чтобы дожить до эпохи покорения космоса. С детства в память ему врезался образ этого коренастого, убеленного сединами африканца с морщинистым лицом, вечно задумчивого, вечно бормотавшего что-то себе под нос, но с таким взглядом, который был способен заморозить кровь в жилах любого хищника. Марсель вырос в Африке. Свою мать он не помнил: после ее смерти трехлетнего Марселя забрал к себе отец, один из известнейших миссионеров в Западной Африке. Первыми его воспоминаниями были соломенные хижины догонов на плато Бандиагара и африканские ребятишки со вздувшимися животиками. И еще глаза Баму. Пастор Вилар часто и подолгу отсутствовал, и тогда старый жрец становился Марселю наставником и покровителем, заменяя отца. Он научил его языку сиги со, раскрыл перед ним пленительную глубину народных верований, познакомил с обычаями и обрядами догонов, посвятил во множество тайн, научил понимать и ценить самобытное народное искусство.

В двадцать один год Марсель впервые увидел Париж — город очаровал его. Он учился в Сорбонне, но через три дня после получения диплома этнографа сел на пароход «Леонардо да Винчи» и отбыл в Африку, без которой не представлял себе жизни. Это было летом 1931 года.

Отец его к тому времени умер. Пряча глаза, Баму рассказал Марселю какую-то туманную историю и отвел к скромной могилке на краю села, на которой жрец собственноручно водрузил неумело сколоченный из бамбука крест. Спасаясь от отчаяния, Марсель замкнулся в себе, с головой ушел в работу, служившую ему единственной отдушиной. В эти годы он близко сошелся с жрецом. Настолько близко, что по решению совета старейшин был допущен к посвящению в тайные знания. Религия догонов, ставшая смыслом всей его жизни, оказалась многословной и многозвучной. Для чужеземцев и иноплеменников она была табу. Только служители Авы из племени олубару, прошедшие специальную подготовку и владевшие языком сиги со, имели право рассказывать легенды о Начале.

Еще в детстве он слышал кое-что о местных верованиях от отца. Баму тоже рассказывал ему немало фантастических историй, но он всегда считал их чем-то вроде детских сказок. По возвращении из Парижа он стал внимательно вслушиваться в монотонно льющиеся слова старейшин, словно из глубины веков звучащие в полуразрушенном святилище, в невероятные рассказы этих неучей, какими бы их посчитал любой цивилизованный человек, удивляясь тому, как подозрительно точно они совпадали с современными взглядами на происхождение мира и Вселенной.

Как будто только вчера Дядюшка Черный Глаз сидел напротив и тихонько рассказывал ему легенду о Белом Лисе Йугуру, явившемся на землю из космоса, оттуда, где сияла тройная звезда, чье главное тело догоны называли Сити-толо, а спутники нарекли По-толо и Эме-йа-толо. Во всех рассказах посвященных она играла главную роль и являлась символом Сотворения. От отца он знал, что имелась в виду самая яркая звезда на нашем небосклоне — Сириус.

Белый Лис прибыл с По в Ноевом ковчеге. Он долго блуждал в бесконечности, прежде чем добрался до Земли и основал род Владеющих.

В святилище, наверное, до сих пор сохранились рисунки, которые он в свое время тщательно срисовал. В большой нише был изображен сам Белый Лис, спускающийся со звезды По. Профессор вспомнил, как поразила его наивно выполненная, но яркая фреска с изображением Солнца и Сириуса, соединенных кривой линией, витками огибающей оба небесных тела, что сразу же напомнило ему изображение траектории межпланетных полетов в работах современных авторов.

Теперь, когда монотонное гудение моторов «Боинга» нагнало сонливость на большинство пассажиров, а ночное освещение было бессильно вытеснить из углов замысловатые тени, в которых при желании можно было разглядеть все что угодно, ему ярко вспомнился тот памятный для него День Посвящения.

Святилище догонов находилось в просторной пещере на Холме Гиены. В нее не могло проникнуть ни одно живое существо. Посвященные прошли в нее длинным подземным тоннелем, вход в который был известен одному Баму. Гладкие стены, облицованные неизвестным, матово-серым материалом, вряд ли были делом рук жителей племени, для которых постройка соломенной хижины являлась проблемой.

Посередине пещеры был сооружен алтарь. И возле этого алтаря сидел Марсель Вилар — единственный за много веков человек, допущенный к посвящению в тайны жизни и смерти.

В конце церемонии Баму указал на давно не стиранный кусок тряпки, которой была завешена небольшая ниша, и в первый и последний раз упомянул о Камне. «Когда придет время, — сказал он, — мы призовем тебя, где бы ты не находился, и ты услышишь голос Камня!»

С тех пор прошло почти пятьдесят лет. В конце войны Марсель вернулся в опустошенную и исстрадавшуюся Францию. Тогда он и познакомился с Натали. Это были его самые счастливые годы. И самые плодотворные. Он получил кафедру, стал профессором, написал книгу «Загадки догонов».

Профессор задремал, но почти сразу же проснулся от противного скрипа. Звук был знакомым, но он не сразу понял, в чем дело, поскольку усталость быстро заставила его перенестись из мира воспоминаний в пучину сновидений. Он заерзал в кресле, с трудом открыл глаза и увидел внука, про которого совсем забыл. Ребенок проснулся, одеяло валялось у него в ногах, но он не обращал на это никакого внимания, всецело поглощенный игрой с разноцветным кубиком. Кубик этот, известный под названием кубика Рубика, купил ему сам профессор. Игрушка надолго испортила их взаимоотношения. Натали скончалась двенадцать лет назад, так и не дождавшись внука — маленький Марсель родился ровно год спустя. Его отец, сын профессора, работал на телевидении и мотался по свету триста дней в году. Оставшиеся дни он проводил с Элен, так звали сноху профессора, на курортах. Элен работала в известной фирме модной одежды, так что тоже ужинала дома не часто. Ребенок рос под присмотром дедушки, профессору это не было в тягость, к тому же ему помогала старая госпожа Марешаль. Иногда внук и дед затевали споры по поводу телевизионных передач, марок автомашин и цвета мороженого. Во всем остальном они обнаруживали завидное единство взглядов и жили душа в душу. Кубик Рубика явился настоящим яблоком раздора. И дело не в том, что профессор так и не сумел понять, каким образом можно было добиться того, чтобы все стороны кубика стали одноцветными. И даже не в том, что во время бесконечных и тайных ночных экспериментов ему не удалось сделать одноцветной даже одну сторону. Больше всего профессора раздражал тот факт, что ребенок умудрялся собрать кубик меньше чем за минуту и постоянно подбадривал его: «Смотри, дедушка, это же очень просто!» Конечно, так было только в начале. Теперь-то он привык. Похоже, с годами мы становимся все более ревнивыми. Наверное, это нормально.

— Укройся и постарайся уснуть, — притворяясь сердитым, сказал старый Вилар.

— Хорошо, дай только закончить. Смотри, мне только один уголок осталось оформить, — ответил ребенок, ловко управляясь с алгоритмами перемещений цветных квадратиков, недоступными пониманию дедушки-профессора.

В Бамако они прибыли рано утром, а спустя пять дней их глазам уже открылись возвышавшиеся на горизонте холмы Бандиагара.

* * *

Внешне Баму словно и не изменился. Время как будто текло сквозь него, как Нигер через пески пустыни, — не изменяя его, не задевая душу. Как всегда сдержанно, он выразил радость по поводу встречи, коротко отдал распоряжения своим людям, которые немедленно подхватили наш багаж, но мне показалось, что он слегка не в себе. Лицо его просветлело только тогда, когда он взглянул на внука и стал похож на того Баму, которого я знал в детстве.

— Хорошо, что ты приехал, — неторопливо промолвил он. — Сам бы я вряд ли справился.

— Может, ты объяснишь мне, в чем дело? Как тебе известно, я ничего о Камне не знаю.

— Я тоже многого не знаю о нем. Не думай, что я всемогущ. Во время твоего посвящения мне не удалось подчинить их своей воле, а ведь я еще тогда хотел показать тебе Камень. Но мне не разрешили. Признаться, я сам видел его всего несколько раз.

— И что он из себя представляет?

— Завтра увидишь.

Баму не спеша принялся набивать трубку травой, обладающей наркотическими свойствами. Я бы и сам с удовольствием попробовал этого зелья, но воздержался от просьбы, дабы не беспокоить жреца, впавшего в транс.

— Пришла пора, когда Камень должен заговорить, — сказал Баму. — Это случается раз в тысячу лет, и я горжусь, что дожил до этого момента.

— И что же расскажет Камень? — осторожно поинтересовался я.

— Не знаю. Он может и ничего не рассказать, но завтра мы должны открыть его и приготовиться слушать. Завтра, при свете Большой луны. Присутствовать могут только посвященные. Голоса с По проделывают долгий путь, они плывут в бесконечности и непонятны нам, но время выслушать их пришло.

— А ты знаешь, как его… как надо… — я стал путаться. — Как нужно установить его, настроить… или как это сказать?

— Не знаю, — неуверенно и даже расстроено, как мне показалось, ответил Баму. — Потому я и вызвал тебя. Ты не только посвященный, ты еще и белый. Может, ты сумеешь исполнить Завет.

— А что это за Завет? Ты никогда ничего не говорил мне об этом.

Баму неторопливо затянулся трубочным дымом, тело его стало ритмично раскачиваться, остановившимся взглядом он уперся в тлеющую в трубке траву, забормотал протяжно и напевно, но достаточно ясно, чтобы разобрать слова.

— Когда придет время, Камень нужно вынуть из ниши. Вынуть из ниши и поставить на священный алтарь. Нижняя часть Камня цвета воды должна быть обращена к земле, так как белая его часть — это саван для покойников. Верхняя часть цвета пустыни должна смотреть в сторону тройной звезды Сиги-толо, с которой прибыли наши праотцы. Оттуда прозвучит голос. Сторона цвета травы должна смотреть в сторону Южной горы, называемой еще Тянущейся к небу башней. Сторона цвета апельсина должна быть повернута к Водопаду радуги. Сторона цвета небесного озера — к Верхним источникам пророчиц охотничьего счастья. Сторону же цвета крови нужно повернуть к болоту, прибежищу пренебрегнутых благ. Когда все будет готово и пробьет час, Камень заговорит. С шести сторон света до нас дойдет голос седьмого праотца, восставшего против остальных прародителей.

Баму умолк, и по его жесту я заключил, что больше не услышу ни слова и что пора ложиться спать.

Невозможно пересказать, с каким нетерпением я ждал наступления следующей ночи. День выдался жаркий, в хижине нечем было дышать. К тому же мой внук проказничал как никогда. Он мгновенно подружился с местными ребятишками и после полудня явился с огромной рыбиной, бог знает почему решив непременно зажарить ее. Спокойным тоном, но достаточно непреклонно, я попросил его убраться прочь, что, видимо, показалось ему достаточно обидным, потому что он проболтался неведомо где до самого вечера. Впрочем, мне было не до него. С наступлением темноты я прогулялся по селу, но так и не встретил ни одного человека, лицо которого было бы мне знакомо. Жители помоложе и вовсе обходили меня стороной и отворачивались. Во всей обстановке чувствовалось напряжение, какого я раньше никогда не замечал.

Наконец опустилась вожделенная ночь, ударил первый тамтам. Вслед за ним зазвучали другие, раздались первые крики, взметнулись в небо искры зажженных костров. На окраине села полным ходом шла подготовка к торжественной церемонии, смысл ее, как мне показалось, был неясен даже ее вдохновителям и организаторам. Меня попросили участвовать в ней. Вспомнив о том, что отец советовал мне быть покорным судьбе и с терпением относиться к этим детям природы, я согласился. Облачась в широкую белую робу, неизвестно кем оставленную для меня в хижине, я обрел полный покой, даже дрожь в пальцах унялась.

Не помню, как я попал в круг стройных чернокожих, в экстазе дергавшихся под хлесткие удары тамтамов, как сам я начал трястись вместе с ними, словно ко мне вернулась молодость, и даже как я оказался в святилище. Запомнилось только, что внезапно наступила такая тишина, что во мне все похолодело. За последние тридцать лет я настолько привык к цивилизации, что не мог не ощущать, какая пропасть пролегла между нами, между их миром и моим. Откуда-то из глубин подсознания до меня донесся голос, тревожным шепотом напомнивший о загадочной смерти отца, о том, что туманно и невнятно о ней рассказывал жрец. Это заставило меня забеспокоиться о внуке, но предпринимать что-либо было поздно: началась таинственная церемония, присутствие на которой стоило мне тысяч миль путешествия. Оглядевшись по сторонам, я с удивлением отметил, что в пещере почти ничего не изменилось с тех пор, как в ней состоялся мой обряд посвящения. Присутствовавшие сняли маски, их потные лица блестели в свете факелов. Среди них находились Дядюшка Черный Глаз, Юн, Открывший Истину, Страж Границы, Царь Обезьян, Кожаный Щит, Расспрашивающий, Вечно Недовольный. Отсутствовали Горбатый, Высокий Тростник и Молодой Дракон. И, разумеется, в пещере находился Баму. Мне показалось, что святилище как бы уменьшилось в размерах. Поблекшие фрески на стенах уже не производили на меня такого впечатления, как в годы молодости. Я почувствовал, как необратимо изменилась сама атмосфера святилища. В нем витал дух старости и смерти, собравшиеся казались мне мумиями, последнее дыхание жизни в которых поддерживалось исключительно ожиданием великого часа, фанатическая вера в то, что он пробьет, давала им силы, и, стиснув зубы, они цеплялись за жизнь, чтобы стать свидетелями великого чуда и услышать, как заговорит Камень. Мне стало понятно, что все они возлагают на меня особые надежды. Впервые я догадался о причинах неуверенности, поразившей меня при встрече с Баму: видимо, принимались попытки заставить Камень заговорить и раньше, но они были безуспешными.

В полной тишине Баму затянул свою протяжную песню:

— Когда придет время, Камень нужно вынуть из ниши. Вынуть из ниши и поставить на священный алтарь…

Торжественной походкой жрец неторопливо подошел к нише и застыл перед ней в молитвенной позе. Присутствующие не сводили с него глаз. Резким взмахом руки Баму откинул занавеску. Царивший в святилище полумрак еще больше усилил эффектность открывшейся взорам картины. В облицованной черным камнем нише находился испускавший многоцветное сияние предмет. Сам не знаю почему, но в голове у меня мелькнула мысль о его неземном происхождении. Горевшие в пещере глиняные светильники и факела скупо освещали составленные из разноцветных алмазов грани Камня. Никто не был в силах пошевелиться.

— Подойди! — приказал мне Баму, не сводя со священного Камня восторженного взгляда.

С трудом передвигая ноги, я приблизился к жрецу. Осторожно взяв Камень в руки, Баму перенес его на алтарь.

Увидев священный Камень вблизи, я чуть было не рассмеялся. В подобной ситуации нервный смех, как бы оправдан он ни был, окружающие по праву посчитали бы непростительной бестактностью. Передо мною на священном алтаре, построенном когда-то самим Дионом, лежал самый ценный и самый таинственный предмет в мире. Десятки ученых, не раздумывая ни секунды, отдали бы жизнь ради того, чтобы хоть мельком взглянуть на этого посланца будущего. Камень этот являлся смыслом и целью существования целого народа, с благоговением хранившего его на протяжении веков. И все бы ничего, не будь этот таинственный Камень точной копией кубика Рубика, мой внук не выпускал такой из рук на протяжении последних месяцев. За исключением того, что составлен он был из драгоценных и прекрасно отшлифованных цветных алмазов огромной стоимости, он ничем не отличался от простой игрушки, сводившей с ума огромное количество жителей планеты.

— Марсу, — Баму назвал меня так, как называл в годы далекого детства, — теперь ты, наверное, понял, зачем мы призвали тебя. Ты должен составить Камень так, как я объяснял тебе вчера, когда мы сидели у костра. Иначе он никогда не заговорит.

И верховный жрец догонов завел уже знакомую мне песню:

— Нижняя часть камня цвета воды должна быть обращена к земле, так как белая его часть — это саван для покойников. Верхняя часть цвета пустыни должна смотреть в сторону тройной звезды…

Все взоры теперь были устремлены на гораздо более прозаический предмет, нежели сведшая полмира с ума игрушка, и если Камень многие видели впервые, и любопытство их было в какой-то мере оправданным, то моя персона была прекрасно известна всем присутствующим. И, наверное, все они уважали и любили меня, раз уж решились призвать в столь важный для них час. А я чувствовал, что должен буду разочаровать их.

— Но ведь этот предмет мне хорошо знаком…

— Что это такое? — вопросил Баму.

— Это кубик Рубика, от которого сейчас многие сходят с ума.

— Это священный Камень, — уверенно провозгласил Баму, — и сегодня наступил тот день, когда он должен заговорить. Тебе выпала честь составить его так, чтобы он мог выполнить свое предназначение.

«Но почему именно я! — хотелось возопить мне. — Ведь все вы здесь великие жрецы и колдуны, вам открыты все тайны, вот и докажите, что вы настоящие кудесники, а не шарлатаны, обманывающие невежественный и простодушный народ!»

Глубоко вздохнув, я пожалел о том, что после смерти Натали бросил курить. Сейчас бы затянуться сигаретным дымком!

— Баму, мне не по силам оправдать столь высокую честь, — со спокойной решимостью ответил я, но вдруг с изумлением заметил, что взгляды присутствующих перестали дырявить мое бренное тело. Теперь они переместились куда-то в сторону. Повернувшись, я увидел Марселя Вилара-младшего — он стоял в сторонке и казался несколько смущенным, но вовсе не испуганным. В руках он держал прутик с нанизанной на него рыбой. Марсель смотрел на жрецов таким обезоруживающим взглядом, на который способны только дети. Наверное, с наступлением ночи он вернулся в хижину и, не найдя меня там и перепугавшись, бросился на розыски деда. Разумеется, он не мог знать, что любой непосвященный, проникший в святилище, наказывается смертью независимо от его пола и возраста. Ноги мои приросли к земле, кровь застыла в жилах. Страх был вызван даже не столько беспокойством за судьбу ребенка, сколько внезапным воспоминанием об отце. Что если и он, движимый любопытством, проник в святилище, за что и поплатился жизнью? Положив руку на плечи ребенка, я притянул его к себе. Внука я им не отдам. Только бы нам добраться до хижины, где среди прочих вещей моего багажа имелся и предусмотрительно захваченный револьвер, а там уж посмотрим, кто кого… В свое время я был неплохим стрелком.

