Уилбур Смит

Голубой горизонт

Моей жене, моей драгоценной Мохинисо, посвящается – с любовью и благодарностью за все волшебные годы нашей совместной жизни.

Wilbur Smith

BLUE HORIZON

First published in 2003 by Macmillan an imprint of Pan Macmillan Ltd.

Печатается с разрешения Tibor Jones Management Ltd. при содействие литературного агентства Nova Littera.

© Wilbur Smith, 2003

© Издание на русском языке AST Publishers, 2014

Три человека стояли на самом берегу моря и смотрели на переливчатую лунную дорожку на темной воде.

– Полнолуние через два дня, – уверенно сказал Джим Кортни. – Большие красные рыбины будут голодны как львы.

Волна накатилась на пляж и зашипела у лодыжек Джима.

– Лучше спустим лодку, чем торчать здесь и болтать! – воскликнул двоюродный брат Джима Мансур Кортни. Его волосы в лунном свете блестели, как только что выплавленная медь, такой же сверкающей была и улыбка. Он легко подтолкнул локтем чернокожего молодого человека в белоснежной набедренной повязке, переминавшегося рядом. – Пойдем, Зама.

Парни вместе взялись за борта. Маленькое судно неохотно двинулось вперед; они поднажали, но лодка застряла в мокром песке.

– Подождем большой волны, – предложил Джим. – Вот она, идет! Ребята, приготовились.

Волна поднялась далеко впереди и рванулась к ним, набирая скорость. Столкнувшись с берегом, она побелела, потом стала кремовой, высоко подняла нос ялика, и юноши дрогнули от ее силы, цепляясь за борта и по пояс погрузившись в воду.

– Теперь дружно! – крикнул Джим, и парни вместе налегли на лодку. – Пошли с ней!

Волна нахлынула свободно и неудержимо, и юноши, оказавшись по плечи в воде, использовали отлив, чтобы сдвинуть лодку.

– За весла! – Джим выплевывал воду, потому что новая волна окатила его с головой.

Парни вцепились в борта ялика и в потоках морской воды перевалились через них. Возбужденно смеясь, они схватили длинные весла, лежавшие наготове, и вставили их в уключины.

– Навались!

Весла ушли в воду и снова появились, оставляя на поверхности маленькие водовороты; в лунном свете с весел словно бы капало серебро. Ялик вздрагивал в бурном прибое, и молодые люди стали грести в ритме, выработанном долгой практикой.

– Куда? – спросил Мансур. Он и Зама смотрели на Джима, что было вполне естественно – он верховодил и всегда принимал решения.

– В Котел! – решительно ответил Джим.

– Я так и думал. – Мансур рассмеялся. – Ты все еще зол на Большую Джули.

Зама, не переставая грести, сплюнул через борт.

– Осторожней, Сомойя. Большая Джули тоже сердится на тебя.

Зама говорил на своем родном языке – лози. «Сомойя» означало «дикий ветер». Так Джима прозвали в детстве за буйный нрав.

Джим нахмурился, вспоминая…

Никто из ребят не видел рыбу, которую они прозвали Большой Джули, но ясно было, что это самка, потому что только самки достигали таких размеров и силы. Парни почувствовали ее силу, передававшуюся из глубины через туго натянутую толстую леску. Морская вода била струей, переливаясь через планширь, а леска глубоко прорезала деревянный борт; с израненных рук ребят капала кровь.

– В 1717 году мой отец был на старой «Деве Омана», когда она огибала мыс Опасности, – сказал Мансур по-арабски, на родном языке своей матери. – Помощник капитана попытался с тросом достичь во время прибоя берега, но на полпути к нему подплыл зубан. Вода была такая прозрачная, что все увидели, как он поднимается с глубины в три морские сажени. Зубан откусил помощнику левую ногу и разом проглотил, как собака цыплячье крылышко. Моряк закричал и забился в воде, окрасившейся кровью: он пытался отпугнуть рыбу. Но зубан сделал круг и откусил вторую ногу. А потом утащил помощника капитана под воду. Больше его никто никогда не видел.

– Ты рассказываешь эту историю всякий раз, как я направляюсь в Котел, – мрачно произнес Джим.

– И всякий раз у тебя от испуга дерьмо становится всех цветов радуги, – сказал Зама по-английски. Эти трое так много времени проводили вместе, что бегло разговаривали на трех языках: английском, арабском и лози. И без усилий переходили с одного языка на другой.

Джим натужно рассмеялся – скорее чтобы успокоиться.

– Где ты научился этому отвратительному выражению, язычник?

Зама улыбнулся.

– У твоего утонченного отца, – ответил он.

Джим не нашел что возразить и посмотрел на светлеющий горизонт.

– Восход через два часа. Хочу до тех пор покончить с Котлом. Это лучшее время, чтобы еще раз попробовать поймать Джули.

Ялик двинулся к центру залива, покачиваясь на высоких капских волнах, накатывающих на берег бесконечными рядами, совершив перед этим долгое путешествие по южной Атлантике. Ветер дул лодке прямо в нос, и мальчики не могли поднять единственный парус. За их спинами поднимался величественный монолитный массив Столовой горы с плоской вершиной. В тени горы пряталось множество стоящих на якоре судов, в основном большие трехмачтовики со спущенными парусами. Эта гавань – настоящий караван-сарай Южных морей. Торговые и военные корабли Голландской Вест-Индской компании – ВОК – и суда полудюжины других государств после долгого плавания по океану пополняли на мысе Доброй Надежды запасы продовольствия и пресной воды.

В столь ранний час на берегу горело лишь несколько огней: тусклые фонари на стенах крепости и свет в окнах таверн, где все еще пировали моряки с бросивших якорь в гавани кораблей. Взгляд Джима невольно устремился к одинокому огоньку, отделенному от остальных милей темного моря. Там располагался склад и контора Торговой компании братьев Кортни, и Джим знал, что светится окно отцовского кабинета на втором этаже большого складского здания.

«Папа опять считает шекели». Джим рассмеялся про себя. Его отец, Том Кортни, был одним из самых преуспевающих купцов на мысе Доброй Надежды.

– Впереди остров, – сказал Мансур, и внимание Джима переключилось на предстоящую работу. Он поправил веревку руля, обмотанную вокруг большого пальца босой правой ноги. Ребята слегка изменили курс, отклонившись влево, и направились к северной оконечности острова Роббен. «Роббен» – так называются по-голландски тюлени, в изобилии живущие на этом скалистом кусочке суши. В воздухе уже чувствовался запах, смрад от испражнений вперемешку с рыбной вонью казался невыносимым.

Подплыв ближе, Джим встал на корме, чтобы свериться с ориентирами и точно подвести ялик к глубокой впадине, которая и называлась Котлом.

Неожиданно Джим кинулся прочь с кормы с тревожным криком:

– Вы только посмотрите на этого дуролома! Он протаранит нас! Гребите, черт побери, гребите!

Из-за северного мыса острова неслышно и быстро выходил под всеми парусами большой корабль. С ужасающей скоростью под сильным северо-западным ветром он шел прямо на мальчиков.

– Проклятый голландец, сырная башка! – выругался Джим, налегая на длинное весло. – Сухопутное отродье кабацкой шлюхи! На нем даже огней нет!

– А ты где научился таким словам? – тяжело дыша, спросил Мансур между гребками.

– Ты такой же шут гороховый, как этот дурак голландец, – мрачно ответил Джим.

Корабль навис над ними, его нос блестел серебром в лунном свете.

– Окликни его! – В голосе Мансура звучала тревога: он понял, какая страшная опасность им угрожает.

– Не трать силы, – сказал Зама. – Они крепко спят. И нас не услышат. Гребите!

Трое налегли на весла, и маленький кораблик словно полетел по воде, но большой приближался быстрее.

– Нам придется прыгать? – Мансур был серьезно обеспокоен.

– Отлично! – хмыкнул Джим. – Мы прямо над Котлом. Проверишь историю твоего отца. Какую ногу Большая Джули откусит тебе первой?

Ребята молча яростно гребли, в холодной ночи на их искаженных от усилий лицах блестел пот. Они стремились к скалам, где большой корабль не сможет их достать, но были еще в кабельтове от них, а высокие паруса уже закрывали звезды. Мальчишки слышали, как гудит в парусах ветер, как потрескивают бревна борта, как напевно бормочет носовая волна, и налегали изо всех сил на весла, с ужасом глядя вперед. Каждый призывал своего бога или богов.

– Милостивый Иисус, спаси нас! – прошептал Джим.

– Милосердный Аллах! – негромко произнес Мансур.

– Все отцы моего племени! – Зама усердно греб, глаза его в темноте казались светящимися белизной: он видел неизбежную смерть.

Бегущая впереди большого корабля волна приподняла нос ялика, и неожиданно ребят понесло кормой вперед. Транец ушел под поверхность, и ледяная вода стала заливать лодку. Все трое полетели за борт в то мгновение, когда массивный борт парусника задел утлое суденышко. Падая, Джим понял, что касание было скользящим. Ялик отбросило в сторону, но его деревянный остов не сломался и не треснул.

Джима увлекло на глубину, при этом парень старался погрузиться еще глубже, поскольку знал, что удар о днище корабля будет смертельным. После путешествия по океану днище заросло ракушками, и острые как бритва створки срежут плоть до самой кости. Джим напрягал все мышцы в ожидании боли, но ее не было. Легкие горели, грудь распирало в неуправляемом стремлении дышать. Но он сдерживался, пока не уверился, что корабль прошел, потом принялся грести руками и ногами. Сквозь прозрачную воду Джим увидел золотой силуэт луны, дрожащий и расплывающийся, и рванулся к нему, собрав в кулак силы и волю. Наконец он вынырнул и смог наполнить легкие. Джим лег на спину, задыхаясь и отплевываясь, и стал жадно глотать живительный воздух.

– Мансур! Зама! – прохрипел он, преодолевая боль в груди. – Где вы? Отзовитесь, черт побери!

– Я здесь! – Голос Мансура.

Джим посмотрел в ту сторону. Брат цеплялся за притопленный ялик, длинные рыжие волосы облепили его лицо, как тюленья шерсть. И тут же между ними на поверхности океана появилась еще одна голова.

– Зама.

Двумя мощными гребками Джим добрался до него и перевернул лицом вверх. Зама закашлялся, исторгнув фонтан воды и рвоты. Он пытался обеими руками ухватить Джима за шею, но тот увернулся и подтащил брата к лодке.

– Вот. Держись. – Он направил руку Замы к борту. Все трое совершенно обессилели и задыхались.

Первым пришел в себя Джим – настолько, что смог излить свой гнев.

– Ублюдок, рожденный шлюхой! – выдавил он, глядя вслед удаляющемуся кораблю. Тот спокойно уходил вдаль. – Даже не подозревает, что едва не убил нас.

– Воняет сильней, чем от тюленьей колонии. – Голос Мансура все еще звучал хрипло. Пытаясь говорить, парень закашлялся.

Джим принюхался и уловил зловоние.

– Работорговец. Проклятый работорговец! – Он плюнул вслед судну. – Этот запах ни с чем не спутаешь.

– Или корабль с осужденными, – сказал Мансур. – Наверно, везет каторжников из Амстердама в Батавию.

Ребята увидели, что корабль лег на новый курс, его паруса в свете луны меняли форму; судно вошло в залив и присоединилось к другим стоявшим на якоре.

– Хотел бы я встретить его капитана в одном из кабаков в порту, – мрачно произнес Джим.

– Забудь! – посоветовал Мансур. – Он воткнет нож тебе между ребрами или еще куда. Давайте вычерпывать воду из лодки.

Борта поднимались над водой всего на несколько пальцев, и Джиму пришлось перебраться через транец. Он ощупью нашел под сиденьем деревянное ведро. Все снаряжение было прочно привязано, чтобы его не унесло в опасном преодолении полосы прибоя. Джим начал выплескивать воду сплошным потоком за борт. Когда половина воды была убрана, Зама уже достаточно восстановил силы, чтобы забраться в лодку, и они стали вычерпывать воду по очереди. Джим подобрал весла, плававшие поблизости, и проверил остальное снаряжение.

– Все рыболовные снасти на месте. – Он раскрыл мешок и заглянул внутрь. – Даже приманка.

– Будем продолжать? – спросил Мансур.

– Конечно! А почему бы и нет, во имя дьявола?

– Ну… – Мансур засомневался. – Мы ведь едва не утонули.

– Но ведь не утонули, – резко возразил Джим. – Зама почти осушил лодку, а Котел всего в кабельтове от нас. Большая Джули ждет завтрака. Давайте покормим ее.

Ребята снова сели в ялик и взялись за весла.

– Этот чертов ублюдок, сырная голова, украл у нас час времени, – горько посетовал Джим.

– Мог отобрать гораздо больше, Сомойя, – рассмеялся Зама. – Если бы ты меня не вытащил…

Джим достал из мешка с приманкой дохлую рыбу и бросил ему в голову. Хорошее настроение быстро восстанавливалось, чувство товарищества возвращалось.

– Разобрать весла! Подходим, – сообщил Джим, и ребята начали сложный маневр, чтобы лодка оказалась точно над зелеными глубинами. Якорь бросили на краю ямы, с юга от Котла, чтобы ялик отнесло к подводному каньону. Сильное течение, бурление которого дало этому месту название, усложняло задачу, и мальчишки дважды промахнулись. Обливаясь потом и бранясь, они дважды поднимали пятидесятифунтовый камень, служивший якорем, и начинали все сначала. Рассвет украдкой, как вор, уже подбирался с востока, прежде чем Джим леской с грузилом измерил глубину, чтобы убедиться, что лодка находится в максимально выгодной позиции. Леска уходила вниз через борт, а парень отмерял ее длину расставленными руками.

– Тридцать три сажени! – воскликнул Джим, почувствовав, что свинцовое грузило легло на дно. – Почти двести футов. Мы прямо над столовой Большой Джули. – Он быстро, двумя руками, поднял грузило. – Цепляйте наживку, парни!

Все бросились к мешку с приманкой. Джим добрался до него первым и прямо из рук Мансура выхватил лучшую – серую кефаль длиной со свое предплечье. Он сам поймал ее накануне в лагуне рядом со складом компании.

– Больно жирно для тебя, – рассудительно объяснил Джим Мансуру. – Справиться с Большой Джули может только настоящий рыбак.

Он продел в глаз кефали острие стального крючка для ловли акул, который висел на тросе длиной в две руки. Джим потряс десятифутовой стальной цепочкой, легкой, но прочной. Альф, кузнец отца, специально выковал ее для Джима. И парень был уверен, что она выдержит, даже когда король зубанов попытается оборвать ее об утес. Джим повертел наживкой над головой, с каждым взмахом пропуская между пальцами все больше лески, пока не забросил ее вместе со стальной цепочкой далеко вперед. Наживка начала погружаться, и Джим постепенно вытравливал вслед за ней леску.

– Прямо в глотку Большой Джули, – усмехнулся он. – На этот раз она от нас не уйдет. На этот раз она моя.

Почувствовав, что грузило опустилось на песчаное дно, парень положил леску на дно лодки и придавил ее босой правой ногой. Обе руки должны были быть свободны, чтобы вопреки сильному течению постоянно удерживать над Котлом ялик с погруженной в воду леской.

Зама и Мансур использовали в качестве наживки куски макрели, крючки поменьше и более тонкую леску. И почти сразу начали вытаскивать бьющихся серебристых лещей, пятнистых небольших акул, которые хрюкали словно поросята, когда парни снимали их с крючков и бросали в воду на дне лодки.

– Маленькие рыбки для малышей! – насмехался над ними Джим. Он не отрываясь следил за своей леской. Солнце поднялось над горизонтом и согрело озябших ребят. Все трое сбросили верхнюю одежду и остались только в коротких панталонах.

Совсем рядом, на скалах острова, кишели тюлени, они плескались, вспенивая воду. Неожиданно большой тюлень проплыл под лодкой, схватил рыбу, которую вытягивал Мансур, сорвал ее с крючка и вынырнул с добычей в зубах в нескольких метрах от ялика.

– Будь ты проклят! – в гневе закричал Мансур.

Тюлень прижал рыбу ластами к груди и принялся спокойно рвать ее на куски. Джим бросил весло, порылся в мешке со снаряжением, извлек оттуда пращу и вложил в гнездо обкатанный водой камень. Парень подбирал камни на берегу ручья в северной части имения, и каждый из них был круглым, гладким и в меру увесистым. Джим упражнялся с пращей, пока не научился сбивать высоко летящего гуся четырьмя бросками из пяти. Он принялся крутить пращу над головой; она загудела от напряжения. Потом Джим выпустил ее, и камень вылетел из гнезда. Он попал тюленю прямо в круглую черную голову, и все услышали, как хрустнула хрупкая кость. Животное умерло мгновенно, и туша поплыла по течению, конвульсивно дергаясь.

– Больше не будет красть рыбу. – Джим спрятал пращу в мешок. – Да и остальные получили урок хороших манер.

Стадо тюленей бросилось в стороны от лодки. Джим снова взялся за весло, и ребята возобновили прерванный разговор.

Мансур только на прошлой неделе вернулся на одном из торговых кораблей Кортни из плавания на север вдоль восточного побережья Африки, до самого Ормузского пролива. Он описывал друзьям чудеса, которые видел, и удивительные приключения, пережитые с отцом, капитаном «Дара Аллаха».

Отец Мансура Дориан Кортни был вторым партнером компании. В детстве его похитили арабские пираты и продали оманскому принцу, который усыновил его и обратил в ислам. Его сводный брат Том Кортни был христианином. Когда он отыскал и освободил младшего брата, они стали успешными партнерами. Вдвоем они получили доступ к миру обеих религий, и их предприятие процветало. Последние двадцать лет братья торговали в Индии, Аравии и Африке и отправляли свои экзотические товары в Европу.

Пока Мансур говорил, Джим смотрел на брата и в который раз завидовал его красоте и обаянию. Все это Мансур унаследовал от отца вместе с рыже-золотыми волосами, которые густой копной ниспадали ему на спину. Как и Дориан, он был гибок и стремителен. Сам Джим, как и его отец, – массивен и силен. Отец Замы Аболи сравнивал братьев с быком и газелью.

– Послушай, брат! – усмехнулся Мансур, прерывая свой рассказ, чтобы подразнить Джима. – Мы с Замой уже завалили лодку рыбой до самых поручней, а ты еще и не начал. Поймай рыбу!

– Я всегда качество ставил выше количества, – снисходительно ответил Джим.

– Ну, поскольку тебе все равно нечего делать, расскажи нам о своем путешествии в земли готтентотов. – Мансур бросил в лодку еще одну извивающуюся блестящую рыбу.

Простое честное лицо Джима вспыхнуло от радости, едва он вспомнил об этом путешествии. Он инстинктивно устремил свой взгляд за залив, на неровные горы, которые утреннее солнце окрасило золотом.

– Мы шли тридцать восемь дней, – похвастал он, – к северу, за горы, через большую пустыню, далеко за границы колонии, которые губернатор и совет ВОК в Амстердаме запретили пересекать. Мы шли по землям, где до нас никогда не бывал белый человек.

В его истории не было поэтических красот, как у его брата, но его энтузиазм оказался заразителен. Мансур и Зама смеялись вместе с ним, когда он описывал варварские племена, встреченные в пути, и бесконечные стада дичи на равнинах. Иногда Джим обращался к Заме:

– Я ведь говорю правду, Зама? Ты был там со мной. Скажи Мансуру, что это правда.

Зама с серьезным видом кивал:

– Это правда. Клянусь могилой своего отца. Каждое слово правда.

– Когда-нибудь я туда вернусь. – Джим давал это обещание скорее себе, чем остальным. – Вернусь и пересеку голубой горизонт на самом краю земли.

– И я буду с тобой, Сомойя! – Зама посмотрел на него с любовью и доверием.

Он помнил напутствие отца перед смертью. Тогда он лежал на своем ночном кароссе, согбенный под бременем прожитых лет, словно состарившийся великан, который до того, казалось, поддерживал само небо. «Джим Кортни – подлинный сын своего отца, – прошептал Аболи. – Держись его, как я держался Тома. Ты никогда не пожалеешь об этом, сын мой».

– Я буду с тобой, – повторил Зама, и Джим подмигнул ему.

– Конечно, будешь, мошенник. Больше никто тебя не получит. – И он так сильно хлопнул Заму по спине, что едва не сбросил с банки.

Джим сказал бы еще что-то, но в этот момент леска под его босой ногой дернулась, и он торжествующе закричал:

– Джули постучала в дверь! Входи, Большая Джули!

Он бросил весло и схватил леску обеими руками, готовый стравить за борт цепь. Остальные без приказа оставили снасти и принялись вытаскивать свои лески. Они знали, как важно предоставить Джиму свободное водное пространство для работы с крупной рыбой.

– Иди, моя красавица, – шептал Джим рыбе, осторожно держа леску между большим и указательным пальцами. Он ничего не чувствовал, только мягкое давление течения. – Иди, дорогая. Папа тебя любит, – умолял он.

И тут он заметил, что что-то изменилось. В ощущениях появилось нечто новое, едва заметное. Его нервы были натянуты словно струны.

– Она здесь. Она по-прежнему здесь.

Леска снова провисла.

– Не покидай меня, милая. Пожалуйста, не покидай. – Джим перегнулся через борт ялика, высоко поднял леску, так что она опускалась из его пальцев в зеленую воду под прямым углом.

Остальные наблюдали, затаив дыхание, и увидели, как неожиданно руку Джима повело вниз, явно под воздействием огромной тяжести. Мышцы парня напряглись, как гадюки, готовые к нападению; все молчали, замерев. Рука Джима едва не коснулась поверхности воды.

– Да! – негромко сказал Джим. – Пора! – Он откинулся назад и, совершая движение всем телом, потянул леску. – Да! И да! И да! – Говоря это, он каждый раз перехватывал леску, тащил правой, левой, снова правой. Но леска не поддавалась даже силе Джима.

– Это не рыба, – произнес Мансур. – Рыба не может быть такой сильной. Должно быть, ты зацепился за дно.

Джим ничего не ответил. Он старался изо всех сил, коленями упираясь в дно лодки, чтобы получить дополнительную точку опоры. Зубы его были стиснуты, лицо побагровело, глаза выпучились.

– Держите леску! – выдохнул он, и двое ребят вскочили, чтобы помочь ему, но не успели добраться до кормы, как Джим покачнулся и боком упал на дно лодки. Леска рвалась из его пальцев, и все почувствовали запах паленой плоти, как от бараньих ребрышек на углях: это леска кромсала кожу Джима.

Парень вскрикнул от боли, но упрямо не выпускал ее. Могучим усилием он прижал леску к планширю и попытался зафиксировать ее там, но только содрал еще раз кожу, когда костяшки пальцев ударились о дерево; одной рукой Джим стащил шапку, чтобы использовать ее как рукавицу. Все трое орали, как демоны в адском пламени:

– Помогите! Хватайте конец!

– Пусть уходит! У тебя распрямится крючок!

– Давай ведро. Налей воды. Сейчас леска загорится.

Зама сумел обеими руками ухватиться за леску, но даже вдвоем они вряд ли смогли бы помешать большой рыбе уйти. Леска, елозя по борту, шипела от напряжения, и парни чувствовали, с какой силой ее тянет зубан.

– Ради Христа, смочи ее! – крикнул Джим, и Мансур зачерпнул за бортом полное ведро и вылил воду ребятам на руки и на шипящую леску. Когда лески коснулась вода, поднялся столб пара. – Мансур, живее, живее! Привяжи второй конец!

Мансур действовал быстро, с проворством и ловкостью, которыми славился, но и он едва успел. Как только он затянул узел, леска вырвалась и, рассекая мальчикам кожу на пальцах, ушла в зеленые глубины.

– Остановись! – умолял Джим рыбу. – Ты хочешь убить нас, Джули? Остановись, моя красавица.

– Еще полсекунды, и леска ускользнула бы, – заметил Мансур. – Джим, позволь осмотреть тебя. У нас кровь по всей палубе.

– Нет, нет! – яростно помотал головой Джим. – Джули сбавляет прыть. Скоро сердце не выдержит.

– У нее или у тебя? – спросил Мансур.

– Тебе надо выступать на сцене, брат, – мрачно посоветовал ему Джим. – Здесь твои таланты пропадают.

Бег лески начал замедляться. Пройдя через израненные пальцы, она совсем остановилась.

– Оставь ведро с водой, – скомандовал Джим. – Хватайтесь за леску.

Парни, объединив усилия, встали на палубе от носа до кормы, согнувшись вдвое и пропуская леску меж ног.

– Раз-два, взяли! – синхронизировал их движения Джим, и они потянули леску, вложив все свои силы в рывок. Цепь начала подниматься; Мансур, стоявший последним, сворачивал ее. Еще четырежды большая рыба собиралась с силами и пыталась уплыть, но парни заставляли ее вернуться, и каждый раз леска уходила на все меньшую глубину. Силы рыбы медленно убывали.

Наконец Джим, стоявший на линии первым, радостно крикнул:

– Вот она! Я вижу ее внизу!

Рыба глубоко под корпусом лодки пошла по кругу. Когда она поворачивала, ее бронзово-красный бок поймал солнечный луч и заблестел, как зеркало.

– Милостивый Иисус, она прекрасна! – Джим разглядел огромный круглый золотой глаз, глядящий на него сквозь изумрудную воду.

Зубан судорожно раскрывал и закрывал пасть, жабры раздувались, посылая в организм кислород, которого сейчас не хватало рыбе. Пасть была такой большой, что в нее поместились бы голова и плечи взрослого мужчины, и ее усеивали ряды острых зубов длиной с указательный палец.

– Теперь я верю в рассказ дяди Дорри. – Джим тяжело дышал от напряжения. – Эти зубы легко могут перекусить ногу человека.

Наконец, спустя два часа после того, как рыба схватила приманку, она оказалась рядом с лодкой. Втроем ребята с трудом подняли гигантскую голову из воды. Как только они это сделали, рыба принялась в последний раз отчаянно биться. Тело ее было длиной в половину роста высокого мужчины, а толщиной в середине с шотландского пони. Рыба изгибалась так, что ее нос коснулся широких плавников хвоста сначала с одной стороны, потом с другой. Столбы морской воды заливали юношей; все трое промокли так, словно стояли под водопадом. Но продолжали держать, пока яростные спазмы не ослабли. Джим сказал:

– Держите ее. Она готова к встрече со священником.

Он достал из-под транца дубинку. Ее конец был утяжелен свинцом, сама дубинка была отлично уравновешена и увесисто лежала в правой руке. Джим высоко поднял ее над рыбьей головой и вложил весь свой вес в удар, который пришелся в костный бугорок над блестящими желтыми глазами. Массивное тело застыло, предсмертная дрожь пробежала по сверкающим солнечно-красным бокам. Потом жизнь ушла из тела, и рыба белым брюхом вверх поплыла рядом с лодкой, раскрыв пластинчатые жабры, словно это был дамский веер.

Вспотевшие, промокшие, тяжело дыша, лелея поврежденные руки, молодые люди держались за транец и с благоговением разглядывали убитое ими удивительное существо. У них не было подходящих слов, чтобы выразить торжество и одновременно грусть, веселье и печаль, которые охватывают охотника после того, как кульминация миновала.

– Именем пророка, это сущий Левиафан, – негромко сказал Мансур. – Рядом с ним я чувствую себя таким маленьким…

– Акулы будут здесь с минуты на минуту, – нарушил очарование мгновения Джим. – Помогите поднять ее на борт.

Ребята продели в жабры веревку и все вместе взялись за нее. Ялик опасно накренился, когда они втаскивали рыбу. Лодка едва вместила добычу, на банках негде было сесть, поэтому пришлось примоститься на планшире. Сорванная с рыбы чешуйка плыла рядом; она была размером с золотой дублон и так же ярко блестела.

Мансур подобрал ее, повернул так, чтобы в ней отразилось солнце, и с восхищением смотрел на нее.

– Надо отвезти эту рыбу домой, в Хай-Уэлд, – сказал он.

– Зачем? – резко спросил Джим.

– Чтобы показать семье, моему отцу и твоему.

– К ночи она утратит цвет, чешуйки высохнут и потускнеют, а мясо начнет гнить и вонять. – Джим покачал головой. – Я хочу запомнить ее такой, во всем ее великолепии.

– Так что нам с ней делать?

– Продадим начальнику интендантской службы корабля ВОК.

– Такое замечательное создание. Продать его, как мешок картошки? Это святотатство, – заявил Мансур.

– Даю тебе зверей земных и рыб морских. Убивай! Ешь! – прочитал по памяти Джим. – Бытие. Слова самого Бога. Как это может быть святотатством?

– Твоего Бога, не моего, – возразил Мансур.

– Он один и тот же Бог, твой и мой. Мы только называем его по-разному.

– Он и мой Бог, – не пожелал остаться в стороне Зама. – Кулу-Кулу, величайший из великих.

Джим перевязал раненую руку клочком ткани.

– В таком случае именем Кулу-Кулу. Этот зубан – пропуск на борт голландского корабля. Я хочу использовать его как рекомендательное письмо к интенданту. Я собираюсь продать ему не только рыбу, но все, что производит Хай-Уэлд.

В спину ребятам со скоростью десять узлов дул свежий северо-западный ветер, они смогли поставить единственный парус и быстро прошли по заливу. Под защитой пушек крепости на якорях стояли восемь кораблей. Большинство здесь находились уже несколько недель и обеспечили себя провизией.

Джим показал на судно, пришедшее последним.

– Они много месяцев не ступали на сушу. И истомились по свежей пище. Вероятно, уже вовсю страдают от цинги. – Джим повернул руль, пробираясь между кораблями. – После того что они с нами сделали, непременно надо на них нажиться.

Все Кортни были купцами до мозга костей, и даже для самых молодых из них слово «прибыль» имело священный смысл. Джим направился к голландскому кораблю. Это был высокий трехпалубный бриг, с двадцатью пушками с каждого борта и квадратными парусами на трех мачтах – большой и широкий, хорошо вооруженный купец, под вымпелом компании ВОК и флагом Голландской республики. Когда подошли ближе, стал виден ущерб, причиненный корпусу бурями. Судну явно пришлось в плавании нелегко. Еще ближе Джим рассмотрел на корме поблекшие золоченые буквы: Het Gelukkige Meeuw, «Золотая чайка»! Джим улыбнулся тому, насколько не идет старому паруснику это пышное название. Но тут его зеленые глаза сузились от удивления и интереса.

– Женщины, клянусь Богом! – Он показал вперед. – Сотни женщин.

Мансур и Зама вскочили, вцепились в мачту и вглядывались вперед, заслоняя глаза от солнца.

– Ты прав! – воскликнул Мансур.

Женщины, кроме жен бюргеров, их флегматичных и строго охраняемых дочерей и проституток из портовых таверн, – большая редкость на мысе Доброй Надежды.

– Только посмотрите на них! – благоговейно выдохнул Джим. – Только посмотрите на этих красавиц.

Вся передняя часть палубы была заполнена женщинами.

– Откуда ты знаешь, что они красавицы? – спросил Мансур. – Мы слишком далеко, чтобы судить. Небось уродливые старухи.

– Нет, Бог не может быть к нам так жесток. – Джим возбужденно рассмеялся. – Каждая из них – ангел небесный. Я просто знаю.

На юте расположилась небольшая группа офицеров, а матросы уже работали, заменяя поврежденные балки и обновляя корпус. Но трое в ялике видели только женские фигуры на палубе. До ребят снова донеслось зловоние, и Джим в ужасе произнес:

– У них на ногах кандалы.

У него из троих было самое острое зрение, и он заметил, что женщины бредут по палубе цепочкой, скованные, как рабы.

– Осужденные, – согласился Мансур. – Твои ангелы небесные – осужденные преступницы. Страшны как смертный грех.

Теперь юноши подплыли достаточно близко, чтобы разглядеть черты лица этих оборванок, их серые немытые волосы, беззубые рты, сморщенную старческую кожу, ввалившиеся глаза, уродливые синяки и цинготные опухоли. Женщины тупым, безнадежным взглядом смотрели на приближающуюся лодку, не проявляя ни интереса, ни эмоций.

Даже похоть Джима несколько поутихла. Перед ребятами были не люди, а избитые, измученные животные. Их парусиновые платья-рубашки были грязны и изорваны. Очевидно, они не снимали их с самого Амстердама, а воды у них не было не только на стирку, но и на то, чтобы вымыться. У мачтовых кнехтов и на юте, нависающем над палубой, стояли стражники, вооруженные мушкетами. Когда ялик приблизился на расстояние окрика, офицер в голубом флотском мундире подошел к борту и поднес к губам рупор.

– Отойдите! – приказал он по-голландски. – Это корабль-тюрьма. Держитесь в стороне, или мы будем стрелять.

– Он серьезно, Джим, – сказал Мансур. – Давай уберемся отсюда.

Джим не обратил внимания на его слова и поднял одну из рыбин.

– Vars vis! – закричал он в ответ. – Свежая рыба! Только что из моря. Поймана час назад.

Офицер у поручня помедлил в нерешительности, и Джим воспользовался представившейся возможностью.

– Посмотрите! – Он пнул большую тушу, занимавшую всю лодку. – Зубан. Лучшее мясо во всем море! Здесь достаточно, чтобы неделю кормить всех на борту.

– Подождите! – Офицер торопливо направился к группе, расположившейся на юте. Последовало недолгое обсуждение, и он вернулся к борту.

– Хорошо. Подойдите. Но держитесь подальше от нашего носа. Цепляйтесь за корму.

Мансур спустил маленький парус, и ребята на веслах прошли вдоль корабля. У трапа стояли три матроса, нацелив на ялик мушкеты.

– Никаких фортелей, – предупредил офицер, – если не хотите получить пулю в живот.

Джим благодарно улыбнулся, глядя вверх, и показал пустые руки.

– Мы не причиним никакого вреда, минхеер. Мы честные рыбаки.

Его по-прежнему привлекали ряды закованных в кандалы женщин, он с отвращением и жалостью смотрел, как они печальной вереницей бредут вдоль ближнего борта. Но тут все внимание пришлось уделить подходу к паруснику. Джим все проделал с хваткой опытного моряка, и Зама бросил конец троса матросу, ждавшему наверху.

Корабельный интендант, полный лысый мужчина, перегнулся за борт и принялся изучать предлагаемый товар. Гигантская туша зубана произвела на него впечатление.

– Не хочу кричать. Поднимайся, поговорим, – произнес он и приказал матросам спустить веревочную лестницу. Джим только и ждал этого приглашения: он, как акробат, взобрался по пострадавшему от бурь боку корабля и спрыгнул рядом с толстяком, шлепнув босыми ногами о палубу.

– Почем? – Вопрос интенданта прозвучал двусмысленно, и он расчетливым взглядом педераста осмотрел тело Джима. «Отличный кусок мяса», – подумал он, разглядывая мускулистые руки и плечи, длинные красивые ноги, отличный загар.

– Пятнадцать серебряных гульденов за всю рыбу на борту. – Джим сделал ударение на слове «рыбу»: ему был очевиден интерес интенданта.

– Ты что, рехнулся? – ответил толстяк. – Ты вместе с твоей грязной лодкой и половины этого не стоишь.

– Лодка и я не продаемся, – с удовольствием заверил Джим. Торгуясь, он был в своей стихии. Отец хорошо выучил его. Джим не испытывал никаких угрызений совести, используя пристрастие интенданта к мальчикам, чтобы выторговать у него лучшую цену. Они сошлись на восьми гульденах.

– Одну рыбу я хочу оставить для семейного обеда, – сказал Джим, и интендант усмехнулся.

– Здорово торгуешься, керел!

Он плюнул на правую руку и протянул ее. Джим плюнул себе на ладонь, и они обменялись рукопожатием, закрепляя сделку.

Интендант дольше необходимого задержал руку Джима.

– Что еще можешь предложить, молодой жеребец?

Он подмигнул и провел языком по толстым, потрескавшимся от солнца губам.

Джим ответил не сразу. Он подошел к борту и стал наблюдать, как экипаж «Золотой чайки» опускает в лодку сетку, чтобы забрать улов. Мансур и Зама с большим трудом уложили в нее зубана. Рыбу подняли наверх и вывалили на палубу. Джим повернулся к интенданту.

– Могу предложить доставить свежие овощи: картошку, лук, тыквы, фрукты – все, что хотите, за половину цены, которую вам пришлось бы заплатить, если покупать на огородах компании, – сказал Джим.

– Ты хорошо знаешь, что это монополия ВОК, – ответил толстяк. – Мне запрещено покупать у частных продавцов.

– Это можно поправить, сунув несколько гульденов в нужный карман. – Джим пальцем коснулся носа. Все хорошо знали, как легко подкупить чиновников компании на Доброй Надежде. Здесь продажность – образ жизни.

– Ну хорошо. Привези все лучшее, что у тебя есть, – согласился интендант и по-отечески положил руку на плечо парня. – Но смотри, чтобы тебя не поймали. Я совсем не хочу, чтобы такого красивого мальчика хлестали кнутом.

Джим постарался уклониться от его прикосновения, но почти незаметно: никогда не расстраивай покупателя. На палубе возникло неожиданное смятение, и, благодарный за возможность уйти от назойливого внимания потного интенданта, Джим оглянулся.

Первую группу женщин вели назад, на нижнюю палубу, а навстречу им из трюма поднимались, чтобы прогуляться на свежем воздухе, другие. Джим взглянул на девушку, шедшую первой в новой группе осужденных. Дыхание его участилось, кровь громко застучала в висках. Девушка была высокая, но страшно худая и бледная. Одета в балахон из грязной парусины с таким изношенным подолом, что в дыры видны колени. Ноги тонкие и костлявые, плоть словно истаяла от голода, руки такие же. Под бесформенным платьем тело казалось мальчишеским, ему не хватало округлых женских форм. Но Джим не смотрел на ее фигуру – он смотрел девушке в глаза.

Голова у девушки была маленькая, грациозно сидящая на длинной шее, как нераспустившийся тюльпан на стебле. Кожа была безупречная и такая прозрачная, что Джиму показалось, будто он видит сквозь нее кости скул. Даже в отчаянных обстоятельствах девушка явно старалась окончательно не погружаться в пучину безысходности и безразличия. Волосы она убрала с лица назад и каким-то образом умудрилась расчесать их и сохранить в чистоте. Они доходили ей до талии, тонкие, как китайский шелк, светлые и блестящие, как золотая гинея на солнце. У Джима перехватило дух почти на минуту от ее взгляда. Радужки глаз у нее были голубые, цвета африканского неба в полдень. Когда девушка впервые посмотрела на Джима, ее глаза широко раскрылись. Потом рот приоткрылся, и показались зубы, ровные и белые, без щелей между ними. Девушка резко остановилась, и шедшая за ней женщина наткнулась на нее. Обе потеряли равновесие и едва не упали. Зазвенели цепи на ногах, и еще одна женщина злобно зашипела на девушку с акцентом антверпенских доков:

– Шагай, принцесса, шевели киской, красотка.

Девушка, казалось, ничего не заметила. К ней подошел один из тюремщиков.

– Двигай, глупая корова.

Концом хлыста с узлами он ударил девушку по обнаженной руке, оставив яркий красный рубец. Джим с трудом сдержался, чтобы не броситься на защиту, и ближайший стражник уловил его движение. Он повернул мушкет стволом в сторону Джима. Парень сделал шаг назад. Он прекрасно представлял, что на таком расстоянии дробь разорвет ему живот и выпустит внутренности. Девушка заметила его нерешительность и по-своему поняла ее. Она двигалась, на ходу растирая рубец, от боли у нее выступили слезы. Проходя мимо Джима, она не отводила измученного взгляда от его лица. Парень стоял неподвижно, словно врос в палубу. Он знал, что говорить с девушкой опасно и бессмысленно, но слова вырвались раньше, чем он сумел прикусить язык, и в его голосе звучала жалость:

– Да тебя совсем заморили голодом.

Легкое подобие улыбки тронуло ее губы, но больше она ничем не показала, что слышала его. Старая ведьма за спиной у девушки подтолкнула ее.

– Тебе сегодня не достанется молодой петушок, твое высочество. Придется пользоваться собственным пальцем. Шагай.

И девушка пошла по палубе, прочь от Джима.

– Позволь дать тебе совет, керел, – сказал интендант за его плечом. – Не связывайся с этими тварями. Это кратчайший путь в ад.

Джим изобразил улыбку.

– Я человек храбрый, но не глупый. – Он протянул руку, интендант отсчитал восемь серебряных гульденов и положил ему в ладонь. Джим перенес ногу через борт. – До встречи. Завтра утром я привезу овощи. Потом мы сможем вместе сойти на берег и выпьем грогу в одной из таверн. – Опускаясь в ялик, он пробормотал: – Тогда я смогу сломать тебе шею и обе жирные ноги.

Джим занял место у руля.

– Отходим. Подними парус, – велел он Заме и повернул ялик по ветру. Лодка двинулась вдоль борта «Золотой чайки». Орудийные порты были открыты, чтобы впустить на палубу свежий воздух. Оказавшись на уровне одного из портов, Джим заглянул в него. Картина заполненной людьми, зловонной палубы наводила на мысли об аде, а отвратительный запах – о свинарнике или выгребной яме. В тесном помещении с низким потолком месяцами непрерывно находились сотни людей.

Джим перевел взгляд с порта на поручень высоко над головой. Парень по-прежнему подсознательно искал девушку, однако не думал, что увидит ее. Но тут сердце его забилось сильнее: на него смотрели неправдоподобно голубые глаза. Цепочка женщин брела вдоль борта.

– Имя! Как тебя зовут? – крикнул Джим. Он вдруг сообразил, что это сейчас для него самое важное в мире.

Ее ответ унес ветер, но он прочел его по губам:

– Луиза.

– Я вернусь, Луиза. Не вешай нос, – безрассудно пообещал он, и девушка без всякого выражения взглянула на него. И тогда он сделал нечто еще более безрассудное. Понимая, что девушка умирает с голоду, Джим поднял со дна лодки розового тупорыла, которого не стал продавать. Тот весил почти десять фунтов, но парень легко подбросил его. Луиза протянула руки и схватила рыбу, на ее лице появилось выражение отчаяния. Уродливая проститутка, шедшая за ней, прыгнула вперед и попыталась вырвать у нее добычу. Немедленно три или четыре женщины вмешались в схватку, они дрались из-за рыбы, как стая волчиц. Подбежали тюремщики и стали стегать узниц хлыстами с узлами на веревках. Джим с отвращением отвернулся, его сердце разрывалось от жалости и какого-то иного чувства, которого он никогда не испытывал прежде.

Трое плыли в мрачном молчании, но каждые несколько минут Джим оглядывался на тюремный корабль.

– Ты ничего не можешь для нее сделать, – сказал наконец Мансур. – Забудь о ней, брат. Она для тебя недоступна.

Лицо Джима потемнело от гнева и раздражения.

– Правда? Думаешь, ты все знаешь, Мансур Кортни? Посмотрим. Посмотрим!

Впереди на берегу один из конюхов держал в упряжи нескольких мулов, готовых вытащить ялик из воды.

– Не сидите, как бакланы, которые сушат крылья на скалах! – рявкнул на ребят Джим. – Убрать парус! – Его охватил гнев, не направленный ни на что конкретное.

Парни остановились на краю прибоя, приготовив весла и поджидая подходящую волну. Увидев ее, Джим крикнул:

– Вот она. Вместе – р-раз!

Волна подхватила их, и мальчики с замиранием сердца понеслись на ее гребне к берегу. Волна далеко протащила их и отхлынула, оставив ялик на песке. Все спрыгнули, подбежал конюх, и ялик быстро привязали к цепи. Юноши трусили рядом с мулами, подгоняя их, пока ялик не оказался выше границы прилива, потом отвязали его.

– Упряжка нам снова понадобится завтра рано утром, – сказал Джим конюху. – Держи ее наготове.

– Значит, мы снова отправимся на этот проклятый корабль? – спокойно спросил Мансур.

– Отвезем овощи. – Джим старательно изобразил невинность.

– А что ты хочешь получить взамен? – с такой же деланной небрежностью поинтересовался Мансур.

Джим легко ущипнул его за руку, и ребята сели на неоседланных мулов. Джим ехал на последнем. Он все время смотрел на стоящий в заливе тюремный корабль. Мулы проследовали вдоль берега лагуны, потом вверх по холму к белым постройкам складов и поместья. Том Кортни назвал его Хай-Уэлд – в честь большого дома в Девоне, где они с Дорианом родились и который не видели уже много лет. Только название и было общим у этих двух домов. Здешнее здание было в капском стиле. Крыша покрыта толстым слоем тростника. Грациозные фронтоны и арка, ведущая в центральный двор, созданы известным голландским архитектором Анрейтом. Название поместья и семейный герб помещены в центре сложной фрески над аркой, в окружении херувимов и святых. На гербе изображена пушка с длинным стволом на колесном лафете, а на ленте внизу написано: «ТКБК» – Торговая компания братьев Кортни. И на отдельной табличке: «Хай-Уэлд, 1711». Дом построили в тот год, когда родились Джим и Мансур.

Когда юноши с грохотом въехали на мощенный булыжником внутренний двор, из двери главного склада показался Том Кортни, крупный мужчина ростом больше шести футов, с тяжелыми мощными плечами. Черная борода в полосках серебра, лысину окружают густые космы волос, спадающих на плечи. Живот, некогда плоский и твердый, теперь приобрел солидный объем. Лицо в морщинах от частого смеха, в глазах – уверенность преуспевающего человека.

– Джеймс Кортни! Тебя так долго не было, что я забыл, как ты выглядишь. Приятно, что ты заглянул к нам, не намерен ли ты сегодня поработать?

Джим виновато ссутулился.

– Нас едва не потопил голландский парусник. Потом мы поймали красного зубана величиной с телегу. Два часа его вытаскивали. Пришлось продать его на одно из судов в заливе.

– Клянусь Иисусом, парень, у тебя было хлопотное утро. Не рассказывай о своих дальнейших горестях, позволь догадаться самому. На вас напал французский военный корабль, а потом погнался раненый гиппопотам. – Том захохотал от собственной шутки. – Так сколько ты получил за зубана размером с телегу?

– Восемь серебряных гульденов.

Том присвистнул.

– Должно быть, настоящее чудовище.

Но тут его лицо стало серьезным.

– Это не причина, мальчик. Я не давал тебе неделю отпуска. Ты должен был вернуться несколько часов назад.

– Я торговался с интендантом голландского корабля, – ответил Джим. – Он возьмет всю провизию, которую мы доставим, и по хорошей цене, папа.

Взгляд Тома из добродушного сделался проницательным.

– Похоже, ты действительно не терял времени зря. Молодец, парень.

В это мгновение из дверей кухни на противоположном конце двора появилась красивая женщина ростом почти с Тома. Волосы ее были убраны в тяжелый пучок, а закатанные рукава открывали полные загорелые руки.

– Том Кортни, неужто ты не понимаешь, что бедный ребенок ушел сегодня не позавтракав? Пусть поест сначала, а потом уже будешь его ругать.

– Сара Кортни, – ответил Том, – этому твоему бедному ребенку давно уже не пять лет.

– Тебе тоже пора поесть, – отозвалась Сара. – Мы с Ясмини и девушками все утро провозились на кухне. Ступайте немедленно, вы все.

Том, сдаваясь, поднял руки.

– Сара, ты тиран, но я готов съесть буйвола вместе с рогами, – сказал он. Том спустился с веранды, одной рукой обнял за плечи Джима, другой Мансура и повел их к дверям кухни, где с выпачканными в муке руками ждала Сара.

Зама повел упряжку мулов к конюшне.

– Зама, передай моему брату, что женщины ждут его на ленч! – крикнул ему вслед Том.

– Передам, баас.

Обращаясь к хозяину Хай-Уэлда, Зама воспользовался самой почтительной формой.

– Как только поешь, возвращайся сюда со всеми людьми, – предупредил его Джим. – Нужно будет подготовить груз на завтра для «Золотой чайки».

На кухне хлопотало множество женщин, в основном освобожденных домашних рабынь, изящных золотокожих обитательниц Батавии. Джим прижал мать к груди.

– Не будь олухом, Джеймс. – Сара сделала вид, что сердится на него, но покраснела от удовольствия, когда он поднял ее и поцеловал в обе щеки. – Немедленно поставь меня и дай заняться делом.

– Ну, если ты меня не любишь, то тетя Ясси души во мне не чает. – Джим подошел к стройной миловидной женщине, обнимавшей своего сына. – Эй, Мансур! Теперь моя очередь. – И забрал Ясмини из объятий Мансура. Она была в длинном платье-гагра[1] и в яркой шелковой блузке.

Ясмини была стройна и легка, как девушка, кожа у нее цвета золотистого янтаря, раскосые глаза темны, как оникс. Белоснежная прядь в густых черных волосах – не признак старости: Ясмини, как и ее мать и бабушка, родилась с этой прядью.

Женщины суетились вокруг мужчин, а те расселись за длинным столом желтого дерева, уставленным чашками и тарелками. Здесь были блюда с бобути[2] по-малайски, из баранины с приправами, яйцами и йогуртом, огромный пирог с олениной и картошкой (газель добыли в вельде Джим и Мансур), ломти хлеба, горячего, только что из печи, глиняные плошки с желтым сливочным маслом, кувшины с густой простоквашей и пивом.

– Где Дориан? – поинтересовался Том, сидящий во главе стола. – Опять опаздывает!

– Кто-то меня звал? – В кухню вошел Дориан, стройный и подтянутый, красивый и добродушный, с волосами цвета меди, такими же, как и у его сына. На нем были высокие сапоги для верховой езды, запыленные до колен, и широкополая соломенная шляпа. Он взмахнул ею, и женщины радостным хором поздоровались с ним.

– Тише вы! Раскудахтались, как куры, к которым в курятник забрался шакал, – взревел Том. Шум чуть-чуть притих. – Давай, Дорри, садись, пока женщины вконец не спятили. Послушаем рассказ о гигантском зубане, которого поймали ребята, и о том, как они договаривались с кораблем ВОК в гавани.

Дориан устроился рядом с братом и взрезал ножом корку пирога. До самых балок под высоким потолком поднялся столб ароматного пара, и все одобрительно зашумели. Сара принялась накладывать еду на голубые, с изображением листьев ивы, тарелки, комната наполнилась голосами, мужчины смеялись, женщины демонстрировали свою привязанность к ним.

– А что с нашим мальчиком Джимом? – Сара обратилась к мужу через весь стол. Чтобы он ее услышал, ей пришлось повысить голос.

– Ничего, – отозвался Том, поднося ко рту полную ложку. Он пристально посмотрел на сына. – Или все-таки?..

Постепенно над столом повисла тишина, все обратили свои взоры на Джима.

– Почему ты не ешь? – с тревогой спросила Сара. Аппетит Джима был в семье притчей во языцех. – Тебе нужна сера с патокой[3]?

– Все в порядке, я просто не голоден. – Джим поедал глазами кусок пирога, к которому почти не притронулся, потом оглядел лица окружающих. – Ну что уставились? Я не собираюсь лечь и помереть.

Сара продолжала смотреть на него:

– Что случилось?

Джим знал, что мать видит его насквозь, словно он стеклянный. Он вскочил.

– Прошу меня извинить. – Джим отодвинул стул и вышел из кухни во двор.

Том встал, намереваясь пойти за ним, но Сара покачала головой.

– Оставь его, – сказала она, и муж послушно опустился на стул. Только один человек мог отдавать приказы Тому Кортни. Контрастируя с недавним приподнятым настроением, комнату окутала тяжелая тревожная тишина.

Сара обвела взглядом сидящих за столом.

– Что сегодня произошло, Мансур?

– Джим поднимался на борт тюремного корабля… И увидел там нечто огорчительное.

– Что же? – осведомилась Сара.

– Корабль полон осужденных женщин. Они в цепях, их бьют, они голодают. Из трюма несет, как из свинарника. – В голосе Мансура смешивались отвращение и жалость. Все молчали, представив описанную Мансуром картину.

Потом Сара негромко произнесла:

– И одна из женщин на борту молодая и красивая.

– Откуда ты знаешь? – удивленно вскинул брови Мансур.

Джим миновал арку и спустился по холму к загону на краю лагуны. Когда из-за леса стала видна дорога, парень сунул в рот два пальца и свистнул. Жеребец пасся в стороне от остальных лошадей, у самой воды. Услышав свист, конь поднял голову, и прядка на его лбу сверкнула на солнце, как диадема. Он изогнул шею, раздул широкие, характерные для арабских коней ноздри и посмотрел на Джима блестящими глазами. Джим снова свистнул.

– Ко мне, Драмфайр[4], – позвал он. – Ко мне!

Жеребец в несколько шагов перешел на полный галоп. Для такого крупного животного он двигался с изяществом антилопы. Джим взглянул на него, и его мрачное настроение начало рассеиваться. Шкура животного блестела, словно промасленное красное дерево, а гриву относило назад, как боевой вымпел. Подкованные сталью копыта вырывали куски зеленого дерна, а их топот напоминал ураганный огонь батареи орудий. В честь этого Джим и назвал коня.

На гонках в прошлое Рождество, выступая на Драмфайре против бюргеров колонии и офицеров кавалерийского отряда, Джим выиграл губернаторский приз – золотую пластину. Драмфайр доказал, что он самый быстрый жеребец во всей Африке, и Джим отверг предложенные ему за коня полковником Стефанусом Кайзером, командиром гарнизона, две тысячи гульденов. Всадник и лошадь в тот день победили, но друзей не приобрели.

Драмфайр несся по тропе прямо на Джима. Ему нравилось заставлять хозяина отступать. Но Джим остался на месте, и в самое последнее мгновение Драмфайр свернул – так близко, что поднятый им ветер взъерошил Джиму волосы. Жеребец резко остановился, взмахнул головой и заржал.

– Баловник, – сказал ему Джим. – Веди себя прилично.

Внезапно став ласковым, как кошка, Драмфайр ткнулся носом в грудь Джима и стал обнюхивать карманы, пока не учуял запах сливового пирога.

– Сластена! – строго произнес Джим.

Драмфайр толкал его головой, вначале легко, потом все сильнее и требовательнее, так что парень едва не падал.

– Ты этого не заслуживаешь, но… – смягчился Джим и достал пирог. Драмфайр зарылся мордой в его ладони и мягкими бархатными губами подобрал все до последней крошки. Джим вытер пальцы о его лоснящуюся шею, потом положил руку на холку коня, легко вскочил ему на спину и слегка сжал бока. Драмфайр двинулся с места и вскоре перешел на свой неподражаемый аллюр, так что ветер срывал слезинки с уголков глаз всадника. Они неслись по берегу лагуны, но когда Джим большим пальцем ноги коснулся шеи жеребца, тот без колебаний повернул и бросился в воду, обратив в бегство косяк кефали; рыбы разлетелись по зеленой поверхности, как горсть серебряных гульденов. Драмфайр мгновенно оказался на глубине, и Джим слез с него и поплыл рядом. Он ухватился за длинную гриву и позволил жеребцу тащить себя на буксире. Плавание было страстью Драмфайра, и он от удовольствия громко фыркал. Как только ноги коня нащупали землю противоположного берега, Джим сел ему на спину, и они галопом вылетели из воды.

Джим повернул вниз по течению, они пересекли высокие дюны, оставляя в белом песке глубокие отпечатки копыт, и оказались на другой стороне, где шумел высокий прибой. Драмфайр не останавливаясь пролетел по кромке воды, он несся по плотному влажному песку, потом, когда на берег накатилась волна, оказался по брюхо в соленой воде. В конце концов Джим перевел коня на шаг. Жеребец совершенно развеял его мрачное настроение, гнев и чувство вины исчезли, их унес ветер. Джим подпрыгнул и во весь рост встал на спине коня, и Драмфайр изменил шаг так, чтобы всадник удерживал равновесие. Это был трюк, которому они научили друг друга.

Джим с высоты осмотрел залив. «Золотая чайка» повернулась и стояла теперь боком к берегу. Издали она казалась приличной и респектабельной, как жена бюргера, ничем не выдавая, какие ужасы таятся за ее тусклым бортом.

– Ветер меняется, – сказал Джим Драмфайру, который навострил уши, прислушиваясь к голосу хозяина. – Несколько дней будет бушевать буря. – Он представил себе, каково будет на нижней палубе корабля-тюрьмы: залив открыт на запад, а буря идет с той стороны. Сразу вернулось мрачное настроение.

Джим сел верхом и, немного успокоившись, направился к крепости. К тому времени как они добрались до массивных каменных стен, его одежда просохла, но сапоги, сшитые из шкуры куду, оставались сырыми.

Капитан Гуго ван Хоген, квартирмейстер гарнизона, находился у себя в кабинете, вблизи главного порохового склада. Он дружески поздоровался с Джимом и предложил трубку с турецким табаком и чашку арабского кофе. От табака Джим отказался, но с удовольствием выпил темный горький напиток, к которому его приучила тетя Ясмини. Джим и квартирмейстер были знакомы давно. Между ними был уговор, что Джим – неофициальный представитель всей семьи Кортни. Если Гуго подписывал документ, что компания не может поставить на корабль продовольствие, любой частный торговец, упомянутый в этом документе, имел право восполнить нехватку.