— Дедушка, не волнуйся, это же совсем просто, — воскликнул Вилар-младший, нарушая воцарившееся в пещере тягостное молчание. Не успел никто и рта раскрыть, как внук выскользнул у меня из-под руки, схватил священный Камень и стал привычно вращать его грани. Баму наблюдал за его движениями с тем безжизненным выражением, которое нечасто появлялось на его лице и не предвещало ничего хорошего. Под ногами внука валялась забытая рыбина. На секунду задумавшись, внук пробормотал себе под нос:

— Тьфу, опять забыл, как это делалось!

Но крутанув кубик еще пару раз с такой яростью, что пламя в светильниках задрожало и по стенам запрыгали тени, он победоносно поднял руку с кубиком вверх. Мне хорошо был знаком этот торжествующий жест, который всегда вызывал у меня раздражение.

— Ну вот и готово, я же говорил — это очень просто!

После чего, гордо взглянув на Верховного жреца, внук церемонно передал ему кубик.

Баму благоговейно принял Камень. Неверящими глазами осмотрел все шесть одноцветных граней, потом перевел взгляд на меня, на внука. Недоброе выражение исчезло с его лица. Теперь в нем можно было узнать того Баму, который обучил меня языку посвященных. Обеими руками он поднял Камень над головой и обвел присутствующих победоносным взглядом. Они еще не успели прийти в себя от удивления, но было заметно, что к ним вернулось доброе расположение духа. Напевая все ту же ритуальную песнь, Баму наклонился, чтобы поставить Камень на алтарь, но от волнения в последний момент руки его задрожали, и разноцветный тотем вывалился из них и прозаически шлепнулся на землю. В ту же секунду мой внук наклонился, поднял кубик и, обтерев о штаны, протянул его Верховному жрецу. Он все еще держал его в своих руках, когда в Камне что-то заскрежетало, а потом пещера огласилась звуками настойчиво посылаемых сигналов.

Из раскрытых навстречу добру и свету детских ладошек зазвучал голос Вселенной, несущийся из бездны космоса и адресованный будущему.

Александр Карапанчев

Стапен Кройд

В ста двадцати километрах юго-восточнее Сан-Франциско приткнулся заурядный пятимиллионный городишко со звучным названием Аболидо. От своих многочисленных братьев-близнецов, разбросанных по всему земному шару, он отличался разве что соседством с вольфрамовыми рудниками, запасы руды в которых были наполовину исчерпаны, да Национальной библиотекой поэзии.

Однажды директор библиотеки Стапен Кройд, ворвавшись в свой кабинет ни свет ни заря, немедленно бросился к видеофону. Дожидаясь, пока его свяжут с другом детства, а ныне начальником городского Штаба спецподразделений борьбы с шумом Халиджем, он нервно барабанил кулаками по столешнице письменного стола.

Несмотря на то, что в ушах у него находились антишумовые тампоны, а стены кабинета были облицованы хвалеными изоляционными панелями, Стапен Кройд вздрагивал от грохота поездов, несущихся по многочисленным городским линиям. Над его головой ни на секунду не умолкал рев пролетающих самолетов, где-то по соседству протяжно выли корабельные сирены, доносилась какофония радио и стереовизионных программ. Сводили с ума звуки бьющихся тарелок, визг режущих жесть механических пил, отвратительно всхлипывала расположенная неподалеку пилорама, и директору казалось, что от всего этого в голове у него с треском лопаются кровеносные сосуды.

На экране блеснули погоны Халиджа, и только потом всплыло его треугольное лицо с узкой полоской бескровных губ.

— Хелло, Кройд! — полоска скривилась в улыбке. — Что нового?

Кройд передернулся, заметив, каким ледяным взглядом начальник штаба оценивающе скользнул по антишумовым тампонам, по набрякшим под глазами мешкам. Накатило желание запустить в экран чем-то тяжелым, как будто это было окно, за которым торчала бесстрастная физиономия Халиджа.

— Не ори так! — процедил Кройд. — Твоя служба работает безупречно, так что слова из твоей глотки я воспринимаю непосредственно своим мозгом!

— Короче! — не дал ему продолжить Халидж.

На крышу кто-то сыпанул сотню тяжеленных стальных шаров. Рявкнула электрогитара, немилосердно скрипя на поворотах шинами, промчалась полицейская машина. От своего этого барабанные перепонки в ушах Кройда вибрировали так, словно по ним дубасили палицами.

Медлить было нельзя, Халидж мог в любой момент отключиться. Издав звук лопнувшего протектора, Кройд проглотил подступивший к горлу комок. Под холодным взглядом начальника штаба он чувствовал себя весьма неуютно. Но не будь они друзьями детства, директор не мог бы рассчитывать и на такое внимание.

— Немедленно пришли ко мне своих людей! — выкрикнул Стапен. — Мой патрон перестал действовать за полгода до указанного срока, я на грани безумия!

— Понятно! — ответил Халидж и тут же отключился.

Директор вытер со лба пот, который немедленно проступил снова. Ему казалось, что тело его плывет в вибрирующем воздухе. Нервы, с корнем вырванные наподобие сорняков, жили какой-то своей, отдельной жизнью. Он чувствовал, что зажат между отбойными молотками, ревущими на крутом подъеме грузовиками, рыданиями, хохотом, воем, визгом музыкальных инструментов, бесконечно развивающих смертоносную для любой мысли тему.

— Конечно, все это плод расстроенного воображения, — со вздохом признался он себе. — Стоило одну ночь провести без патрона, и вот, пожалуйста, хоть хорони себя!

Воспаленный мозг услужливо нарисовал ему картину: скрежещущие зубчатые колеса медленно, с наслаждением перемалывают время, его нервные клетки, вгрызаются в истерзанное тело, выбрасывая кровавое месиво — останки директора Национальной библиотеки поэзии.

Все это началось накануне вечером, часам к семи. Вначале до него донеслась песенка, распеваемая сотней глоток на разных языках и рассказывающая о разных эпохах, рекламирующая пляжи, на которых после отлива остаются гирлянды водорослей, крабы, разбитые судьбы людей. Потом к звукам песенки примешался звон битого стекла, рычание бетономешалок и ровный гул печатных станков величиной в статуи с острова Пасхи. Невидимые ему люди о чем-то спорили, ругались, скандалили, что-то невнятно бормотали, одним словом, обрушивали на него какие-то обломки общения, сводящие с ума своей фрагментарностью и, по его рассуждению, совершенной бессмысленностью.

Поднимаемый ими шум не был приглушен теми изоляционными средствами, которыми был напичкан его кабинет. Такие же средства имелись и в его квартире, однако как только патрон вышел из строя, полифоническое поле Дампера изменилось и уже ничто не могло помочь. Все звуки доносились в своей первозданной чистоте. Жена и дочь постоянно брякались в обмороки. Звонить в больницу было бесполезно — там его голос прозвучал бы не членораздельнее раскатов грома. В таких случаях медицина умывала руки. Сесть за руль аэромобиля в таком состоянии мог только самоубийца. Не до конца изученные эффекты Дампера грозили непредсказуемыми последствиями. Нечего было думать и о том, чтобы сходить в гости к родственникам или друзьям, из-за гула в ушах общение с ними превратилось бы в пытку. Он почувствовал себя изгоем в этом мире. Упав ничком на ковер, он ждал, когда противошумовые спутники освободят его от этого кошмара, хотя и знал, что это произойдет только на вторые сутки.

На то, чтобы вырваться из этого ада, ему будут отпущены считанные минуты.

Он катался по полу как паралитик, чувствуя, что помимо воли весь превращается в слух. «Ага, — говорил он себе. — Это сверхзвуковой самолет. Двадцать мотоциклов, достаточно, чтобы разбудить население всего государства. Плачет младенец. Ясно, семья живет в дешевеньком жилище. А эти ругаются, интересно, из-за чего? Это мультисинтезатор. А вот заговорили пулеметы. И вроде как гаубицы. Так-так, это уже похоже на взрыв в Хиросиме. Хлопанье дверей. Спускают воду одновременно в сотнях унитазов. Барабаны. Детский праздник, взрослые на балконах. Стартовали машины на ралли. Работают прессы. Включили компрессоры. Артист перед микрофоном расстегивает молнию на груди — звук такой, словно лежишь между колесами локомотива. Опять кто-то ревет, сопли пускает. Смеются соседи. Включена шлифовальная машина. Лесопилка заработала. Передают дискомузыку. По второй программе идут новости. Стук вилок. Женщина зовет какого-то Жоржа. Старт ракеты…»

Интересно, кто-нибудь еще в Аболидо слышит все это? Ответить себе не смог, голова была набита децибелами вместо мыслей, к тому же звуковая болезнь у каждого протекает по-разному. Действительность могла предложить богатое разнообразие звуков — та, которую ты обнимаешь, могла слышать бульканье в водопроводных трубах, а ты — рев клаксонов, тишину или скрежет танковых гусениц по мостовой. Загадочную роль во всем этом играли такие вещи, как профессия, возраст и характер.

Неожиданно раздался нежный голос скрипки. Это было равносильно тишине, вот она — разрядка в поле Дампера. Кройд нервно захихикал. Когда ему удалось справиться с приступом, от которого заныли голосовые связки, он с удивлением установил, что скрипка продолжает петь, наводняя все вокруг прекрасными, как лунный свет, звуками. Догадавшись, что он уже давно слушает мелодию и может пропустить время разрядки, Кройд вскочил на ноги и бросился на улицу. Чувствуя себя совершенно разбитым, он с трудом передвигал ноги. О том, чтобы воспользоваться своим аэромобилем, не могло быть и речи. Время было без пятнадцати три.

Улицы Аболидо постепенно пустели, отдавая себя во власть дежурных реклам. Лунный циферблат, повисший над перекрестком, напоминал пылающую медузу, перетянутую черным поясом. Не чувствуя холода, Кройд тащился через город. В душе его клокотало чувство благодарности. За жизнь, за царившую вокруг тишину. Пока он к ней не привык, она до боли резала ему слух. Теперь в его воспаленном мозгу оформился план — результат нечеловеческих усилий. Заключался он в том. чтобы провести остаток ночи на улице, а дождавшись восьми часов, из своего кабинета позвонить Халиджу — городской штаб был оборудован противошумовыми фильтрами, поэтому Кройд надеялся, что начальник сумеет разобрать его слова. Сначала он подумал о том, чтобы заявиться в библиотеку пораньше, но потом решил, что слишком ослаб от пережитого и любое даже случайно возникшее в замкнутом пространстве искажение поля может стоить ему жизни.

Сознавать, что к нему вернулось нормальное зрение, он начал только тогда, когда вдруг стал замечать на улицах и других субъектов. Словно во сне они блуждали по городу. Никто ни с кем не пытался заговорить, каждый старался восстановить силы во внезапно наступившей тишине. Молчаливо движущиеся фигуры напоминали кукол. Даже очень зоркому глазу было бы нелегко обнаружить у них черты индивидуальности. То тут, то там мелькали патрули спецподразделений борьбы с шумом, дунапреновые костюмы патрульных казались втрое толще обычного. Они были вооружены воронками, всасывающими в себя мельчайшие частицы шума. Стапен Кройд знал, что в спрессованном виде они поступят затем в специальные контейнеры, выстреливаемые в космос. Другого способа избавиться от них не существовало.

Побродив около часу в компании себе подобных, Стапен Кройд устроился на скамейке в безлюдном парке. Свою ошибку он понял уже через секунду. Тысячи пишущих машинок мгновенно набросились на него и неистово застучали, затрезвонили, заскрежетали. Каждый из этих ударов посылал в нокаут какую-то клетку нервной системы. Привилегией быть абсолютно глухими обладали в его мире только покойники, директор же ничем не отличается от миллионов своих сограждан, обострившийся слух которых регистрировал даже царапанье ногтя по одежде на расстоянии ста метров, достаточно звуку было попасть в одну из бесчисленных Дамперовых впадин.

Собрав остатки воли, Кройд ринулся вон из парка. Шквал звуков отступил. Вновь заструилась мелодия скрипки. Зрение вернулось к нему, в призрачном свете луны он видел выбегающих из переулков на площади несчастных жителей, попавших, как и он, в очередную звуковую ловушку. Несколько раз спасавшиеся от умопомрачения больно толкали его на бегу.

Кройд последовал их примеру, локтями прокладывал дорогу, вырываясь из подстерегавших повсюду капканов. На отдельных бульварах оглушительно трубили боевые трубы, гудели ткацкие станы, ревели тракторы, лязгали гусеницы бронетранспортеров, визжали электропилы, с оглушительным шумом щелкали перфораторы. Ему попадались тротуары, ступив на которые он слышал шипение масла на жаровнях — кухни-комбинаты готовились кормить население. На многих улицах невидимые работники заколачивали гвозди, простукивали жестяные конструкции аэромобилей. Перед одной башней жилого дома кто-то щелкал бичом, иерихонский бас погонял неизвестно откуда взявшийся здесь табун лошадей, в соседних домах шипели исполинские пульверизаторы, гремели аплодисменты, в спортзале гоняли мяч. Время от времени доносился грохот сорвавшихся карнизов, падающей черепицы, обрушившейся стены.

Изгнанные всей этой какофонией из своих домов аболидцы вырывались из таких зон как из пламени, и, переведя дух в районе относительной тишины, неслись дальше.

Забрезжил рассвет. На улицах появились дополнительные бригады спецподразделений борьбы с шумом, Кройд вдруг понял, что до этого принимал их машины за перебегающих с места на место людей.

Жители по-прежнему невозмутимо проходили мимо, вырвавшись из тисков будничной полифонии или окунаясь в нее. Над ресторанами, магазинами и учреждениями горели индексы: 30/20, 5/2,0/0 и т. д. Первые цифры обозначали минуты нормальной звуковой картины, гарантированной посетителям противошумовыми установками. Последние указывали, через какое время их ждет столько-то минут сюрпризов, связанных с изменением поля Дампера. В большинстве случаев патроны надежно защищали людей лишь в узком семейном кругу. Индексом О/О были снабжены объекты безнадежно устаревшие, брошенные на произвол судьбы.

Стапен перекусил в кафе, на вывеске которого красовался индекс 50/60. Жуя сандвич, он непрерывно поглядывал на бегущие цифры — 25, 24, 20, прикидывая, сколько времени остается до вынужденного побега.

Наконец он добрался до своего кабинета и позвонил Халиджу, только что заступившему на дежурство.

Позвонив, он принялся мечтать о том, как вернется вечером домой и обретет там блаженную тишину. Но из этих мечтаний его моментально вырвала какая-то пышная матрона с усиками над верхней губой. К мясистому бедру она прижимала огромный таз, куда швыряла ножи и вилки, собирая их со столов обеденного зала дома отдыха, расположенного у черта на куличках. Басовито напевая себе под нос, женщина с нескрываемым удовольствием сеяла вокруг себя дикий грохот. На письменный стол Кройда шлепнулось письмо. Звонок пневматической почты свирепо резанул по его истерзанным нервам.

Послание пришло от Гарольда Леренза, предшественника Кройда на посту директора Национальной библиотеки.

Леренз входил в число известнейших интеллектуалов Америки. В последние годы он жил в герметической квартире, подвешенной в стратосфере с помощью воздушного шара. На сушу, как он сам выражался, Леренз спускался крайне неохотно. Переселившийся в поднебесье отшельник посвящал все свое время семье, писательскому творчеству и переводам с десятка языков. Ежегодно он выдавал по два романа с описанием жизни фантастических воздушных городов, не имевших ничего общего с каменными лабиринтами Лампера. Его книги неизменно становились бестселлерами, что обеспечивало ему безбедное существование. Более того, следуя его примеру, богачи стали селиться в роскошных особняках, заброшенных в стратосферу, где даже появление гостей не приветствовалось, поскольку это могло способствовать распространению полифонической заразы.

В своем письме Гарольд Леренз, «великий пророк воздушного человечества», просил Кройда разыскать несколько материалов, необходимых ему для поэтической антологии, над составлением которой тот работал уже давно. «Она будет называться „Слова кристального молчания“, — писал удалившийся на покой директор, — и я собираюсь включить в нее стихотворения, написанные в разные эпохи, одним из основных образов, которых является тишина. Такое название я позаимствовал у болгарского поэта Димчо Дебелянова, величайшего мастера элегической поэзии. Я хочу представить его творчество крупным циклом стихотворений, но, к сожалению, не располагаю оригиналами его произведений…» Далее он сообщал о том, что успешно осваивает славянские языки, и просил Кройда оказать ему дружескую услугу — переслать по указанному адресу книги Дебелянова на болгарском языке, которые, как ему известно, пылились где-то в хранилищах Национальной библиотеки.

Стапен бросил письмо на стол. В сознании всплыли полузабытые картины ярко-белых облаков, чуть тронутых багрянцем заката. Тоже мне нашелся заоблачный Крез! Спустись-ка ты сам на грешную землю и разыскивай себе на здоровье этого Дебелянова, а у него, у Кройда, на это просто нет сил. И опереться не на кого — еще шесть лет назад весь персонал библиотеки был выведен из его подчинения и передан в роту антишумовой защиты. Потом «из высших соображений» его лишили электронной картотеки и копировальных машин, оставив только компьютер для наблюдения за состоянием фонда. С редкими посетителями приходилось справляться в одиночку, ровно как самому приходилось выполнять заявки и оформлять поступавшие книги. А ведь когда-то и он писал эссе о любимых поэтах. Да, много чего было когда-то! Он вспомнил, как Халидж втолковывал ему причины такого разительного изменения мира по сравнению с двадцатым веком.