К тому же Гуго был заядлым рыболовом, и Джим пересказал ему сагу о зубане под возгласы «Ag nee, парень» и «Dis nee war nee! Это неправда!».

Когда Джим распрощался с Гуго, пожав ему руку, в кармане у него лежала лицензия, позволяющая Торговой компании братьев Кортни продать провизию голландскому кораблю.

– В субботу я снова приду и выпью с вами кофе. – Джим подмигнул.

Гуго радостно кивнул.

– Я буду искренне рад, мой молодой друг.

По долгому опыту он знал, что Джим принесет комиссионные – кошель с золотыми и серебряными монетами.

Вернувшись в конюшню Хай-Уэлда, Джим сам обтер жеребца, не доверяя это конюхам, и оставил его у яслей с кукурузой, политой патокой. Драмфайр – сладкоежка.

Поля и сады поместья кишели освобожденными рабами, занятыми сбором овощей и фруктов для «Золотой чайки». Бо́льшая часть корзин была уже наполнена картошкой и яблоками, тыквами и репой. За работой приглядывали Том и Мансур. Джим оставил их за этим занятием, а сам прошел на бойню. В просторном холодном помещении без окон с крюков на потолке свешивалось множество туш недавно забитых овец. Джим достал из ножен на поясе клинок и, прежде чем присоединиться к своему дяде Дориану, привычно навострил лезвие на точильном камне. Чтобы подготовить необходимое кораблю, всем в поместье пришлось засучить рукава. Освобожденные рабы тащили из загона персидских овец с жирными курдюками, переворачивали, хватали за голову и перерезали горло ударом ножа. Другие подвешивали убитых животных на крюки и срезали окровавленную шкуру.

Несколько недель назад Карл Отто, мясник поместья – как знал о голландском корабле, – заполнил коптильню окороками и сосисками. На кухне женщины – от самых молодых до старух – помогали Саре и Ясмини раскладывать в посуду соленые и маринованные овощи и фрукты.

Несмотря на все усилия, полдень уже давно миновал, когда вереница запряженных мулами повозок с грузом двинулась к берегу. Продукты перегружали в шлюпки почти всю ночь, и когда закончили, уже занимался рассвет.

Вопреки опасениям Джима, ветер не усилился, волнение на море и прибой были вполне сносными, когда мулы стащили вниз по берегу тяжело нагруженные шлюпки. К тому времени как маленькая флотилия вышла в море, на востоке уже появились первые лучи солнца. Джим сидел у руля в первой шлюпке, а Мансур – за веслами.

– Что у тебя в мешке, Джим? – спросил он между гребками.

– Не спрашивай, а то совру.

Джим искоса взглянул на водонепроницаемый парусиновый мешок, лежавший у его ног. Говорил он негромко, чтобы не услышал отец. К счастью, Том Кортни, стоявший на носу, за годы, отданные охоте, столько раз стрелял из тяжелого мушкета, что слух его ослаб.

– Подарок для возлюбленной?

Мансур хитро улыбнулся в темноте, но Джим словно оглох. Стрела попала слишком близко к цели, чтобы он мог сохранять спокойствие. Он старательно упаковал в мешок кусок соленой, высушенной на солнце оленины – вездесущего билтонга капских буров, десять фунтов жестких корабельных сухарей, завернутых в ткань, складной нож и треугольный напильник, который стащил в мастерской имения, а также черепаший гребень матери и короткое письмо по-голландски на листке бумаги.

Они подошли к «Золотой чайке», и Том громко крикнул:

– Шлюпка с припасами! Прошу разрешения причалить к борту!

С корабля послышался ответный крик, и они подгребли и легко ударились о борт.

Подобрав под себя длинные ноги, Луиза Левен сидела на жесткой палубе в шумной полутьме, рассеиваемой только слабым светом фонарей для ночного боя. Плечи ее покрывало лишь очень тонкое хлопчатобумажное одеяло самого низкого качества. Орудийные порты были закрыты и забраны болтами. Охранники не хотели рисковать: берег рядом, и кое-кто из женщин мог решиться броситься в холодную зеленую воду, несмотря на риск угодить в пасть чудовищным акулам, которых привлекает многочисленная тюленья колония на острове Роббен. Когда днем женщин выводили на палубу, кок выбросил за борт полное ведро внутренностей зубана. И главный тюремщик показал женщинам треугольные плавники акул, торопившихся схватить окровавленные куски.

– Пусть ни одна грязнуля не пытается сбежать, – предупредил он.

В самом начале пути Луиза отвоевала себе место под одной из больших бронзовых пушек. Она была сильнее большинства состарившихся и изголодавшихся женщин и по необходимости научилась защищаться. Жизнь на борту походила на жизнь в стае диких животных: окружавшие ее женщины были опасны и безжалостны, как волчицы, но гораздо умнее и коварнее. С самого начала Луиза понимала, что должна раздобыть какое-нибудь оружие, поэтому оторвала медную полоску снизу орудийного лафета. Долгие ночные часы она затачивала эту полоску о ствол пушки, пока не получился обоюдоострый кинжал. Она оторвала край платья и сделала из него рукоять. И носила кинжал на поясе под платьем днем и ночью. До сих пор ей пришлось порезать только одну женщину, Недду, из Фрисландии[5], с мощными бедрами и толстым задом, с полными руками и сморщенным лицом, покрытым веснушками. Когда-то она была известной сводней, поставлявшей знатным людям продажных девок. Ее главным ремеслом была поставка детей богачам. Но она из жадности попыталась шантажировать своих клиентов.

Однажды жаркой тропической ночью, когда корабль лежал в дрейфе южнее экватора, Недда забралась на Луизу и придавила своей тяжестью. Луиза отбивалась и кричала, но никто из тюремщиков или других женщин не пришел ей на помощь. Напротив, они смеялись и подбадривали Недду:

– Покажи этой высокомерной суке!

– Ишь, как кричит! Ей это нравится!

– Давай, Недда! Засунь кулак в ее царскую дырку!

Почувствовав, что женщина толстым коленом раздвигает ей ноги, Луиза просунула руку вниз, достала кинжал и вспорола морщинистую щеку Недды. Та взревела и скатилась с нее, зажимая кровоточащую рану. Потом со стонами и всхлипываниями уползла в темноту. На следующей неделе рана воспалилась, и Недда, скорчившись, как медведица, сидела в самом темном углу нижней палубы – лицо ее раздулось вдвое, гной пропитывал грязную повязку и капал с подбородка, желтый и густой, как масло. С тех пор Недда держалась подальше от Луизы, и ее пример стал наукой для остальных женщин. Луизу оставили в покое.

Это ужасное плавание казалось Луизе вечностью. Даже во время передышки, когда «Золотая чайка» стояла на якоре в Столовом заливе, ее преследовала мысль о невероятности того, что ей пришлось пережить. Она поглубже забиралась в свое убежище под пушкой и дрожала, когда воспоминания пронзали ее, словно шипами. Женщины теснились вокруг. Их так плотно набили на нижнюю палубу, что было почти невозможно избежать прикосновений грязных тел, кишевших вшами. Во время штормов испражнения расплескивались из ведер и текли по палубе. От них промокала одежда женщин и тонкие одеяла, на которых они лежали. В короткие периоды спокойствия на море экипаж через люки пускал в трюм струи морской воды, и женщины пемзой драили доски палубы. Но все было напрасно, потому что в следующую бурю их снова покрывала грязь. На рассвете, когда открывали люки, женщины по очереди поднимались наверх и под насмешливые крики тюремщиков и моряков выливали ведра через борт.

По воскресеньям в любую погоду осужденных выгоняли наверх, их окружали стражники с заряженными мушкетами. Женщины в ножных кандалах, в рваных парусиновых платьях дрожали от холода, обхватив себя руками, их кожа синела и покрывалась зябкими мурашками, а тем временем священник Голландской реформатской церкви обличал их грехи. Когда это испытание заканчивалось, моряки развешивали на палубе парусину, загоняли за нее женщин и пускали струи морской воды из помп. Луиза и некоторые самые чистоплотные женщины раздевались и пытались смыть грязь. Парусину раздувало ветром, и укрыться за ней было почти невозможно; моряки за помпами свистели и обменивались непристойными замечаниями:

– Посмотри на титьки этой коровы!

– В эту большую волосатую гавань может войти военный корабль.

Луиза научилась прикрываться мокрым платьем; присев, она заслонялась от остальных женщин. Несколько часов чистоты стоили унижений, но как только платье высыхало и тепло тела пробуждало гнид, Луиза начинала чесаться. Своим бронзовым кинжалом она вырезала из дерева подобие гребня и каждый день часами вычесывала под орудием гнид из длинных золотистых волос и поросших волосами участков тела. Ее жалкие попытки сохранить чистоту словно подчеркивали неряшливость других женщин, и это приводило их в ярость.

– Вы только поглядите на ее проклятое высочество! Опять чешет волосню на своей дырке.

– Конечно. Она ведь лучше нас. Нешто ты не знала? Когда мы прибудем в Батавию, она выйдет замуж за губернатора.

– Пригласишь нас на венчание, прынцесса?

– Недда будет твоей подружкой. Правда, Недда?

Шрам на толстой щеке Недды перекашивался из-за улыбки, но глаза в тусклом свете фонаря были полны ненависти.

Луиза научилась не обращать на них внимания. В дымном пламени фонаря, висевшего на крюке у нее над головой, она накаляла лезвие кинжала, потом проводила им по швам своего платья, и гниды с шипением лопались. Луиза вновь протягивала лезвие к огню и, пока держала его там, смотрела в узкую щель крышки орудийного порта.

Своим кинжалом она расширила щель, и у нее появилась возможность выглядывать наружу, хотя крышка была закрыта на висячий замок. Луиза многие недели пыталась ослабить свои ножные кандалы. Сажей от лампы она натерла следы надрезов на дереве, пальцами втирая ее в древесину, чтобы скрыть дело рук своих от корабельных офицеров, которые по воскресеньям, пока осужденные на верхней палубе слушали проповедь и мылись, тщательно обыскивали орудийную палубу. Луиза всегда возвращалась на место в ужасе, что ее работу обнаружили. А когда выяснялось, что этого не произошло, ее облегчение было так велико, что она начинала плакать.

Отчаяние постоянно было рядом; оно таилось, как дикий зверь, всегда готовое прыгнуть и овладеть ею. Не раз за прошедшие месяцы она затачивала кинжал так, что можно было сбрить волоски на руке. Потом пряталась под орудийным лафетом и нащупывала биение жилки на запястье, где та проходит совсем близко к коже. Однажды она приложила лезвие к руке и собралась с силами, чтобы сделать разрез, но потом подняла голову и посмотрела на узкую полоску света, пробивающуюся через щель в крышке орудийного порта. Этот свет показался ей обещанием.

«Нет, – шепотом сказала она себе. – Я убегу. Я все вытерплю и убегу».

И чтобы подкрепить свою решимость, долгие дни, пока корабль шел сквозь бури южной Атлантики, она вспоминала о светлых, счастливых днях своего детства, которое теперь казалось таким далеким, словно в тумане. Она училась уходить в царство воображения, отгораживаться от реальности, в плену которой жила.

Она цеплялась за воспоминания об отце: вот Хендрик Левен в черном, застегнутом до самого подбородка костюме, вот его белый накрахмаленный кружевной воротник, любовно выглаженные матерью чулки на худых ногах, дешевые пряжки на башмаках с квадратными носами, начищенные так, что сверкали, словно чистое серебро. Мрачные черты под широкими полями высокой черной шляпы не вязались с озорными голубыми глазами. Цвет глаз Луиза унаследовала от него. Она помнила все его забавные и увлекательные рассказы. Когда она была маленькой, он каждый вечер уносил ее по лестнице наверх в кроватку. Укрывал и сидел, рассказывая что-нибудь, пока она отчаянно боролась со сном. Став старше, она ходила с отцом в сад, держась за его руку, проходила по тюльпанным полям имения, отправляясь на ежедневные уроки. Сейчас она тайком улыбалась, вспоминая, с каким бесконечным терпением он отвечал на ее вопросы и какая у него была гордая улыбка, когда она после ничтожных подсказок находила решение математической задачи.

Хендрик Левен служил учителем в семье ван Риттерс, одной из самых влиятельных купеческих семей Амстердама. Коэн ван Риттерс входил в число Семнадцати – совета директоров ВОК. Его склады тянулись по обоим берегам внутреннего канала на целую милю, и он посредством флота из пятидесяти трех судов торговал со всем миром. Его сельское поместье было одним из великолепнейших в Голландии.

Зимой многочисленное семейство жило в Хоис-Брабанте, большом здании, выходящем на канал. У семьи Луизы в этом здании было три свои комнаты на самом верхнем этаже, и из окна своей спальни она видела тяжело груженные баржи и приходящие с моря рыбацкие лодки.

Однако больше всего ей нравилась весна. Тогда вся семья переселялась за город, в Моои-Уитсиг, их сельское поместье. В эти волшебные дни Хендрик с семьей жил в коттедже, который отделяло от большого дома озеро. Луиза помнила, как с наступлением тепла с юга прилетали большие стаи гусей. Они с плеском опускались на воду озера, и их крики будили ее на рассвете. Она ежилась под стеганым одеялом и слушала храп отца в соседней комнате. Никогда ей не было так тепло и уютно, как в такие мгновения.

Мать Луизы, Энн, была англичанкой. Ее отец привез дочь в Голландию еще ребенком. Он был капралом в охране Вильгельма Оранского, после того как тот стал королем Англии. Когда Энн исполнилось шестнадцать, ее в качестве помощницы повара приняли в число челяди ван Риттерсов, а еще год спустя она вышла замуж за Хендрика.

Мать Луизы была полной и веселой, ее всегда окружали восхитительные кухонные ароматы: пряностей и ванили, шафрана и свежего хлеба. По ее настоянию Луиза выучила английский язык, и, оставаясь наедине, они всегда разговаривали по-английски. Луизе легко давались языки. Вдобавок Энн научила ее готовить и печь, шить и вышивать и вообще всем женским премудростям.

По особому разрешению минхеера ван Риттерса Луизе было позволено учиться с хозяйскими детьми, хотя при этом ей следовало сидеть сзади и молчать. Только оставаясь наедине с отцом, она могла задавать вопросы, которые ежедневно рвались у нее с языка. Она очень рано усвоила почтительные манеры.

Только дважды за эти годы Луиза видела мефрау ван Риттерс. Оба раза она украдкой наблюдала за ней из окна классной комнаты и видела, как та садилась в огромную карету с глухими черными занавесями, сопровождаемая десятком слуг. Это была загадочная фигура, закутанная во множество слоев черного вышитого шелка, с темной вуалью на лице. Луиза как-то слышала, как мать судачила со служанками о хозяйке. Та страдала от какой-то кожной болезни, сделавшей ее лицо чудовищным, как адское видение. Даже муж и дети никогда не видели ее без вуали.

Минхеер ван Риттерс иногда посещал классную комнату, чтобы проверить, каковы успехи его детей. Он часто улыбался красивой скромной девочке, сидящей в глубине класса. Однажды даже остановился возле Луизы и посмотрел, как она аккуратным почерком пишет на своей грифельной доске. Он улыбнулся и коснулся ее головы.

– Какие у тебя прекрасные волосы, малышка, – прошептал он.

Его собственные дочери были полными и некрасивыми.

Луиза покраснела. Она думала, какой он добрый и в то же время далекий и могущественный, как Господь Бог. Он даже походил на изображение Бога на огромной картине маслом в банкетном зале. Картина была написана знаменитым художником Рембрандтом Харменсом ван Рейном, протеже семейства ван Риттерсов. Говорили, что позировал художнику дед минхеера. На картине изображалось воскрешение Христа: милосердный Господь отправлял спасенные души в рай, а на втором плане демоны варили грешников в адских котлах. Эта картина зачаровывала Луизу, и она проводила перед ней целые часы.

Сейчас, на зловонной нижней палубе «Золотой чайки», вычесывая из волос гнид, Луиза чувствовала себя одной из тех несчастных, что осуждены на адские муки. Она чувствовала, как подступают слезы, и попыталась прогнать печальные мысли, но они не оставляли ее. Ей было всего десять лет, когда на Амстердам снова обрушилась черная чума, начавшаяся, как и раньше, в населенных крысами доках, а потом захватившая весь город.

Минхеер ван Риттерс со всем семейством бежал из Хоис-Брабанта, убежище семья нашла в Моои-Уитсиг. Хозяин приказал закрыть все ворота поместья и приставил к ним вооруженных стражников, чтобы не пропускать чужаков. Но когда слуги распаковывали кожаные чемоданы, привезенные из Амстердама, оттуда выскочила огромная крыса и убежала по лестнице. Однако они еще несколько недель чувствовали себя в безопасности, пока одна из служанок, разнося еду за обедом, не упала в обморок у хозяйского стола.

Двое слуг унесли девушку на кухню и положили на длинный стол. Когда мать Луизы расстегнула высокий воротник, она ахнула, увидев на горле девушки красноречивое ожерелье из багровых пятен – чумных язв, так называемое кольцо роз. Она так расстроилась, что даже не заметила, как черная блоха из одежды девушки прыгнула в ее собственное платье. На следующий день еще до заката девушка умерла.

Когда наутро отец Луизы вошел в класс, не хватало двух хозяйских детей. Вошла одна из нянек и что-то прошептала ему на ухо. Он кивнул и сказал:

– Кобус и Тинус сегодня не будут учиться с нами. А теперь, малыши, откройте книги для чтения на пятой странице. Нет, Петронелла, это страница десять.

Петронелла была ровесницей Луизы и единственная из всех детей ван Риттерсов дружила с ней. Они сидели на одной парте в глубине класса. Она часто приносила Луизе маленькие подарки и иногда приглашала в детскую поиграть с ее куклами. В день рождения она подарила Луизе одну из своих любимых кукол. Конечно, нянька заставила Луизу вернуть куклу.

Когда они шли по берегу озера, Петронелла взяла Луизу за руку.

– Тинусу ночью было так плохо, – прошептала она. – Его рвало. И пахло ужасно.

Позже посреди утренних занятий Петронелла неожиданно встала и без разрешения направилась к выходу.

– Ты куда, Петронелла? – резко спросил Хендрик Левен. Она повернулась и посмотрела на него. Лицо ее было очень бледно. Потом, ни слова не сказав, девочка упала.

Вечером отец сказал Луизе:

– Минхеер ван Риттерс приказал прервать уроки. Никому из нас не разрешается заходить в большой дом, пока болезнь не пройдет. Мы останемся во флигеле.

– А что мы будем есть, папа? – спросила Луиза, которая, как и ее мать, всегда была практична.

– Мама принесла из кладовки снедь: сыр, ветчину, сосиски, яблоки и картошку. У нас здесь есть небольшой огород, и еще кроличий садок и цыплята. Ты поможешь мне работать на огороде. Мы продолжим уроки. Теперь, когда глупые дети тебя не сдерживают, ты будешь продвигаться быстрей. Это будет как каникулы. Мы не позволим тебе скучать. Но тебе воспрещается покидать сад, понятно? – сказал он серьезно, расчесывая красный укус блохи на костлявом запястье.

Три дня они наслаждались жизнью. Но на следующее утро, когда Луиза помогала маме готовить завтрак, Энн потеряла сознание у плиты и плеснула себе на ногу кипяток. Луиза помогла отцу отнести ее по лестнице наверх и уложить на большую кровать. Они закутали обожженную ногу бинтами, пропитанными медом. Потом Хендрик расстегнул воротник Энн и с ужасом увидел на горле красное кольцо роз.

Лихорадка налетела на Энн, как летняя гроза. Через час ее кожа покрылась красными пятнами и казалась на ощупь обжигающей. Луиза и Хендрик принесли холодной воды из озера.

– Будь сильной, дорогая, – шептал жене Хендрик, а она металась на пропотевшем тюфяке. – Господь защитит тебя.

Ночью они по очереди сидели у постели больной, но утром Луиза вскрикнула и позвала отца. Когда он поднялся, Луиза показала на обнаженную нижнюю часть тела матери. В паху с обеих сторон, на соединении бедер с животом, видны были чудовищные нарывы размером с кулак Луизы. Они были твердые, как камень, и черно-лиловые, цвета спелых слив.

– Бубоны!

Хендрик прикоснулся к одной опухоли. Энн дико закричала от боли, вызванной легким прикосновением, и испустила столб газов и жидких испражнений, запачкав постель.

Хендрик и Луиза сняли ее с вонючей постели и уложили на чистый тюфяк на полу. К вечеру ее боль стала столь сильной и мучительной, что Хендрик больше не мог выносить криков жены. Глаза его налились кровью, в них была мука.

– Принеси мою бритву, – приказал он Луизе.

Она побежала к умывальнику в углу спальни и принесла бритву. У нее была прекрасная перламутровая ручка. Луизе нравилось по утрам смотреть, как отец мылит щеки, а потом срезает белые мыльные хлопья блестящим лезвием.

– Что ты будешь делать, папа? – спросила она, глядя, как он точит лезвие на кожаном ремне.

– Надо выпустить яд. Он убивает твою мать. Держи ее крепче.

Луиза осторожно взяла мать за запястья.

– Все будет в порядке, мама. Папа тебя вылечит.

Хендрик снял черный камзол и, оставшись в белой рубашке, подошел к кровати. Он придавил ноги жены, не давая ей вырваться. По его щекам катился пот, а рука сильно дрожала, когда он поднес бритву к лиловому нарыву в паху.

– Прости меня, милосердный Господь, – прошептал он и провел лезвием по нарыву, глубоко разрезая его. Мгновение ничего не происходило, потом из раны вырвался густой поток черной крови, смешанной с желтым, как горчица, гноем. Он обрызгал перед рубахи Хендрика и низкий потолок спальни над его головой.

Спина Энн изогнулась, как тетива лука, и Луизу отбросило к стене. Хендрик забился в угол, потрясенный яростными судорогами жены. Энн дергалась, каталась и кричала, лицо ее так страшно исказилось, что Луиза пришла в ужас. Она обеими руками зажала рот, чтобы не закричать, глядя, как кровь бьет из раны мощными толчками. Постепенно пульсирующий алый фонтан уменьшился, и боль Энн стихла. Она перестала кричать и лежала, неподвижная и смертельно бледная, в растекающейся луже крови.

Луиза подползла к ней и коснулась ее руки.

– Мама, теперь все хорошо. Папа выпустил яд. Ты скоро выздоровеешь.

Она посмотрела на отца. Она никогда не видела его таким: он плакал, губы его обмякли и посинели. С подбородка капала слюна.

– Не плачь, папа, – прошептала Луиза. – Мама скоро проснется.

Но Энн не проснулась.

Отец взял из кладовой с инструментами лопату и прошел в дальний конец сада. Он начал копать мягкую почву под большой яблоней. К середине дня могила была достаточно глубока. Он вернулся домой. Его голубые глаза были пустыми, как небо над головой. Отца била дрожь. Луиза помогла ему завернуть тело матери в пропитанную потом простыню и пошла рядом, когда он понес жену по саду. Он положил тело у открытой могилы и спрыгнул в нее. Потом протянул руки и подхватил Энн. Положил на мягкую, пахнущую грибами землю, выбрался и взялся за лопату.

Луиза плакала, глядя, как он засыпает могилу и утрамбовывает землю. Потом сходила в поле за изгородью и нарвала цветов. Когда она вернулась, отца в саду не было. Луиза положила цветы туда, где должна была быть голова ее матери. Казалось, источник ее слез пересох. Всхлипы были болезненными и сухими.

Вернувшись в дом, она застала отца за столом, в рубашке, грязной от крови и могильной земли. Голову он опустил на руки, и его плечи дрожали. А когда он поднял голову и посмотрел на дочь, лицо его было бледным и пятнистым, а зубы стучали.

– Папа, ты тоже заболел?

Она бросилась к нему, но отшатнулась, когда он открыл рот и изверг поток коричневой от желчи рвоты. Рвота расплескалась по выскобленной поверхности стола. А отец упал из кресла на каменный пол. Он был слишком тяжел, чтобы Луиза могла его поднять или хотя бы втащить по ступеням, и она ухаживала за ним там, где он упал, вытирала рвоту и жидкие испражнения, смачивала ледяной водой из озера, чтобы сбить жар. Но не смогла заставить себя вскрывать нарывы. Два дня спустя он так и умер на полу кухни.

– Теперь я должна быть храброй, – сказала себе Луиза. – Я не маленькая. Мне десять лет. Никто мне не поможет. Я должна позаботиться о папе сама.

Она пошла в сад. Лопата лежала возле могилы матери, там, где ее оставил отец. Луиза начала копать. Работа шла трудно и медленно. Когда края ямы достигли ее подбородка, она больше не могла выбрасывать из нее землю своими детскими руками. Тогда она взяла на кухне ведро, заполняла его землей и на веревке вытаскивала со дна могилы. Когда стемнело, она продолжила работу при свете лампы. Углубив яму до своего роста, Луиза пошла на кухню и попыталась вытащить тело отца. Она страшно устала, руки ее были в волдырях от черенка лопаты, и она не могла ими пошевелить. Она закрыла одеялом лицо отца, его пятнистую кожу и невидящие глаза, потом легла рядом и спала до утра.

Когда она проснулась, солнечный свет сквозь окна кухни бил ей в глаза. Она встала и отрезала кусок окорока, висевшего в кладовой, и ломоть сыра. Съела все это с куском черствого хлеба. Потом пошла на конюшню, что за большим домом. Она помнила, что ей запрещено туда ходить, поэтому пробиралась вдоль изгороди. Конюшня была пуста, и Луиза поняла, что конюхи бежали вместе с остальными слугами. Она пролезла в тайное отверстие в изгороди, которое они обнаружили с Петронеллой. Лошади были в стойлах, некормленые и непоеные. Она открыла дверь и выгнала их в загон. Они сразу поскакали к озеру, выстроились на его берегу и принялись пить.

Луиза взяла в помещении для упряжи недоуздок и подошла к пони Петронеллы, пока тот еще пил. Петронелла позволяла ей ездить верхом на пони, поэтому лошадь знала ее и доверяла ей. Как только пони поднял голову – с его губ капала вода, – Луиза через уши надела на него недоуздок и повела к дому. Задняя дверь была достаточно широка, чтобы пони смог пройти.

Луиза долго колебалась, пытаясь найти более уважительный способ доставить тело отца к могиле, но в конце концов нашла веревку, обвязала ею ноги, и пони потащил тело в сад; голова отца подпрыгивала на неровной земле.

Когда тело через край перевалилось в неглубокую могилу, Луиза заплакала в последний раз. Она сняла недоуздок с головы пони и отпустила лошадку пастись в загон. Потом спустилась к отцу в могилу и попыталась аккуратно уложить его конечности, но те окоченели. Она так и оставила его, пошла в поле, нарвала еще одну охапку цветов и разложила вокруг тела. Потом склонилась у открытой могилы и высоким чистым голосом спела первый стих «Господь пастырь мой» по-английски, как учила ее мать. Потом начала засыпать тело землей. Когда она бросила в могилу последнюю лопату земли, уже стемнело; Луиза вернулась во флигель, физически и эмоционально совершенно изнуренная.

У нее не было ни сил, ни желания есть или подняться по лестнице и лечь в кровать. Она легла на пол у очага и почти сразу уснула мертвым сном. Проснулась она незадолго до рассвета, ее мучили жажда и страшная головная боль, от которой словно раскалывался череп. Попытавшись встать, она пошатнулась и упала, ударившись о стену. Ее тошнило, у нее кружилась голова, переполненный мочевой пузырь давал о себе знать резями. Она попробовала выйти в сад, чтобы облегчиться, но накатила тошнота. Луиза согнулась, ее вырвало прямо на кухонный пол, и она с ужасом увидела желтую лужу, расплывшуюся между ее ногами. Спотыкаясь, она подошла к кастрюлям матери, висевшим на стене, и посмотрела на свое отражение в полированном дне одной из них. Затем медленно, пересиливая себя, коснулась горла и посмотрела на розовое ожерелье, появившееся на ее молочной коже.

Ноги у нее подогнулись, и она упала на каменные плиты пола. Темные облака отчаяния затмили мозг, в глазах потемнело. Но неожиданно в этой тьме Луиза обнаружила горящую искру, крошечную искру силы и решимости. И та помогла отогнать тьму.

«Мне нужно подумать, – прошептала она себе. – Я должна встать. Я знаю, что будет дальше, как было с мамой и папой. Мне нужно подготовиться. – Держась за стену, она поднялась на ноги и стояла покачиваясь. – Я должна торопиться. Я чувствую, что конец быстро приближается. – Она помнила страшную жажду, мучившую ее умирающих родителей. – Вода! – шептала она. И, шатаясь, пошла с пустым ведром к насосу во дворе. Каждое нажатие на длинную ручку было испытанием ее сил и храбрости. – Не все умирают, – шептала она себе, работая, – я слышала разговоры взрослых. Говорят, некоторые молодые и сильные выживают. Они не умирают. – Вода лилась в ведро. – Я не умру! Не умру! Не умру!»

Когда ведро заполнилось, она добралась до кроличьего садка, потом до курятника и выпустила всех животных, чтобы они кормились сами.

– Я не смогу о вас заботиться, – объяснила она им.

Шатаясь, она дотащила ведро до кухни, заливая водой ноги. Поставила его рядом с очагом и повесила на его бок медный ковш. «Еда!» – прошептала она, отгоняя головокружительные миражи. Принесла из кладовой остатки сыра и ветчины и ведро с яблоками и поставила так, чтобы могла дотянуться.

«Холод. Ночью будет холодно».

Она подползла к комоду, где мать хранила остатки своего приданого, достала два шерстяных одеяла и овчину и положила у очага. Потом принесла из угла охапку дров и, преодолевая приступ дрожи, разожгла огонь.

«Дверь! Нужно закрыть дверь!»

Она слышала, что в городе голодные свиньи и собаки врывались в дома, где больные не могли от них защититься. Животные пожирали их живьем. Луиза закрыла дверь и опустила засов. Нашла отцовский топор и нож, который он использовал для резьбы, и положила под тюфяк.

На крыше и в стенах дома водились крысы. Она слышала по ночам, как они бегают, а мать жаловалась на ночные набеги на кладовку. Петронелла рассказывала Луизе, как огромная крыса пробралась в детскую большого дома, когда новая нянька напилась джина. Отец увидел отвратительного зверя в кроватке маленькой сестры Петронеллы и приказал конюхам избить пьяную няньку. Крики несчастной женщины долетали до классной комнаты, и дети с ужасом переглядывались, слыша их. Теперь по коже Луизы ползли мурашки, когда она думала, что будет беспомощно лежать под острыми как бритва зубами крыс.

Из последних сил она сняла с крюка на стене самую большую материнскую медную кастрюлю и поставила в угол, закрыв крышкой. Луиза была чистоплотной девочкой, и мысль, что она обмарается, как родители, вызывала у нее отвращение.

«Это все, что я могу сделать, – прошептала она и упала на овчину. Темные тучи словно кружили в ее голове, кровь в жилах будто кипела от жара лихорадки. – Господь наш, иже еси на небеси…»

Она прочла молитву по-английски, как учила ее мать, и душная тьма поглотила ее. Возможно, прошла целая вечность, прежде чем она поднялась к поверхности сознания, как пловец, поднимающийся с огромной глубины. Тьму сменил ослепительный белый свет. Словно солнце на снежном поле, этот свет ошеломлял и слепил. Вместе со светом пришел холод, останавливавший кровь в жилах и морозивший кости, так что Луизу сильно зазнобило.

С трудом поворачиваясь, она укрылась овечьей шкурой и свернулась клубком, поджав колени к груди. Со страхом потрогала себя сзади: плоть с ее ягодиц словно стаяла, кости торчали. Луиза пальцами прощупала себя, со страхом ожидая, что почувствует мокрые, скользкие испражнения, но кожа была сухой. Она понюхала палец. Он был чист.

Она помнила, как отец говорил матери: «Самый плохой знак – понос. Те, кто выживает, не прочищают внутренности».

«Это знак от Иисуса, – прошептала себе Луиза, стуча зубами. – Я не обмаралась. Я не умру».

Но тут обжигающий жар вновь прогнал холод и белый свет. Луиза в беспамятстве металась на тюфяке, звала отца и мать, взывала к Иисусу. Ее разбудила жажда: в горле горел огонь, язык, как раскаленный на солнце камень, заполнил весь пересохший рот. Луиза попыталась приподняться на локте и дотянуться до ковша. С первой попытки она почти все содержимое медного ковша пролила себе на грудь, потом давясь проглотила то, что осталось. При второй попытке она осушила весь ковш. Она отдохнула и выпила еще один ковш. Наконец она утолила жажду, и огонь в крови словно немного погас. Луиза свернулась под овчиной, в ее животе булькала выпитая вода. На этот раз сморивший ее сон был глубоким, но естественным.

Разбудила ее боль. Она не понимала, где она и в чем причина боли. Раскрыла глаза и посмотрела вниз. Одна ее нога высунулась из-под овчины. Над ее босой ступней сидело что-то величиной с кота, серое и волосатое. Луиза не сразу поняла, что это, но потом снова почувствовала рывок и боль. Ей хотелось пнуть чудовище ногой или закричать, но ужас лишил ее способности двигаться. Оживали ее худшие кошмары.

Тварь подняла голову и посмотрела на Луизу блестящими бусинками глаз. Она дергала усами и поводила длинным острым носом, и ее острые изогнутые резцы, нависавшие над нижней губой, покраснели от крови Луизы. Крыса грызла ее лодыжку. Девочка и крыса смотрели друг на друга, но Луиза все еще была парализована ужасом. Крыса опустила голову и снова впилась в ее плоть. Луиза потянулась к ножу, лежавшему возле ее головы, и со стремительностью кошки ударила мерзкую тварь. Крыса проявила почти такое же проворство: она подпрыгнула, но острие ножа разрезало ей брюхо. Крыса завизжала и перевернулась.

Луиза выронила нож и широко раскрытыми глазами смотрела, как крыса ползет по полу, волоча за собой пурпурный комок внутренностей. Девочка тяжело дышала, и прошло немало времени, прежде чем ее сердце забилось медленнее, а дыхание успокоилось. И тут она поняла, что пережитое потрясение вернуло ей силы. Она села и осмотрела раненую ногу. Укусы глубокие. Она оторвала полоску от ночной рубашки и перевязала лодыжку. Потом поняла, что хочет есть. Подползла к столу и, держась за него, встала. Крыса погрызла окорок, но Луиза обрезала поврежденную часть, отрезала толстый кусок и положила на ломоть хлеба. Сыр уже покрылся зеленой плесенью – свидетельство того, как долго она без сознания пролежала у очага. Но, несмотря на плесень, он был великолепен. Луиза выпила последний ковш воды. Ей хотелось снова наполнить ведро, но она знала, что на это ей не хватит сил, к тому же она боялась открывать дверь.

Она подползла к большой медной кастрюле в углу и села на нее. Облегчаясь, высоко подняла юбку и осмотрела нижнюю часть тела. Живот гладкий, без пятен, невинная щель внизу еще не поросла волосами. Но Луиза смотрела на разбухшие бубоны в паху. Они были тверды как желудь, и прикосновение к ним вызывало боль, но цвет и размер у них были не такие ужасные, как у тех, что убили ее мать. Луиза подумала о бритве, но поняла, что у нее не хватит смелости сделать это.

«Я не умру!» Впервые она по-настоящему поверила в это. Опустила юбку и ползком вернулась к тюфяку. Сжимая в руке нож для резьбы, она снова уснула. После этого дни и ночи смешались в похожую на сон череду беспамятства и коротких пробуждений. Постепенно периоды бодрствования удлинялись. Каждый раз, просыпаясь, она чувствовала себя более сильной, более способной позаботиться о себе. Пользуясь кастрюлей в углу, Луиза видела, что бубоны уменьшились и сменили цвет с багрового на розовый. Прикосновение к ним вызывало меньшую боль, но Луиза знала, что должна пить.

Собрав все силы и всю храбрость, она вышла во двор и снова наполнила ведро. Потом опять закрылась в кухне. Когда от окорока осталась только обглоданная кость, а ведро с яблоками опустело, Луиза нашла в себе достаточно сил, чтобы пойти в огород и набрать полный подол репы и картошки. С помощью отцовского огнива она разожгла огонь в очаге и сварила овощную похлебку на кости от окорока. Еда была восхитительна, и Луиза почувствовала, как к ней возвращаются силы. После этого она каждое утро намечала для себя задания на день.

Прежде всего она опорожнила кастрюлю, которой пользовалась как ночным горшком, вылила ее содержимое в компостную яму отца, а потом вымыла щелоком и горячей водой и снова повесила на крюк. Она знала, что так хотела бы ее мать. Усилие изнурило ее, и она ползком вернулась к овчине.

На следующее утро она почувствовала в себе достаточно сил, чтобы наполнить из насоса ведро, снять грязную одежду и вымыться с головы до ног с ложкой драгоценного мыла, которое ее мать делала, кипятя овечий жир с древесной золой. Луиза радовалась, видя, что бубоны в паху почти исчезли. Она кончиками пальцев сильно нажимала на них, но боль была вполне терпима. Потом она достала из комода чистую одежду.

Утром следующего дня она снова почувствовала голод. Поймала, схватив за уши, одного из кроликов, которые доверчиво бегали по саду, собралась с духом и перебила ему шею палкой, которую для этой цели держал отец. Выпотрошила и освежевала тушку, как учила ее мать, разрубила на четыре части и положила в кастрюлю с луком и картошкой. А когда ела, добела обсосала кости.

Еще день спустя она прошла в дальний конец сада и все утро чистила и украшала могилы родителей. До сих пор она не решалась покинуть безопасный огород флигеля, но теперь набралась смелости и пробралась через дыру в изгороди к теплице. Убедилась, что никто ее не видит. Поместье казалось пустым. Она сняла с полок несколько самых красивых цветков в горшках, поставила их в ручную тележку, вернулась к флигелю и посадила цветы в мягкую землю на могилах. Работая, она разговаривала с родителями, излагала все подробности своих испытаний, рассказывала о крысе, о кролике, о том, как готовила похлебку в трехногом котле.

– Прости, мама, что я так воспользовалась твой лучшей кастрюлей, – со стыдом понурила она голову, – но я ее вымыла и снова повесила на стену.

Когда вид украшенных могил ее устроил, ее снова охватило любопытство. Она вновь пробралась через дыру в изгороди и пошла кружным путем через рощу лиственниц, чтобы подойти к большому дому с юга. Дом был тих и мрачен, все окна закрыты ставнями. Осторожно подойдя к парадной двери, Луиза обнаружила, что та заперта. Она смотрела на красный крест, грубо намалеванный кем-то на двери. Краска, как кровь, стекала по панели. Это было предупреждение: чума.

И Луиза вдруг почувствовала себя одинокой и брошенной. Она села на ступеньки у двери.

– Кажется, я единственная во всем мире уцелела. Все остальные умерли.

Наконец она встала и, осмелев от отчаяния, обогнула дом и подошла к задней двери, которая вела на кухню и в помещения для слуг. Дернула дверь. К ее удивлению, та была не заперта.

– Эй! – крикнула Луиза. – Есть кто-нибудь? Сталс! Ханс! Где вы?

Кухня была пуста. Девочка подошла к судомойне и просунула голову в дверь.

– Эй!

Ответа не было. Луиза обошла весь дом, заглядывала в каждую комнату, но все они были пусты. Везде были следы поспешного бегства семьи. Луиза ни к чему не притронулась и, уходя, тщательно закрыла дверь.

По пути к флигелю ей пришла в голову мысль. Луиза свернула с дороги и прошла к часовне в конце розария. Некоторые надгробия на кладбище были поставлены двести лет назад и поросли зеленым мхом, но у входа в часовню виднелись новые могилы. На них еще не было могильных камней. Букеты цветов на них поблекли и завяли. На каждой могиле была карточка с черной каймой с именами и прощальными посланиями. Чернила в дождь потекли, но Луиза смогла прочесть имена. Она нашла карточку с надписью «Петронелла Катрина Сусанна ван Риттерс». Здесь, между могилами двух своих младших братьев, лежала ее подруга.

Луиза вернулась в коттедж и плакала, пока не уснула. Проснувшись, она снова почувствовала себя больной и слабой, в полной мере вернулись печаль и одиночество. Она заставила себя выйти во двор и вымыла под насосом руки и лицо. Неожиданно она подняла голову, по ее лицу бежала вода и капала с подбородка. Она наклонила голову, прислушалась, и на ее лице медленно появилась радость. Голубые глаза заблестели.

– Люди! – сказала она вслух. – Голоса. – Слабые, но доносятся со стороны большого дома. – Они вернулись. Я больше не одна.

С еще влажным лицом она побежала к дыре в изгороди, пролезла в нее и пошла к большому дому. Чем ближе она подходила, тем громче звучали голоса. У гончарной мастерской она остановилась, переводя дух, и хотела уже побежать по лужайке, но инстинкт предупредил ее, что необходимо быть осторожной. Она помедлила и осторожно высунула голову из-за угла красной кирпичной стены. Холодок ужаса пробежал по ее спине.

Она думала увидеть на подъездной дороге кареты с гербом ван Риттерсов, выходящих из этих карет членов семьи, а вокруг – их кучеров, конюхов и слуг. Вместо этого незнакомые люди входили в дом и выходили из него, вытаскивая столовое серебро, вороха одежды, картины. Дверь была разбита, ее панели криво висели на петлях.

Грабители с криками и возбужденным смехом сваливали добычу в тележки. Луиза видела, что это городское отребье из доков и трущоб, дезертиры, беглецы из тюрем и бараков, которые распахнули двери, когда чума уничтожила признаки законного правления.

Эти люди были одеты в лохмотья, в изодранные армейские мундиры и в награбленное – в неподходящую для них богатую одежду. Один разбойник в высокой шляпе с плюмажем, размахивая квадратной бутылкой с джином, спускался по лестнице, неся в другой руке тяжелый золотой поднос. Лицо его, раскрасневшееся, со следами пьянства и разврата, было обращено к Луизе. Пораженная увиденным, она не успела спрятаться, и он ее заметил.

– Бабенка! Клянусь сатаной и всеми демонами ада, настоящая бабенка! Молодая и аппетитная, как спелое красное яблоко. – Он бросил бутылку и вытащил саблю. – Иди сюда, сладкая маленькая кобылица. Посмотрим, что ты прячешь под юбкой.

И он побежал вниз по лестнице.

Его товарищи подняли дикий крик.

– Баба! За ней, парни! Кто поймает, первым получит вишенку!

Орущей стаей они побежали по лужайкам к ней. Луиза повернулась и бросилась бежать. Вначале она инстинктивно кинулась в безопасность флигеля, потом поняла, что там они поймают ее, как хорьки – кроликов в садке. Она повернула и по выгону направилась к лесу. Земля была мягкой под ногами, которые после болезни еще не обрели всей силы и быстроты. Ее догоняли, крики преследователей звучали громко и торжествующе. Луиза достигла деревьев ненамного раньше первых из них, но она хорошо знала этот лес, который был ее детской площадкой. Она резко повернула и побежала по едва различимой тропе, потом нырнула в заросли ежевики и можжевельника.

Каждые несколько минут она останавливалась и прислушивалась, и с каждым разом крики преследователей звучали все слабее. Наконец они совсем стихли. Ужас прошел, но Луиза понимала, что оставлять лес еще слишком опасно. Нашла самые густые заросли колючих кустарников и на животе заползла в них, пока они не скрыли ее совершенно. Потом закопалась в опавшую листву так, что видны были только рот и глаза: она видела поляну, которую только что покинула. Луиза лежала, тяжело дыша и дрожа. Постепенно она успокоилась и затаилась неподвижно, пока тени деревьев не вытянулись по земле. Криков преследователей не было слышно, и Луиза поползла в сторону поляны.

Она уже собиралась встать, но сморщила нос и принюхалась. Уловила волну табачного запаха и снова легла, прижавшись к земле. Ужас с новой силой охватил ее. Спустя несколько долгих напряженных минут она медленно подняла голову. На дальней стороне поляны, прислонившись спиной к толстой березе, сидел человек. Он курил глиняную трубку с длинным черенком, но его глаза обыскивали поляну. Луиза сразу его узнала. Это был тот самый человек в шляпе с перьями, который первым ее заметил и возглавил погоню. Он был так близко, что она слышала каждую его затяжку. Она зарылась лицом в перегнившую листву и постаралась сдержать дрожь. Девочка не знала, что он сделает с ней, когда найдет, но чувствовала, что это будет хуже самых страшных ее кошмаров.

Она лежала, слушала, как попыхивает трубка, и ее ужас усиливался. Неожиданно мужчина откашлялся и выплюнул комок густой слизи. Она слышала, как плевок упал у ее головы, и у нее едва не сдали нервы. Только собрав все свое мужество и самообладание, она не позволила себе вскочить и побежать.

Время словно остановилось, но постепенно ее голые руки почувствовали, что становится холоднее. Но она не подняла головы. Потом услышала шорох листвы и тяжелые шаги, приближающиеся к ней. Шаги остановились у самой ее головы, и мужчина проревел так близко, что у нее остановилось сердце:

– Вот ты где! Я тебя вижу! Я иду. Беги! Лучше беги!

Застывшее сердце ожило и заколотилось о ребра, но Луиза заставила себя лежать неподвижно. Последовало новое долгое молчание, потом шаги начали удаляться от того места, где она лежала. Девочка слышала, как он бормочет себе под нос:

– Грязная маленькая шлюха! Все равно у нее, наверно, дурная болезнь.

Луиза продолжала неподвижно лежать до полной темноты, пока не услышала, как высоко на березе крикнула сова. Тогда она встала и осторожно пошла по лесу, вздрагивая от шебуршания в ночи маленьких существ.

Несколько дней после этого она не выходила из флигеля. Днем она погружалась в отцовские книги. Одна из них ее особенно заинтересовала, она прочла ее от корки до корки и принялась перечитывать. Книжка называлась «В Черной Африке». Луизу зачаровывали рассказы о необычных животных и диких племенах, они помогали скоротать долгие дни. Она читала об огромных волосатых людях, живущих на деревьях, о племенах людоедов и о крошечных пигмеях с единственным глазом посреди лба. Чтение стало для нее лекарством от страха. Однажды вечером она уснула за кухонным столом, положив золотую голову на раскрытую книгу. Пламя в лампе продолжало гореть.

Этот свет проник наружу сквозь окна без занавесок и стал заметен через дыру в ограде. Две темные фигуры, двигавшиеся по дороге, остановились и хрипло обменялись несколькими словами. Потом прошли в ворота в изгороди. Один направился к парадной двери домика, второй зашел сзади.

– Ты кто?

Хриплый окрик разбудил Луизу, и она мгновенно вскочила.

– Мы знаем, что ты здесь! Выходи!

Она бросилась к черному ходу, отодвинула засов, распахнула дверь и выбежала в ночь. И в то же мгновение мускулистая мужская рука схватила ее за шею и приподняла, брыкающуюся, как новорожденного котенка.

Мужчина, который держал ее, отодвинул задвижку своей лампы и осветил лицо Луизы.

– Ты кто? – спросил он.

В свете лампы она узнала это красное лицо и густые бакенбарды.

– Ян! – пропищала она. – Это я! Луиза! Луиза Левен.

Ян был лакеем ван Риттерса. Воинственное выражение с его лица медленно исчезло, сменившись удивлением.

– Малышка Луиза? Это правда ты? Мы думали, что ты умерла вместе с остальными.

Через несколько дней в карете со спасенным имуществом семейства ван Риттерсов Ян отвез Луизу в Амстердам. Когда он провел ее на кухню Хоис-Брабанта, слуги окружили ее и приветствовали. Красота, воспитанность, приветливость и добрый нрав сделали ее любимицей всех слуг. Они горевали, когда услышали о смерти Энн и Хендрика. Никак не могли поверить, что малышка Луиза, всего десяти лет от роду, могла выжить без родителей и друзей и проявила при этом необычайную изобретательность и мужество. Элиза, кухарка, подруга ее матери, сразу взяла ее под свою опеку.

По мере того как распространялась весть о появлении Луизы, ей приходилось снова и снова рассказывать свою историю. Даже рабочие из доков и моряки с кораблей ван Риттерса приходили ее послушать.

Еженедельно Сталс, дворецкий и управляющий, писал отчеты минхееру ван Риттерсу в Лондон, где тот с оставшимися домочадцами спасался от чумы. Минхеер был настолько добр, что ответил: «Проследите, чтобы девочку приняли и дали ей работу по хозяйству. Ей можно платить как посудомойке. Вернувшись в Амстердам, я решу, что с ней делать дальше».

В начале декабря, когда холод очистил Амстердам от последних следов чумы, минхеер ван Риттерс привез в город всю семью. Его жена умерла во время эпидемии, но ее отсутствие никак не сказалось на жизни семейства. Из двенадцати детей эпидемию пережили только пятеро. Однажды утром, когда минхеер ван Риттерс уже месяц был в Амстердаме и смог разделаться с самыми важными делами, ждавшими его внимания, он приказал Сталсу привести к нему Луизу.

Она неуверенно остановилась в дверях библиотеки минхеера ван Риттерса. Хозяин поднял голову от толстой книги в кожаном переплете, в которую что-то записывал.

– Иди сюда, дитя, – сказал он. – Подойди, чтобы я мог тебя рассмотреть.

Сталс подвел ее к столу великого человека. Луиза сделала книксен, и ван Риттерс одобрительно улыбнулся.

– Твой отец был хорошим человеком и научил тебя учтивости. – Он встал и остановился перед высоким окном. Минуту смотрел сквозь прозрачное стекло на один из своих кораблей, откуда в склад перегружали тюки тканей из Вест-Индии. Потом повернулся и принялся разглядывать Луизу. С тех пор как он видел ее в последний раз, она выросла и ее лицо, руки и ноги пополнели. Он знал, что она переболела чумой, но здоровье вернулось к ней. На лице Луизы не осталось ни следа страданий. Красивая девочка, даже очень красивая, решил он наконец. И красота эта не холодная и безжизненная: лицо умное и внимательное. Глаза живые и сверкают, как прекрасные голубые сапфиры. Кожа безупречная, но самое привлекательное в ней – волосы: на плечи падают две длинные косы. Ван Риттерс задал несколько вопросов.

Луиза постаралась скрыть свой страх и преклонение перед ним и отвечать разумно.

– Ты посещаешь уроки, девочка?

– У меня остались книги отца, минхеер. Я читаю перед сном каждый день.

– Какую работу ты выполняешь?

– Мою и чищу овощи, вымешиваю тесто для хлеба и помогаю Питер мыть и развешивать котлы и кастрюли, минхеер.

– Ты довольна?

– О да, минхеер. Элиза, кухарка, очень добра ко мне, как мать.

– Думаю, можно найти для тебя более полезную работу.

Ван Риттерс задумчиво погладил бороду.

Элиза и Сталс учили Луизу, как вести себя с хозяином.

– Всегда помни, что он один из величайших в мире людей. Всегда зови его «ваше превосходительство» или «минхеер». Приседай, когда встречаешь его и когда уходишь.

– Всегда точно выполняй, что он велит. Если он задает вопрос, отвечай прямо, но никогда не противоречь.

– Стой прямо, не горбись. Держи руки сжатыми перед собой, не топчись, не вертись и не ковыряй в носу.

Инструкций было столько, что Луиза начинала путаться. Однако теперь, когда она стояла перед хозяином, к ней вернулась храбрость. Он был одет в костюм из ткани высшего качества с воротником из белоснежных кружев. Пряжки туфель – чистое серебро, рукоять висевшего на поясе кинжала – золотая и украшена сверкающими рубинами. Он высок, ноги в черных шелковых чулках красивые и мускулистые, как у человека вдвое моложе. Хотя его волосы тронуты серебром, они густые и прекрасно подстрижены и убраны. Борода почти совершенно серебряная, но аккуратно подстрижена по-вандейковски. Вокруг глаз – тонкие морщинки от смеха, но тыльная сторона ладони, которой он поглаживает бороду, гладкая и совершенно без старческих пятен. На указательном пальце – огромный рубин. Несмотря на все это великолепие и достоинство, взгляд у него добрый. Она почему-то знала, что может ему доверять, как всегда верила, что о ней позаботится добрый Иисус.

– Гертруде нужен кто-то, чтобы приглядывать за ней. – Ван Риттерс принял решение. Гертруда – младшая из его выживших дочерей. Ей семь лет, это некрасивая, глуповатая и капризная девочка. – Ты будешь ее компаньонкой и поможешь ей с уроками. Я знаю, ты умная девочка.

Луиза пала духом. Она так привязалась к Элизе, женщине, заменившей Энн в качестве старшей на кухне. Она не хотела отказываться от атмосферы тепла и безопасности, окружавшей ее в помещениях для слуг, и отправляться наверх, ухаживать за ноющей Гертрудой. Ей хотелось возразить. Но Элиза предупреждала: никогда не возражай. Поэтому Луиза понурилась и присела.

– Сталс, позаботьтесь, чтобы она была прилично одета. Ей будут платить как младшей няне, и у нее будет своя комната возле детской.

Ван Риттерс отпустил их и вернулся за письменный стол.

Луиза знала: придется приспосабливаться к обстоятельствам. У нее нет выбора. Минхеер – повелитель ее вселенной. Она знала, что если попробует противиться его желаниям, ее страдания будут безграничными. И поэтому она решила завоевать доверие Гертруды. Это нелегко: младшая дочь хозяина была капризна и неразумна. Не довольствуясь тем, что Луиза стала ее рабыней в течение всего дня, она звала ее ночью, когда просыпалась от кошмара или даже когда хотела на горшок. Никогда не жалующаяся, всегда веселая, Луиза постепенно завоевала ее. Она учила девочку простым играм, защищала, когда ее обижали братья и сестры, пела ей перед сном или что-нибудь читала. Когда Гертруду преследовали кошмары, Луиза ложилась в ее постель, обнимала и укачивала. Постепенно Гертруда отказалась от роли мучительницы Луизы. Ее родная мать превратилась в далекую фигуру, вечно скрытую за вуалью, и Гертруда даже не могла вспомнить ее лица. Гертруда нашла замену матери и ходила за Луизой, как собачонка. Вскоре Луиза научилась обуздывать ее дикие истерики и капризы, когда девочка падала на пол, швыряла едой в стены или пыталась выброситься из окна в канал. Никому раньше это не удавалось, но Луиза успокаивала ее тихими словами, потом брала за руку и уводила в ее комнату. Через несколько минут девочка снова смеялась, хлопала в ладоши и вместе с Луизой пела детские песни. Вначале Луиза руководствовалась по отношению к Гертруде только сознанием долга, но со временем полюбила ее своеобразной материнской любовью.

Минхеер ван Риттерс видел перемены, происходящие в дочери. Заходя в детскую, он часто обменивался с Луизой несколькими добрыми словами. На приеме по случаю Рождества он смотрел, как Луиза танцует со своей подопечной, настолько же стройная и грациозная, насколько Гертруда коренаста и неуклюжа. Ван Риттерс улыбнулся, когда Гертруда подарила Луизе на Рождество пару крошечных сережек с жемчужинами, а Луиза поцеловала ее и обняла.

Несколько месяцев спустя ван Риттерс пригласил Луизу в свою библиотеку. Какое-то время он обсуждал с ней смягчившийся нрав Гертруды и говорил, как он доволен ею. Когда она уходила, он коснулся ее волос.

– Ты выросла и стала очень красивой молодой женщиной. Мне нужно глядеть в оба, чтобы какой-нибудь деревенщина не увел тебя от нас. Ты нужна нам с Гертрудой.

Луизу покорила его снисходительность.

На тринадцатый день рождения Луизы Гертруда попросила отца сделать своей компаньонке особенный подарок. Ван Риттерс отвозил одного из своих сыновей в Англию, где тот должен был поступить в Кембриджский университет, и Гертруда попросила взять их с Луизой в путешествие. Ван Риттерс снисходительно согласился.

Они отплыли на одном из кораблей ван Риттерса и почти все лето провели, навещая большие города Англии. Луиза была очарована родиной матери и использовала любую возможность попрактиковаться в английском языке.

Ван Риттерсы целую неделю провели в Кембридже, потому что минхеер хотел посмотреть, как устроится его сын. Он снял все комнаты в «Рыжем кабане», лучшей гостинице университетского города. Как обычно, Луиза спала на своей постели в углу комнаты Гертруды. Однажды утром она одевалась, а Гертруда сидела в своей кровати и болтала с ней. Неожиданно она протянула руку и ткнула Луизу в грудь.

– Смотри, Луиза, какие у тебя выросли титьки.

Луиза мягко отвела ее руку. За последние несколько месяцев у нее под сосками возникли камешки, что возвещало наступление половой зрелости. Груди выросли, соски стали нежными и чувствительными. А прикосновение Гертруды было грубым.

– Не нужно так делать, Герти. Мне больно, а ты сказала нехорошее слово.

– Прости, Луиза. – На глаза девочки навернулись слезы. – Я не хотела делать тебе больно.