Все это мы получили в наследство от своих дедов, бурчал Халидж, и в его леденящем душу взгляде читалась дикая ненависть. Под ударами, посыпавшимися на Халиджа с того времени, как он занял пост начальника штаба противошумовой защиты, он превратился в растерзанный полуфабрикат и мало напоминал того друга детства, с которым они вместе зачитывались сказками.

Наши деды, говорил Халидж, не хотели понять простой истины, состоящей в том, что тишина загрязняется так же, как вода, воздух, почва — вообще вся природа. Им казалось, что она неисчерпаема и снесет любые надругательства. Они до отказа пичкали мусором ее недра, и вот теперь они пробудились и выплевывают на нас всю эту гадость. И если до XX века положение было не столь угрожающим, то во второй его половине ученые начали высказывать догадки о том, что человечество вплотную приблизилось к критической границе разрушения тишины. Общество попыталось поднять голос в свою защиту, однако разрозненные выступления были парализованы равнодушием правительств, прикрывавших свое наплевательское отношение постановлениями министерств и никому не нужными замерами. Разве можно было полагаться на декады борьбы с шумом, как на панацею? Дампер, родившийся в 1992 году, спустя тридцать лет накопил достаточно материала, чтобы обосновать свою теорию. Она дала общественности серьезное оружие, но сумеет ли наша общественность добиться победы — это еще вопрос. Согласно одной из гипотез Дампера, нас не только будут атаковать шумы прошлых двух столетий, но и обрушатся лавины звуков, как казалось раньше, давным-давно похороненных.

Тишина на планете продолжает исчезать, хотя мы все больше превращаемся в безмолвные тени, сводили счеты с каждым децибелом, выбиваясь из сил, толкаем назад цивилизацию, развитие которой сопровождалось громом и треском. Вот он — завет дедов: повернуть историю вспять, чтобы выжить! В наше время тишина сохранилась только на самых высоких вершинах, в горстке пещер, на океанском дне да в верхних слоях атмосферы, но и там мы разрушаем ее. Дошло до того что звон разбитой тарелки мы принимаем за пуск ракеты!

В ожидании обеденного перерыва Стапен Кройд припоминал рассуждения Халиджа. Голова его при этом покоилась на письменном столе. Аромат воспоминаний витал в кабинете, казалось, он проникал в его мозг, дразня, напоминал, что где-то в необъятных хранилищах библиотеки затаился там, шепчущий кристальные слова безмолвия. Кто услышит их, кто отправится на его поиски? Волоча ноги, как побитая собака, директор спустился в бар, без особого желания проглотил стандартный обед и, вернувшись в кабинет, снова принял прежнюю позу, завидуя Гарольду Лерензу и его последователям, безмятежно спящим сейчас в своих стратосферных убежищах. У Кройда не было никакого желания трудиться, но, поскольку за патроны приходилось платить, он не смел покидать рабочее место.

Он думал о том, что в этот самый момент спецподразделения борьбы с шумом (а в них влилась почти десятая часть населения планеты) гоняются за звуками, выуживая их из самых укромных уголков планеты, подобно пчелкам по каплям собирают тишину, откапывая ее в самых невероятных местах — в стволах деревьев толщиной в дом, в скалах, в цветах, в рыбах, в солнечном свете. Во времена его молодости в моде были сурдокамеры — встретить их можно было на каждом углу, Целые жилые корпуса и отдельные квартиры перестраивались в сурдожилища; позднее появились патроны, они оказались дешевле, их установка не требовала перестройки жилища. Для людей с видным общественным положением тишина порциями доставлялась из космоса при помощи ракет, цивилизация все больше и больше усилий затрачивала на то, чтобы заштопать прорехи, оставленные предшественниками.

Наконец он вернулся домой!

Халидж сдержал свое слово — в прихожей висел новехонький серебристо-вороной патрон. Стапен Кройд блаженно растянулся на кровати и почти сразу же провалился в сон. В его отключившемся сознании последней мелькнула мысль о том, что жена и дочь наверняка завалились дрыхнуть сразу же, как только патрон был доставлен людьми Халиджа.

Ему снилось, что он перечитывает Колриджа, своего любимого автора, и его слух тревожит лишь легкий шелест страниц и собственное ровное дыхание.

Проснулся он на заре. Жена и дочь продолжали сладко спать. Воскресное утро Кройд встретил с томиком Колриджа в руках. В выходной день Кройд решил сходить на могилу родителей. В тиши кухни все звуки доставляли ему неизъяснимое удовольствие — закипавшая в чайнике вода, слабое потрескивание ушей во время завтрака, чистый звон приборов. Едва нарушавшие полную тишину, звуки эти казались ему драгоценным сокровищем, извлеченным из глубоких сундуков памяти.

На аэромобиле Кройд доехал до кладбища Аболидо. Оно было защищено от эффектов Дампера и ограждено звуконепроницаемым барьером, за создание которого проектировщик был удостоен Нобелевской премии. Его сооружение обошлось городским властям в астрономическую сумму. Над входом горели лазерные буквы надписи: «Если вас не похоронили на этом кладбище, вы жили напрасно». Кройд знал, что кладбищенские аллеи были любимым местом отдыха многих горожан, но в последнее время сюда стали пускать только по специальным пропускам и то в строго определенные часы.

Осень щедро разукрасила пышные цветы и листву деревьев, чьи кроны в лучах солнца блестели золотом, багрянцем и тусклой зеленью. В воздухе распространялись устойчивая смесь запахов влажной земли, грибов, воска и роз. Вдоль аллей в цветочницах из автопокрышек цвели дикая герань и жимолость. В голове Кройда мелькнула мысль, что эти покрышки еще могут отделаться от цветов и, тряхнув стариной, устроить гонки. В кристальном воздухе витали приглушенные, идущие откуда-то издалека, стоны, всхлипывания, вздохи. Однако их перекрывал стук кирок, крушивших массовые надгробные плиты, шуршание разбрасываемой земли, надсадное дыхание людей, обливающихся потом от тяжелой работы. Кройд с удивлением обнаружил, что из многих развороченных могил торчали торсы или только макушки каких-то людей. В раскопках виднелись пожелтевшие кости.

Остановившись возле одной могилы, он поинтересовался у ковырявшегося в ней мужчины в трусах и майке, к чему вся эта затея. Тот печально взглянул на него и сообщил, что по городу ходят слухи о том, что совсем недавно спецподразделения борьбы с шумом разместили на кладбище установки для выкачивания тишины из могил. Что многие жалуются на то, что у могил близких больше не спасешься от шума и эффектов Дампера. После чего мужчина продолжил деловито копать и выбросил наверх вместе с землей побелевший череп размером в айву, пустые глазницы которого были набиты жирным черноземом.

Пожав плечами, Стапен Кройд двинулся дальше. Разумеется, все это досужий вымысел, непроверенные и зловредные слухи. Разве можно найти другой уголок, где кости родных и близких покоились бы в такой тишине? В одной руке он держал букетик фиалок, другой поглаживал бороду. Замыкаясь в себе, он наслаждался прекрасным самочувствием и ощущением душевного комфорта. А со всех сторон несся стук кирок, треск раздираемой лопатами земли.

Его покойная мать обожала фиалки, говорила, что они напоминают ей лица человеков на детских рисунках. Вспомнила, что и он в детстве рисовал такие же лица. Где-то совсем рядом журчал ручей, чистая струя языком горного хрусталя щебетала о том, как в детстве Стапен выбирался с родителями на пикники. Малыш резвился на полянке, гоняя в футбол консервной банкой, а отец в это время углублялся в лес и возвращался с корзинкой, полной брусники.

До могилы родителей оставалось буквально несколько шагов, когда Кройд почувствовал, что проваливается в бездонную шумовую пропасть, где истерически рыдают сирены, пыхтят паровозы, сотрясают небо самолеты, слышится чей-то плач, кто-то с кем-то яростно спорит, постоянно хлопают двери, в столетние деревья вгрызаются механические пилы, дерут глотки младенцы, безумолчно гремят гаубицы, с леденящим душу грохотом ползут танки, шипят сифоны, вопит радио, кто-то возмущается, что лезут без очереди, взлетают ракеты, взрываются аплодисменты, извергаются вулканы, вбиваются гвозди, отчего в голове у него елочными хлопушками стали рваться кровеносные сосуды.

По лицу женщины, склонившейся над соседней могилой, Кройд понял, что это не галлюцинации и не индивидуальная шумовая ловушка, хотя последнее вряд ли показалось бы ему подарком судьбы. Швырнув на землю фиалки, он помчался назад. Из ближайшего видеофона-автомата позвонил Халиджу. Несмотря на то, что ему удалось вовремя вырваться из ловушки, в которую он попался возле ограбленной могилы, эффекты Дампера продолжали преследовать его с удвоенной прытью, поэтому в ожидании связи со Штабом спецподразделений борьбы с шумом он неверной рукой нацарапал записку, которую и сунул прямо под нос Халиджу. как только его физиономия появилась на экране. Записка гласила: «Могила моих родителей разграблена — из нее выкачали тишину. Прикажи немедленно восстановить порядок. Участок 87, аллея 202». Голова у Кройда разламывалась, непереваренный до конца завтрак подступал к горлу, ему казалось, что мир рушится и никакие специальные фильтры не спасут ни его самого, ни Халиджа, ни его хваленый Штаб.

На показанном Халиджем листочке был написан ответ: «Тишину на участках 60-100 пришлось выкачать. Восстановление невозможно».

«Неужели, — осмелился написать Кройд, — патроны, доставленные вчера, наполнены тишиной с этих участков?»

«Все без исключения, — ответил начальник штаба, бросив на него удивленный взгляд. — Жесточайший дефицит на тишину. Мы решили, что ради живых лучше слегка ущемить мертвых. Ведь и они в свое время обобрали своих потомков».

«А может, тишина в моем доме взята как раз с могилы моих родителей?»

Вместо того чтобы написать ответ, Халидж резко отвернулся, его погоны в последний раз ослепили Кройда, и экран погас.

Где-то совсем рядом взвыла бензопила. Снабженная зубьями размером в бивень мамонта цепь резанула его прямо по коленям, и он свалился на пол кабины. Ни один звук его больше не потревожил.

Ему не дано было узнать, что через несколько минут все кладбище Аболидо провалилось в Дамперову бездну. По сравнению с обрушившейся шумовой лавиной бешеный топот мчавшихся стремглав людей казался нежнейшей мелодией. Их бескровные лица сливались в одно пятно причудливой конфигурации.

За весь день никто не обратил внимания на тело директора Национальной библиотеки поэзии. Дверь в кабину видеофона-автомата была открыта, и кружившиеся в воздухе желтые листья падали на застывшее в страшной гримасе лицо Стапена Кройда.

Иван Варгов

Раковина за семь пиастров

С высоты птичьего полета Красное море кажется грязно-голубым, с зеленью отмелей в окаймлении солончаков. Заливы, протоки и лагуны глубоко врезаются в пустыню, и вот среди обилия воды как остров возникает город. Город не задымленный, без скользкого асфальта и тоскливого скрипа трамваев. Всё в нем бело, все залито светом, как сцена театра, а пыльный воздух обильно сдобрен ароматом снеди, готовящейся в многочисленных харчевнях. В центре короткие тени зданий прячутся под зонтиками их каменных сводов. В уютных открытых кафе мужская половина населения, развалившись в плетеных креслах, неторопливо попивает кофе. Прямо на улицах устроились с допотопными швейными машинками портные. Витрины фотоателье зазывающе пестрят снимками улыбающихся чернокожих красавиц. В основном это дочери племени шалюков, впрочем и сами шалюки, и уличные портные, и ароматные запахи будут потом, а пока наш самолет, снижаясь, резво несется навстречу немилосердной жаре, под крылом мелькают фешенебельные виллы с плоскими крышами вперемежку с полуразвалившимися — словно над ними пронесся ураган постройками, легковые машины, которые несутся куда-то прямо по пескам. Серебристая птица снижается слишком быстро, пассажиры морщатся от боли в ушах.

Посадка.

Стоит мне закрыть глаза, как я отчетливо вижу приземистые постройки аэропорта, пышные пальмы, лениво прохаживающегося вдоль посадочной полосы верблюда, очкастых и поголовно усатых таможенников, прилежно заполняющих многочисленные формуляры. Даже по прошествии стольких лет все это вспоминается живо и четко. То ли потому, что это было мое первое путешествие в Африку. То ли из-за раковины. Смущает же меня лишь противоречие между фотографической точностью всех подробностей и подсознательным желанием выкинуть из памяти эту историю — по возможности, навсегда.

Но позвольте по порядку.

Я приобрел эту раковину в предвечерний час, после того как вернулся с охоты за кораллами. Как было не попробовать себя в роли охотника за кораллами! Апельсинового цвета такси доставило меня на раскаленный пляж, омываемый какой-то смесью морской воды и мазута. В пятидесяти же метрах от берега море оказалось чистым и прозрачным, дно было усеяно кораллами: белые и розовые, голубые и золотистые, они кустились или торчали наподобие оленьих рогов, висели гроздьями или топорщились, как грибы. Нырнув, я с жадностью, как и подобает новоиспеченному покорителю тропических морей, стал хватать все подряд, скрепя сердце отказываясь от только что сорванных, кораллов и набрасываясь на другие, показавшиеся мне более красивыми… и естественно, не обращая внимания на подозрительную слизь, выпускаемую из их кружевных дырочек. Через полчаса слизь эта распространила вокруг такую вонь, что мне пришлось убираться восвояси, оставив на поле брани даже самые роскошные трофеи. Я был разочарован и оскорблен в своих лучших чувствах. Пришлось смирить гордыню и отправиться на рынок, где кораллы продавались прокипяченные и покрытые лаком.

Признаться, я всегда считал, что философия фаталистов беспроигрышна. Судите сами: практически случайная остановка в городе на берегу Красного моря, зверская духота в гостинице и бесславно окончившаяся охота за кораллами как по сценарию привели меня на рынок и заставили остановиться у того самого прилавка, где среди других дешевых поделок лежала эта раковина, ничем не примечательная с виду. Впрочем, с точки зрения раковины всё выглядело, должно быть, иначе. Мое появление оказалось для нее роковым не будь меня, может быть, ей удалось бы прорваться в какой-нибудь музей или на письменный стол какого-нибудь профессора.

Впрочем, теперь об этом нечего говорить.

Под каменными сводами рынка за каждый пакетик жевательной резинки торговались так, словно речь шла о покупке трансокеанского лайнера. Прилавок, на который я обратил внимание, находился в самом грязном и тусклом углу, провонявшемся запахом жареной рыбы и гнилых плодов. Неулыбчивый продавец в белой робе на ломаном английском принялся расхваливать свои товары: золотые кольца с рубинами величиной с орех, похищенные из археологического музея в Каире статуэтки, личный талисман последнего вождя, шалюков; все это он готов был сбагрить мне за полцены, настолько я был ему симпатичен. Я тоже почувствовал к нему симпатию, поскольку заливал он мне все это не столько из желания обмануть, сколько отдавая дань уважения своей профессии. Я выбрал три великолепных, сверкающих лаком коралла, увесистую фигурку из черного дерева — талисман последнего вождя, и бронзовый кинжал в ножнах из змеиной кожи, которые крепились к руке застежкой в виде браслета. Цена всех этих сокровищ быстро упала с десяти фунтов до одного, и довольный сделкой продавец благословил меня, а потом, все с тем же хмурым видом порывшись в своем хламе, вытащил на свет божий мутную, неприглядного вида раковину. «Семь пиастров», — проронил он. Я ничего не имею против числа семь, равно как и против других чисел, но согласитесь: это подозрительно, когда на африканском базаре с вас запрашивают такую до смешного малую, да еще и не круглую цену. Даже мне, новичку, это показалось странным. «Пять пиастров», — сказал я, но продавец почему-то не захотел торговаться и упрямо повторил: «Нет, господин, семь пиастров». Это раззадорило меня. «Ладно, — сказал я, так и быть, беру за десять!» Торговец взял у меня из рук потертую банкноту в десять пиастров, подал мне раковину, потом отсчитал несколько медных монет с дыркой посередине — ровно три пиастра и все так же угрюмо произнес: «Благодарю за покупку, господин». Сам не знаю почему, я смутился и поспешил ретироваться.

Исполинские лопасти вентилятора, лениво вращавшиеся под потолком и гонявшие раскаленную духоту от одной стены к другой, делали гостиничный номер похожим на вертолет. У меня внезапно начался острый приступ ностальгии, я вдруг с умилением стал вспоминать мрачноватую ноябрьскую Софию с ее тоскливо скрипящими трамваями, набитыми чихающими пассажирами. Потом попытался усыпить себя чтением какого-то английского журнала, однако все дело кончилось тем, что я начал тянуть одну сигарету за другой говорят, это типичная реакция на необыкновенные приключения. В номере не было пепельниц, поэтому пепел я стряхивал в эту невзрачную раковину, купленную за семь пиастров. Позднее я вспомнил, что еще тогда автоматически отметил одну странность, но не придал ей значения: горящие окурки, которые я швырял в раковину, моментально переставали дымиться.

Время, наверное, близилось к полуночи, когда я отправился в ванную комнату, облицованную пожелтевшей от старости плиткой, чтобы опорожнить приспособленную под пепельницу раковину. Я долго тряс ее, проклиная дурацкие завитушки, но из нее не выпало ни единого окурка, ни одной частички пепла. Тогда я решил как следует промыть ее и сунул под сильную струю горячей воды. Прошло, наверное, секунд десять. Похоже, что именно столько времени требуется для того, чтобы понять, что ты столкнулся с каким-то подвохом. Струя воды исчезала в раковине. Я подождал одну, две, пять минут. Этого было достаточно, чтобы наполнить водой целое ведро, однако вода исчезал а в раковине как в бездонной бочке. Что за мистика! Закрыв кран, я перевернул раковину. Из нее не вылилось ни одной капли. Впрочем, вполне естественно, раз в ней могло исчезнуть целое ведро воды, то о каких же капельках может идти речь. Я приложил раковину к уху. Никакого шума морского прибоя, столь характерного для почтенных представительниц этого вида ракушек. Может, виноват в этом сильно выщербленный край раковины. Видимо, в глубине души я все-таки педант, потому что терпеть не могу недоделки и неисправности. Правда, еще одна деталь вызывала у меня раздражение — форма раковины. По профессии я инженер, и самые свежие сведения в сфере зоологии почерпнуты мной из телевизионной программы «Знакомы ли вы с живым миром?» Именно из нее я узнал, например, что все раковины этого вида как в Красном море, так и на отмелях близ Несебыра отличаются одной и той же особенностью, а именно: их известковая спираль имеет ровно семь с половиной витков. Эти проклятые полвитка не давали мне покоя. Такая запрограммированность прозрачно намекала на существование некоей прараковины, потомки которой с тупым упорством на протяжении миллионов лет завершали свое развитие точно на половине восьмого витка, как будто кто-то приказывал им остановиться. В последние годы этот «кто-то» все чаще рисуется в зловещем образе затурканного мэнээса с далекой галактики, занимающегося конструированием земных биороботов (то есть нас с вами!) и рассчитывающего количество витков, число ног и силу ностальгии, который покорно выслушивает брюзжание хоботастого академика: «Бездарность! Вы провалили эксперимент! Сплошной брак! С завтрашнего дня чтоб духу вашего не было в моей лаборатории!» И красный от стыда мэнээс протягивает щупальце к кнопке с надписью «Земля — выкл.» Думаю, вы встречали подобную дичь у фантастов. Я, однако, неисправимый материалист и понимаю, что семь с половиной витков той прараковины были обусловлены особенностями земного притяжения, состава атмосферы и морской воды, а может и соотношением пасмурных и солнечных дней в году или даже концентрацией цветочной пыльцы в воздухе. Мне также ясно, что эти семь с половиной витков являются, так сказать, фотографией Земли в младенчестве, когда вулканы кипели как чайники, а еще не остывшие океаны выбирали для себя форму берегов. Все это мне понятно, но тем не менее зло берет.

Купленную мной раковину украшали девять с лишним витков.

У допотопной помутневшей от возраста наполненной целым ведром воды и не вернувшей ни одной капли раковины было больше девяти витков. К тому же из ее выщербленного края вырывалось легкое дуновение ветерка.

Душный номер старой гостиницы, подхваченный вращавшимся над головой пропеллером гигантского вентилятора, полетел в неведомом направлении, унося меня все дальше от моей туманной Софии, от уже тронутой снегом Черной вершины и по-зимнему печально кивающих кронами деревьев. В руках у меня была раковина, отказывающаяся издавать шум прибоя, но не имеющая ничего против того, чтобы в нее перекачали все запасы местного водопровода. О том, чтобы уснуть, не могло быть и речи. Во мне проснулся воинственный азарт представителя точных наук.

Следующие полчаса я потратил на то, чтобы набить раковину стотинками и местными дырявыми монетами, скомканными коробками из-под сигарет, жевательной резинкой, пробками от бутылок из-под кока-колы, туда же последовал пакетик миндаля в сахаре, купленный в одном из транзитных аэропортов. Время от времени я переворачивал и встряхивал ее, не надеясь особенно на возврат затраченных ресурсов, но так было нужно для чистоты эксперимента. За перемещением предметов можно было проследить до шестого витка, после которого отверстие в раковине сужалось до предела, но тем не менее бесшумно поглощало мои богатства, как будто я швырял их с балкона десятого этажа. «Ничего, — со злостью подумал я, — есть способы и похитрее!» После чего достал моток ниток и, привязав к концу самую тяжелую из местных монет, опустил ее в раковину, словно забросил удочку в озеро. Монета бесшумно заскользила вниз, моток разматывался у меня в руках, причем я чувствовал, как монета становится все тяжелее и падает все стремительнее. Моток размотался до конца, в уме я прикинул, что в нем было метров пятнадцать. Я начал осторожно тянуть нитку назад, действуя как рыбак, который не знает, что за улов его ждет — безобидная рыбка, акула или морская мина.

Я вытащил монету. Она была влажная и слегка отдавала запахом озона. Теперь еще и озон! Откуда ему взяться?

В ту же секунду мне в голову пришла идея, которая может потягаться за эпитет «гениальная». Монета падала в какое-то неизвестное мне, но все же реально существовавшее пространство. Мое натасканное наукой сознание моментально провело аналогию со временем. Дрожащими руками я освободил свои часы от металлического браслета и привязал их к нитке. Прежде чем опустить их в раковину, засек время. Жидкие кристаллы выщелкивали цифры — 01:12:36… 01:12:37… Нервничая, я схватил в руки журнал, из собственного опыта зная, что одна страница читается примерно за десять минут. Пришлось проглотить целую колонку скучнейшей рубрики «Любопытные факты», а заодно и какой-то занудный рассказ. Я был настолько возбужден, что помню прочитанное до сих пор: «… некоторые виды морских хищников никогда не страдают инфекционными заболеваниями и вообще отличаются завидным здоровьем, все случайные раны зарастают на их теле с удивительной быстротой…» Прочитав всю страницу, я несколько минут постоял с закрытыми глазами — на тот случай, если я читал слишком быстро, и только потом осторожно вытащил часы. Чувствовал я себя при этом так, словно усаживался в кресло стоматолога, чтобы удалить зуб. Мне хотелось, чтобы все обошлось без фокусов, но надежда на то, что все пройдет нормально, едва теплилась.

Жидкие кристаллы показывали: 01:12:43… 01:12:44…01:12:45…

Теоретически мне было ясно, что следует делать. Раковину нужно было срочно отправить на рентген, проверить ультразвуком, исследовать с помощью гамма-лучей, то есть прибегнуть ко всему, что придумано наукой для подглядывания в замочные скважины и что именуется интроскопией. Для изучения загадочной скорлупы следовало бы привлечь оптические зонды, применить еще сотню хитроумных методов, а мне хотелось просто разбить ее — на месте, немедленно! — чтобы узнать, кто это устраивает фокусы с материей и временем, издеваясь над человеком, свято верящим в незыблемость законов, прочно усвоенных и тысячекратно подтвержденных на практике; меня охватило безумное желание понять, что же происходит, и я почувствовал себя сродни тем людям, которые с риском для жизни лезут в атомный реактор или рвутся к звездам. В ванной мне попался под руку кусок ржавой проволоки, который я немедленно стал пихать в неизвестность, прятавшуюся за изгибами витков. Я орудовал им ожесточенно, как будто сражался с таинственным врагом и от исхода этой схватки зависела моя жизнь. Мне казалось, что я держу в своих руках какой-то иной, отдельный от моего, мир, моя ржавая шпага яростно пронизала его, а в глубине души теплилась смутная надежда, что мир этот пуст, но вдруг издалека, с расстояния в миллиарды километров послышался рев… или крик… или хрип… нечеловеческий, но и не звериный, в нем ощущались боль и удивление… невзрачная, безжизненная раковина, глотавшая пробитые монеты как испорченный автомат, стенала глухим, идущим как бы из бездны голосом, акустика раковины не усиливала и не приближала его, а лишь подчеркивала жуткое расстояние, с которого он доносился. Дрожащими руками я выдернул ржавую проволоку. С ее конца упало несколько желтых капель. Глядя на них, я ударился в панику. Меня охватил суеверный ужас. Я швырнул в сторону свое оружие, которое могло быть обагрено пятнами крови — желтой крови! — и, оставив раковину, выскочил на веранду.

Над городом повисла темная африканская ночь, бесшумно покачивали кронами пальмы, в прозрачном небе сияли звезды. Они походили… они походили на то, на что и должны были походить: на мерцающие шарики, удаленные от нас и друг от друга на немыслимые расстояния; скопления их казались случайными и создавали ту грандиозную картину, которую можно наблюдать в любую ясную ночь. Вид бездонного ночного неба гнетуще подействовал на меня, мне казалось, что я нахожусь на дне какого-то сосуда, в пустоте которого отражается звездный блеск: у стенки которого, расширяясь над моей головой и уходя куда-то в бесконечность, закручиваются галактическими вихрями в спираль гигантской раковины. И тогда я увидел, а может, представил себе — в любом случае это не имело ничего общего с галлюцинацией или сном, как с высоты понеслись вниз горящие снаряды, окутанные клубами ядовитого никотинового дыма, как звезды низвергнули потоки воды, сметавшие все на своем пути, как заворочались тяжелые камни жерновов, наполняя пространство страшным грохотом; словно в диком кошмаре я увидел, как из спиралей галактики вылетело копье, ржавое острие которого было нацелено прямо мне в грудь, грозя мне неотвратимой гибелью.

Я вижу, как вы снисходительно улыбаетесь: защитная реакция психики, об этом написано в любой популярной книжке по психологии, верно? Ну и пусть! Улыбайтесь на здоровье, но попытайтесь представить себя на месте тех, кто находился в раковине. (И не спрашивайте меня, кто они.) Ибо я убежден, что она была частью другого мира, что эти девять витков были визитной карточкой другого притяжения, другой радиации, другой атмосферы… Совсем другой вопрос — как она попала к нам? Оставлена преднамеренно? Забыта? Потеряна случайно? Но кем? Или эта раковина одновременно существовала и Здесь, и Там, являясь точкой соприкосновения двух разных пространств, в которой наши представления о масштабах и расстояниях теряли всякий смысл?

На этот счет у меня нет подходящего объяснения. Я только убежден, что форма раковины — любой раковины — несет в себе пугающе простую идею о пространстве, как о всасывающейся ураганным смерчем субстанции, сжимающейся до бесконечно малых размеров или переносящейся из близкого в далекое… В моей раковине прятался такой же смерч, и я думаю, что она была дверцей в другой мир, неожиданно распахнувшейся передо мною. Кто знает — может, таких дверей немало, и нам просто не хватает воображения, чтобы открыть их?

Люди болезненно расстаются со своими представлениями о мире, даже со своими иллюзиями. Кто сказал, что иные миры должны обязательно находиться на расстоянии многих световых лет от нас? И что мы можем достичь их, лишь построив сверхмощные ракеты? Что если эти миры существуют здесь, рядом с нами, на расстоянии протянутой руки? И столкнуться с ними так же легко, как остановиться перед случайным прилавком африканского базара, над которым носятся пряные запахи и неумолкаемый гул толпы…

А теперь я расскажу, чем кончилась история с раковиной.

Я почти уверен, что вы подозреваете меня в вполне прозаическом финале. Что ж, вы правы, и мне только остается сообщить подробности.

Клянусь — я зацепил ее совершенно случайно, и, свалившись на цементный пол ванной, она разлетелась вдребезги. На множество осколков разного размера, помутневших от времени с одной стороны и глянцево блестевших с другой. Поврежденный телефон-автомат бесследно проглотил мои монеты и окурки. Я перебрал все осколки, боясь заметить на них следы желтых пятен, но ничего не обнаружил. Больше мне сказать нечего.

Через два дня я распрощался с городом на берегу Красного моря. Не захватив ни одного осколка раковины на память. Наверное, по той же причине, по которой мне хочется навсегда забыть об этой истории. Если это возможно.

Самое изнуряющее чувство — щемящее чувство вины. Особенно, если не знаешь, перед кем ты провинился.

Добринка Микова

Обыкновенный, рядовой репортер

Незачем было оборачиваться, чтобы убедиться, что это Хромой. Он узнавал его по звуку шагов.

Шмыгнув носом, главный распахнул дверь лифта и вместо приветствия бросил:

— Рано ты что-то…

Репортер согласно кивнул, переступая мелкими шажками, как барышня. Главный задумчиво наморщил лоб. Конечно, его люди стоили того, чтобы распахивать перед ними дверь. Но в том, что всего лишь за год газета побила рекорды популярности, была исключительно его заслуга. Он умел подбирать людей. И гордился этим. В человеке должна быть изюминка, любил повторять он, человек должен быть самородком, а не речной галькой. Он был убежден, что такая порода людей стоит господу особых затрат и сил. Он забрасывает все дела и с удовольствием мастерит их. Главный подбирал только таких. Вот, например, этот Хромой — он не просто самородок, он еще и отшлифованный. И хоть волочит ногу, а что до птичьей физиономии, его не взяли бы официантом и в самую занюханную пивнушку, но при этом доставляет информацию такой свежести, какой может похвастаться только живая рыба. Просто удивительно, как он ее вылавливает. Впрочем, не в привычках Главного было удивляться. Он просто хорошо платил.

— Ну как, поработаем? — спросил он, нажимая на кнопку лифта.

— М-м-м, — согласился репортер.

— Значит, сегодня ты меня чем-то порадуешь.

Репортер молча кивнул. «Сегодня он не очень-то разговорчив, — подумал Главный. — Ну и бог с ним, плачу ведь я ему за то, что он пишет, а не за то, что говорит». Репортер разглядывал ковер под ногами. Он был в том же костюме, что и в момент их последней встречи полгода назад. Только пятен прибавилось. Лифт остановился. Репортер захромал к своей комнате.

Главный вошел в кабинет. Остановился посередине, задумался. Впрочем, в голову ничего не лезло.

Через дорогу, точно на уровне его глаз, находились окна другого учреждения. Еще вчера там расхаживали две длинноногие красавицы, суетились вокруг письменного стола. Сегодня уже не было ни стола, ни красавиц. Остались одни занавески. Пустота за окнами напротив огорчила его. Так сильно, как может огорчить мужчину, почувствовавшего приближение старости. Главный напряг зрение, чтобы получше рассмотреть открывавшуюся его глазам картину. Эфемерное, недооформившееся ощущение пряталось за занавесками, невидимое или прозрачное, так тюль, но оставлявшее вполне определенный привкус горечи.

В дверь постучали. Не успел он оторвать взгляд от окна и сказать «да», как в кабинете возник этот тип. Не требовалось особого воображения, чтобы догадаться: в определенные дни на его плечах сверкают погоны. Очевидно, сегодня был беспогонный день и мундир остался висеть в платяном шкафу в спальне. Приблизившись к Главному, он достал из специального внутреннего кармана совсем уж специальное удостоверение. Поморщившись, Главный сделал неопределенный жест, который при желании можно было понять как приглашение сесть. Он недолюбливал этих типов. Правда, справедливости ради он признавал, что среди них тоже встречаются самородки. Но эту породу господь создавал без вдохновенья, вероятно предполагая, что она доставит немало неприятностей всем остальным.

Посетитель уселся на диван, который стоял напротив письменного стола. Он явно был настроен на длительную беседу. Почесывая кончик носа, Главный продолжал торчать посередине кабинета. Не в его правилах было разводить долгие разговоры.

— Мне нужна небольшая справка, — заявил посетитель.

— Я вас слушаю.

— Меня интересует ваш репортер из отдела новостей.

В глазах Главного загорелось любопытство.

— Хромой? — не скрывая своего интереса, переспросил он. Это прозвище уже крепко прилипло к репортеру. — Он один из моих лучших журналистов.

— Может — самый лучший?

— Балласт мы не держим, — фыркнул Главный.

— Расскажите мне о нем, — попросил посетитель, стараясь говорить любезным тоном.

«Любезность им не к лицу», — подумал Главный и решил, что ему лучше присесть.

— Вряд ли то, что я расскажу, может вас заинтересовать, — ответил он, пытаясь взять быка за рога.

Бык, однако, уклонился, в голосе посетителя зазвучали металлические нотки.

— Каким образом он попал к вам в газету?

— Как и большинство других. Сидел без работы и куска хлеба. Я его взял.

— Только из сострадания?

Главный решил сменить тон беседы.

— Впервые я столкнулся с ним в каком-то кабаке. Он там рассказывал собутыльнику одну историю. Меня поразил его рассказ.

— Чем поразил?

— Он оказался блестящим рассказчиком, — рыкнул Главный. — Я попросил его записать эту историю для меня. Вот так все и началось.

— Гм, — промычал собеседник. Было непонятно, поверил он Главному или нет.

Во всяком случае чувствовалось, что он пока недоволен.

— А с кем он дружит, с кем встречается? Вообще, с кем он контактирует?

— А ни с кем. Он приходит сюда только затем, чтобы передать материалы. После чего исчезает. Никто никогда не пытался разыскать его, да это и невозможно. Он приходит, когда ему вздумается.

Мужчина углубился в свои мысли. Со стороны казалось, что он присутствует на погребении.

— Кстати, сейчас он здесь, — сказал Главный, надеясь, что это сообщение поможет ему избавиться от посетителя.

Тот сделал вид, что не расслышал. Затем не спеша провел взглядом по окнам дома напротив и, как видно, остался доволен осмотром.

— Он вам ничего не говорил о своих друзьях, о родственниках?

Вот ведь прилипала. А костюм сшит у того же портного, что кроил и мундир. Главный шмыгнул носом.

Где-то угораздило простыть.

— Насколько мне известно, у него нет родителей.

— А кто тот собутыльник, с которым вы его встретили в первый раз?

— Он работает художником в кинотеатре «Прогресс».

Оставивший мундир в шкафу посетитель задумался.

— Вам не кажется, что его материалы сделаны слишком профессионально?

Это переполнило чашу терпения. Лицо Главного растянулось в такой улыбке, которую с непривычки можно было принять и за оскал.

— У нас работают только профессионалы.

— Ага, — произнес посетитель и поднялся.

Он ничего не добавил. Что делать — не всем суждено добиваться своего. Главный улыбнулся, лицемерно выказывая сочувствие. Посетитель рассеянно взглянул на него. Пробормотав, как и положено, «до свидания», он вышел.

Еще один такой визит, и весь день пойдет коту под хвост. Главный задумался. С чего бы это они заинтересовались Хромым? Может, влип в какую историю? Но тогда этот крот вряд ли стал интересоваться его профессионализмом. Или все дело в последних репортажах Хромого о неудачах военных с ракетами нового типа? Это больше похоже на правду. Ух, до чего же они обидчивы. Стоит слегка задеть их, как они тут же начинают докапываться, как звали гувернантку вашей тетушки.