– Ничего. – Луиза поцеловала ее. – Что хочешь на завтрак?

– Пирожные. – Слезы мгновенно просохли. – Много пирожных с кремом и клубничным джемом.

– А потом пойдем смотреть Панча и Джуди[6], – предложила Луиза.

– Правда, Луиза? Мы правда пойдем?

Когда Луиза отправилась просить разрешения у минхеера ван Риттерса, тот неожиданно решил пойти с ними. В карете Гертруда в своей непредсказуемой манере вернулась к утренней теме. Она доверительным тоном заявила:

– У Луизы розовые тити. И соски торчат.

Луиза опустила глаза и прошептала:

– Я тебе говорила, Герти, это нехорошее слово. Ты обещала больше не произносить его.

– Прости, Луиза. Я забыла.

Гертруда выглядела расстроенной.

Луиза сжала ее руку.

– Я не сержусь, просто хочу, чтобы ты вела себя как благородная дама.

Ван Риттерс словно не слышал этого обмена репликами. Он не поднимал головы от книги, которую держал на коленях. Однако во время кукольного представления, когда крючконосый Панч колотил вопящую жену дубинкой по голове, Луиза искоса взглянула на него и заметила, что минхеер разглядывает нежные выпуклости под ее блузкой. Она почувствовала, как кровь прихлынула к щекам, и торопливо закуталась в шаль.

В Амстердам они возвращались уже осенью. Первую ночь в море Гертруда пролежала в постели, страдая морской болезнью. Луиза заботилась о ней и подставляла миску, когда девочку рвало. Наконец Гертруда крепко уснула, и Луиза вышла из зловонной душной каюты. Ей хотелось глотнуть свежего морского воздуха, и она торопливо поднялась по трапу на верхнюю палубу. Но у выхода остановилась, увидев на юте высокую элегантную фигуру ван Риттерса. Офицеры и экипаж оставили наветренный борт для него: это была привилегия владельца корабля. Луиза хотела сразу спуститься вниз, но он заметил ее и подозвал.

– Как моя Герти?

– Она спит, минхеер. Уверена, утром она будет чувствовать себя лучше.

В этот момент большая волна подхватила корабль, и он резко накренился. Потеряв равновесие, Луиза столкнулась с хозяином. Он обнял ее за плечи.

– Простите, минхеер, – хрипло сказала она. – Я поскользнулась.

Она попыталась отодвинуться, но он крепко держал ее. Она смутилась, не зная, что делать дальше. Вырываться она не смела. А он не отпускал ее, и – она едва могла поверить в это – другая его рука сжала ее правую грудь. Она ахнула и задрожала, чувствуя, как он сжимает пальцами ее разбухший чувствительный сосок. Но он был мягок, в отличие от своей дочери. Его пальцы не причиняли боли. С ужасающим стыдом она поняла, что ей нравится это прикосновение.

– Мне холодно, – прошептала она.

– Да, – ответил он, – ты должна спуститься, не то простудишься.

Он отпустил ее и повернулся к поручню. От его сигары летели искры, их уносил ветер.

После возвращения в Хоис-Брабант она несколько недель не видела хозяина. Сталс говорил Элизе, что минхеер отправился по делам в Париж. Однако Луиза не забыла короткое происшествие на корабле. Иногда по ночам она просыпалась и лежала без сна, сгорая со стыда, заново переживая случившееся. Она думала, что это ее вина. Такого великого человека, как минхеер ван Риттерс, конечно, винить нельзя. Когда она об этом думала, ее соски горели и странно зудели. Она чувствовала в себе большое зло и, выбравшись из кровати, встала коленями на холодный пол и начала молиться.

Из темноты Гертруда сказала:

– Луиза, я хочу на горшок.

Луиза с облегчением заторопилась к ней, чтобы девочка не обмочилась в постели. За последующие недели сознание вины постепенно ослабло, но никогда не оставляло ее окончательно.

Затем в один прекрасный день Сталс отыскал ее в детской.

– Минхеер ван Риттерс хочет тебя видеть. Ступай немедленно. Надеюсь, ты ничего не натворила, девочка?

Торопливо причесываясь, Луиза сказала Гертруде, куда идет.

– Можно я с тобой?

– Сперва дорисуй корабль. Постарайся не выходить за пределы линий. Я скоро вернусь.

С сильно бьющимся сердцем она постучала в дверь библиотеки. Она знала, ее ждет наказание за то, что она сделала на корабле. Он может приказать конюхам избить ее, как сделали с пьяной нянькой. Или, что гораздо хуже, просто выбросить ее на улицу.

– Входите!

Голос его звучал строго.

Войдя, она присела.

– Вы посылали за мной, минхеер.

– Да, заходи, Луиза. – Она остановилась перед столом, но он знаком велел ей обойти стол и встать с ним рядом. – Я хочу поговорить с тобой о своей дочери.

Вместо обычного черного камзола с кружевным воротником на нем был халат из тяжелого китайского шелка, застегнутый спереди. По этому домашнему одеянию и по спокойному, дружелюбному выражению его лица Луиза поняла, что он не сердится. И почувствовала облегчение. Он не станет ее наказывать. Следующие его слова подтвердили это:

– Я думаю, Гертруде пора учиться ездить верхом. Ты хорошая наездница. Я видел, как ты помогала конюхам с выездкой лошадей. Хочу услышать твое мнение.

– О да, минхеер. Я уверена, Гертруде это понравится. Старый Бамбл очень спокойный мерин…

Довольная, она принялась развивать план, стоя у самого плеча ван Риттерса. На столе перед ним лежала толстая книга в зеленом кожаном переплете. Он небрежно раскрыл ее. Луиза не могла не увидеть раскрытую страницу, и голос ее смолк. Зажав рот руками, она смотрела на рисунок, занимавший всю страницу ин-фолио. Очевидно, это был рисунок большого мастера. Красивый молодой человек сидел, откинувшись, в кресле. Перед ним стояла хорошенькая смеющаяся девушка. Луиза увидела, что девушка могла бы быть ее двойником. Широко расставленные глаза девушки – небесно-лазурного цвета, а юбку она поднимала высоко, к самой талии, чтобы молодой человек мог увидеть клубок золотистых волос между ее бедер. Художник преувеличил размеры выпяченных губ, выглядывавших из этого клубка.

Этого хватило бы, чтобы у нее сбилось дыхание, но на рисунке было и другое, гораздо хуже. Клапан на штанах молодого человека был раскрыт, и оттуда выглядывал светлый стержень с розовой головкой. Молодой человек легко держал его пальцами и словно нацеливался на розовое отверстие девушки.

Луиза никогда не видела обнаженных мужчин. И хотя слышала, как на кухне служанки с жаром это обсуждают, ничего подобного не ожидала. Она смотрела в гибельном очаровании, не в силах отвести взгляд. И чувствовала, как кровь прихлынула к горлу и заливает щеки. Ее обуяли стыд и ужас.

– Мне показалось, девушка похожа на тебя, хотя не так красива, – спокойно сказал ван Риттерс. – Ты согласна, моя дорогая?

– Не… не знаю, – прошептала она. Тут рука минхеера ван Риттерса легко легла ей на ягодицу, и ноги у Луизы едва не подкосились. От прикосновения ее кожа под нижней юбкой словно загорелась. Он сжал ее маленькую круглую ягодицу, и она поняла, что надо попросить его остановиться или бежать из комнаты. Но не могла. Сталс и Элиза много раз говорили ей, что она всегда должна повиноваться минхееру. И ее как парализовало. Она принадлежит ему, как любая из его лошадей или собак. Она его имущество, его рабыня. И должна повиноваться ему без возражений, даже если не уверена в том, что он делает и чего хочет от нее.

– Конечно, Рембрандт позволил себе некоторую художественную вольность относительно размеров.

Луиза не могла поверить, что художник, написавший величественную фигуру Бога, нарисовал и это, но не исключала такого: даже знаменитый художник должен делать то, чего требует от него великий человек.

«Прости меня, милосердный Иисус», – взмолилась она и крепко зажмурилась, чтобы не видеть эту порочную картинку. Она услышала шелест шелка и его голос:

– Посмотри, Луиза, как это выглядит на самом деле.

Глаза ее были плотно закрыты, и он провел рукой по ее ягодицам, мягко, но настойчиво.

– Ты теперь большая девочка, Луиза. Тебе пора знать такие вещи. Открой глаза, дорогая.

Она послушно приоткрыла глаза. И увидела, что хозяин распахнул халат, а под халатом ничего нет. Она смотрела на предмет, который гордо восставал из складок шелка. На рисунке было простое и романтизированное его изображение. Он массивно поднимался из гнезда жестких черных волос и, казалось, был толщиной в ее запястье. Головка была не розовая, как на рисунке, а цвета спелой сливы.

Разрез на конце головки смотрел на нее, как глаз циклопа. Она снова крепко зажмурилась.

– Я обещала погулять с Гертрудой, – прошептала она.

– Ты очень добра к ней, Луиза. – Голос ван Риттерса звучал хрипло, такого она никогда раньше не слышала. – Но теперь ты должна быть добра и ко мне.

Он просунул руку ей под юбку и провел пальцами по обнаженной ноге. Задержался на мягкой ямке под коленом, и Луиза задрожала еще сильнее. Он говорил ласково и уверенно, но она знала, что он поступает плохо. Пальцы его оставили ямку и передвинулись на бедро. Прикосновение не было ни беглым, ни неуверенным, но властным, и она не могла противиться.

– Ты должна быть добра со мной, – повторил он, и Луиза поняла, что он имеет право этого от нее требовать. Она всем ему обязана. Если ему так нужно, у нее нет выбора… и в то же время она знала, что это плохо и Иисус ее накажет. Может, Он больше не будет любить ее из-за того, что они делают. Она услышала шелест страниц: хозяин свободной рукой перелистывал книгу, потом сказал:

– Посмотри!

Она попыталась хоть в этом не послушаться его и крепче закрыла глаза. Его прикосновение стало требовательнее, рука начала гладить впадинку, где ягодицы переходят в бедра.

Луиза открыла глаза – всего на мгновение – и сквозь ресницы посмотрела на новую страницу книги. Девушка, так на нее похожая, стояла на коленях перед молодым человеком. Юбка ее сзади была задрана, а обнаженный зад гладкий и округлый. И она, и молодой человек смотрели юноше в промежность. На лице девушки было ласковое выражение, словно она смотрит на любимую зверюшку, может, на котенка. Она держала это в своих маленьких руках, но ее изящные пальцы не могли обхватить его целиком.

– Правда, прекрасный рисунок? – спросил ван Риттерс. Луиза, несмотря на то, что перед ней был порок, испытывала странное сочувствие к этой паре. Они улыбались, они как будто любили друг друга и наслаждались тем, что делают. Она забыла снова закрыть глаза.

– Ты видишь, Луиза, что Господь создал мужчин и женщин разными. Каждый из них незавершен, но вместе они составляют целое.

Она не понимала, о чем он говорит, но она часто не понимала и слова отца или священника во время проповедей.

– Вот почему эта пара на рисунке кажется такой счастливой, и вот почему ты видишь, что они полны любви друг к другу.

С мягкой властностью его пальцы заскользили между ее ногами, перешли к месту соединения бедер. И тут он стал делать с ней что-то другое. Она почувствовала, что раздвигает ноги, чтобы ему было легче. Ощущение, которое ее охватило, она никогда раньше не испытывала. Она чувствовала, как счастье и любовь, о которых он говорил, распространяются в ней, пронизывают все ее существо. Она инстинктивно поняла: он хочет, чтобы она делала то же, что девушка на рисунке. Под мягким давлением его руки она опустилась на колени, и эта странная, уродливая и прекрасная штука оказалась в нескольких дюймах от ее глаз. Она смотрела в распахнутый халат хозяина, и потрясение и страх рассеивались. Она увидела, что, как и на картинке, эта очень приятная штука. Как та девушка, она взяла ее в руки. Ван Риттерс издал легкий стон, и Луиза ощутила, как горяча и тверда эта штука. Она ее зачаровала. Она мягко сжала ее и почувствовала порыв жизни, словно эта штука обладала собственным, самостоятельным существованием. Она принадлежала ей, и Луиза испытала странное ощущение власти, словно держала в руках самую суть его жизни.

Он опустил руки и накрыл ими ее ладони. Начал двигать их взад-вперед. Вначале она не поняла, что он делает, потом догадалась, что он показывает, чего хочет от нее. Ей очень хотелось доставить ему удовольствие, и она быстро и легко училась. Она стала проворно двигать пальцами, как ткач на ткацком станке, а он откинулся в кресле и застонал. Она подумала, что ему больно, и хотела встать, но он снова остановил ее рукой на плече и с отчаянием в голосе сказал:

– Нет, Луиза, продолжай. Не останавливайся. Ты такая хорошая, умная девочка.

Неожиданно он задрожал, громко выдохнул, вытащил из кармана красный шелковый носовой платок и прикрыл им свою промежность и ее руки. Она не хотела отпускать его, даже когда почувствовала, что ей в руки ударила горячая вязкая жидкость и промочила шелковую ткань. Когда Луиза попыталась продолжить свое занятие, он остановил ее.

– Достаточно, моя дорогая. Ты сделала меня очень счастливым.

Много времени спустя он приподнялся. Взял по одной ее маленькие руки и вытер шелковой тканью дочиста. Она не испытывала никакого отвращения. Он ласково улыбался и сказал:

– Я очень тобой доволен, но ты никому не должна рассказывать, что мы сегодня делали. Поняла, Луиза?

Она энергично кивнула. Ощущение вины испарилось, и она чувствовала благодарность и почтение.

– Теперь можешь вернуться к Гертруде. Завтра начнете уроки. Конечно, вы пойдете в школу верховой езды.

В следующие несколько недель Луиза видела его всего раз, и то издали. Она поднималась по лестнице в комнату Гертруды, когда лакей распахнул дверь и минхеер ван Риттерс повел процессию гостей. Это были прекрасно одетые процветающие дамы и господа. Луиза знала, что по меньшей мере четверо из них – члены Совета семнадцати, директора ВОК. Они явно хорошо пообедали и были веселы и шумны. Она спряталась за занавесом, пока они проходили, и смотрела на минхеера ван Риттерса со странным ощущением желания. На нем был длинный завитой парик, а также лента и звезда ордена Золотого Руна. Он был великолепен. Луиза испытала острую ненависть к улыбающейся элегантной женщине, которую он вел под руку. После того как они миновали ее убежище, она побежала в комнату, которую делила с Гертрудой, упала на кровать и заплакала.

– Почему он не хочет больше меня видеть? Чем я ему не угодила?

Она каждый день думала о происшествии в библиотеке, особенно когда гасила лампу и ложилась в постель в комнате рядом с комнатой Гертруды.

Но вот однажды минхеер ван Риттерс приехал в школу верховой езды. Луиза учила Гертруду приседать. Девочка была неловкой, неуклюжей, и Луизе пришлось ее подхватить, когда она потеряла равновесие, но ван Риттерс слегка улыбнулся и ответил ей игривым поклоном.

– Ваш преданный слуга, – сказал он, и Гертруда захихикала.

Минхеер не обращался непосредственно к Луизе, и она понимала, что не может говорить с ним без приглашения. Он посмотрел, как Гертруда сделала круг. Луизе приходилось идти рядом с пони, пухлое лицо Гертруды было искажено ужасом. Затем ван Риттерс исчез так же внезапно, как появился.

Прошла еще неделя. Луизу разрывали противоречивые чувства. Временами сознание грандиозности совершенного ею греха возвращалось и преследовало ее. Она позволила мужчине касаться себя, играть с ней, и получала удовольствие, держа эту его чудовищную штуку. Ей даже начинало это сниться, и она просыпалась в смятении, ее только недавно созревшие груди и интимные части горели и зудели. И, словно в наказание за грехи, ее груди все разбухали, пока не стали распирать блузку. Она пыталась спрятать их, держала руки скрещенными перед собой, но видела, как теперь стали поглядывать на нее конюхи и лакеи.

Ей хотелось поговорить о том, что случилось, с Элизой и попросить совета, но минхеер ван Риттерс запретил ей это делать. Поэтому она молчала.

Неожиданно Сталс сказал:

– Ты должна переселиться в собственную комнату. Приказ минхеера.

Луиза удивленно посмотрела на него.

– Но как же Гертруда? Она не может спать одна.

– Хозяин считает, что ей пора научиться. У нее тоже будет новая комната, а твоя – рядом. Гертруде дадут колокольчик, чтобы она могла вызывать тебя ночью.

Новые комнаты девочек располагались на этаже под библиотекой и спальней минхеера. Луиза превратила переезд в игру и смягчила опасения Гертруды. Они взяли всех ее кукол и устроили прием, чтобы познакомить с новым жильем. Луиза научилась говорить разными голосами за каждую игрушку – это всегда вызывало у Гертруды смех. Когда каждая кукла по очереди рассказала Гертруде, как она довольна новым домом, Гертруда успокоилась.

Комната Луизы оказалась светлой и просторной. Мебель решительно великолепная, с бархатными занавесями, позолоченными стульями и кроватью под пологом. На кровати пуховая перина и толстые одеяла. Был даже камин, отделанный мрамором, хотя Сталс предупредил, что ей будут давать одно ведро угля в неделю. Но – чудо из чудес – здесь оказалось и маленькое отгороженное помещение, в нем резное сиденье со скрывавшей его крышкой, а под сиденьем – ночной горшок. В первую ночь, ложась в постель, Луиза радовалась. Казалось, ей никогда не было так тепло, как в тот вечер.

Она очнулась от глубокого, без сновидений, сна и лежала неподвижно, пытаясь определить, что ее разбудило. Потом звук раздался снова, и ее сердце дрогнуло. Это были шаги, но доносились они со стороны забранной панелью стены в глубине комнаты. Луизу охватил страх перед сверхъестественным, и она не могла ни пошевелиться, ни закричать. Потом послышался скрип открывающейся двери, и ниоткуда показался призрачный свет. Медленно разошлась панель в дальней стене, и появилась неопределенная фигура. Высокий бородатый мужчина в штанах и белой рубашке с широкими сверху и суживающимися книзу рукавами и с шейным платком.

– Луиза!

Голос звучал глухо и отдавался необычным эхом. Именно такой голос должен быть у призрака. Луиза укрылась с головой и лежала, затаив дыхание. Она слышала приближающиеся к кровати шаги и видела сквозь щель в одеяле колеблющийся свет. Возле нее шаги остановились, и неожиданно одеяло было отброшено. На этот раз Луиза закричала, хотя понимала, что тщетно: Гертруда в соседней комнате спит крепко, даже землетрясение ее не разбудит, и на этом этаже Хоис-Брабанта они с ней одни. Она смотрела в лицо над собой в таком ужасе, что даже при свете лампы не узнала вошедшего.

– Не бойся, дитя. Я не причиню тебе вреда.

– О минхеер! – Она с облегчением крепко прижалась к его груди. – Я думала, вы привидение.

– Спокойней, дитя. – Он погладил ее по волосам. – Все позади. Бояться нечего. – Ей потребовалось немало времени, чтобы успокоиться. Тогда он сказал: – Я тебя не оставлю здесь одну. Идем со мной.

Он взял ее за руку, и она доверчиво пошла за ним босиком, в одной ночной рубашке. Он провел ее через дверь в стене. За ней оказалась винтовая лестница. Они поднялись по этой лестнице и прошли через другую потайную дверь. И неожиданно оказались в великолепном помещении, таком просторном, что даже пятьдесят свечей, горевших в канделябрах, оставляли дальние углы и потолок в тени. Он провел ее к камину, в котором высоко плясало желтое пламя.

Минхеер обнял ее и погладил по голове.

– Ты думала, я забыл тебя?

Она кивнула:

– Я думала, вы на меня рассердились и больше меня не любите.

Он усмехнулся и поднял ее лицо к свету.

– Какая ты красавица, малышка. Вот как я на тебя сердит и вот как я тебя не люблю.

Он поцеловал ее в губы, и она ощутила острый ароматный вкус его сигар, от которого почувствовала себя в безопасности. Наконец он разнял руки и усадил Луизу на мягкий диван перед камином. Потом прошел к столу, где стояли хрустальные бокалы и графин с рубиново-красной жидкостью. Налил и принес ей.

– Выпей. Это прогонит дурные мысли.

Она подавилась и закашлялась от крепкого спиртного, но потом дивное тепло разлилось по ее телу до кончиков пальцев на руках и ногах. Хозяин сел рядом, гладил ее по волосам и негромко рассказывал, как она красива, какая она хорошая девочка и как он скучал по ней. Успокоенная теплом в желудке и гипнотическим голосом, Луиза положила голову ему на грудь. Он приподнял край ее ночной рубашки, и она выбралась из нее. Теперь она была совершенно нагая. Она не испытывала никакого стыда, когда он играл ее телом и целовал лицо. И поворачивалась так, чтобы ему было удобнее.

Неожиданно он встал. Она смотрела, как он снимает рубашку и штаны. Когда он вернулся к дивану и остановился перед ней, ему не нужно было направлять ее руки: она сама совершенно естественно протянула их. Она смотрела на его член, когда, как он учил ее, оттянула назад кожу, обнажив блестящую, цвета сливы головку. Тогда он взял ее руки, отвел их и опустился перед ней на пол. Развел ей колени и уложил ее на спину, на мягкий бархат дивана. Опустил лицо, и она почувствовала, как его усы щекочут ее тело между бедер и перемещаются выше.

– Что вы делаете?! – в тревоге воскликнула Луиза. Раньше он так не делал, и она попыталась сесть. Он прижал ее, и она вдруг закричала и впилась ногтями ему в плечи. Его губы прижались к ее самым интимным местам. Ощущение было таким острым, что на мгновение Луизе показалось, что она теряет сознание.

Он спускался за ней по винтовой лестнице не каждый вечер. Часто по вечерам слышался грохот карет на булыжной мостовой под окном Луизы. Она задувала свечу и из-за занавески смотрела, как на очередной банкет или званый вечер приезжают гости минхеера ван Риттерса. После их отъезда она долго лежала без сна, надеясь услышать его шаги на лестнице, но обычно ее ждало разочарование.

На недели или даже месяцы он исчезал, уплывал на одном из своих кораблей в далекие края с необычными названиями. Когда его не было, она скучала и не находила себе места. Луиза обнаружила, что у нее не хватает терпения даже на Гертруду, и была очень недовольна собой.

Когда он возвращался, его присутствие заполняло весь большой дом, даже слуги оживлялись, всех охватывало возбуждение. Неожиданно всякая скука, всякое томление исчезали, когда Луиза слышала его шаги на лестнице, и она вскакивала с кровати и бежала к потайной двери встретить его. Позже он придумал сигнал, чтобы вызывать ее к себе, а не спускаться к ней. За ужином он посылал лакея с розой для Гертруды. Никто из слуг, доставлявших розу, не считал это странным: все знали, что минхеер испытывает необъяснимую привязанность к своей некрасивой и не слишком умной дочери. Но в такие вечера дверь на верху винтовой лестницы оставалась открытой, и когда Луиза проходила в нее, он ее ждал.

Эти встречи никогда не бывали одинаковыми. Каждый раз он изобретал для них обоих какую-нибудь новую игру. Заставлял ее надевать фантастические костюмы, играть роль молочницы, конюха или принцессы. Иногда приказывал ей надевать маску в виде головы демона или дикого зверя.

В другие вечера они разглядывали рисунки в зеленой книге и потом разыгрывали изображенные на них сцены. Когда он в первый раз показал ей рисунок, на котором девушка лежала под юношей и его стержень был на всю длину погружен в нее, Луиза не поверила, что такое возможно. Но он был мягок, терпелив и предупредителен, так что когда это произошло, боль не была сильной и лишь несколько капель девственной крови упали на простыни широкой кровати. Луизе казалось, что она добилась чего-то невероятного, и, оставшись одна, она со страхом и благоговением разглядывала нижнюю часть своего тела. Она была убеждена, что теперь уж хозяин ничему больше не может ее научить. Считала, что научилась доставлять ему и себе наслаждение самым удобным способом. Но она ошибалась.

Он уехал в одно из своих бесконечных путешествий, на этот раз в город под названием Санкт-Петербург, ко двору царя Петра Алексеевича – которого некоторые называли Петром Великим, – чтобы позаботиться о своих интересах в торговле ценными мехами. Когда он вернулся, Луиза была вне себя от возбуждения, и ей не пришлось долго ждать вызова. В этот вечер лакей принес Гертруде красную розу; Луиза в это время нарезала жареного цыпленка.

– Чему ты так радуешься, Луиза? – спросила Гертруда, глядя, как Луиза танцует по спальне.

– Потому что я люблю тебя, Герти, и всех на свете, – пропела Луиза.

Гертруда захлопала в ладоши.

– А я люблю тебя, Луиза.

Вечером, войдя через потайную дверь в спальню минхеера ван Риттерса, Луиза изумленно остановилась. Новая игра… она смутилась и даже испугалась. Слишком похоже на явь и страшно.

Голова минхеера ван Риттерса скрывалась под плотной черной кожаной маской с грубыми прорезями для глаз и рта. На нем был черный кожаный фартук и блестящие черные сапоги выше колен. Руки в черных перчатках он скрестил на груди. Она едва сумела оторвать от него взгляд, чтобы посмотреть на зловещее сооружение, стоявшее в центре комнаты. К таким привязывают преступников, когда публично бичуют их перед зданием суда. Но вместо обычных цепей с верха треножника свисали шелковые шнуры.

Она улыбнулась дрожащими губами, но он непроницаемо смотрел на нее через прорези в черном капюшоне. Ей захотелось повернуться и убежать, но он предвосхитил ее намерение. Подошел к двери и запер ее на ключ. Потом положил ключ в передний карман своего фартука. Ноги под ней подогнулись, и она опустилась на пол.

– Простите, – прошептала она. – Пожалуйста, не делайте мне больно.

– За грех блуда ты приговариваешься к двадцати ударам хлыстом.

Голос его звучал строго и резко.

– Пожалуйста, отпустите меня. Я не хочу играть в эту игру.

– Это не игра.

Он подошел к ней и, хотя она просила сжалиться, поднял и провел к треножнику. Привязал руки высоко над головой шелковыми шнурами. Луиза, с длинными золотистыми волосами, спадавшими на лицо, оглядывалась на него.

– Что вы со мной сделаете?

Он прошел к столу у дальней стены комнаты и, повернувшись к Луизе спиной, что-то взял. Потом, с театральной медлительностью, снова повернулся к ней с хлыстом в руке. Она заскулила, стараясь высвободиться из шелковых уз, связывавших руки, повисла на треножнике, дергаясь и извиваясь. Он подошел к ней, вложил палец в разрез ночной рубашки и разорвал ее донизу. Отбросил обрывки, и Луиза осталась обнаженной. Потом обошел треножник, остановился перед ней, и она увидела большую выпуклость под кожаным фартуком – свидетельство его возбуждения.

– Двадцать ударов, – повторил он холодным, незнакомым чужим голосом, – и ты будешь считать каждый удар. Поняла, маленькая распутница?

– Я не понимаю, в чем провинилась. Мне казалось, вам нравится.

Он взмахнул хлыстом, и плеть просвистела в воздухе у самого ее лица. Потом он зашел сзади, и она закрыла глаза и напряглась всем телом, но все равно боль была невероятной, и Луиза громко закричала.

– Считай, – приказал он, и она подчинилась, шевеля побелевшими дрожащими губами.

– Один! – прокричала она.

Так продолжалось без жалости, без перерывов, пока она не лишилась чувств. Он поднес к ее носу маленький зеленый флакон, и едкие испарения привели ее в себя. И все началось снова.

– Считай! – приказал он.

Наконец она смогла прошептать «двадцать», и он положил хлыст на стол. Подходя к ней, он развязывал кожаные ремешки фартука. Луиза висела на треножнике, не в силах поднять голову или упереться во что-нибудь. Спина, ягодицы и верхняя часть ног горели словно в огне.

Он подошел к ней сзади, и она почувствовала, как он раздвигает ее красные исхлестанные ягодицы. Последовала боль, еще более сильная, чем все предыдущее. Он вошел в нее самым противоестественным, извращенным путем, разрывал ее на части. Страшная боль охватила внутренности Луизы, и в ней нашлись новые силы, чтобы кричать, кричать…

Наконец он снял ее с треножника, закутал в одеяло и отнес вниз по лестнице. И, ни слова не сказав, оставил в кровати, в слезах. Утром, с трудом добравшись до туалета и сев на резное сиденье, она обнаружила, что по-прежнему кровоточит.

Семь дней спустя, когда ее шрамы еще не залечились, Гертруда снова получила красную розу. Дрожа, беззвучно плача, Луиза поднялась по лестнице в ответ на призыв. А когда вошла, в центре комнаты стоял треножник, а на минхеере были маска и кожаный фартук палача.