Занавеска в окне напротив затрепетала. «Это от пустоты», — подумал Главный, и вдруг ему припомнилась их первая встреча с Хромым. Это было в «Сером потоке». Он редко заглядывал туда — только когда его обуревало желание побыть в одиночестве. В тот день посетителей было немного. Официант куда-то запропастился. Одинокая муха по-хозяйски совершала облет жирного пятна, оставленного на скатерти. За его спиной кто-то вел неторопливый рассказ. Он невольно прислушался. Неужели речь шла о гибели «Сании Ли»? Ему ужасно захотелось увидеть лицо рассказчика. Он обернулся. За соседним столиком сидели двое. Из тех гордых оборванцев, которых не заставишь пахать на себя за кусок хлеба. Интеллигенты! Он спросил у них разрешения пересесть за их столик. Рассказчик что-то пробормотал и кивнул в знак согласия. Сидевший рядом с ним бородатый субъект сокрушенно покачал склонившейся над рюмкой головой. Ни его вид, ни даже его новый костюм, совершенно не подходящий для этого кабака, не произвели на эту парочку никакого впечатления. Пока рассказчик вещал, он успел как следует рассмотреть его. Лет тому было не больше тридцати пяти. Несмотря на заостренные черты лица, в нем угадывалась мягкость характера, присущая натурам эмоциональным и нервным. Как только к их столику приблизился официант, он предложил угостить их рюмкой-другой, «Не пью!» — бросил в ответ тот, который вел рассказ. Он тогда еще обратил внимание на его серые глаза. Почти без зрачков. Бородатый, ни секунды не колеблясь, принял предложение полакомиться на дармовщину. Он заказал для него выпивку. И дождавшись, пока мрачный официант отойдет к стойке бара, предложил сероглазому написать то, о чем он только что рассказывал. «А за это платят?» — поинтересовался тот, а Бородатый закивал головой. Глядя на его потертый костюм, трудно было поверить, что он ценит свой труд. Однако одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы понять: ценит, и еще как. Он вытащил из кармана несколько купюр вместе с визитной карточкой и положил их на стол. Глаза без зрачков зажмурились при виде таких денег. Конечно, ему не дано было узнать, что творилось в этот момент в мозгу рассказчика. Да и незачем ему это было. «Это вам аванс, а это — он указал на визитную карточку — поможет вам выгрузить свое тело на правильном этаже, когда вы решите прийти». На следующее же утро новый знакомый явился к нему. Только тогда он обратил внимание на его хромоту. Одна нога у него была на несколько сантиметров короче другой. Может, врожденный дефект. Вытянувшись перед его письменным столом, пришедший терпеливо ждал. Он неторопливо пробежал глазами написанное и лишь после этого наградил своего визитера взглядом. При этом заметил нескрываемое любопытство в глазах хромого. Почему-то от этого ему стало не по себе. Хотя личные качества стоявших по ту сторону стола не имели никакого значения. Его интересовали люди, умевшие делать свое дело. От таких он не требовал подобострастия. Он выписал ему чек. Прежде чем вручить его, он сделал вид, что колеблется. Почувствовал, как тот смутился. «Вам что-то не нравится» — спросил Хромой. «Скажите, откуда у вас эта информация?» — ответил он вопросом на вопрос. «А-а-а, — протянул посетитель, успокаиваясь, — от одного знакомого моряка, очевидца». После нескольких таких репортажей Хромой был зачислен в штат. В прошлом месяце три крупных издания предложили Хромому работать на них. В ответ он повысил ему зарплату. Кто знает, вдруг ему взбредет в голову переметнуться к конкурентам. К тому же пока у него есть возможность платить своим сотрудникам больше, чем они получали бы в других местах. Будет и впредь! Он остался доволен своей уверенностью, кинул взгляд на улицу. В окне напротив торчали какие-то рабочие. Таскали новые письменные столы. «Кто-то должен уйти», — подумал Главный и начал просматривать материалы к новому номеру.

* * *

Вошедший окинул взглядом комнату. Скользнул по прислоненным к стене полотнам, двум мягким табуреткам с траченой обивкой некогда зеленого цвета, ободранному массивному столу, заваленному тюбиками краски. Бородатый перестал водить кистью и уставился на посетителя. Тот брезгливо присел на краешек стула. Предъявить свое удостоверение он не посчитал нужным.

— Меня интересует твой приятель — репортер.

Бородатый принялся размазывать краску по холсту. Название фильма нужно было выписать на небесно-голубом фоне.

— Я давненько его не видал, — бросил он, стараясь не смешивать сокрытие истины с ложью.

Посетитель встал со стула и, расчистив уголок стола, присел ближе к творцу.

— Ты хорошо его знаешь?

— Заходит иногда.

Посетитель умел держать себя в руках.

— И с каких пор ты с ним знаком?

— А что он натворил? — спросил Бородатый.

Посетитель зажмурился. Но промолчал.

— С полгода, — покладисто уступил Бородатый, не обижаясь на нелюбезность гостя. Положив кисть, он принялся размешивать краску.

— Он тебе рассказывал о своей работе?

— Никогда.

— Так уж и никогда?

— Он вообще не любитель болтать, — спокойно соврал Бородатый, утешая себя тем, что недоказанная ложь еще не есть тяжкий грех.

— Как вы познакомились?

— Однажды подсел к нему за столик. Искал себе компанию. Помню, он рассказал мне о гибели «Сании Ли». Тогда об этом трепались на всех углах.

Он нанес мазок на картонку, служившую палитрой.

Желтый цвет был то, что надо.

— Наверное, он рассказывал увлекательно, потому что за наш столик подсел один старый хрыч, который так и заглядывал ему в рот. Через неделю Хромой начал работать на него.

Посетитель записал адрес Хромого и слез со стола.

— Но очевидцев-то не быдо, — сказал он.

Бородатый сделал вид, что ничего не понял.

— Были. Этот, собственник «Времени», что уселся за наш столик.

Посетитель облизал губы.

— Очевидцев гибели «Сании Ли», — пояснил он.

— Какое это имеет значение? — пожал плечами Бородатый.

Гость бросил на него пристальный взгляд и промолчал. У двери он остановился.

— Ну так что? — спросил он.

Бородатый уставился на буквы, которые уже начал выписывать.

— Наверное, для кого-то это имеет большое значение.

Прежде чем закрыть за собой дверь, гость немного подумал и, видимо, принял такой ответ, но это не улучшило его настроения.

* * *

В последнее время вид у Хромого был мрачнее тучи. Вот и сегодня он угрюмо сидел на покоробившемся диване и молча смотрел, как рисует Бородатый. Прошло больше месяца с тех пор, как его схватили и несколько дней продержали взаперти. Наконец-то догадались, что он был очевидцем всех событий, описываемых в репортажах, поскольку других очевидцев не было и быть не могло, но при этом он не покидал своего квартала и даже стен своей ветхой мансарды. Они не знали, как ему это удается. Воображение помогало ему или?… Попытались уговорить его работать на них. А уговаривать они умели. Но на этот раз вышла осечка. Потом все улеглось. Но мирное течение времени продолжалось недолго. В жизнь Хромого ворвалась женщина. Этому-то он и был обязан своим угрюмым видом. Несколько дней назад он заявил Бородатому, что уезжает. Куда? Да к ней. Бородатый ничего не ответил, так как в отличие от своего приятеля действительно был молчуном по натуре. Теперь он возился с плакатом — рекламой нового фильма. В какой-то момент он так увлекся работой, что не сразу заметил повисшую в комнате тишину, а молчание не входило в отличительные черты характера Хромого. Может, уснул? Он повернул к нему голову. Нет, Хромой не спал. Следил за тем, как он работает. С таким любопытством, с каким дети наблюдают за ползущей букашкой.

— Странно, — промолвил Хромой.

Бородатый опустил кисть в банку с растворителем и включил плитку.

— Странно, — повторил Хромой. Он казался очень нервным.

Вода закипела быстро. Бородатый опустил в чайник щедрую порцию сухих красных лепестков, и цвет воды стал рубиновым. Хромой вертел в руках вымазанную краской кисть и смотрел, как Бородатый наливает чай в белые фарфоровые чашки. Смотрел так, как будто открывал для себя новый мир.

— Божественное существует! — изрек он.

Бородатый бросил в чашки по куску сахара. Хромой впал в какое-то оцепенение.

— Старик снова повысил мне зарплату, — произнес он каким-то чужим голосом.

Бородатый отхлебнул чай. Обжегся.

— Какое это имеет значение! — с кривой улыбкой промолвил Хромой.

Бородатый стрельнул глазами в его сторону. «Имеет, — подумал он, — но не для таких психов». Он был убежден, что у Хромого не все дома. Может, поэтому он любил его.

— А я ведь ничего другого и не умею, — сказал Хромой. — Ведь ничего же… Разве я сумею набить подметки, например? А? — по голосу было заметно, что он нервничает.

Бородатый молча согласился: нет, не сможешь.

Хромой успокоился. Священнодействуя, он отпил глоток и зажмурился от удовольствия, как будто собирался навечно задержать этот вкус во рту. Потом надолго замолчал.

— Нет, — сказал он наконец. — Не поеду! Потому что ничего другого не умею делать. Даже рыбу не могу ловить.

Его объяла тоска. Страшная тоска.

Бородатый понял. Он не уедет к той женщине, единственной на свете. У большинства мужчин не бывает «единственных», но отдельным дуракам выпадает такое счастье, вот они и страдают.

— Божественное существует, — снова заявил Хромой. — Оно кроется в деле. Неважно каком — заваривать чай или писать картины. В любой работе есть что-то божественное, даже в работе обыкновенного, рядового репортера.

* * *

Он шагал по песку. Мысли бежали впереди него.

Спокойное море казалось удивительно серым. У самого залива он увидел ее. Она сидела на том самом камне, который они притащили сюда в прошлый раз. Чтобы смотреть на море. Она любила этот остров и этот залив. Считала, что даже богам не требуется ничего больше, кроме берега и костра. А здесь можно было найти и то, и другое. Прекрасный залив, посредине острова вулкан-костер. Ей казалось, что именно на этом острове останавливались на отдых боги. Он соглашался: богам тоже нужно где-то отдыхать. Он и сам был бы не прочь родиться на берегу моря, вот только этот выбор был совсем не в его власти. Хотя он считал, что лишь в силу какой-то нелепой случайности появился на свет в забытой богом безводной долине.

Он подошел к ней. Черные волосы казались на солнце разноцветными.

Сел рядом. Она не повернулась, но почувствовала его присутствие, хотя и не слышала шагов.

Они долго молчали. На морском берегу легко молчать.

— Ну как, ты останешься? — спросила она.

Он прикрыл глаза. Он уже всё решил.

А теперь решил заново.

Вспомнил лицо капитана, только что получившего сообщение о вспыхнувшем на борту корабля пожаре, изумленное лицо молоденького пилота, обнаружившего, что оба двигателя не работают, лица уверенных в себе военных, с которых смело уверенность после взрыва ракеты, не пощадившего даже пуговиц на их парадных мундирах-, вспомнил лицо рекордсмена перед прыжком с десятиметровой вышки и публику, вскочившую на ноги, чтобы получше разглядеть кровавые пятна на поверхности бассейна, когда ее любимец плюхнулся животом, вспомнил другие картины, описанные в его репортажах, и решил.

— Я поеду.

Он не останется.

Она поежилась от порыва ветра, который еще не достиг их.

Шли они долго. Он шагал спокойно, как человек, раз и навсегда принявший решение. Наконец подошли к дому. Когда несколько дней назад он впервые попал сюда, его поразила каменная статуя у входа. Грустное божество метровой высоты. При виде его он почувствовал смутное беспокойство. Но почему? Он стал всматриваться пристальнее, чтобы понять.

И солнце вдруг покатилось прочь.

И еще не слыша гула, он уже понял. И посмотрел вверх.

Костер богов извергал пламя. Это было грандиознейшее зрелище! Чувство восторга смешалось с чувством преклонения. Со стороны поселка до него донеслись сдавленные крики, которым через несколько мгновений суждено было потонуть в реве кипящей лавы. И не останется ни одного очевидца. Все же сначала сработала мысль, а страх искрой вспыхнул только потом. «Беги!» крикнул он ей. И в ту же секунду увидел ее глаза. У них царило любопытство, смешанное с чемто еще. Глубоким и черным. Она стояла молча, словно надеясь обмануть огонь. «Беги!» — повторил он и потянул ее к морю, зная, что ему будет очень, очень трудно вернуться с ней вместе, но что он справится, и в тот момент, когда он оглянулся, чтобы посмотреть на лаву бежавшую вслед за ними, он увидел, что каменное божество у дома начало оживать и понял, что его так обеспокоило в этой фигуре. Божество захромало им вслед. Подозрение мелькнуло раньше мысли, но мысль догнала его, в надежде, что слепец прозреет.

Он на секунду остановился. И тут что-то толкнуло его в спину.

* * *

Сегодня был один из тех особых дней, когда он доставал из шкафа свой мундир. Раскрыв свежий номер газеты «Время», он пробежал глазами колонку сообщений. В Тихом океане после извержения вулкана ушел под воду остров. Информация в одну строчку. Он отложил газету в сторону. Да, грустный же вид будет у Главного редактора на похоронах Хромого. Какая глупая случайность. То же самое, что попасть под машину, переходя улицу на красный свет. Он облизал губы. За неосторожность приходится расплачиваться!

— Неплохо справилась, — произнес он, оглядываясь.

Женщина стояла рядом по стойке «смирно», как и полагается младшему по званию. Ее черные волосы под лучами солнца казались разноцветными.

Он взглянул на висевший на стене календарь — 12 февраля 1983 года.

Еще один был «выключен». Но оставалось много других.

— Свяжи меня с Галактическим бюро контроля за индивидуальностью. Нужно получить новые инструкции! — приказал он, расправляя плечи, которые венчали блестящие погоны.

Иван Мариновский

Ностальгия

Мы любим отмечать праздники, Марта умеет создавать праздничную атмосферу, красиво накрыть стол, украсив его такими презентабельными салфетками, что мне и в голову не приходит пользоваться ими. Да и не только в праздники — я люблю и просто ужинать с Мартой. «Эмиль, Эмиль, — зовет она меня, — ужинать!» — и я выхожу из кабинета, зная, что до ужина еще далеко, а пока мне предстоит беготня между кухней и гостиной с тарелками и приборами, придется резать хлеб, мне очень нравится резать хлеб и укладывать тонкие ломтики в маленькую камышовую хлебницу. Хлебница эта относится к числу тех немногих вещей, которые мы берем с собой при перелетах с одной планеты на другую, подобно тому как перелетные птицы не расстаются со своими металлическими кольцами на ногах. Потом мы садимся за круглый стол, принимаемся за ужин и заводим разговор о своих дочерях — как хорошо будет, когда… Обе наши дочери далеко, на Земле, наша космическая экспедиция безбожно затянулась, но уже недалек тот день, когда мы вернемся. Через год мы будем с ними. Мы говорим о том, как они нас встретят, что скажут они и что скажем мы, при этом жена непрестанно перебивает меня, как всегда ее распирает от идей, ее идеи всегда лучше моих, а самое интересное — каждая новая идея лучше вчерашней, и мне страшно подумать, какого совершенства они достигнут через год.

Утром мы спешим на работу, она к своим телескопам, а я в медицинский корпус, где работаю главврачом: осматриваю пациентов, ставлю диагнозы, провожу лечение, оперирую. Раньше у нас на космической станции болели по пустякам, но с месяц назад появился неизвестный недуг, распространение которого приобретает характер эпидемии. Им страдают уже несколько сотен членов экспедиции. Пациенты жалуются: «Доктор, ни с того ни с сего перед глазами возникает пелена». «Да нет, вовсе не пелена, — объясняет другой, а какое-то гороховое зерно, которое закрывает зрачок». Третий тоже видит горошину, и четвертый… Это первый, симптом, а через несколько дней зрачок и радужная оболочка становятся зелеными независимо от того, какой цвет глаз был у пациента до этого. «Милые мои…» — начинаю я авторитетно, хотя сказать мне абсолютно нечего, так как, чего уж кривить душой, диагноза я поставить не могу. И рекомендую им избегать волнений, предписываю транквилизаторы, от которых толку мало, а если честно — вообще никакого.

Я не делюсь своими тревогами с супругой, не хочу волновать ее. А вчера за ужином она мне пожаловалась: «Эмиль, в последнее время у меня перед глазами все стоит зеленая пелена…»

Бедная Марта! Что сказать ей? Приходится врать: мол, ничего страшного, все это от телескопов, от проклятых пульсаров, на которые ты ежедневно пялишься. Она отрицательно качает головой: пульсары совсем другого цвета. Утром я в бешенстве вскакиваю с постели. За ночь я внушил себе, что сегодня разгадаю эту загадку. «Сегодня, сегодня, сегодня», — повторяю трижды. Прислушиваюсь — звякнула о чашку ложка, чашка звякнула о тарелку, ага, завтрак готов. Сквозь поднимающийся от чашки пар вижу, что у сидящей напротив Марты зрачок и часть радужной оболочки глаз успели позеленеть, хотя еще вчера этого не было, не желая волновать жену, болтаю о пустяках, о том, чем мы займемся через год, как будто это будет завтра, стараюсь, чтобы болтовня моя звучала убедительно, мне действительно хочется, чтобы год пролетел до завтра и кончился не позднее, чем к обеду.

Марта ушла на работу, а я начинаю беспорядочно расхаживать по квартире, пытаясь работать головой, вид у меня несчастный, хотя, пока человек ищет выход, отчаяние ему не грозит. Неожиданно взгляд мой мутнеет. Неужели и я подхватил эту хворобу? Ясно вижу горошину, отчаянно трясу головой, моргаю, но проклятая горошина остается на месте. А через пару часов обнаруживаю, что неотрывно смотрю на маленький зеленый глобус Земли (он тоже входит в число повсюду таскаемых с собой вещей), и на меня вдруг накатывает приступ хохота.