Ей потребовались месяцы, чтобы набраться храбрости, но наконец она пошла к Элизе и рассказала, как обращается с ней минхеер. Она задрала юбку и повернулась, чтобы показать шрамы на спине. Потом нагнулась и показала красный, воспаленный задний проход.

– Прикройся, бесстыдная шлюха, – закричала Элиза и ударила ее по щеке. – Как ты смеешь клеветать на такого великого и доброго человека? Я немедленно доложу об этом минхееру, а пока велю Сталсу закрыть тебя в винном погребе.

Два дня Луиза провела на каменном полу в темном углу погреба. Боль ниже спины грозила поглотить всю ее душу. На третий день за ней из города явились сержант и трое солдат из городской стражи. Когда ее выводили во двор кухни, она поискала взглядом Гертруду, Элизу или Сталса, но не увидела ни их, ни других слуг.

– Спасибо, что спасли меня, – сказала она сержанту. – Еще день я бы не перенесла.

Он бросил на нее загадочный взгляд.

– Мы обыскали твою комнату и нашли украденные тобой драгоценности, – сказал он. – Какая чудовищная неблагодарность по отношению к человеку, который был так добр к тебе! Посмотрим, что скажет магистрат.

Магистрат страдал от последствий вчерашних вечерних излишеств. Он был одним из пятидесяти гостей на приеме в Хоис-Брабанте, чьи погреба и стол славились по всем Нидерландам. Коэн ван Риттерс был его старым другом, и магистрат сердито посмотрел на молодую женщину, которую привели к нему. Накануне вечером Коэн говорил с ним об этой девчонке, пока они курили сигары и приканчивали бутылку старого коньяка. Магистрат нетерпеливо выслушал отчет сержанта о найденных доказательствах; сержант положил перед ним сверток с украденными драгоценностями, найденный в комнате Луизы.

– Подсудимая приговаривается к пожизненной каторге в Батавии, – вынес решение магистрат.

«Золотая чайка» стояла в гавани, готовая к отплытию. Из суда Луизу отвели прямо на корабль. Там ее встретил старший надзиратель. Он внес ее имя в список, потом двое его людей надели на ноги девушке цепи и отвели ее на нижнюю палубу.

И вот теперь, почти год спустя, «Золотая чайка» стоит на якоре в Столовом заливе. Даже сквозь толстые дубовые доски борта Луиза расслышала окрик:

– Шлюпка с продуктами. Разрешите причалить?

Она очнулась после долгой задумчивости и всмотрелась в щель крышки орудийного порта. И увидела шлюпку, в которой гребли к кораблю несколько черных и белых. На носу стоял высокий широкоплечий головорез, и Луиза вздрогнула, узнав того, что был за рулем. Тот самый молодой человек, который спросил ее имя и бросил ей рыбу. Она дралась за обладание этим драгоценным даром, потом разрезала своим лезвием и поделилась с тремя другими женщинами. Они не были ее подругами – на борту этого корабля друзей вообще не могло быть, но в самом начале плавания эти четверо заключили договор о взаимозащите, просто чтобы выжить. Они съели рыбу сырой под завистливыми взглядами других женщин, которые столпились вокруг, ожидая возможности ухватить кусок.

Глядя, как тяжело груженная продуктами шлюпка причаливает к борту корабля, Луиза с тоской вспоминала замечательный вкус сырой рыбы. Послышался стук, крики, заскрипели лебедки, офицеры выкрикивали приказы. Луиза в щель видела, как на борт поднимают корзины и ящики со свежими продуктами. Она чувствовала запах фруктов и свежезамаринованных овощей. Рот ее наполнился слюной, но она знала, что большая часть этого изобилия пойдет в офицерскую столовую, а то, что останется, – матросам и тюремщикам. И ничего не дойдет до заключенных. Как и раньше, они будут получать сухари, изъеденные долгоносиками, и соленую свинину, кишащую червями.

Неожиданно она услышала стук в крышку орудийного порта дальше по палубе и мужской голос, произносивший негромко, но настойчиво:

– Луиза! Есть здесь Луиза?

Прежде чем она смогла ответить, другая женщина завопила в ответ:

– Ja, дорогой, я Луиза. Хочешь попробовать мой горшочек с медом?

Все рассмеялись.

Луиза узнала мужской голос. Она пыталась перекричать хор грязных предложений и обвинений, но женщины заглушали ее со злобной радостью, и она поняла, что ее не услышат. С растущим отчаянием она всматривалась в щель, но поле зрения было ограничено.

– Я здесь! – кричала она по-голландски. – Я Луиза!

Неожиданно перед ней появилось его лицо. Он, должно быть, стоял на банке шлюпки, пришвартованной сразу под портом.

– Луиза? – Он прижался глазом с другой стороны щели, и они посмотрели друг на друга с расстояния в несколько дюймов. – Да. – Он неожиданно рассмеялся. – Голубые глаза! Ярко-голубые глаза.

– Кто ты? Как тебя зовут?

Повинуясь какому-то порыву, она заговорила по-английски.

– Ты говоришь по-английски?

– Нет, болван, по-китайски! – рявкнула она в ответ, и он снова рассмеялся. Судя по голосу, он был человек властный и дерзкий, но это единственный дружелюбный голос, какой она услышала за год.

– Какая ты бойкая! У меня есть для тебя кое-что еще. Можешь открыть эту крышку? – спросил он.

– Когда сверху смотрят все стражники? – в ответ спросила она. – Если увидят, что мы разговариваем, меня изобьют.

– Нет, нас скрывает крутизна борта.

– Подожди, – сказала она и вытащила свой кинжал. Быстро перерезала последние волокна, которые еще удерживали на месте замок. Потом откинулась назад, прижалась босыми ногами к крышке порта и надавила изо всех сил. Петли заскрежетали и подались на несколько дюймов. Она увидела его пальцы: он пытался сделать щель пошире.

Потом он просунул в отверстие небольшой парусиновый сверток.

– Там тебе письмо, – прошептал он, приблизив лицо. – Прочти.

И он исчез.

– Погоди! – взмолилась она, и его лицо снова появилось в отверстии. – Ты не сказал, как тебя зовут.

– Джим. Джим Кортни.

– Спасибо, Джим Кортни, – сказала она и опустила крышку.

Три женщины плотным защитным кольцом окружили ее, пока она раскрывала пакет. Они быстро разделили сушеное мясо и жесткие сухари и с отчаянной жадностью сгрызли эту неаппетитную пищу. Увидев гребень для волос, Луиза почувствовала, что на глаза ей навернулись слезы. Гребень был из пятнистого черепашьего панциря цвета меда. Она провела гребнем по волосам; он скользил гладко, не выдергивая пряди, как грубая гребенка, которую она вырезала из дерева. Затем она обнаружила напильник и нож, завернутые вместе в обрывок ткани. Нож с роговой ручкой, его лезвие, которое она попробовала на пальце, оказалось тонкое и острое. Отличное оружие. Маленький прочный напильник, трехгранный. Луиза впервые за все эти месяцы почувствовала прилив надежды. Она посмотрела на кандалы на ногах. Кожа под ними покрылась мозолями. Нож и напильник – дар бесценный, но больше всего ее тронул гребень. Это доказательство, что он видит в ней женщину, а не арестантку, отребье из канав и трущоб. Она порылась в мешке в поисках обещанного письма. Это был один листок дешевой бумаги, искусно сложенный конвертом. Четким крупным почерком на нем было написано «Луизе». Она развернула листок, стараясь не разорвать. Написано было на ломаном голландском, но она сумела понять суть.

«Напильником перепили кандалы. Завтра ночью под кормой будет ждать лодка. Когда услышишь две склянки средней вахты, прыгай. Я услышу всплеск. Не трусь».

Ее сердце учащенно забилось. Она сразу поняла, что шансы на успех ничтожны. Могут помешать сотни обстоятельств, не считая мушкетной пули или акульих зубов. Но главное, она нашла друга, а с ним надежду на спасение, пусть и очень слабую. Она разорвала записку на мелкие кусочки и бросила их в зловонное ведро с испражнениями. Никто из стражников и не подумает искать там. Потом она забралась под лафет, в темноту, в единственное место, где могла побыть одна, и села, сложив ноги так, чтобы легко добраться до цепей. Первым же прикосновением напильника она провела мелкую, но яркую бороздку, и несколько частиц железа полетели на палубу. Кандалы были выкованы из незакаленной стали плохого качества, но требовались время и настойчивость, чтобы распилить их.

– В моем распоряжении день и ночь, – подбадривала она себя. – До двух склянок средней вахты.

Луиза прижала напильник к бороздке, и новые частицы железа посыпались на палубу.

Лодка избавилась от груза и теперь шла легко. За рулем сидел Мансур, а Джим греб и поглядывал назад, за корму. Снова и снова он улыбался, вспоминая короткий разговор с Луизой. Она говорит по-английски, на хорошем английском, лишь с легким голландским акцентом, она умна и быстро соображает. Она быстро применяется к обстоятельствам. Это не безмозглая воровка или шлюха. Он видел в щель ее голые ноги, когда она помогала ему приоткрыть крышку. Болезненно худые и натерты цепями, но длинные и прямые, не кривые, не изуродованы рахитом. «Отличная кровь!» – как сказал бы его отец о породистой кобыле. Рука, которая взяла сверток, была грязной, с обломанными растрескавшимися ногтями, но красивой формы, и пальцы тонкие, заостренные. Рука дамы, а не рабыни или судомойки. «Да, она не пахнет розами или лавандой. Но она бог знает сколько времени провела в этой грязной лохани. А ты чего ожидал?» Он находил ей оправдания. Потом подумал о ее глазах, удивительных голубых глазах, и на его лице появилось мягкое, мечтательное выражение.

– Эй, братишка! – крикнул Мансур. – Греби! Если будешь зевать, мы наткнемся на остров Роббен.

Джим очнулся как раз вовремя, чтобы встретить следующую волну, поднявшую корму лодки.

– Море волнуется, – хмыкнул его отец. – Как бы к утру не разыгралась буря. Надо перевезти остатки груза, пока не начало штормить.

Джим оторвал взгляд от удалявшегося корабля и посмотрел за него. Сердце его дрогнуло. Грозовые тучи на горизонте напоминали темные горы.

«Нужно придумать предлог, чтобы остаться на берегу, когда повезут последний груз на «Золотую чайку», – решил он. – Другого шанса подготовиться у меня не будет».

Когда мулы начали вытаскивать шлюпку на берег, Джим сказал отцу:

– Надо отнести капитану Гуго его долю. Если не положить в его толстый кулак горстку монет, он может нам навредить.

– Пусть старый вор подождет. Ты мне нужен, чтобы помочь со следующим грузом.

– Я обещал Гуго, да и у тебя для следующей ходки есть полный экипаж.

Том Кортни проницательно посмотрел на сына. Он хорошо его знал. Джим что-то задумал. Не в привычках Джима увиливать от работы. Напротив, это скала, на которую Том вполне может опереться. Именно он наладил отношения с интендантом тюремного корабля, он получил у Гуго разрешение на торговлю, он руководил разгрузкой первой шлюпки. Ему можно доверять.

– Ну, не знаю…

Том задумчиво погладил подбородок.

Быстро вмешался Мансур.

– Отпусти его, дядя Том. Я его заменю.

– Хорошо, Джим. Иди в гости к своему другу Гуго, – согласился Том, – но будь на берегу, чтобы помочь с лодками, когда мы вернемся.

* * *

Позже с гребня дюны Джим смотрел, как шлюпки с последним грузом для «Золотой чайки» гребут к кораблю. Ему показалось, что волны выше, чем утром, и ветер ерошит гривы этого табуна скачущих белых лошадей.

– Помилуй нас Боже, – вслух сказал он. – Если начнется шторм, я не смогу подобрать девушку, пока он не закончится.

И тут он вспомнил свои указания ей. Он велел ей точно в две склянки средней вахты прыгать за борт. Он не может отправить ей другое послание, чтобы она этого не делала. Хватит ли у нее здравого смысла остаться на борту в бурю, поймет ли она, что он не мог явиться на свидание, или все равно бросится за борт и погибнет в темноте? Мысль о том, как она будет тонуть в темных водах, была словно удар кулаком в живот, и его затошнило. Он повернул Драмфайра головой к крепости и сжал бока лошади коленями.

Капитан Гуго удивился, но и обрадовался тому, что так быстро получил комиссионные. Джим бесцеремонно оставил его, отказавшись даже от чашки кофе, и поскакал назад на берег. В пути он напряженно размышлял.

У него так мало времени, чтобы все продумать. Всего несколько часов назад он убедился, что у девушки хватит духа решиться на опасный побег. Прежде всего, если удастся доставить ее на берег, надо будет отыскать для нее безопасное укрытие. Как только ее исчезновение обнаружат, на поиски отправится весь гарнизон – сотня пехотинцев и кавалерийский эскадрон. У войск компании в крепости мало других дел, и охота за человеком, тем более за женщиной, будет самым будоражащим воспоминанием за все годы службы. Полковник Кайзер, командир гарнизона, захочет обязательно поймать сбежавшую арестантку.

Впервые Джим позволил себе задуматься о последствиях, если его опрометчивый план рухнет. И встревожился: он может навлечь беду на семью. Строгий закон, изданный директорами ВОК, всемогущими Семнадцатью из Амстердама, запрещал иностранцам поселяться или вести дела в колонии. Однако, как и со многими другими строгими законами директоров в Амстердаме, была возможность обойти его в особых обстоятельствах. К таким особым обстоятельствам относилась выраженная в крупных суммах благодарность его превосходительству губернатору ван де Виттену. Братьям Кортни разрешение проживать и вести торговлю в колонии Доброй Надежды обходилось в двадцать тысяч гульденов ежегодно. Ван де Виттен вряд ли захочет отменить свое разрешение. Они с Томом Кортни были в дружеских отношениях, и Том делал щедрые взносы в неформальный пенсионный фонд ван де Виттена.

Джим надеялся, что если они с девушкой просто исчезнут из колонии, его семью не в чем будет обвинить. Конечно, возникнут подозрения; в конечном счете это может стоить отцу еще одного дара ван де Виттену, но, если он не вернется, все закончится благополучно.

Есть только две возможности бегства из колонии. Самый естественный и наилучший – морем. Но для этого нужен корабль. Братьям Кортни принадлежат два вооруженных торговых корабля – две легко управляемые и быстроходные шхуны для торговли с далекими местностями вплоть до Аравии и Бомбея. Однако сию минуту оба корабля в море и не вернутся назад до перемены муссона, а это произойдет лишь через несколько месяцев.

У Джима собрано немного денег, возможно, даже достаточно, чтобы заплатить за проезд на одном из кораблей, стоящих сейчас в Столовом заливе. Но как только об исчезновении девушки доложат, полковник Кайзер первым делом отправит на борта всех кораблей отряды – с обыском. Можно попытаться украсть лодку, например, баркас с достаточными мореходными качествами, чтобы они с девушкой смогли добраться до одного из португальских портов на побережье Мозамбика, но всех капитанов предупредят о возможности пиратства. И наиболее вероятной наградой за его усилия станет мушкетная пуля в живот.

Приходится признать, что даже при самом благоприятном стечении обстоятельств морской маршрут для них закрыт. Остается другой. Джим повернулся и посмотрел на север, на далекие горы, с которых еще не стаял зимний снег. Он остановил Драмфайра и задумался о том, что там. Сам Джим отъезжал от колонии в сторону этих вершин не более чем на пятьдесят миль, но он знал людей, которые уходили гораздо дальше и возвращались с огромными запасами слоновой кости. Рассказывали даже о старом охотнике, который на берегу безымянной речки далеко к северу подобрал блестящий камень и продал алмаз в Амстердаме за сто тысяч гульденов. Джим чувствовал, как от возбуждения у него покалывает кожу. Много раз по ночам мечтал он о том, что скрывалось за голубым горизонтом. Он говорил об этом с Мансуром и Замой, и они обещали друг другу когда-нибудь отправиться туда. Неужели боги приключений подслушали его хвастливые обещания и сговорились изгнать его в глухомань? Джим рассмеялся и послал Драмфайра вперед.

Отец, дядя Дориан, все слуги и освобожденные рабы в течение нескольких ближайших часов будут заняты, и Джиму надо действовать быстро. Он знал, где отец держит ключи от кладовой и арсенала. Он отобрал из стада в краале шесть крепких мулов, заседлал их и принялся грузить. Десяток лучших мушкетов, парусиновые сумки с пулями, бочонки с черным порохом, свинцовые стержни и формы, чтобы отливать новые пули; топоры, ножи и одеяла; бисер и ткани для торговли с дикими племенами, которые могут встретиться; основные лекарства, котлы, бутылки для воды; иголки и нитки и все прочее необходимое для жизни в глуши, но никаких излишеств. Кофе не излишество, уговаривал он себя и добавил мешок с кофейными зернами.

Когда животные были нагружены, он отвел вереницу мулов в спокойное место у ручья в лесу почти в двух милях от Хай-Уэлда. Здесь он снял с мулов поклажу, чтобы животные могли отдохнуть, стреножил и оставил пастись в роскошной траве на берегу ручья.

К тому времени как он вернулся в Хай-Уэлд, шлюпки уже возвращались от «Золотой чайки». Джим пошел навстречу отцу, Мансуру и возвращавшимся экипажам, которые поднимались на дюны. Он поехал с ними и прислушивался к их разговорам. Все вымокли в морской воде и очень устали, потому что путь от голландского корабля в такую погоду был долгим и трудным.

Мансур описал его сжато:

– Тебе повезло, что тебя там не было. Волны обрушивались на нас, как водопад.

– Девушку видел? – спросил Джим шепотом, чтобы не услышал отец.

– Какую девушку?

Мансур бросил на него внимательный взгляд.

– Сам знаешь какую, – ответил Джим и ущипнул его за руку.

Мансур посерьезнел.

– Всех заключенных согнали на нижнюю палубу и закрыли люки. Один из офицеров сказал дяде Тому, что капитан собирается отплыть, как только кончит запасаться провизией и заполнит бочки с водой. Самое позднее – завтра. Он не хочет, чтобы буря задержала его у берега под ветром. – Он увидел на лице Джима отчаяние и сочувственно продолжил: – Прости, брат, но корабль скорее всего завтра к полудню уйдет. Да и какой от нее толк, от арестантки? Ты ничего не знаешь о ней – мало ли что она натворила? Может, убила кого-нибудь. Пусть уплывает, Джим. Забудь о ней. В синем небе не одна птица, а на равнинах Камбеду не одна зеленая травинка.

Джим вспыхнул, гневные слова рвались у него с языка, но он сдержался. Оставив остальных, он направил Драмфайра на гребень дюны. С высоты он посмотрел на залив. Шторм собирался прямо на глазах, небо потемнело до срока. Ветер стонал и ерошил волосы Джима, развевал гриву Драмфайра. Пришлось защищать глаза от песка и пены, которыми швырялся ветер. Поверхность моря была покрыта белой пеной, высокие волны обрушивались на берег. Удивительно, что отец сумел привести назад лодки в такую зыбь, но Том Кортни опытный моряк.

Почти в двух милях от берега «Золотая чайка» казалась еле заметным серым пятном с голыми мачтами, которое покачивалось и исчезало за каждой новой волной, прокатывавшейся по заливу. Джим смотрел, пока темнота полностью не скрыла корабль. Тогда он поскакал через дюны назад в Хай-Уэлд. Здесь он застал Заму еще в конюшне, тот обтирал лошадей.

– Пойдем со мной, – приказал Джим, и Зама послушно пошел за ним в сад. Оказавшись там, где их не могли видеть из дома, они сели рядом и помолчали. Потом Джим заговорил на лози, языке лесов, чтобы Зама сразу понял: обсуждать придется очень серьезные дела.

– Я ухожу, – сказал он.

Зама смотрел ему в лицо, но с каким выражением, было скрыто темнотой.

– Куда, Сомойя? – спросил он.

Джим показал на север.

– Когда ты вернешься?

– Не знаю. Может, никогда, – ответил Джим.

– Тогда я должен попрощаться с отцом.

– Ты идешь со мной? – спросил Джим.

Зама посмотрел на него с упреком. Ответа на такой простой вопрос не требовалось.

– Аболи был отцом и мне. – Джим встал и обнял Заму за плечи. – Идем к его могиле.

Под вспышки молний они поднялись по холму, но у обоих было острое ночное зрение, и поднимались они быстро. Могила располагалась на восточном склоне, сознательно выбранном так, чтобы покойник каждое утро видел восход солнца. Джим помнил каждую подробность похорон. Том Кортни забил большого черного быка, и жены Аболи завернули труп старика во влажную бычью шкуру. Затем Том, как спящего ребенка, понес некогда могучее тело, ссохшееся от старости, и опустил в глубокую шахту. Он посадил Аболи прямо и положил рядом его оружие и самое ценное имущество. Затем вход в шахту закрыли огромным камнем. Чтобы поставить камень на место, потребовались две упряжки быков.

Теперь, в темноте, Джим и Зама склонились перед этим камнем и молились племенным богам лози и самому Аболи, который после смерти присоединился к мрачному пантеону. Раскатистый гром сопровождал их молитвы. Зама попросил у отца благословения на путешествие, которое их ожидало, потом Джим поблагодарил его за науку владеть мушкетом и шпагой и напомнил Аболи, как тот в первый раз взял его на охоту на львов.

– Защити своих сыновей так, как ты защищал нас в тот день, – попросил Джим, – потому что мы уходим в путешествие, сами не зная куда.

Потом они сидели спиной к могильному камню, и Джим объяснял Заме:

– Я подготовил мулов. Они стреножены у ручья. Отведи их в горы, к Маджубе, Месту Голубей, и жди меня там.

Маджуба – небольшая хижина у подножия холмов, которую пастухи Кортни использовали, когда летом перегоняли стада на высокогорные пастбища, а члены семьи Кортни – при охоте на кваггу, антилопу канна и нильгау. В это время года хижина пустовала. Юноши попрощались с великим воином, сидящим в вечной тьме за камнем, и направились к поляне у ручья. Джим достал из одного вьюка фонарь и при его свете помог Заме нагрузить на мулов тяжелые вьюки. Потом направил его по тропе, уходящей на север в горы.

– Что бы ни случилось, я приду через два дня. Жди! – крикнул Джим на прощание, и Зама отправился дальше один.

К тому времени как Джим вернулся в Хай-Уэлд, в доме все спали. Но Сара, его мать, оставила ему на печи горячий ужин. Услышав, как он гремит кастрюлями, она вышла в ночной сорочке, села и наблюдала, как он ест. Она помалкивала, но ее глаза были печальны, а углы рта опустились.

– Да благословит тебя Бог, мой единственный сын, – прошептала она, целуя его на ночь. Ранее в тот же день она видела, как он повел в лес мулов, и чутьем матери поняла, что он уходит. Она взяла лампу и поднялась в спальню, где мирно храпел Том.

Джим этой ночью спал мало, прислушиваясь к ветру, который ударял в дом и гремел оконными ставнями. Встал он намного раньше остальных. В кухне налил себе чашку горячего черного кофе из эмалевого котелка, который всегда стоял в глубине печи. Еще затемно он прошел к конюшне и вывел Драмфайра. Проехал к берегу, и, как только поднялся на вершину дюны, ветер набросился на них из темноты, как голодный зверь. Джим отвел Драмфайра назад, под защиту дюны, потом пешком снова поднялся на вершину. Плотнее завернувшись в плащ, натянув шляпу с широкими полями, он сел ждать первых проблесков рассвета. Он думал о девушке. Она показала себя сообразительной, но достаточно ли она разумна, чтобы понять, что в такую погоду никакая лодка не сможет выйти в залив? Поймет ли, что он ее не бросил?

Низкие тяжелые облака отдаляли рассвет, но и с его приходом картина неистовства стихии лишь слегка осветилась. Джим встал; ему пришлось наклониться, преодолевая ветер, как будто он пересекал быструю реку. Держа шляпу обеими руками, он искал голландский корабль. Но вот вдали он заметил нечто менее непостоянное, чем потоки пены. Он продолжал смотреть; пятно в бурном море не исчезало.

– Парус! – воскликнул он, и ветер сорвал слово с его губ. Однако корабль находился не там, где Джим ожидал увидеть «Золотую чайку». Этот корабль под парусом, а не на якоре. Он должен понять, «Золотая чайка» ли это пытается выйти из залива, или какой-то другой корабль, стоявший здесь на якоре. Маленькая охотничья подзорная труба в его седельной сумке! Он повернулся и побежал по мягкому песку туда, где укрыл от ветра Драмфайра.

Снова поднявшись на вершину, он поискал корабль. Потребовалось несколько минут, чтобы найти его, но вот он увидел паруса. Сев на песок, используя колени и локти как треножник, чтобы сопротивляться ветру, он направил окуляр на далекий корабль. Он видел паруса, но волны закрывали корпус, пока случайная комбинация волн и ветра не подняла его высоко.

– Это он! – Сомнений не осталось. – «Золотая чайка».

Джима охватило гнетущее ощущение неумолимого рока. На его глазах Луизу уносило в какую-то грязную тюрьму на краю света, и он ничем не мог помешать.

– Господь, прошу тебя, не забирай ее у меня так скоро! – в отчаянии взмолился он, а далекий корабль уходил в бурю, капитан старался увести его подальше от смертоносного наветренного берега. Джим взглядом моряка следил в подзорную трубу за маневрами корабля. Том хорошо обучил его, и Джим понимал действие и противодействие сил ветра, киля и паруса. Он видел, насколько близок корабль к катастрофе.

Свет усилился, и теперь даже невооруженным глазом можно было следить за страшной борьбой корабля с бурей. Еще через час корабль по-прежнему находился в заливе, и Джим перевел трубу с него на черный, похожий на акулу остров Роббен, охраняющий выход из бухты. С каждой минутой становилось все очевиднее, что «Золотая чайка» не сможет выйти в море этим галсом. Капитану придется повернуть. У него нет выбора: дно под кораблем сейчас слишком далеко, чтобы попытаться снова бросить якорь, а буря неумолимо несет его на черные скалы острова. Если так пойдет и дальше, корпус будет разбит в щепки.

– Ну! – вскочил на ноги Джим. – Поворачивай! Ты убьешь их, идиот!

Он имел в виду и корабль, и девушку. Джим знал, что Луиза все еще заперта внизу, и даже если каким-то чудом она уйдет с орудийной палубы, цепи на ногах утянут ее вниз, едва она окажется за бортом.

Корабль упрямо шел прежним курсом. Поворот корабля в такой ветер означает смертельный риск, но капитан вскоре поймет, что у него нет другого выхода.

– Поздно! – стонал Джим. – Слишком поздно!

И тут он увидел, что началось: паруса провисли, их силуэт изменился – корабль разворачивался носом к буре. Джим, держа трубу дрожащими руками, смотрел и видел, как замедлился поворот. Наконец корабль застыл, все его паруса бились и хлопали, не давая возможности лечь на другой курс. И тут Джим заметил надвигающийся на судно очередной мощный шквал. Море у основания несущегося полога дождя и ветра вскипело, корабль накренился так, что показалось его дно, обросшее водорослями и ракушками. И тут его подхватил шквал. Судно исчезло, словно никогда не существовало. В отчаянии Джим ждал, когда оно снова появится. Корабль мог перевернуться вверх килем и даже вообще уйти на дно – он не знал, чего ожидать. Глаза его горели, перед ними все расплывалось, но он напряженно вглядывался в подзорную трубу. Шквалу, казалось, потребовалась целая вечность, чтобы уняться. Затем корабль неожиданно появился снова, но казалось, что это совсем другое судно, так разительно изменился его вид.

– Снесло мачты! – простонал Джим. Несмотря на вызванные напряжением и ветром слезы, которые текли по щекам, он не мог оторваться от окуляра. – И грот, и фок! Он потерял обе мачты!

Из раскачивающегося корпуса торчала только бизань-мачта, путаница парусов и тросов, свисавшая за борт, заметно замедлила ход корабля и его способность уваливать под ветер. Тот толкал корабль обратно в залив, но не на скалы острова Роббен, а прямо на рокочущий прибой у берега в том месте, где стоял Джим.

Джим быстро подсчитывал расстояние, углы и скорость.

«Выбросит на берег меньше чем через час, – прошептал он. – Да поможет Господь тем, кто на борту, когда произойдет крушение. – Он опустил трубу и обратной стороной ладони вытер слезы со щек. – И прежде всего, Господь, помоги Луизе».

Он пытался представить себе, что сейчас происходит на нижней палубе «Золотой чайки», но воображение ему отказывало.

* * *

Ночью Луиза не сомкнула глаз. Час за часом, пока «Золотая чайка» вздымалась и опускалась на волнах, натягивая якорный канат, а шторм безжалостно выл в ее снастях, девушка сидела под лафетом орудия, работая напильником. Она обернула цепь куском парусины, чтобы приглушить скрежет металла о металл. Но от напильника у нее на ладони появился волдырь. Когда он лопнул, ей пришлось прикрыть рану парусиной. Первый бледный отблеск рассвета показался в щели крышки орудийного порта, а цепь удерживала только тонкая полоска металла, когда Луиза подняла голову и услышала грохот, который ни с чем нельзя было спутать, – гремела якорная цепь, – и топот босых ног матросов, работавших над ее головой за лебедкой. Потом на палубе послышались возгласы офицеров и шорох: матросы поднимались на мачты.

– Отплываем!

Это слово прокатилось по всей нижней палубе, и женщины проклинали судьбу, или бранили капитана и экипаж, или вообще кричали то, чего требовали Бог и их настроение. Отдых кончился. Мучения, связанные с плаванием в тропических водах, возобновлялись. Они почувствовали, как изменилось движение корабля, когда якорь был поднят со дна и судно ожило, начиная борьбу со штормом.

Мрачный горький гнев охватил Луизу. Спасение казалось таким близким! Она подползла к щели в крышке. Света было слишком мало, а пены и брызг слишком много, и она увидела лишь очертания суши. «Мы еще близко, – сказала она себе. – Милостью Бога, я бы еще могла добраться». Но в глубине души она знала, что несколько миль бурного моря, которые отделяли ее от берега, ей не преодолеть. Даже если она сумеет разрезать цепь, выбраться через орудийный порт и прыгнуть за борт, не пройдет и нескольких минут, как она уйдет под воду. А Джим Кортни не будет ждать ее, чтобы спасти.

– Лучше сразу утонуть, – сказала она себе, – чем гнить в этом завшивленном аду.

И принялась ожесточенно пилить последнюю полоску металла, удерживавшую цепь. Вокруг отчаянно кричали и вопили женщины: их безжалостно бросало из стороны в сторону. Буря раскачивала корабль, вертя его вправо-влево. Луиза заставляла себя продолжать работу. Еще несколько движений напильника, и звено распалось и цепь упала на пол. Луиза потратила всего минуту на то, чтобы растереть опухшие, израненные лодыжки. Потом залезла под орудие и взяла из тайника нож с роговой ручкой. «Никто не сможет меня остановить», – мрачно прошептала она. Она снова вернулась к порту и ослабила дужку замка. Потом спрятала нож в сумку под платьем. Спиной прижалась к крышке и попробовала открыть ее. Корабль накренился вправо, и палуба перед ней поднялась. Прилагая все силы, Луиза сумела приоткрыть крышку лишь на несколько дюймов, и тут же ее окатил сквозь щель поток соленой воды. Пришлось снова захлопнуть крышку.

– Помогите мне! Помогите открыть крышку порта! – в отчаянии обратилась она к трем своим союзницам среди заключенных. Те смотрели на нее с тупым, коровьим выражением. Помочь ей они смогут, только если им самим будет грозить опасность. Луиза бросила еще один взгляд в щель и между волнами разглядела темные очертания близкого острова.

«Сейчас мы должны повернуть, – подумала она, – или нас выбросит на скалы. – За месяцы заключения она научилась понимать, как движется и управляется корабль. – На другом галсе наклон корпуса будет мне помогать». Они присела, приготовилась, и наконец нос повернул по ветру и движение корпуса под Луизой изменилось. Сквозь свист ветра Луиза расслышала наверху голоса офицеров, отдающих приказы, и топот босых ног. Она подготовилась к переходу на другой галс. Но этого не произошло, корабль продолжал медлительно и тяжело раскачиваться в воде.

Одна из женщин, у которой муж якобы был боцманом на корабле ВОК, бывавшем в Индии, отчаянно закричала:

– Капитан пропустил поворот бейдевинд, глупая свинья! Господи Иисусе, мы в цепях!

Луиза знала, что это значит. Корабль, стоя носом к ветру, потерял возможность поворота и теперь не может перейти на другой курс. Он, беспомощный, зажат в объятиях бури.

– Слышите?! – закричала женщина. И все услышали сквозь грохот бури приближающийся рев. – Шквал! Он нас перевернет!

Все беспомощно съежились в цепях и слушали, как звук нарастает. Вой и свист приближающегося шквала оглушил их; когда уже казалось, что он не может стать громче, шквал обрушился на корабль. Судно покачнулось, накренилось и начало валиться, как слон с простреленным сердцем. Все заглушал треск ломающихся и рвущихся снастей, потом громкий, как пушечный выстрел, хлопок треснувшего от давления грота. Корабль наклонился так, что орудийная палуба встала дыбом, и снасти, снаряжение и человеческие тела покатились вниз, собираясь в кучи у корпуса. Высвободившиеся ядра катились на лежащих вповалку женщин. Пленницы кричали от ужаса и боли. Одно из ядер покатилось туда, где цеплялась за орудийный лафет Луиза. Она в последний миг бросилась в сторону, и ядро ударило женщину, сидевшую за ней. Луиза слышала, как у той хрустнули кости. Женщина сидела и с изумлением смотрела на свои переломанные ноги.

Одна из больших пушек, из бронзы, весом в девять тонн, сорвалась с креплений и заскользила по палубе. Она давила женщин на своем пути, словно колеса колесницы – кроликов, потом ударилась в борт. Даже массивные дубовые доски корпуса не выдержали этого удара. Пушка пробила борт и исчезла. В образовавшееся отверстие ринулось море и залило палубу ледяной зеленой водой. Луиза задержала дыхание и, цепляясь за лафет, погрузилась в воду. Потом она почувствовала, как корабль распрямляется: шквал пролетел и выпустил его. Вода вливалась в зиявшее в борту отверстие и заливала кричащих женщин. Женщины падали в пролом, и цепи мгновенно утягивали их вниз.

Не выпуская пушечного лафета, Луиза смогла, как в раскрытую дверь, заглянуть в отверстие в борту. Она увидела сломанную мачту и спутанные канаты и паруса, свисающие сверху с палубы. Увидела головы моряков, снесенных за борт. А за ними – берег Африки и высокий прибой у берега, словно орудийный салют. Искалеченный корабль несло прямо на берег. С ужасом, смешанным с надеждой, девушка наблюдала за этим неумолимым сближением. С каждой секундой берег приближался, а сорвавшаяся пушка открыла перед ней дорогу к бегству. Даже сквозь дождь и пену Луиза различала очертания берега, деревья, сгибавшиеся и плясавшие на ветру, а за ними разбросанные белые здания.

Беспомощный корабль несло все ближе к берегу, и теперь Луиза различала отдельные человеческие фигуры, бегущие по краю воды; некоторые махали руками, все кричали, но ветер не давал расслышать их крики. Их подтащило так близко, что в толпе зрителей Луиза различала мужчин, женщин и детей.

Потребовалось невероятное усилие воли, чтобы оставить безопасное место за пушкой, но Луиза сделала это и поползла по наклонной палубе, перебираясь через раздавленные тела и промокшие вещи. По-прежнему по всей палубе бесцельно катались пушечные ядра, такие тяжелые, что легко могли сломать ей кости; она уворачивалась от тех, что катились близко. И наконец добралась до дыры в борту, отверстия, достаточно широкого, чтобы в него смогла проскочить лошадь. Луиза вцепилась в расколотые доски и сквозь пену всмотрелась в бушующий у берега прибой. Отец учил ее плавать и грести в озере Моои-Уитсиг. Он плыл рядом с ней, подбадривал, и она сумела переплыть озеро. Но здесь все было иначе. Она знала, что и нескольких секунд не продержится в этом водовороте безумного прибоя.

Теперь берег был так близко, что она видела лица зрителей, ожидающих крушения. Некоторые возбужденно смеялись, двое или трое детей приплясывали и махали руками над головой. Никто не испытывал сочувствия или жалости к кораблю и к тем, кто оказался на его борту в смертельной опасности. Для них это было как бой гладиаторов в Древнем Риме, к тому же прельщала возможность присвоить то, что море выбросит на берег.

Луиза видела, как со стороны крепости бегом приближается группа солдат. Их возглавлял офицер на лошади, в тусклом свете блестели знаки различия на его зелено-желтом мундире. И поняла, что даже если ей удастся добраться до берега, ее будут ждать солдаты.

Вопли и стоны женщин вокруг нее зазвучали с новой силой: все почувствовали, как корабль коснулся дна. Потом вырвался, продвинулся дальше, снова застрял, и балки корпуса содрогнулись от удара. На этот раз корпус прочно застрял в песке, и волны набросились на него, ряд за рядом, как чудовищная кавалерия. Корабль не сдавался, а волны одна за другой гулко бились в него, поднимая белые фонтаны пены. Корабль медленно поворачивался, правый борт встал выше левого. Луиза пролезла в зияющее отверстие. Она стояла во весь рост на сильно наклоненном борту. Ветер рвал ее длинные светлые волосы, облепил худое тело рваным холстом платья, подчеркнув полные и круглые груди под мокрой тканью.

Она посмотрела в сторону берега и увидела в воде головы моряков, оставивших корабль. Один добрался до мелкого места и встал, но его тут же сбила набежавшая волна. Три женщины последовали за Луизой в отверстие в борту, они цеплялись за доски, но цепи на ногах замедляли их движения. Новая волна окатила корпус, и Луиза уцепилась за рей грот-мачты, висевший рядом. Вода поднялась ей по пояс, но она держалась. Когда волна схлынула, три другие женщины исчезли, цепи утянули их вниз, в зеленую воду.

Держась за рей, Луиза снова встала на ноги. Она поднималась из пены, как Афродита, и зрителей поразило это зрелище. Молодая, красивая – и в смертельной опасности. Это гораздо интереснее казней на площади перед крепостью. Люди плясали и махали руками. Теперь сквозь ветер слабо долетали их крики:

– Прыгай, рыжая!

– Плыви, покажи, как ты плаваешь!

– Это лучше тюремной камеры, киска?

Она видела на их лицах садистскую радость, слышала жесткость в голосах. И знала, что помощи от них ждать нечего. Она подняла глаза к небу, и в это мгновение какое-то движение привлекло ее внимание.

На гребне дюны прямо напротив гибнущего корабля появился всадник. Лошадь – великолепный гнедой жеребец. Всадник сидел на нем без седла. Он снял с себя всю одежду, кроме коротких штанов. Торс у него был светлый, словно из фарфора, но сильные молодые руки солнце окрасило в цвет тщательно выделанной кожи, а ветер относил назад густые темные волосы. Он посмотрел на девушку через песок и грохочущий прибой и вдруг поднял руки над головой и помахал ей. И тут она его узнала. Изо всех сил замахала в ответ и закричала:

– Джим! Джим Кортни!

Джим с растущим ужасом наблюдал за последними минутами агонии «Золотой чайки». Немногие члены экипажа еще держались за опрокинутый корпус, потом осужденные женщины начали выбираться через разбитые орудийные порты и люки. Толпа на берегу насмехалась над ними, глядя, как они цепляются за окатываемый волнами корпус корабля. Когда женщину смывало и тяжелые цепи утаскивали ее на дно, раздавался иронический смех и зрители аплодировали. Потом киль корабля застрял в песке, и толчок сбросил большинство осужденных за борт.

Корабль все больше наклонялся, волны прибоя ударяли в него, и все больше матросов прыгало в воду. И мало кто поднимался на поверхность. На берег вынесло несколько утопленников, и зрители оттащили их подальше от воды. Едва только стало очевидно, что они мертвы, их свалили неряшливой кучей и побежали назад к воде. Первый уцелевший прошел вброд к берегу и тут же упал на колени в благодарственной молитве. На берег выбросило трех осужденных женщин; они цеплялись за обломок мачты, и он помог им уцелеть, несмотря на цепи на ногах. Солдаты из крепости вошли в воду по пояс, вытащили женщин и арестовали их. Джим видел, что одна из них тучная, со светлыми волосами. Из-под порванного платья торчали голые груди величиной с головки зеландского сыра. Отбиваясь от солдат, эта женщина выкрикнула какую-то непристойность подъехавшему полковнику Кайзеру. Кайзер наклонился в седле и саблей в ножнах так ударил ее, что она упала на колени. Но, глядя на полковника, продолжала кричать. На ее жирной щеке появился яркий пурпурный шрам.

От следующего удара она ткнулась лицом в песок, и солдаты утащили ее.

Джим в отчаянии разглядывал палубу, пытаясь отыскать Луизу, но не видел ее. Корабль высвободился из песка и опять двинулся к берегу. Потом снова прочно застрял и начал переворачиваться. Выжившие женщины скользили по наклонной палубе, одна за другой падали в воду и исчезали в глубине. Теперь корабль лежал на боку. На нем не видно было ни живой души. Наконец Джим заметил отверстие, пробитое сорвавшейся пушкой. Оно было повернуто к небу, и из него вдруг выбралась стройная женская фигура и, шатаясь, встала на ноги. С ее золотых волос текла морская вода. Разорванная одежда едва прикрывала стройное тело. Ее можно было бы принять за мальчика, если бы не полные груди. Девушка умоляюще смотрела на толпу, которая насмехалась над ней.

– Прыгай, наживка для виселицы! – кричали ей.

– Плыви! Плыви к нам, рыбка!

Джим направил на ее лицо подзорную трубу, и ему не понадобился блеск сапфировых глаз, чтобы он узнал ее. Он вскочил и побежал по песку туда, где терпеливо стоял Драмфайр. Увидев Джима, жеребец поднял голову и заржал. На бегу Джим раздевался, бросая одежду на песок. Прыгая на одной ноге, потом на другой, он стащил сапоги и остался только в штанах. Добежав до жеребца, расстегнул подпругу; седло упало на землю. Потом он вскочил на голую спину Драмфайра и направил его на дюну.

Оттуда он со страхом бросил взгляд на корабль, опасаясь, что девушку могло смыть. Но приободрился, увидев Луизу на прежнем месте, где в последний раз ее видел. Однако страшные удары прибоя разносили под ней корабль в щепы. Джим поднял руки и помахал. Девушка дернула головой, посмотрела на него, и он увидел, что она его узнала. Отчаянно замахала в ответ руками, и, хотя ветер относил ее голос, Джим по губам прочел свое имя:

– Джим! Джим Кортни!

– Хоп! Хоп! – подгонял Джим Драмфайра, и жеребец понесся вниз по склону, вздымая белый песок и приседая, чтобы удержать равновесие при скольжении по дюне. Они галопом выскочили на берег, и толпа зрителей бросилась врассыпную от копыт стремительного Драмфайра. Кайзер погнал свою лошадь вперед, чтобы перехватить Джима. Его полное, гладко выбритое лицо было строго, а страусовые перья на шляпе струились, как белый прибой. Джим большим пальцем ноги коснулся бока жеребца, и Драмфайр обогнал лошадь полковника; теперь они неслись по берегу одни.

Им навстречу поднялась разбившаяся о берег волна, но сила ее была уже истрачена. Драмфайр не колеблясь поджал передние ноги под грудь и перемахнул через белый гребень, словно через изгородь. А когда приземлился по ту сторону, не нашел дна копытами. Он поплыл, и Джим соскользнул с его спины и поплыл рядом, вцепившись пальцами в гриву. Свободной рукой он направлял жеребца к потерпевшему крушение кораблю.

Драмфайр плыл, как выдра, его ноги двигались под поверхностью в могучем ритме. Он проплыл двадцать ярдов, прежде чем следующая высокая волна ударила, накрыла их и утащила под воду.

Девушка в ужасе смотрела на это с гибнущего корабля, и даже зрители на берегу замолчали; волна схлынула, и они искали глазами всадника и лошадь. И закричали, когда из пены показались их головы. Их отнесло назад на половину завоеванного расстояния, но жеребец продолжал мощно рассекать воду, и девушка слышала, как он мерно фыркает, выпуская из ноздрей воду. Длинные темные волосы облепили Джиму лицо и плечи. Она слышала его крики в грохоте волн:

– Вперед, Драмфайр! Хоп! Хоп!

Они плыли по ледяному зеленому морю, быстро наверстывая упущенное расстояние. Пришла еще одна волна, но они перевалили через ее гребень и теперь были уже на середине между берегом и кораблем. Девушка, удерживая непрочное равновесие, стояла на краю, готовая прыгнуть в воду.

– Нет! – закричал Джим. – Еще рано! Жди!

Он видел, как вздымается на горизонте следующая волна. По сравнению с ней предыдущие казались карлицами. Подобная утесу, она казалась высеченной из малахита, отороченного кружевами белой пены. Величественно надвигаясь, она закрыла половину неба.

– Держись, Луиза! – крикнул Джим, и могучая волна обрушилась на корабль, поглотила его и, уйдя, оставила его под водой погруженным. Волна, как гигантский хищник, готовящийся к прыжку, собралась с силами. Долгие секунды лошадь и всадник плыли в ее загибающемся фронте. Они были парой насекомых, застрявших в стене зеленого стекла. Потом волна надвинулась на них, изогнулась и обрушилась лавиной, такой тяжелой, что люди на берегу почувствовали, как земля у них под ногами дрогнула. Лошадь и всадник исчезли, их утащило так глубоко, что, конечно, они не смогут подняться на поверхность.

Зрители, которые несколько секунд назад радовались победе шторма, теперь стояли охваченные ужасом, ожидая невозможного – нового появления лошади и всадника. Потом вода схлынула, обнажился корпус корабля, и зрители увидели, что девушку не смыло: свисающие снасти не позволили утащить ее в воду. Она подняла голову – с длинных волос лилась вода – и принялась отчаянно искать лошадь и всадника. Секунды тянулись и становились минутами. Пришла еще одна волна, и еще, но они были не такие высокие и сильные, как та, что поглотила всадника и лошадь.

Луизу охватило отчаяние. Она боялась не за себя. Она знала, что ей предстоит умереть, но собственное благополучие больше не казалось ей важным. Она горевала о молодом незнакомце, который отдал жизнь, пытаясь спасти ее.

– Джим, – умоляла она, – пожалуйста, не умирай!

И словно в ответ на ее призыв на поверхности снова появились две головы. Обратный ход волны, захватившей их, отнес их назад, почти к тому месту, где они исчезли.

– Джим! – закричала Луиза и вскочила. Он был так близко, что она видела, как перекашивается его лицо от усилий вдохнуть, но он смотрел на нее и пытался что-то сказать. Может, прощался, но в глубине души она уже поняла, что этот человек никогда не сдается. Даже перед лицом смерти. Он пытался выкрикнуть ей какой-то приказ, но из его горла лишь со свистом вырывалось дыхание. Лошадь снова поплыла, но когда она попыталась повернуть назад, к берегу, Джим ухватил ее за гриву и снова направил к кораблю. Он по-прежнему задыхался и голос отказывал ему, но свободной рукой сделал знак и был теперь так близко, что она видела решимость в его взгляде.

– Прыгать?! – крикнула она против ветра. – Я должна прыгнуть?

Он энергично кивнул, и она расслышала его хриплый голос:

– Прыгай!

Она оглянулась и увидела, что даже в такую отчаянную минуту он дождался промежутка между волнами, чтобы ее позвать. Луиза отбросила трос, который спас ее, сделала три быстрых шага по разбитой палубе и прыгнула за борт; платье вздулось вокруг ее талии, она отчаянно махала руками. Она ударилась о воду и ушла в глубину, чтобы почти сразу появиться. Прыгнула она, как ее учил отец, и теперь поплыла навстречу Джиму.

Джим вытянулся и схватил ее за руку. Он сдавил ее с такой силой, что Луиза подумала: он может сломать ей кости. А после того, что она пережила в Хоис-Брабанте, она решила, что никогда не позволит мужчине к себе прикоснуться. Но сейчас думать об этом было некогда. Следующая волна обрушилась на них, но Джим не разжал руку. Они снова вынырнули, Луиза задыхалась и отплевывалась, но чувствовала, как к ней возвращаются силы, как будто передаются через его пальцы. Он направил ее руку к гриве лошади и к этому времени вернул себе способность говорить.

– Не мешай ему.

Луиза поняла, о чем он, потому что знала лошадей, и не стала ложиться на спину плывущему жеребцу, отягощать его своим весом, но поплыла рядом. Теперь они направлялись к берегу, и каждая следующая волна подхватывала их и несла вперед. Зрителей на берегу захватила эта картина спасения, и толпа с ее переменчивым, как всегда, настроением разразилась приветственными криками. Все знали эту лошадь, и большинство видело скачки в день Рождества. Джима Кортни в городе хорошо знали: некоторые завидовали ему, сыну богача, другие считали слишком дерзким, но все его уважали. Теперь он сражался с морем, а большинство зрителей были моряками. И их сердца устремились к нему.

– Держись, Джим!

– Силы твоим рукам!

– Плыви, Джим, парень, плыви!

Драмфайр почувствовал под ногами дно и мощно рванул вперед. К этому времени Джим отдышался и выкашлял большую часть воды из легких. Он перебросил ногу через спину жеребца и, как только сел, протянул руку и посадил Луизу позади себя. Она обеими руками обхватила его за талию и вцепилась изо всех сил. Драмфайр вылетел на мелкое место, разбрызгивая воду, и вот они уже на берегу.

Джим видел, что полковник Кайзер скачет им наперехват, и пустил Драмфайра галопом, Кайзер скакал за ним в двадцати шагах.

– Wag, joi donder! Стой! Она беглая арестантка! Отдай ее закону!

– Я сам доставлю ее в крепость! – ответил Джим не оглядываясь.

– Нет! Она моя! Немедленно отдай эту суку!

В голосе Кайзера звучала ярость. Подстегивая Драмфайра в этой гонке по берегу, Джим думал только об одном. Он рискнул слишком многим, чтобы отдать теперь девушку в крепость, тем более Кайзеру. Слишком часто ему приходилось видеть на площади перед крепостью бичевания и казни, которые проводились под руководством Кайзера. Прадеда самого Джима пытали и казнили на этой самой площади по ложному обвинению в пиратстве.

«Ее они не получат!» – мрачно пообещал он себе. Луиза обхватила его худыми руками, и он почувствовал, как ее тело прижимается к его обнаженной спине. И хотя она умирала с голоду, промокла и дрожала от холода, соленой воды и ветра, поднятого Драмфайром, он чувствовал ее решимость и храбрость, не уступавшие его собственным.

«Эта девчонка боец, – думал он. – Я ее не отдам». И крикнул ей:

– Держись крепче, Луиза. Вываляем жирного полковника в грязи!

Хотя она ничего не ответила и он слышал, как стучат ее зубы, она крепче обхватила его и пригнулась. По тому, как она держала равновесие и приспосабливалась к движениям Драмфайра, Джим понял, что она опытная наездница.

Оглянувшись, он увидел, что расстояние между ними увеличивается. Он уже соревновался с Трухарт и знал сильные и слабые стороны кобылы полковника. Быстрая и смелая, она вполне оправдывает свое имя – «Верное сердце», но Кайзер для нее слишком тяжел. На ровной твердой поверхности она в своей стихии и, вероятно, смогла бы догнать Драмфайра, но в песке, в скалах и на любой неровной местности большая сила Драмфайра давала ему преимущество. Хотя жеребец нес двоих, Луиза легка, как ласточка, а Джим не так плотно сложен, как полковник. Но Джим знал, что не стоит недооценивать кобылу. У нее сердце львицы, и на последней миле рождественской скачки она едва не загнала Драмфайра.

«Надо выбрать маршрут, который дает нам преимущество», – решил он. Здесь, между морем и горами, он изъездил верхом каждый дюйм и знал все холмы и болота, соляные равнины и леса, где у Драмфайра будет преимущество.

– Остановитесь, jongen[7], или я буду стрелять! – послышался сзади крик, и, оглянувшись, Джим увидел, что полковник достает из кобуры на седле пистолет, отклоняясь, чтобы не задеть лошадь. С первого взгляда Джим определил, что пистолет одноствольный и что второго в кобуре нет. Не сдерживая хода, он повернул Драмфайра налево, резко подрезая кобылу, и мгновенно заставил Кайзера изменить прицел с учетом отклонения. Даже опытный солдат вроде полковника с трудом сумеет внести поправку во время скачки.

Протянув руки назад, Джим схватил Луизу за талию и перебросил девушку вперед, зажимая под мышкой и защищая своим телом. Прогремел выстрел, и Джим ощутил удар пули. Попало куда-то высоко, в плечо, но шок быстро миновал, руки сохранили силу, а чувства остроту. Джим понял: рана легкая.

«Только поцарапало», – подумал он и сказал:

– Это был его единственный выстрел.

Он сказал это, чтобы подбодрить Луизу, и снова посадил ее за собой.

– Ты ранен! – со страхом воскликнула она. По его спине текла кровь.

– Об этом побеспокоимся позже, – ответил он. – А теперь мы с Драмфайром покажем тебе кое-какие трюки.

Джим гордился собой. Только что он едва не утонул, его едва не застрелили, но он сохранил смелость и дерзость. Луиза нашла в его лице неукротимого защитника и приободрилась.

Однако, уклоняясь от выстрела, они проиграли в расстоянии, и сзади совсем близко слышался топот копыт Трухарт по песку; раздался скрежет стали – это Кайзер выхватил из ножен шпагу. Луиза оглянулась и увидела, что он стоит в стременах, высоко подняв шпагу над головой, но перемещение центра тяжести сбило кобылу с ноги, и она споткнулась. Кайзер покачнулся, схватился за луку седла, чтобы удержать равновесие, и Драмфайр вырвался вперед. Джим пустил его вверх по склону высокой дюны, и здесь начало сказываться преимущество жеребца в силе. Он продвигался мощными скачками, выбрасывая песок из-под копыт. Под тяжестью полковника Трухарт на подъеме начала отставать.

Они поднялись на вершину и начали спускаться с противоположной стороны. У подножия дюны начиналась ровная местность, простиравшаяся до самого края лагуны. Луиза оглянулась.

– Он перезаряжает пистолет.

В ее голосе звучала тревога. Кайзер загонял пулю в ствол.

– Посмотрим, нельзя ли подмочить его порох, – ответил Джим.

Они добрались до края лагуны и бросились в воду.

– Плыви, – приказал Джим, и Луиза соскользнула со спины жеребца и поплыла рядом с ним. Оба оглянулись, когда Кайзер доскакал до лагуны и остановил кобылу. Он соскочил с нее и поджег порох на полке пистолета. Потом взвел курок и нацелил пистолет через открытую воду. Взметнулся столб белого порохового дыма. Пуля просвистела над их головами на расстоянии вытянутой руки.

– Теперь можешь бросать в нас сапоги! – крикнул Джим, и Кайзер гневно топнул. Джим надеялся, что сейчас он откажется от преследования. Даже в гневе он должен понять, что Трухарт тяжело нагружена, а они почти голые и на Драмфайре нет седла. Кайзер принял решение. Он сел верхом и в тот миг, когда Драмфайр выбрался на противоположный болотистый берег, направил кобылу в воду.

Джим сразу повернул жеребца параллельно берегу и, держась мягкой поверхности, позволил идти быстрым шагом.

– Нам нужно дать Драмфайру передохнуть, – сказал он бежавшей за ним Луизе. – Это плавание к кораблю любую лошадь лишило бы сил.

Он наблюдал за преследователями. Трухарт добралась только до середины лагуны.

– Кайзер потратил много времени на выстрелы. Но одно очевидно: со стрельбой покончено. Сейчас весь его порох промок.

– Вода смыла кровь с твоей раны, – сказала Луиза, легко дотрагиваясь до его спины. – Теперь я вижу, что рана легкая, поверхностная, слава Богу.

– Надо беспокоиться о тебе, – ответил Джим. – Ты кожа да кости, ни одного фунта плоти. Долго ли ты сможешь бежать на своих тощих ногах?

– Сколько и ты, – вспыхнула она, и на ее щеках вспыхнули гневные красные пятна.

Он, ничуть не раскаиваясь, улыбнулся.

– Еще до конца дня тебе придется это доказать. Кайзер переправился.

Далеко позади Трухарт вышла из лагуны, и Кайзер, с чьей одежды потоком стекала вода, сел верхом и пустил лошадь по берегу за ними. Он заставил кобылу идти галопом, но из-под ее копыт летели тяжелые комья почвы, и сразу стало ясно, что дается ей это нелегко. Джим держался болотистой местности именно для того, чтобы подвергнуть испытанию силы Трухарт.

– Садись! – Джим подхватил Луизу, посадил на спину лошади и побежал рядом. Он крепко держался за гриву, так что жеребец тащил его, и легко поспевал за ними, щадя силы животного. Время от времени он оглядывался, оценивая расстояние. Теперь можно позволить Кайзеру немного приблизиться. Драмфайр с Луизой на спине шел легко, в то время как кобыла сжигала силы в этом безрассудном преследовании.