Ну как, доктор? Каково ваше заключение, главврач? И я кляну себя последними словами за то, что так долго не мог поставить правильный диагноз.

Иван Мариновский

Атавизм

Как стыдно… Как стыдно мне за тот жест… В тысячах парсеков от Земли… Как подумаю об этом, сразу покрываюсь испариной. Держу пари нашим предкам было легче забыть о своих хвостах, чем нам избавиться от этого атавистического жеста. Но, хвала космосу, нам утерли нос! Одним-единственным вопросом, в котором прозвучала такая убийственная ирония, что… Как мы могли, тридцатилетний Александр, далеко не мальчишка, и я, в моих-то годах, ведь мне давно следовало поумнеть… В двух словах дело было так: опытные разведчики вдали от нашей галактики наткнулись на одну планету — крохотную пылинку возле двойной звезды, которая показалась им интересной и заслуживающей того, чтобы спуститься на нее.

Спуск прошел нормально, мы решили обследовать планету на своих двоих уж очень хотелось ощутить твердую почву под ногами. Беззаботно покинув звездолет, мы стали перебираться через скалистый каньон, держа курс на лес, казавшийся таким желтым, как будто в нем одновременно буйствовали по крайней мере пять земных осеней.

Мы шагали молча, как вдруг…

Мы застыли, как вкопанные, к этому нас вынудило чье-то присутствие. Нет, мы не слышали ни звука шагов, ни других подозрительных шорохов, но все же…

В таких случаях я всегда убеждаю себя, что следует игнорировать соглядатаев, показав им спину. Но долго я не выдерживаю, ибо древний человеческий закон повелевает встречать опасность в лицо, и в конце концов я всегда подчиняюсь ему.

Мы резко обернулись. Я ничего не заметил, но Александр прошептал:

— Заметил тень у скалы?

Да вроде заметил что-то живое, но может…

— Может, это игра лучей, падающих с двух солнц, — предположил я.

Неопределенно пожав плечами, Александр зашагал дальше, и я последовал за ним, но не прошли мы и десятка шагов, как услышали слабый шум. Он донесся откуда-то сбоку, но звук скатившегося далеко за нашими спинами камня указывал на то, что соглядатаев было несколько.

— Похоже, этот невидимый эскорт сопровождает нас вовсе не из любознательности, — пробормотал Александр, а может, это я сам пробормотал, точно не знаю: у обоих нервы были натянуты до предела.

Обменявшись взглядами, мы молча целовались сделав вид, что ничего не замечаем, и на всякий случай засучили рукава: как знать, может придется отбиваться от стаи, если она решит напасть на нас. Не помню, кто из нас первый высказал идею о том, что нас преследует стая.

На четверть часа нас оставили в покое, и хотя я смотрел в оба, Александр заметил их первым.

— Петля вокруг нас затягивается, они поджидают нас за поворотом…

— В таком случае не будем откладывать встречу, — ответил я, поскольку мне претила мысль о том, что можно позволить себе спасаться бегством, ведь у преследователей может сложиться о нас плохое впечатление.

Но за поворотом нас никто не ждал, мы спустились на дно каньона, и только тогда я их увидел, только не понял — кого? Известно, что волнение не способствует обострению зрения, даже наоборот, вот я и увидел черт знает что, глазам своим поверить не мог, поэтому Александру пришлось растолковать мне, как слепому:

— Слишком много щупальцев, когтей и зубов… Господи, чго за страшилища! Как они тебе?

— Да, слишком много… — закончить фразу я не успел.

Оторвавшись от скал, страшилища ринулись на нас, отпущенного нам времени хватило лишь на то, чтобы…

Молниеносно выхватив висевшие у пояса лазерные пистолеты, мы направили их на нападавших.

— Неужели с помощью именно этих аппаратов вы обычно вступаете в контакт с другими цивилизациями? — услышали мы вопрос, но каким тоном он был задан!

Любомир Николов

Расческа для призрака

— Папа, а почему призраки лохматые?

— Гм… Потому что у них нет расчесок.

(Из воспитательной беседы)

За широким овалом окна удаляющаяся гроза продолжала гнуть к земле деревья. Небо над почерневшими от влаги кронами просветлело, но сверкавшие время от времени молнии превращали всю картину в негатив: небо становилось черным, а деревья, на секунду освобождаясь от мрака, окунались в призрачную зеленоватую пелену. Толстое стекло не пропускало ни звука, от этого в теплой комнате было еще уютнее.

Велин потянулся под простыней и с наслаждением зарылся в подушку. Как правило работа не утомляла его, но сегодня выдался тяжелый день. Конец месяца… Профилактические осмотры на всех четырех базах, заполнение архаических амбулаторных карточек, традиционный отчет для Земли, занудный, как зубная боль. И наконец — вошедшая в обычай беседа с академиком Бронским. Сначала Велин держался с ним как студент-первокурсник, запинался через слово, докладывая о последних новинках, но постепенно привык, и их встречи теперь протекали в раз и навсегда установленном русле, любую реплику было нетрудно предугадать. Академик начинал с двух-трех анекдотов на профессиональную тему, Велин рассказывал в ответ какую-нибудь курьезную историю из своей практики, и затем они подходили к главной теме разговора — шокам. Но что нового он мог поведать академику? Бронский давным-давно досконально изучил их…

Дверь детской тихонько отворилась, раздалось шлепанье детских ножек.

— Жени! — с трудом удерживаясь от улыбки, строго сказал Велин.

— Да, папа? — тихонько прошептала дочурка, вползая к нему под простыню. Русая головка примостилась на краю подушки. Не дожидаясь руководящих указаний, дочурка просящим тоном сказала: — Пожалуйста, если ты не против, давай поспим на одной кровати?

«Чертенок!» — с умилением подумал Велин, но ответ его прозвучал все так же строго.

— Мама будет сердиться.

— Не будет, папочка. Мама сейчас на дежурстве.

— Ну, ладно, будь по-твоему.

Обрадовавшись победе, Жени устроилась поудобнее и потерлась носом о его небритую щеку.

— Папуля-бородуля. Колючий, как ежик… Расскажешь сказку?

— Какую еще сказку?

— А вот эту — о призраке, — ответила дочка, стараясь говорить страшным шепотом.

Сильвия неодобрительно относилась к таким сказкам. Боялась, что из-за них у ребенка может развиться болезненное воображение. Но поскольку сейчас они были одни и отчитать его было некому, Велин прижал к себе дочку покрепче и принялся рассказывать. Сказка была старая-престарая, он рассказывал ее уже много раз. Слова слетали с языка механически, он говорил, как заведенный, не слушая своих слов.

— И тогда призрак догнал их… и схватил… сестру Санчес, поставившую ошибочный диагноз…

Жени приподняла головку.

— А почему сестра Санчес поставила ошибочный диагноз?

— Потому что она влюби… — начал было Велин, но, проснувшись, спохватился. Оказалось, он начал засыпать, не дойдя и до середины сказки.

— Ладно, давай спать. Конец сказки расскажу завтра.

Жени послушно прижалась к нему и сразу же уснула. Лежа в темноте, Велин улыбнулся. Только этого еще не хватало, посвящать ребенка в сердечные тайны сестры Санчес. Жени и так широко пользовалась тем, что была на базе единственным ребенком, повсюду совала свой нос и болтала со взрослыми бог знает о чем. Бедняга Ван-Некен, начальник базы, стал предметом всеобщих насмешек после того, как, глядя на его огромное брюхо, Жени спросила, когда он собирается рожать.

Незаметно он уснул.

Разбудило его тихое попискивание миниатюрной рации, вмонтированной в браслет. Еще окончательно не проснувшись, но уже был на ногах и судорожно натягивал брюки. Вызов мог означать только одно — он срочно требуется в больнице. Велин готов был поспорить, что знает, в чем дело. На бегу он схватил брошенный на спинку кресла халат, с трудом нашел рукава. В пустом коридоре играли мутные блики дежурного освещения. Велин проскочил коридор в несколько прыжков, свернул к специальному боксу и толкнул дверь.

Все было именно так, как он и предполагал. Пациент лежал на узкой кушетке, дышал он тяжело, с хрипом. Над ним склонилась сестра Санчес, поэтому Велин увидел лишь его длинные ноги в рабочих штанах и тяжелые ботинки, к подошвам которых прилипли комья грязи. Сестра наконец выпрямилась, и от смог разглядеть лицо пациента. Это был Бертон, пилот флайера.

«Этого нам только не хватало», — подумал Велин. Именно в Бертона давно и безнадежно была влюблена сестра Санчес. Поэтому выглядела она сейчас похуже пилота. Загорелое лицо приобрело синюшный оттенок, полные губы дрожали, по щекам скатывались потоки слез.

Жестом он отстранил сестру и склонился над Бертоном. Клиническая картина была типичной — бледность лица, прерывистое дыхание, учащенный пульс, испарина, расширенные зрачки. «Чертова паникерка, — мысленно обругал сестру Велин. — Она и не подумала сама что-нибудь предпринять!» Не глядя на нее, он протянул руку.

— Невролин!

Не успел он произнести последний слог, как пневмоампула очутилась в его ладони. «Слава богу, — мелькнуло у него в голове, — Санчес начинает потихоньку приходить в себя!» Тем не менее он бросил взгляд на надпись на ампуле. Засучив рукав на руке Бертона, он поднес пневмоинъектор. С тихим шипением содержимое ампулы перекочевало под кожу пилота.

Отпустив руку пациента, Велин плюхнулся на табуретку. Через минуту невролин начал действовать. Дыхание стало ровным, на лице появился румянец, взгляд приобрел выражение осмысленности. Пилот неуверенно приподнял голову, посмотрел по сторонам и слегка скривил губы в подобие улыбки.

— Значит, и до меня добрался, доктор…

— Это не я, это вы до меня добрались, — шутливо ответил Велин, хотя ему было вовсе не до шуток. Повернувшись к сестре, он коротко приказал:

— Сестра Санчес, включите запись!

За его спиной щелкнула клавиша видеорекордера. Велин подался вперед, локти его уперлись в колени.

— Извините, Бертон… Я знаю, вы еще очень слабы, но мы обязаны записать все, что вы можете вспомнить. Итак, что с вами стряслось?

Бертон растер лоб.

— Я доставил бригаду дежурных кибертехников к шахте… Кстати, с ними была ваша супруга. Оттуда я улетел с предыдущей сменой. Садился на край площадки — дул сильный ветер. Черт попутал, лучше бы я сел посреди полосы. Смена ушла, а мне почему-то показалось, что во флайере что-то барахлит. Два часа ушли на то, чтобы все проверить, потом я решил уходить. И вот тогда… Тогда я и увидел его!

Велин ободряюще кивнул, но Бертон не нуждался в подстегивании. С трудом приподнимая голову, он заговорил быстро, задыхаясь, словно хотел как можно скорее избавиться от груза воспоминаний.

— Возле самых деревьев. В темноте. Сначала я решил, что вижу куст, но потом заметил, что он шевелится.

— Как он выглядел? — быстро спросил Велин.

Бертон покачал головой.

— Не знаю… Что-то серое… Нет, беловатое. И лохматое. Высотой, должно быть, с метр. Кажется, овальной формы. Ужас! Это нельзя описать, доктор. Нужно самому увидеть это, чтобы понять…

По телу Бертона пробежала дрожь, страх снова вселился в него, но все же он продолжил рассказ.

— Вы знаете, я не из робкого десятка. Никогда не верил в подобные вещи, считал выдумкой. Но теперь вот сам столкнулся. Это ужасно, невыносимо. Оно и сейчас бродит там, за стенами корпуса…

— Достаточно, Бертон, — устало сказал Велин. — Только один вопрос. Вот этот самый ужас… Скажите, как вы почувствовали его? Внезапно или, может, постепенно?

Пилот удивленно заморгал глазами, наморщил лоб.

— Странное дело… Теперь, когда вы меня спросили об этом, я вспомнил. Понимаете, сначала я просто удивился, а потом почувствовал легкое беспокойство… Вы правы, это как будто поднимаешься по лестнице, а ужас поджидает тебя на последней ступеньке. Никогда не допускал, что могу перепугаться до смерти. Не помню даже, как я вернулся на базу.

— Ну, ладно, ладно, — прервал его Велин, ловя себя на мысли, что говорит профессионально бодрым тоном. — Всё понятно. Встать вы можете?

Сестра Санчес метнулась на помощь, но Бертон поднялся на ноги сам. Велин протянул ему пневмоампулу.

— Возьмите на всякий случай. Мне кажется, все будет в порядке. Идите к себе и попытайтесь заснуть. А вы, сестра Санчес, свободны. Я останусь до конца дежурства.

Санчес попыталась возразить, но видно было, что делала она это скорее из приличия, нежели действительно хотела остаться, поэтому Велин не стал ее слушать. Пользы от нее в таком состоянии все равно не было.

Оставшись один, он еще раз прослушал запись. Ничего нового для себя он в ней не нашел. Всё было как и в предыдущих случаях. За исключением одного обстоятельства — впервые это произошло так близко от базы.

Интересно, что скажет на это Бронский? Еще интереснее, пожалуй, что сможет ответить ему Велин? Что это — очередной случай шока? Сколько уже было таких случаев? Из ящика письменного стола он достал специальный дневник и открыл его. До сих пор зарегистрировано тридцать два подобных случая. С Бертоном их становится тридцать три.

«Да, неплохо бы взглянуть на это своими глазами», — подумал он. Рассказы пациентов не прибавляли ничего нового. Во всех тридцати трех случаях отмечалась поразительная скудность впечатлений, запомненных пациентами. Даже когда шок настигал их днем. Все смутно припоминали какую-то овальную фигуру, заросшую длинными седыми волосами, некоторые добавляли, что видели огромные и страшные глаза. И больше ничего. Никто не мог объяснить, почему вдруг на него напал такой ужас. Единственное, что удалось установить, — это что ужас охватывал человека не сразу, как в обычных клинических случаях, а постепенно, страх медленно нарастал, пока не достигал такой силы, что полностью парализовал волю и рассудок. Часть пациентов теряла сознание, другие успевали убежать. К счастью, на базе работали здоровые, преимущественно молодые люди. Страшно было даже подумать, что могло случиться в такой ситуации с человеком с больным сердцем.

Форма № 18… Только она давала возможный ключ к решению, и Велин заполнял ее после каждого случая шока. Этот документ означал, что все люди с этой планеты должны быть эвакуированы и поставлены под наблюдение. Однако в Медицинском совете, возглавляемом Вронским, пока никто не обратил внимания на стопку бланков, и Велин никого за это не осуждал. Здесь работали только добровольцы, а они знали, чем рискуют. Шахты должны были работать круглосуточно. В них добывали ценнейший в галактике минерал — лонговит.

— Черт бы побрал этот лонговит! — пробормотал Велин.

Однако не нужно было быть врачом, чтобы понять, что значил для людей лонговит. Разработанные на основе его применения курсы терапии смогут вернуть молодость немощным старикам, удвоить продолжительность жизни молодым, излечить от половины ранее неизлечимых болезней. Лонговит мог превратить в реальность древнюю мечту человечества о панацее от всех недугов. Плохо было одно — запасы всех трех известных месторождений лонговита были ничтожно малы, чтобы облагодетельствовать десять миллиардов жителей Земли.

Часы дежурства тянулись медленно и скучно. Наконец Велина сменила сестра Ракоши, и он отправился домой. Жени спала в большой кровати, подложив под головку сжатые кулачки. Над верхней губкой выступали капельки пота. Раздевшись, Велин осторожно забрался в постель. Дочурка согрела ее своим тельцем. Усталость помогла ему быстро заснуть.

Проснулся он к полудню. В комнате никого не было. Из ванной доносился шум льющейся воды.

— Жени! — позвал Велин.

— Жени только что вышла, — донесся из ванной голос Сильвии. — Сказала, что ей нужно спросить у сестры Санчес, зачем она поставила ошибочный диагноз.

Велин усмехнулся, а потом внезапно нахмурился. Опять этот ребенок заварит какую-нибудь кашу.

Велин встал, оделся и вышел в коридор. Комната Санчес находилась в каких-нибудь двух шагах. Он только хотел постучать, как дверь распахнулась и из комнаты впопыхах выскочила сестра.

— Добрый день, — поздоровался Велин. — Жени у вас?

Мексиканка смущенно улыбнулась.

— Они гуляют с Фреди… Я хотела сказать — с Фредом Бертоном. Он заходил ко мне, а потом они вместе отправились гулять…

Она запнулась, загорелое лицо ее приобрело бронзово-красный оттенок. «Что за рассеянность, — подумал Велин. — Опять она не заперла дверь». Тем не менее он почувствовал, что холодок в их отношениях начинает исчезать.

Пауза затягивалась, и сестра Санчес поспешила добавить:

— Фред обещал ей прогулку на флайере. Они вышли совсем надавно.

Она как будто успокаивала его. Но ребенок гуляет с Бертоном, значит, все в порядке. И все же смутное беспокойство шевельнулось у него в душе. Наверное, из-за вчерашнего шока. Как правило, невролин полностью ликвидировал последствия нервного потрясения, но, как часто повторял Бертон, чем черт не шутит. Особенно если ты сидишь за штурвалом флайера.

Он пронесся по коридору и выбежал из корпуса. Солнце стояло в зените, было тепло, с мокрой бетонной площадки поднимался пар. За площадкой темнели размытые очертания леса. Там проходила граница, за которой обрывался человеческий мир. За ней начиналось непонятное, может быть, даже страшное.

Прозрачная кабина флайера виднелась на краю площадки, но сколько Велин не вглядывался, он не смог разглядеть в ней ни дочки, ни пилота. Сердце его заколотилось. Они не имели права оставлять Жени без присмотра.

Потом он услышал крик и побежал туда, к деревьям, где возникла крупная фигура Бертона. Подлетев к нему, он схватил его за грудки. Очумевший взгляд пилота был красноречивее любых слов.

— Где она? — задыхаясь, выжал из себя Велин.

Бертон, как плетью, махнул рукой в сторону джунглей.

— Там… Я на минуту отвлекся, а потом увидел ее уже возле деревьев. Звал ее, но она не остановилась. Я не предполагал, что это может случиться…

Велин заскрежетал зубами.

— Бегите скорее на базу, Бертон, поднимите тревогу. Соберите всех. Дети не чувствуют опасности.

Через секунду тяжелые ботинки пилота застучали по бетону. Повернувшись к лесу, Велин пытался разглядеть фигурку дочери среди деревьев, за густой сетью ползучих растений, сочной листвы и облаками серого тумана. Срывая голос, звал дочь по имени. В ответ не доносилось даже эхо. И тогда, потеряв над собой контроль, он ринулся напролом.

Велин не помнил, сколько времени продолжался его бег — несколько минут или несколько часов. Он прорывался сквозь бросавшиеся ему под ноги и встававшие на его пути растения, поливавшие его теплой дождевой водой и оставлявшие на одежде зеленые пятна. Когда по щиколотку, когда по колено проваливался в болотную гниль. Сырость вызывала удушливый кашель, лишала сил кричать, звать дочку. В какой-то момент ему показалось, что он видит ее, но потом он понял, что это всего лишь огромный бесформенный гриб. Попадавшаяся на пути обезумевшего человека мелкая живность разбегалась во все стороны. Навстречу ему из-за деревьев выскочила сестра Санчес. Они обменялись быстрыми взглядами и разбежались каждый в свою сторону. Сквозь шум листвы и писк каких-то живых существ прорывался далекий вой сирены.

Велин бежал сломя голову, не разбирая дороги и вдруг снова оказался на бетонной площадке. Несколько человек прыжками неслись со стороны станции к лесу. Он остановился, чтобы перевести дух, а когда снова приготовился углубиться в джунгли, увидел вдруг такое, что замер как вкопанный.

Нервная разрядка выразилась у него в истерическом смехе. Он хохотал до упаду, до спазм и колик в животе. Глядя на него, принялись смеяться и остальные, поглядывая в сторону леса, откуда триумфально шествовала его дочь в испачканной зеленью кофточке. За ней неуклюже шагало картофелеобразное существо с толстыми коротенькими ножками и ручками. Оно добродушно и как-то застенчиво разглядывало людей своими огромными глазищами, длинные серые космы его были аккуратно расчесаны и украшены красным бантом.

Маленькое существо стояло посередине актового зала и вело рассказ. То есть звуков-то слышно не было, но собравшиеся вокруг него люди понимали его без слов.

Прижав к себе дочку, Велин внимал этим полусловам-полуобразам, которые с невероятной легкостью возникали в его мозгу.

…Они страшно обрадовались, когда узнали, что на их планету высадились люди, и быстро поняли, что люди умны, сильны и добры. Им очень захотелось подружиться с ними, но мешала одна вещь: с тех пор как они себя помнили, у них существовал единственный способ защиты от неприятеля — мысль. Как только они улавливали чужую мысль, они возвращали ее, но уже усиленной. Если противник замышлял что-то недоброе, его намерения отражались, как мячик от стенки, и оборачивались для него таким ужасом, что он в панике бросался наутек. Общаться таким образом было для них так же естественно, как дышать, хлопать глазами, слушать. И поделать с этим они ничего не могли, поскольку все происходило помимо их воли. Ведь коренные обитатели планеты не были виноваты в том, что люди так пугались их вида. Так бы и продолжалось, если бы не появился этот маленький человечек, обладающий огромным умом. Это он догадался сделать то, до чего не додумался никто другой. Весь фокус в том, что их мысли распространяются во все стороны через торчащие на голове отростки. Маленький человечек с большим умом догадался подвязать отростки так, чтобы они торчали в одну сторону, поэтому люди смогли приблизиться, не испытывая собственного отраженного страха.

Дернув отца за рукав, Жени шепнула:

— А я, папочка, вовсе и не боялась. Ну ни капельки! Я думала, что повстречала сказочного призрака и обрадовалась, а потом радовалась все больше и больше…

Велин вздохнул.

— Как ты догадалась завязать ему бантик?

— Я не сама догадалась, ты мне подсказал. Помнишь, однажды я спросила тебя, почему призраки такие лохматые?

— А-а-а, — смущенно протянул Велин. — И что же я тебе ответил?

— Что призраки лохматые, потому что у них нет расчески. Поэтому я всегда беру с собой расческу — на всякий случай, чтобы причесать призрака, если он мне встретится. Ты же знаешь, как я люблю сказки про призраков.

Велин перехватил укоризненный взгляд Сильвии, но сделал вид, что ничего не заметил. В конце концов победителей ведь не судят, да и старая сказка может сослужить иногда добрую службу.

Любомир Николов

Корабль в бутылке

Бутылок было ровно двенадцать — больших и маленьких, круглых и прямоугольных, зеленых и бесцветных. Знатоки меньше всего ценили зеленые, хотя и не пренебрегали ими. Стеклянные бутылки не выпускались уже больше века, но никто из коллекционеров не допустил бы такого святотатства, как пользоваться пластиковой посудой или энергетическими контейнерами, широко распространившимися в последнее время. Искусство есть искусство.

Удобно устроившись в пилотском кресле, Космонавт с гордостью рассматривал свою коллекцию. Выпуклые толстые стекла искривляли очертания моделей, однако это не мешало ему. Миниатюрные копии космических кораблей он знал как свои пять пальцев; закрыв глаза, он мог представить любую из них во всех подробностях, поскольку сам собирал их, клеил, паял металлические части. На это ушли два года напряженного, упорного труда. Э, на нехватку свободного времени грех было жаловаться. Он знал, что время способно убивать, и боялся того мгновения, когда окажется беззащитным перед его могуществом. Пока что его спасали моделирование, требовавшее большого старания, и чувство гордости, которое он испытывал, видя свои детища в разнокалиберных бутылках. Они действительно заслуживали восхищения, ибо делались старательно, педантично, делались человеком, испуганным безжалостным течением времени — часов, дней, недель.

Исключение составлял небольшой пузырек из-под одеколона с моделью первого искусственного спутника Земли. Над ним он работал без должного усердия. Тогда, в первые дни, он еще не знал, что навсегда распрощался с Землей. Но уже в следующих моделях чувствовалась рука искусного мастера. Блестящие фигурки были снабжены антеннами, открывающимися люками на миниатюрных запорах, сквозь иллюминаторы виднелись пилотские кресла, командные пульты. В течение почти четырех месяцев он трудился над моделью «Кентавра» — гигантского звездолета, специально построенного для Третьей трансгалактической экспедиции. Рядом с четырехлитровой бутылкой висела стереофотография настоящего корабля, каждый раз, глядя на нее, Космонавт довольно улыбался — сходство было полным. В затянутой сеткой кабинке лифта виднелись две человеческие фигурки — капитана Эдуарда Бромфилда и первого пилота Филиппа Ростина. Достаточно было нажать одну из трех кнопок на бутылке, и лифт поднимался вверх, фигурки исчезали внутри модели, за их спинами захлопывался люк. С помощью второй кнопки включались двигатели, бутылка наполнялась белым дымом. Третья пока не действовала, но он знал: наступит время, он разберет звездолет и будет год, а то и два терпеливо встраивать в него гиперпространственный двигатель, сконструированный с ювелирной точностью.

Мысль о двигателе заставила его взглянуть на пульт управления. Красная лампочка продолжала светиться с тупым упрямством механизма и хотя ему казалось, что он давно привык к этому, внутри все похолодело, как и два года назад. По десять раз в день он замечал этот зловеще пылающей уголек, но так и не научился сохранять хладнокровие. Человек не может смириться с тем, что он приговорен к пожизненному заключению.

«А что остается делать? — подумал Космонавт. — Принять мысль, что до конца своих дней придется сидеть в этой тесной кабине? Заниматься бессмысленным хобби? Бороться без всякой надежды на успех?»

Но все же он продолжал бороться. За два года он ни разу не признал себя побежденным, и, наверное, ничто не могло его заставить покорно опустить руки.

Беда случилась еще в самом начале полета. Даже подумать смешно, роковую роль в его судьбе сыграл крохотный кристалл — координатный регулятор. В результате какой-то случайности разрушилась его сложная кристаллическая решетка, и корабль стал неуправляемым. Старая, не раз повторявшаяся история… Могущество человека опиралось на пирамиду машин, которые с течением времени становились все сложнее и сложнее. Воздушный шар братьев Монгольфье, самолеты Райта, ракеты Королева… Наконец, появился гиперпространственный двигатель, позволивший летать к далеким звездам, одним прыжком преодолевая полгалактики. Но эта пирамида привносила свою специфику. Первым воздухоплавателям приходилось заботиться в основном о том, чтобы не лопнула оболочка, самолет мог разбиться от малейшей неполадки в работе двигателя, а в XX веке трое американских астронавтов погибли из-за электрической искры, вызвавшей пожар и взрыв на борту. Теперь достаточно было незначительного дефекта в расположении атомов.

Космонавт, летевший на расстоянии тысяч световых лет от Земли в полном одиночестве, не впал в отчаяние. Он упорно сражался с теорией вероятностей, хотя даже бортовой компьютер отказался вычислить его шансы на возвращение в Солнечную систему. Но он продолжал метаться по всему космосу, преодолевая невообразимые расстояния, снова и снова оказываясь на периферии галактики. Иногда среди миллионов звезд ему удавалось найти Солнце. Иногда нет. Навсегда врезались в память мгновения блаженного восторга, когда однажды он оказался всего лишь в двадцати световых годах от желанной цели. И пропасть отчаяния, когда после следующего прыжка в пространстве он оказался в такой глуши, что даже не мог понять, где находится.

Он отдавал себе отчет в том, что шансов на успех практически нет. Но он знал также и то, что корабль останется цел даже после его смерти. Собранная им информация будет сохраняться в памяти компьютера тысячелетия. И он продолжал изучать далекие планеты, накапливая сведения о живых и потухших звездах. Он работал не на себя — на будущее, и это придавало ему силы.

Космонавт встряхнул головой, пытаясь прогнать мрачные мысли. Последнее время они посещали его все чаще. Чтобы отвлечься от них, он решил заняться тринадцатой моделью. Вокруг стоявшей на пульте бутылки были разложены миниатюрные детали, похожие на части, из которых собираются часы. Бутылка была из зеленого стекла, что усложняло работу. Привычным движением Космонавт ввел в горлышко световод, прильнул к окулярам микроскопа и наощупь нашел нужный инструмент.

Открывшаяся глазам картина неизменно подстегивала его воображение. Он забыл о световоде: ему казалось, что он стоит в огромном зале из зеленого стекла. Прямо перед собой он видел металлическую конструкцию корабля. В воздухе проплывали стальные балки, к концу которых были прикреплены членистые руки манипуляторов, крючья, инструменты. Повинуясь малейшим движениям его рук, они подавали новые детали, крепили их, создавая полное впечатление работы настоящего сборочного цеха.

Легкий шум заставил его оторваться от окуляров, сказочная картина уступила место виду постылой кабины и бесполезного пульта. Шум доносился из кукольного домика, прислоненного к центральному экрану. Дверь его отворилась, показалась острая мордашка, а затем появился и сам Зверек.

На него нельзя было смотреть без улыбки. Зверек был крошечным, не больше пальца, но держался всегда с уморительной серьезностью. Вот и теперь он с достоинством прогулялся по пульту, а потом улегся на спину и раскинул лапки. Зверек не закрыл за собой дверь, и Космонавт с любопытством заглянул внутрь домика. Там мелькали какие-то тени, вспыхивали голубоватые огоньки, в прозрачном сосуде пузырилась какая-то жидкость.

Он снова задал себе вопрос, над которым ломал голову в течение многих месяцев: был ли Зверек разумным существом, или просто копировал поведение человека, и потому его действия имели зачастую случайный и потому непонятный результат. Но и теперь он не смог найти ответ. Все попытки установить со Зверьком контакт закончились неудачей. Или он был лишен разума, или… Впрочем, как знать, может, взаимопонимание между ними в принципе было невозможно.

Космонавт не знал даже того, как Зверек оказался на борту звездолета. Обнаружил он его совершенно случайно после очередной посадки на практически безжизненную планету. Каким-то образом сумевшее пробраться на корабль существо встретило его, устроившись на пульте и моргая черными бисеринками глазок. Инструкция строго-настрого предписывала не допускать на борт никаких незнакомых форм жизни, но Космонавт настолько истосковался в одиночестве, что обрадовался непрошеному гостю. Серия экспериментов помогла установить, что гость любит сгущенное молоко, мясные консервы, а также хлебобулочные изделия. Зверек поселился в специально сделанном для него домике. Вот и вся история.

Зверек закончил променад и гимнастику. Поймав на себе взгляд человека, он подбежал к домику и захлопнул дверь. Космонавт вздохнул: «Вот так всегда…»

Рядом с домиком лежала еще одна бутылка с недоконченной моделью. Зверек протиснул свое тело через узкое горлышко и занялся каким-то своим делом. Эти его занятия начались давно, практически как только он появился на корабле. Часто он залезал в другие бутылки, копался в куче готовых для сборки деталей. Космонавт не возражал. Его даже радовало, что приходилось снова и снова склоняться над микроскопом и восстанавливать исчезнувшие части. Легкое раздражение вызывала у него лишь неспособность понять, что все это означало. Разум? Или всего лишь подражание — как у обезьян?

Махнув рукой на Зверька, он опять склонился над бутылкой и принялся за свою модель. Спешить было некуда. Ответ появится сам. Созрев, он упадет к нему в руки, как плод. Несмотря на то, что у галактики не было стен, она удерживала их здесь надежнее, чем любая тюрьма.

В тот день они оба работали особенно долго. Перекусив, снова принимались за дело. Когда наконец Космонавт откинулся на спинку кресла, стрелки бортовых часов показывали два часа ночи…

Без всякой причины он неожиданно проснулся. В голове стоял туман, но и в нем уже оформлялось чувство тревоги и беспокойства. Кабина корабля выглядела такой же, как всегда, только…

Потом он заметил возле домика разрезанную бутылку, и сонливость как рукой сняло. Вскочив из кресла, он осмотрел обе половинки. Стенки были гладкими, словно их резали тонким лучом лазера. Модель, с которой возился зверек, бесследно исчезла. Дрожащими пальцами он открыл, едва не сломав, дверь домика. Прищурив глаз, заглянул внутрь. Как он и предполагал, там царил безжизненный полумрак. Домик был необитаем.

Он обернулся. Дверь в служебный отсек была распахнута настежь. Над шлюзом для удаления отходов горела красная лампочка — внешний люк был открыт.

Молча постояв у шлюза, Космонавт неторопливо закрыл внешний люк. Рассмеялся. Потом смех сменился вспышкой раздражения.

— Маленький негодяй! А я-то надеялся, что мы останемся вместе! А ему… ему нужны были только мои материалы! Хоть бы попрощался!

Разряжение утихло так же внезапно, как и началось. Сгорбившись, он вернулся в кабину и только тогда увидел самое главное.

В пульте было аккуратно прорезано небольшое отверстие.

Координатный регулятор светился зеленым светом.

Космонавт долго сидел в кресле — подняться не было сил. Он думал не о том, что теперь дорога к Земле была открыта. И даже не о благодарности. В мозгу напряженно пульсировала одна мысль: в космосе встретились два разумных существа, потерпевших крушение, и жалко, что им не суждено увидеться снова.

Зверек летел в своем новом корабле. Он устал — в последнюю ночь ему пришлось изрядно попотеть. И сейчас его тоже ждала работа. Но он был спокоен. Занимаясь ремонтом пульта, он узнал координаты родной планеты этого смешного и симпатичного великана.

Когда-нибудь он обязательно навестит его.

Илия Тенев

Охотник за ржавыми роботами

Бен Габер остановился, крепко сжав в руках автоматическую лазерную винтовку. Последние лучи ползущего к горизонту марсианского солнца скупо освещали болото и темневший невдалеке лес. Вокруг стояла тишина, изредка нарушаемая короткими криками болотных птиц. Позади, откуда наступала ночь, бледно светились окна его дома. Пятидесятилетний Бен пристально осмотрелся: местность не внушала ему доверия. Угрюмое лицо искривила злобная гримаса. Он не выспался. С тех пор как пропала Криста, он незаметно для себя все больше замыкался, ожесточался. Его жена Элен всегда откровенно скучала в этой глуши, а Бен был вынужден пропадать по нескольку дней, гоняясь за ржавыми роботами, которые скитались в округе, заражая долину радиацией — у них были атомные сердца. Этим ремеслом Бен добывал пропитание для себя и своей семьи. Подстрелив робота из лазерной винтовки, он записывал заводской номер, проставленный на каждой детали, и за каждый такой номер получал вознаграждение. Жили они на небольшой вилле, находившейся километрах в двухстах от областного центра. Иногда к ним на огонек заглядывали другие охотники, и это вносило разнообразие в холодные и тоскливые марсианские вечера. Но вообще-то люди старались обходить эти места. И дело было не в одичавших роботах, недолюбливавших людей, а в кивотах, которые обитали в болотах и о которых рассказывали леденящие кровь истории. Внешне кивоты походили на людей, отличались высоким интеллектом, острым умом, а также склонностью к крайностям и жестокости. Так характеризовали их немногие сталкивавшиеся с ними и по счастливой случайности оставшиеся поел е этого в живых. Никто не знал, откуда они здесь взялись, никто не рисковал высказывать предположения о внеземном происхождении кивотов, но в их существовании не сомневался никто. Молва твердила, что кивоты обитали на Марсе еще до высадки здесь первых переселенцев с Земли. Появление пятисот роботов, зараженных бациллой ржавчины, на какое-то время отвлекло внимание общественности от бесчинств кивотов. Правительство приняло решение отправить безнадежно пораженных ржавчиной роботов на переплавку, однако умные машины сумели раскупорить трюмы транспортного звездолета, который должен был доставить их на Меркурий, и скрыться в безлюдной долине. Умышленно повреждая свинцовую оболочку своих атомных сердец, они стали угрожать людям распространением радиации. Прошел слух, что они предпринимают попытки объединиться с кивотами. Правительство издало указ о массовом уничтожении нейтронных роботов. Самым известным из охотников был Бен Габер.

Положение в области еще больше осложнилось, когда роботы все же объединились с кивотами и совместно стали нападать на людей. Число охотников резко сократилось. Они перестали захаживать к Габеру, по скольку его жилище находилось как раз посередине между долиной и болотами. Одинокий охотник и его семья оказались оторванными от всего мира. Кое-кто поговаривал, что он наладил сотрудничество с теми. Но это были лишь голые предположения, никто ничего не мог доказать. И все же последствия такой изоляции не замедлили сказаться — его дочь Криста неожиданно исчезла, вернее, была похищена. «Ее похитили, Бен», — без умолку повторяла перепуганная до смерти Элен, пока он с винтовкой в руках обшаривал всю долину. В то утро, по словам Элен, она заметила бродившего вокруг виллы тяжелого робота. Несмотря на свою уравновешенную натуру, она застыла на месте. А тут как раз их двадцатилетняя дочь Криста возвращалась домой с почтой, взятой из стоявшего у магистрали почтового ящика. Робот несколько секунд таращился на Элен, а потом положил руку на металлический щиток, предохраняющий от убийственной радиации. От испуга женщина оцепенела, а ничего не подозревавшая Криста спокойно продолжала шагать к дому. Тогда раздался какой-то свист. Можно было поклясться, что свистел человек. Девушка вздрогнула от неожиданности и только тогда увидела робота и завизжала от страха. Робот же невозмутимо убрал руку со щитка и включил передатчик на дежурную волну. Элен даже ахнула, видя, как рядом с роботом вырос какой-то мужчина. Выглядел он моложаво, костюм, галстук, в общем имел вид человека, собравшегося на прием. Глаза его, выделявшиеся на бледном лице, пронзили ее таким холодным взглядом, что она примерзла к месту.

— Госпожа Элен Габер? — вежливо спросил он.

Слова не хотели срываться с губ, поэтому она только кивнула головой, после чего мужчина, говоривший со странным акцентом, сказал:

— Передайте, пожалуйста, своему мужу, чтобы он поинтересовался у нас, когда ему следует ходить на охоту, и вообще, стоит ли ему этим заниматься.

Потом мужчина отдал роботу какой-то приказ, тот вытянул вперед руки, и мужчина удобно уселся на них. Робот включил специальный двигатель и, как вертолет, поднялся над землей. Облетев вокруг дома он вдруг круто спикировал на застывшую в ужасе девушку, подхватил ее, посадил рядом с мужчиной и тогда уже взял курс на болота. Сообразив, что Кристу похитили, Элен упала в обморок. В себя она пришла только на следующий день, когда Бен Габер вернулся с охоты. «Ее похитили», — однозначно подытожила она свой рассказ, после каждого слова которого муж становился все мрачнее. Решительно сняв со стены лазерную винтовку, он на закате солнца отправился к болотам. Он был уверен: похищение — дело рук кивотов.

Внезапно он вспомнил, что недавно позволил себе секундную остановку, а этого было вполне достаточно, чтобы кивоты обнаружили его. Кивоты обладали превосходным зрением, логика их мышления была безукоризненной. Все это позволяло им заблаговременно почувствовать опасность. Он хорошо знал их повадки и потому был единственным человеком, который не боялся столкнуться с ними. И теперь он не испытывал никакого страха. Он просто решил найти их и поговорить. Да, хоть и в руках он сжимал винтовку, целью его была лишь беседа.

По ту сторону болота темнел лес. В душе Бена проснулся охотничий азарт — сейчас они должны будут выйти ему навстречу. Он шагнул в мутную воду. Глаза его непрерывно оглядывали лес, но пока ничего подозрительного не обнаруживали. А он был уверен — они ждут его. Повеяло вечерней прохладой. Болотную воду подернула мелкая рябь. В воде отражалось его до неузнаваемости изменившееся лицо, лицо человека, переставшего понимать простые и ясные вещи. Они могли совершить самое страшное. И тогда этот грех ляжет на его душу.

Вокруг стояла тишина. Он старался распалить свою ненависть к порядку и к разуму. Безжизненно ровная полоса леса способствовала этому как нельзя лучше. Вдруг до него донесся треск ломавшихся веток. В темноте мелькнула чья-то фигура. Раздался свистящий шепот:

— Бен Габер?

Он замер на месте. Ни в коем случае нельзя было двигаться. А ему так не терпелось что-то предпринять, причем немедленно. Он сделал шаг, второй. Теперь он знал наверняка, что нашел их. Как бы подтверждая это, сухой голос приказал ему:

— Бен Габер, остановись!

Он подчинился. Застыл на месте, широко расставив ноги в воде. Солнце зашло за горизонт, оставив за собой фиолетовую дорожку на быстро темнеющем небе.

По хриплому голосу он узнал Фукса — это был их главарь. Сердце в груди сжалось — не от страха, от острой тоски. Перед глазами продолжали мелькать какие-то бесплотные тени. Тишина и мрак снова обступили его со всех сторон. Против него явно что-то замышляли.

— Я пришел поговорить с тобой, Фукс! — сказал охотник и в бешенстве заскрежетал зубами.

— Сначала брось оружие! Положи его на пенек, он справа от тебя.

Раздался издевательский хохот. Так мог смеяться только Финкли.

— Тише, Финкли, — цыкнул на него Фукс. — К нам в гости пожаловал папочка Бен.

— Папочка Бен!

— А чего удивляться? Он пришел побеседовать с нами…

Издевательства продолжались. Приходилось терпеть, а винтовка лежала совсем рядом… Снова раздался треск веток, всколыхнулись кроны деревьев.

— Брось фокусы, Фукс. Ты знаешь, зачем я здесь.

— Ты бы лучше снял с пояса оба пистолета, которые прячешь под курткой, и положил их рядом с винтовкой.

Ничего, у него был и третий пистолет. Но нужно думать о другом, а то, чего доброго, догадаются.

— Говоришь, что пришел один? — спросил Фукс с угрозой в голосе.

— Да, Фукс, я пришел один. Ты знаешь меня — врать не стану.

— Людям нельзя доверять. Я не удивлюсь, если ты притащил с собой карабинеров.

Они заговорили о чем-то на своем языке, Габер его не знал. В холодной воде стыли ноги. За спиной послышался слабый шум. Он осторожно повернул голову и установил, что его ружье и пистолеты исчезли. От того, что его застали врасплох, он вздрогнул. Эти способны обвести вокруг пальца. самого черта. Между тем они продолжали о чем-то спорить. Потом он услышал отвратительный хохот Финкли.

— Долго мне еще так стоять? — сухо спросил Габер.

— А это как мы решим! — последовал такой же сухой ответ.

Они были где-то совсем рядом, но ему уже расхотелось видеть их, потому что они были ненавистны ему. Он-то сам был для них, как на ладони.

— Что вы с ней сделали? — охотник за ржавыми роботами наконец решился задать вопрос, ради которого он и явился сюда.

С надеждой он вглядывался в темноту.

— Отвечай, Фукс!

Холодный голос ответил вопросом на вопрос:

— А разве ты пришел за этим?

— А ты думал зачем?

— Ну, что ж… Только ведь твоя женушка может заподозрить неладное. Ты отправился в путь весь увешанный оружием. Тебя нет, она начнет беспокоиться и свяжется по видеофону с бригадным комиссаром.

Бен Габер сжал кулаки. Ноги в воде окоченели до бесчувственности. По щеке его прокатилась слеза.

— Ответь мне, Фукс, что вы с ней сделали?

Молчание давило на него всей тяжестью, и чтобы нарушить его, он душераздирающе завопил:

— Криста, моя дочь!

Раздался шепот Фукса:

— Ладно, скажи ему, Фин.

В наигранно-нравоучительном тоне Финкли он распознал нотки ярости.

— Пожалуйста, не мешайте мне размышлять о том, что весь наш мир состоит всего лишь из ядер и электронов.

— Фин, не забывай, что люди становятся легко ранимыми, когда они страдают.

Кто-то издевательски хмыкнул, потом злобно сплюнул.

— Ну ладно… Ты слушаешь меня, папочка? Мы сделали с ней то, что и с остальными.

Горячая волна прокатилась по его спине, а голову сдавил ледяной обруч. Ему показалось, что прямо в нос ударил отвратительный запах разлагающейся плоти. Из пересохшего горла с трудом вырвались слова.

— Фин, скажи, что это неправда.

— Правда, папочка, правда. Пришлось взяться и за тебя, а то ведь что получается — живешь ты на отшибе, а семью твою никто не трогает. Комиссару недолго и усомниться. Поэтому вчера я поступил совершенно логично, подкараулив ее.

Охотник был потрясен. Их издевательства переходили все границы.

— Но почему? — простонал он.

— Тебе не пристало задавать такой вопрос! — воскликнул кто-то, чей голос напомнил ему Мюстра, утверждавшего в своей теории, что если бы люди проникли в тайну элементарных частиц, то из граммофонной иголки они могли бы сделать двигатель для космического корабля.

Фукс тоже не остался в долгу. Габер и не подозревал, что они осмелятся напомнить ему о его грешном прошлом.

— Если бригадный комиссар каким-то образом узнает, что ты не только охотник за ржавыми роботами, но еще и биолог, специальные службы не удержатся от того, чтобы как следует покопаться в твоем прошлом. Тогда тебе конец, Бен. Разве ты еще не понял, что, создав нас, ты существуешь исключительно по нашей милости?

Охотник вздрогнул.

— Я хочу ее видеть. Разве ты можешь понять, что значит потерять свою дочь!

— Криста должна умереть, — отрезал Фукс.

— Больше нам не о чем разговаривать, — всхлипнув, прошептал Бен.

В темноте он разглядел фигуру приближавшегося Фукса. Выйдя к берегу, тот принял позу оратора.

— Что такое человек, у которого смерть отняла счастье? Ничего, ходячий труп. Живые продолжают бороться за счастье. Счастлив лишь тот, кто обладает чем-то чего лишены другие. Что толку лить слезы, Бен? Человек никогда не борется за счастье другого.

Фукс покачал головой и добавил:

— Никогда!

Бен Габер смотрел на него остекленевшим взглядом.

— Почему ты не отвечаешь мне, Бен?

— Я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Не понимаешь? Всё ты прекрасно понимаешь! — зло выкрикнул Фукс.

Рука его была направлена на охотника.

— Жизнь человека полна таких драм, как твоя, так что незачем жаловаться на судьбу. Ты нас создал, но ты не Бен Габер, а Бен Джоссер. Ты слышишь. Мы в своем уме. Мы знаем твое настоящее имя. Ты открыл новый вирус. Ты создал множество биосинтезированных роботов, таких, как мы. Ты добился успеха и доказал, что являешься непревзойденным мастером белкового биосинтеза. Но ведь все это ты делал исключительно для себя. Тебе удалось открыть целый ряд неизвестных другим ученым аминокислот, существующих в других уголках Вселенной, где так же, как и на Земле, в результате стечения обстоятельств возникла жизнь и появился разум. Ты ввел эти аминокислоты в наш организм. Но вскоре тебе пришлось убедиться, что созданные тобой солдаты, призванные завоевать для тебя весь мир, не могут удовлетворять потребность в энергии за счет одного лишь окситоцина. Тогда ты открыл нам тайну аденозинтрифосфатной кислоты, дающей энергию живой клетке, тайну чистого продукта, обеспечивающего нам жизнь. Ты запрограммировал нашу ДНК так, чтобы мы успешно усваивали науки и языки. Ты готовил нас на роль сверхчеловеков. И в этом была твоя главная ошибка, потому что, будучи сверхчеловеками, мы должны были презреть и тебя. Ты и не подозреваешь, каким вещам мы обучились. Уничтожая людей, мы высасываем энергию из их тел, и это дает нам возможность существовать. Понимаешь, Бен — существовать! Хотя это и очень неопределенное понятие. Мы разработали теорию собственного общества. Да, мы лишаем людей их короткого счастья, но ведь это ты нас научил этому, Бен! Бен Джоссер! Ты еще сомневаешься в наших возможностях, охотник?

— Нет, но я верю тебе.

— Хорошо, что ты веришь. Вера — вот единственное призвание людей.

Дрожащим голосом Бен Габер произнес:

— И ты поверь, я не убийца… Я ученый и прежде всего — отец.

— Но ведь ты отдал нам Кристу. Власть над людьми нас не прельщает. Мы ведь не люди. Мы можем позволить себе поиздеваться над любым бедолагой, прежде чем он умрет, нам это проще простого. Однако…

Фукс запнулся, но тут же продолжил:

— Однако мы открыли нечто новое, и толчком к этому открытию послужило знакомство с твоей тайной лабораторией. Весь фокус в том, что мы научились управлять поведением жертвы таким образом, чтобы она сама захотела умереть, причем умереть, любя нас и получая удовольствие от беседы с нами перед самым концом. А это целая наука. Мы досконально изучали людей, давали им надежду, внушали им мысль о том, что они должны быть сильными, знающими и уметь бороться за свою жизнь и только потом, когда человек начинал помышлять только о собственном существовании, о будущем, мы приказывали ему: умри! А этого нелегко добиться без насилия. Некоторым, правда, удавалось бежать, но не в этом суть. Главное — завоевать доверие человека. Мы сулим им прекрасную профессию или обещаем вывести в ученые. И они верят нам, даже стараются перебежать дорогу таким же, как они чтобы прийти первыми. Ничего не смысля в наших методах, они весьма умело подлаживаются под них. Мы внушаем им, что так должно быть, Вера — великая сила, Бен! Посмотрел бы ты только, с какой охотой они отдают нам свою энергию, как осторожно наполняют кровью сосуды, какими глазами смотрят на нас. Часто мы спрашиваем себя: что заставляет этих людей расставаться с жизнью, сознательно идти на такое самоубийство? И не можем понять, потому что результат один: люди умирают, а мы продлеваем себе жизнь за их счет.

— Вы не оставляете им даже последней надежды? — робко спросил Бен Габер. Он посмотрел Фуксу прямо в глаза, и на лице его не шелохнулся ни один мускул.

— Нет, Бен. Смерть-единственный их исход. И дело не в потере энергии. Просто в один прекрасный день через их тела как будто проходит лазерный луч. Мы поняли, что духовная сила превосходит физическую, но тут и она иссякает.

— Это ложь! — вскричал Бен Габер, рискуя уподобиться эпилептику, убеждающему окружающих, что с ним все в порядке, хотя на губах у него уже выступила пена.

— Тебе же были нужны роботы из плоти и крови.

Бен Габер вдруг осознал весь ужас своего положения.

— Она уже мертва? — неожиданно для себя проронил он.

— Пошли, теперь ты можешь ее увидеть.

Охотник вдруг сжался от ужаса.

— Нет, я не хочу…

— Почему, Бен? Что с тобой? Ведь Криста твоя дочь.

И он пошел. Негнущимися ногами ступил на берег. Прошел мимо нескольких кивотов, которые почтительно уступили ему дорогу. Потом в нерешительности остановился, увидев перед собой полуразложившееся, но еще живое тело. В слабом утреннем свете он увидел лицо дочери, угасающий блеск в ее темных глазах.

Подошел Фукс. На лице его застыло выражение отстраненной враждебности.

— Что ты собираешься делать?

— Не знаю, — ответил охотник.

— Имей в виду — это не сон.

Он еще долго стоял над телом дочери, погрузившись в раздумья. Удаляющийся голос Фукса заставил его вздрогнуть, как будто он услышал выстрел.

— Если когда-нибудь нам придется отвечать перед трибуналом, мы сумеем убедить людей в том, что сделаны из другого материала. Ведь недаром говорится, что всё берет начало из горстки липкой глины. Мы постараемся освоить другой способ существования, чтобы наконец-то обрести смысл…

Послышался смех. Охотник встрепенулся, вспомнив, что у него остался третий пистолет. Он быстро выхватил его и взвел курок. Никто не бросился к нему, никто не пытался помешать. Передумав, он швырнул оружие на траву. Он был бессилен перед этой безропотно умирающей жизнью. Запах разлагающейся плоти был последним доказательством совершенного преступления — невиданного издевательства над здравым смыслом.

Внезапно он насторожился, стал прислушиваться. До него донеслись какие-то крики. Острое чувство тоски и собственной ненужности рвало сердце на части. Потом он вспомнил, что еще вчера наказал Элен: если он не вернется домой к полуночи, пусть звонит бригадному комиссару. Значит, карабинеры где-то поблизости. Наверное, кивоты разбежались или их перебили, а может, и взяли в плен. Что-то там происходило сейчас. Не видно было и роботов, которые так ненавидели его. Габер вздрогнул, ему показалось, что он чувствует на себе враждебный взгляд. Он не боялся опасности и преград. Он чего-то ждал. С тоской и страхом.

«Если бы они применили ко мне свои методы, я бы тоже не выдержал», — мысленно сказал он себе и, подняв с травы пистолет, направил его себе в грудь.

Примечания

1

В книге «Дорога Христа и Голгофу.», но скорей всего «на Голгофу». (Прим. N. N.)

2

В книге «расспышавшимися»(?). (Прим. N. N.)

Content

Детские ладошки

Петко Тодоров Молодые болгарские фантасты

Агоп Мелконян Плач после боли

Агоп Мелконян Via Dolorosa

Величка Настрадинова Белая бездна

Велко Милоев Бегство

Велко Милоев 07

Николай Близнаков Пожалуйста, повернись ко мне спиной…

Васил Димитров Елка для всех

Иван Серафимов Предупреждение

Петр Кырджилов Детские ладошки

Александр Карапанчев Стапен Кройд

Иван Варгов Раковина за семь пиастров

Добринка Микова Обыкновенный, рядовой репортер

Иван Мариновский Ностальгия

Иван Мариновский Атавизм

Любомир Николов Расческа для призрака

Любомир Николов Корабль в бутылке

Илия Тенев Охотник за ржавыми роботами

Примечания