Через полмили начал сказываться вес Кайзера, и Трухарт перешла на шаг. Их разделяло расстояние пистолетного выстрела. Джим заставил жеребца пойти медленнее, чтобы расстояние оставалось неизменным.

– Спуститесь на землю, ваша милость, – сказал Джим Луизе. – Дадим Драмфайру еще передышку.

Луиза легко спрыгнула, но сердито огрызнулась:

– Никогда не называй меня так.

Она вспомнила насмешки женщин на корабле.

– Может, лучше называть тебя Ежик? – спросил он. – Видит Бог, колючек у тебя предостаточно.

«Должно быть, Кайзер совсем устал, – подумал Джим, – потому что не слезает с лошади, не снимает с нее свой вес».

– С ними почти покончено, – сказал он Луизе.

Он знал, что впереди, все еще в пределах территории поместья Кортни, лежит соляная равнина, которая называется Большая Белая Гроота. Именно туда он заманивал Кайзера.

– Он приближается, – предупредила Луиза. Она видела, что Кайзер гонит кобылу галопом. Кобыла мужественно повиновалась его хлысту.

– Садись верхом! – приказал Джим.

– Я могу бежать столько же, сколько ты.

И она вызывающе мотнула волосами с кристалликами соли.

– Во имя Иисуса, женщина, неужели тебе обязательно надо перечить?

– А тебе обязательно надо богохульствовать? – парировала она, но позволила подсадить себя на спину жеребца. Они двинулись дальше. Через милю Трухарт перешла на шаг, и они смогли сделать то же самое.

– Там начинается соль.

Джим показал вперед. Даже в бурю, при низких грозовых тучах, равнина сверкала как зеркало.

– Она кажется плоской и твердой.

Луиза всматривалась, заслонив глаза от света.

– Это только кажется: под твердой коркой – каша. С этим толстым голландцем и всем снаряжением на спине Трухарт будет проваливаться через каждые несколько шагов. Равнина шириной почти три мили. Еще до того как они переберутся, у них не останется сил и… – он посмотрел на небо, – к тому времени стемнеет.

Солнце, хотя его скрывали тучи, должно быть, спустилось к горизонту, и тьма наступала быстро. Джим вел Драмфайра по плоской соляной равнине, девушка шла рядом. На краю леса они остановились и оглянулись.

На белой поверхности видны были отпечатки копыт Драмфайра, как длинная нитка черных бус. Даже для него переход по этой равнине оказался тяжелым испытанием. Далеко позади виднелась маленькая фигура на кобыле. Два часа спустя Трухарт с Кайзером на спине проломила соляную корку и провалилась в зыбучие пески под ней. Джим остановился и смотрел, как Кайзер вызволяет лошадь. Ему хотелось повернуть и помочь. Такое смелое красивое животное… ему тяжело было смотреть, как она, выбившись из сил, застревает в грязи. Но тут он вспомнил, что он безоружен и почти раздет, а у Кайзера сабля и он отличный фехтовальщик. Джим не раз видел, как он с кавалеристами упражняется на площади перед крепостью. Пока он колебался, Кайзер сумел вытащить кобылу из грязи и продолжил преследование.

Теперь он шел за ними. Джим нахмурился.

– Если и есть подходящее время для встречи с Кайзером, то когда он выйдет из соли. Он устанет, а у меня в темноте будет преимущество внезапности. Но у него шпага, а у меня ничего, – бормотал Джим.

Луиза коротко взглянула на него, скромно отвернулась и сунула руку под подол платья. Нашла кинжал с роговой рукоятью, который спрятала в сумке на талии, и, ни слова не говоря, протянула Джиму. Он удивленно взглянул, потом рассмеялся, узнав кинжал.

– Беру назад все, что говорил о тебе. Ты настоящая морская разбойница, и ведешь себя так же.

– Следи за своим богохульным языком, Джим Кортни, – ответила Луиза, но в ее упреке не было жара. Она слишком устала, чтобы спорить, да и комплимент был приятный. И когда она отвернулась, на губах ее играла осторожная улыбка. Джим увел Драмфайра глубже в лес, и она последовала за ними. Через несколько сотен шагов, в самой густой части леса, он стреножил жеребца и сказал Луизе:

– Теперь можешь отдохнуть.

На этот раз она без возражений опустилась на густую опавшую листву, свернулась клубком, закрыла глаза. Ей казалось, что у нее не хватит сил снова встать. Не успела эта мысль промелькнуть в ее голове, как Луиза крепко уснула.

Джим немного подождал, восхищаясь внезапно ставшими безмятежными чертами. Теперь девушка походила на спящего ребенка. Продолжая смотреть на нее, Джим раскрыл нож и попробовал лезвие на пальце. Потом наконец оторвался и побежал обратно, на край леса. Держась в укрытии, он всмотрелся в темнеющую соляную равнину. Кайзер упрямо продолжал приближаться, ведя кобылу.

«Неужели он никогда не сдастся?» – подумал Джим с некоторым восхищением. Потом огляделся, выбирая место рядом со следами Драмфайра, чтобы получше спрятаться. Выбрал полоску густых кустов, заполз в нее и присел, сжимая в руке нож.

Кайзер достиг края равнины и выбрался наконец на прочную почву. К этому времени уже настолько стемнело, что, хотя Джим слышал его хриплое дыхание, сам полковник оставался просто темным пятном. Он шел медленно, ведя кобылу, и Джим позволил ему миновать свое укрытие. Потом выбрался из кустов и пошел за ним. Звуки, которые он мог производить, заглушал топот копыт кобылы. Он сзади обхватил рукой горло полковника, одновременно прижимая острие ножа к мягкой коже за ухом.

– Я убью вас, если вы меня вынудите! – рявкнул он, стараясь говорить яростно.

Кайзер замер от неожиданности. Потом обрел дар речи.

– Вам это не сойдет с рук, Кортни. Вам некуда бежать. Отдайте женщину, и я договорюсь с вашим отцом и губернатором ван де Виттеном.

Джим вытащил шпагу из ножен на поясе Кайзера. Потом отпустил его горло и сделал шаг назад, но при этом острие шпаги прижимал к груди полковника.

– Раздевайтесь! – приказал он.

– Вы молоды и глупы, Кортни, – холодно ответил Кайзер. – Я постараюсь не забывать об этом.

– Сначала рубашку, – продолжал Джим. – Потом сапоги и штаны.

Кайзер не шевелился. Джим кольнул его в грудь, и полковник наконец неохотно начал расстегивать рубашку.

– Чего вы добиваетесь? – спросил он, снимая рубашку. – Это какое-то мальчишеское представление о рыцарстве? Эта женщина – осужденная преступница. Вероятно, проститутка или убийца.

– Скажете это еще раз, полковник, и я разрежу вас, как молочного поросенка.

На этот раз Джим кольнул до крови. Полковник сел, чтобы снять сапоги и штаны. Джим сунул их в седельную сумку Трухарт. Затем, прижимая острие шпаги к спине Кайзера, провел полковника – босого, в одном белье – к краю соляной равнины.

– Идите по своим следам, полковник, – сказал он, – и к завтраку будете в крепости.

– Послушайте меня, jongen, – сказал Кайзер высоким взвинченным голосом. – Я приду за вами. И когда вас повесят на площади, обещаю, что это будет происходить медленно.

– Если будете и дальше болтать, полковник, пропустите завтрак, – улыбнулся Джим. – Лучше ступайте-ка восвояси.

Он смотрел, как Кайзер идет по соляной поверхности. Неожиданно ветер разогнал тяжелые тучи, полная луна отразилась от корки соли и стало светло как днем. Видны были даже тени ног Кайзера. Джим смотрел ему вслед, пока полковник не превратился в темное пятно на горизонте, и понял, что возвращаться тот не станет. Сегодня по крайней мере. «Но мы не в последний раз видели доблестного полковника, – подумал он, – можно не сомневаться». Он подбежал к Трухарт и отвел ее в лес. Разбудил Луизу.

– Вставай, Ежик. Нас ждет долгое путешествие, – сказал он девушке. – Завтра к этому времени за нами будет идти кавалерийский эскадрон во главе с Кайзером.

Когда она сонно села, он прошел к Трухарт. К седельной сумке был привязан шерстяной кавалерийский плащ.

– В горах будет холодно, – предупредил он Луизу. Она еще не вполне проснулась и не сопротивлялась, когда он набросил плащ ей на плечи. Потом отыскал сумку полковника с продуктами. В ней лежали ломоть хлеба, кусок сыра, несколько яблок и бутылка вина.

– Полковник любит поесть.

Джим бросил девушке яблоко, и та съела его целиком, вместе с сердцевиной и косточками.

– Слаще меда, – сказала она с набитым ртом. – Никогда ничего подобного не пробовала.

– Прожорливый маленький Ежик, – насмешливо сказал он, и она в ответ дерзко улыбнулась ему. Мало кто мог долго сердиться на Джима. Он присел перед ней на корточки, складным ножом отрезал кусок хлеба и положил на него сыр. Она съела с жадностью. Он смотрел на ее лицо в лунном свете. Она казалась похожей на фею.

– А ты? – спросила она. – Не будешь?

Он покачал головой: уже решил, что на них обоих не хватит, а девушка изголодалась.

– Где ты научилась так хорошо говорить по-английски?

– Моя мама из Девона.

– Вот это да! Да и мы оттуда. Мой прапрапрадед был вроде как герцогом.

– Мне называть тебя герцогом?

– Подойдет, пока я не придумаю что-нибудь получше, Ежик.

Она не могла ответить, потому что опять откусила хлеба с сыром. Пока она ела, он разобрал остальное имущество Кайзера. Примерил вышитую золотом рубашку.

– Войдем мы оба, зато тепло.

Штаны также были широки Джиму, но он подвязал их седельным ремнем. Потом примерил сапоги.

– Ну, хотя бы это мне впору.

– В Лондоне я видела пьесу «Оловянный солдатик», – сказала Луиза. – Ты сейчас похож на него.

– Ты была в Лондоне? – На Джима это произвело впечатление. Лондон – центр мироздания. – Ты должна все мне рассказать, как только у нас будет такая возможность.

Потом он провел лошадей к колодцу на краю соляной равнины, где поили скот. Они сами выкопали с Мансуром этот колодец два года назад. Вода в нем была пресная, и лошади жадно пили. Вернувшись с лошадьми, Джим увидел, что Луиза снова спит, укрывшись плащом. Он присел рядом и разглядывал в лунном свете ее лицо, чувствуя под ребрами странную пустоту. Позволил ей еще немного поспать, а сам покормил лошадей из мешка с зерном, который тоже нашелся у полковника.

Потом стал отбирать необходимое из пожитков Кайзера. Пистолет изящный, а в кожаной кобуре небольшой мешок с шомполом и прочими принадлежностями. Шпага из хорошей стали. В кармане рубашки Джим нашел золотые часы и кошелек со множеством серебряных гульденов и несколькими золотыми дукатами. В заднем кармане – медный ящичек с кремнем, кресалом и клочками ткани для растопки.

«Если я краду его лошадь, могу взять и золото», – сказал себе Джим. Однако забирать самые ценные пожитки Кайзера он не захотел, поэтому сложил золотые часы и медали в одну из седельных сумок и оставил на заметном месте посреди поляны. Он знал, что завтра Кайзер вернется сюда со следопытами-бушменами и обнаружит свои вещи. «Интересно, будет он мне благодарен?» Джим мрачно улыбнулся. Его несла по волнам какая-то безрассудная неизбежность. Он знал, что повернуть назад невозможно. Все решено. Джим снова надел седло на Трухарт и склонился к Луизе. Та свернулась под плащом в клубок. Он осторожно погладил ее по волосам.

Она открыла глаза и посмотрела на него.

– Не трогай меня так, – прошептала она. – Никогда больше не трогай меня так.

Голос ее был полон такой ненависти и горечи, что он отшатнулся. Несколько лет назад Джим поймал детеныша дикой кошки. Несмотря на все свое терпение, он так и не сумел приручить его. Котенок рычал, кусался, царапался. В конце концов пришлось отнести его в вельд и там оставить. Может, эта девушка такая же.

– Мне нужно было тебя разбудить, – сказал он. – Пора уходить.

Она сразу встала.

– Садись на кобылу, – приказал Джим. – У нее нежные губы и мягкий характер, но она резва, как ветер. – Он подсадил девушку в седло, и она взяла повод и плотнее закуталась в плащ. Джим протянул ей остатки хлеба и сыра. – Можешь поесть по дороге. – Она ела все так же жадно, и Джим подумал: сколько же нужно было голодать, чтобы превратиться в такое голодное, обозленное существо? И усомнился в своей способности помочь ей или спасти ее. Но он отбросил эти сомнения и улыбнулся. Он считал, что улыбается примирительно. Однако ей улыбка показалась высокомерной. – Когда доберемся до Маджубы, Зама вернется с охоты. Надеюсь, он наполнит котел до краев. В состязании в еде с добрым полковником я бы поставил на тебя. – Он сел на Драмфайра. – Но вначале нужно кое-что здесь сделать.

Он двинулся быстрым шагом в сторону Хай-Уэлда, но далеко обогнул поместье. Было уже за полночь, но Джим все же не хотел случайно наткнуться на отца или дядю Дориана. Новости о его проделке достигли их ушей почти в тот же миг, как он вытащил девушку из моря. Среди зрителей на берегу он видел много слуг и освобожденных рабов из поместья. И не мог теперь встречаться с отцом. «Тут мы сочувствия не дождемся, – думал он. – Отец попытается заставить меня отдать Луизу полковнику». Джим направился к строениям на краю загона. Спешился под деревьями и протянул повод Драмфайра Луизе.

– Оставайся здесь. Я скоро вернусь.

Он подошел к самой большой хижине с обмазанными глиной стенами и свистнул. Последовала долгая пауза, потом за овчиной, которая закрывала окно вместо занавески, загорелась лампа. Зловонную ткань откинули, и из окна подозрительно высунулась темная голова.

– Кто здесь?

– Баккат, это я.

– Сомойя! – На лунный свет вышел человек в грязном одеяле, обернутом вокруг пояса. Маленький, как ребенок, кожа блестела в лунном свете янтарем. У него были плоские черты и своеобразные, по-азиатски раскосые глаза. Это бушмен, способный выслеживать сбежавшее животное на расстоянии в пятьдесят лиг по пустыне и горам, в бурю и дождь. Он улыбнулся Джиму, и его глаза почти скрылись в сетке морщин. – Да улыбнется тебе Кулу-Кулу, Сомойя.

– И тебе тоже, старый друг. Созови остальных пастухов. Соберите стада и прогоните их по всем дорогам. Особенно по дорогам, ведущим на восток и на север. Я хочу, чтобы они выглядели как вспаханное поле. Никто не должен увидеть мои следы, когда я уйду, даже ты. Понял?

Баккат рассмеялся.

– О, ja, Сомойя. Я тебя хорошо понял. Мы все видели, как толстый солдат гнался за тобой, когда ты увозил красивую девушку. Не волнуйся! К утру не останется ни одного твоего следа.

– Молодчина! – Джим похлопал его по спине. – Я ухожу.

– Я знаю, куда ты собрался. Пойдешь по Дороге Грабителей? – Дорога Грабителей – легендарный путь спасения, по которому уходили из колонии беглецы и преступники. – Никто не знает, куда она ведет, потому что никто не вернулся. Духи предков разговаривали со мной сегодня ночью, и моя душа жаждет дикого приволья. У тебя найдется для меня место?

Джим рассмеялся.

– Иди со мной, буду рад тебе, Баккат. Я знаю, что ты сможешь найти меня где угодно. Ты выследил бы призрак на раскаленных камнях ада. Но сначала сделай то, что должен сделать здесь. Скажи отцу, что со мной все в порядке. Скажи матери, что я ее люблю.

И он побежал назад, туда, где ждали Луиза и лошади.

Они выступили в путь. Буря утихла, ветер улегся, закатная луна склонилась к горизонту, прежде чем они добрались до подножия холмов. Джим остановился у стекающего с них ручья.

– Здесь мы отдохнем и напоим лошадей, – сказал Джим Луизе. Он не предложил ей помощь, но она спрыгнула легко, как кошка, и повела кобылу поить. У них с Трухарт как будто уже установилось взаимопонимание. Потом Луиза одна пошла в буш. Он хотел крикнуть ей вслед, предупредить, чтобы не уходила далеко, но сдержался.

Винная фляжка полковника наполовину опустела. Джим улыбнулся и встряхнул ее. «Кайзер, должно быть, прикладывался к ней с самого утра», – подумал он и пошел к ручью, чтобы разбавить содержимое. Он слышал, как девушка пробирается через кусты и, все еще не видная за камнями, спускается к воде. Послышался всплеск.

– Черт меня побери, если эта безумная женщина не вздумала купаться.

Он покачал головой и вздрогнул при этой мысли. В горах все еще лежит снег, и ночь холодная. Вернувшись, Луиза села на камень на краю пруда – не слишком близко к нему, но и не слишком далеко. Волосы ее были влажны, и она принялась их расчесывать. Он узнал гребень из черепахи. Подошел к ней и протянул фляжку с вином. Девушка немного подождала, потом отпила.

– Это было приятно, – сказала она, словно предлагая мир, и продолжила расчесывать волосы, ниспадавшие почти до пояса. Он молча смотрел, но Луиза больше не глядела в его сторону.

Над водой на бесшумных крыльях пролетела рыбачащая сова, как гигантский мотылек. Охотясь в последних лучах луны, она выхватила из воды маленькую желтую рыбу и села на ветку сухого дерева на противоположном берегу. Рыба дергалась в ее когтях, сова вырывала из ее спины куски мяса.

Луиза отвернулась. А когда заговорила, ее голос звучал негромко, слабый акцент стал заметнее.

– Не думай, что я не благодарна тебе за заботу. Я знаю, ты рискуешь жизнью и, может быть, большим, чтобы помочь мне.

– Да ты пойми – у меня дома целый зверинец, – легко ответил он. – Нужно было только небольшое добавление. Маленький ежик.

– Пожалуй, ты имеешь право называть меня так, – сказала она и снова отпила из фляжки. – Ты ничего обо мне не знаешь. Того, что я пережила, тебе никогда не понять.

– Ну, кое-что о тебе я знаю. Я видел, ты храбрая и решительная. Видел, каково было и как пахло на борту «Золотой чайки». Может, я и смогу понять, – ответил он. – Во всяком случае постараюсь.

Он повернулся к ней и почувствовал, как сжалось сердце: по ее щекам катились слезы, серебряные в лунном свете. Ему хотелось броситься к ней и крепко обнять, но он помнил ее слова: «Никогда больше не трогай меня так».

Вместо этого он сказал:

– Нравится тебе или нет, но я твой друг. И хочу понять.

Ладонью маленькой изящной руки она вытерла щеки и сидела, сгорбившись под плащом, бледная и безутешная.

– Но одно я должен знать, – сказал Джим. – У меня есть двоюродный брат по имени Мансур. Он мне ближе родного брата. Он сказал, что, может быть, ты убийца. Это жжет мне душу. Я должен знать. Ты убийца? Поэтому ты оказалась на борту «Золотой чайки»?

Она медленно повернулась к нему и обеими руками развела волосы, чтобы он мог видеть ее лицо.

– Мои родители умерли во время чумы. Я своими руками выкопала их могилы. Клянусь тебе, Джим Кортни, своей любовью к ним и могилами, в которых они лежат, что я не убийца.

Он с облегчением вздохнул.

– Я тебе верю. Можешь больше ничего не рассказывать.

Она снова отпила и протянула фляжку ему.

– Больше не давай мне. Это размягчает сердце, а я должна быть сильной, – сказала она. Они сидели молча. Джим уже собирался сказать, что им нужно углубиться в горы, но она вдруг прошептала – так тихо, что он засомневался, заговорила ли она. – Был мужчина. Богатый и влиятельный мужчина, которому я верила, как когда-то верила отцу. Он делал со мной такое, что я не хочу никому рассказывать.

– Не нужно, Луиза. – Он протянул руку, чтобы остановить ее. – Не говори.

– Я тебе обязана жизнью и свободой. Ты имеешь право знать.

– Пожалуйста, перестань. – Ему хотелось вскочить и убежать в кусты, чтобы не слышать ее слов. Но он не мог шевельнуться. В этот момент он был уже как под гипнозом, как мышь перед раскачивающейся коброй.

Все тем же детским, спокойным тоном она продолжила:

– Я не стану рассказывать тебе, что он со мной делал. И никому не расскажу этого. Но теперь я не могу позволить прикоснуться к себе ни одному мужчине. Когда я попыталась сбежать от него, он приказал своим слугам спрятать в моей комнате драгоценности. Потом их нашли. Меня отвели в суд в Амстердаме. Моего обвинителя даже не было в зале суда, когда меня приговорили к пожизненной каторге. – Оба долго молчали. Потом Луиза снова заговорила: – Теперь ты знаешь обо мне все, Джим Кортни. Знаешь, что я грязная, сломанная и выброшенная игрушка. Что ты теперь хочешь делать?

– Я хочу убить его, – сказал наконец Джим. – Если я когда-нибудь встречу этого человека, я его убью.

– Я говорила с тобой честно. И ты говори со мной честно. Будь уверен в том, чего хочешь. Я сказала, что не позволю ни одному мужчине прикоснуться к себе. Сказала, кто я. Хочешь отвезти меня назад на Добрую Надежду и отдать полковнику Кайзеру? Если да, я готова вернуться с тобой.

Он не хотел, чтобы она видела его лицо. С самого раннего детства никто не видел его плачущим. Джим вскочил и пошел седлать Трухарт.

– Пойдем, Ежик. До Маджубы дорога не близкая. У нас больше нет времени на пустую болтовню.

Она послушно подошла и села верхом. Он провел ее в глубокое ущелье в горах и вверх по крутому склону. По мере подъема становилось все холоднее, и на рассвете солнце окрасило вершины гор в призрачный розовый цвет. Меж скал блестели полоски нерастаявшего снега.

Уже в конце утра они остановились на вершине, на краю линии деревьев, и посмотрели вниз, в скрытую долину. Среди скал на покрытом осыпью склоне виднелся полуразвалившийся дом. Луиза его не заметила бы, если бы не тонкий столб дыма, поднимавшийся из отверстия в тростниковой крыше, и не мулы в краале за каменной стеной.

– Маджуба, – сказал Джим, натягивая повод. – Место Голубей, а это Зама. – На солнце вышел высокий молодой человек в набедренной повязке и посмотрел на них. – Мы с ним вместе всю нашу жизнь. Думаю, он тебе понравится.

Зама помахал и побежал по склону им навстречу. Джим соскочил со спины Драмфайра, чтобы поприветствовать Заму.

– Кофе есть? – спросил он.

Зама посмотрел на девушку на лошади. Несколько мгновений они изучали друг друга. Высокий юноша, с сильной мускулистой фигурой, с широким сильным лицом и очень белыми зубами.

– Я вижу тебя, мисс Луиза, – сказал он наконец.

– И я вижу тебя, Зама, но откуда ты знаешь мое имя?

– Сомойя сказал. А ты откуда знаешь, как меня зовут?

– Тоже он сказал. Большой болтун, верно? – И они оба рассмеялись. – Но почему ты называешь его Сомойя? – спросила девушка.

– Так его назвал мой отец. Это означает Дикий Ветер, – ответил Зама. – Дует, когда вздумается. Точно как ветер.

– И в какую сторону он дует сейчас? – спросила Луиза, глядя на Джима с легкой насмешливой улыбкой.

– Посмотрим, – рассмеялся Зама. – Но точно туда, куда мы меньше всего ожидаем.

Полковник Кайзер во главе десяти солдат продвигался по двору Хай-Уэлда. Следопыт-бушмен бежал рядом с головой лошади. Кайзер встал в стременах и крикнул в сторону главной двери склада:

– Минхеер Том Кортни! Выйдите немедленно!

Из всех дверей и окон высунулись головы, белые и черные – дети и освобожденные рабы круглыми от удивления глазами смотрели на полковника.

– Я по срочному делу компании, – снова крикнул Кайзер. – Ну, без дураков, Том Кортни!

Том вышел из высокой двери склада.

– Стефанус Кайзер, мой дорогой друг! – радостно воскликнул он, поднимая на лоб очки в металлической оправе. – Добро пожаловать.

Эти двое немало вечеров провели вместе в таверне «Русалка». Долгие годы они оказывали друг другу различные услуги. Только в прошлом месяце Том нашел для любовницы Кайзера нитку жемчужных бус по выгодной цене, а Кайзер постарался, чтобы с одного из слуг Тома были сняты обвинения в пьянстве и буйстве.

– Входите! Входите! – Том гостеприимно развел руками. – Жена принесет кофе. Или предпочитаете фруктовое вино? – Он крикнул через двор в кухню: – Сара Кортни! У нас почетный гость.

Сара вышла на террасу.

– Полковник! Какой приятный сюрприз!

– Может и сюрприз, – строго ответил Кайзер, – но сомневаюсь, что приятный, мефрау. У вашего сына Джима серьезные неприятности с законом.

Сара сняла передник, подошла к мужу и встала рядом с ним. Он мощной рукой обнял ее за талию. В этот миг из тени склада вышел Дориан Кортни, стройный и элегантный, с густыми рыжими волосами, убранными под зеленый тюрбан, и встал по другую сторону от брата. Вместе эти трое представляли собой внушительное зрелище.

– Заходите в дом, Стефанус, – повторил Том. – Поговорим там.

Кайзер решительно покачал головой.

– Вы должны сказать мне, где скрывается ваш сын Джеймс Кортни.

– Я думал, вы мне это скажете. Вчера вечером весь мир и его братья видели, как вы гнались за Джимом по дюнам. Он снова опередил вас, Стефанус?

Кайзер вспыхнул и поерзал на взятом у кого-то седле. Запасной мундир жал под мышками. Всего несколько часов назад он вернул себе медали и звезду Святого Николая – они лежали в седельной сумке, которую его следопыт-бушмен нашел на краю соляной равнины. Полковник нацепил медали криво. Он коснулся кармана, желая удостовериться, что золотые часы на месте. Его штаны готовы были лопнуть по швам. Обычно он гордился собой, и нынешний беспорядок в одежде и ее неудобство усиливали унижение, виной которому был Джим Кортни.

– Ваш сын скрылся с беглой преступницей. Он украл лошадь и другие ценности. Предупреждаю: за все это полагается повешение. У меня есть основания считать, что беженцы прячутся здесь, в Хай-Уэлде. Мы шли сюда по их следам от соляной равнины. Я собираюсь обыскать все здания.

– Хорошо! – кивнул Том. – А когда закончите, моя жена приготовит вам и вашим солдатам чем подкрепиться. – Солдаты спешивались и обнажали сабли, а Том продолжил: – Но, Стефанус, предупредите своих головорезов, чтобы оставили моих девушек в покое, иначе действительно дойдет до повешения.

Все трое Кортни отступили в прохладную тень склада, пересекли широкий мощеный двор и прошли к конторе. Том опустился в кожаное кресло у погасшего камина. Дориан, поджав ноги, сел на кожаную подушку у дальней стены. В своем зеленом тюрбане и вышитом халате он походил на восточного властителя, кем и был когда-то. Сара закрыла дверь, но осталась стоять возле нее, чтобы не дать подслушать. Ожидая, пока заговорит Том, она разглядывала братьев. Трудно было представить себе менее похожих родственников: Дориан строен, элегантен, невероятно красив, а Том большой, прочный и грубовато-добродушный. Его сила даже столько лет спустя поражала ее.

– Я с удовольствием свернул бы щенку шею. – Приятная улыбка на лице Тома сменилась выражением ярости. – Кто знает, во что он нас втянул?

– Ты когда-то тоже был молод, Том Кортни, и всегда оказывался по уши в злоключениях. – Сара ласково улыбнулась ему. – Почему, по-твоему, я в тебя влюбилась? Вовсе не за твою красоту.

Том пытался сдержать улыбку.

– Это было совсем другое, – объявил он. – Я никогда не напрашивался на неприятности.

– Конечно, не напрашивался, – подтвердила его жена. – Ты просто хватал их обеими руками.

Том подмигнул ей и повернулся к Дориану:

– Как, должно быть, хорошо иметь послушную, уважительную жену, такую как Ясмини. – Но сразу стал серьезен. – Баккат еще не вернулся? – Пастух послал одного из своих сыновей, чтобы рассказать Тому о ночном приходе Джима. – Именно так поступил бы и я. Джим, может, и необуздан, как ветер, но он не дурак, – сказал он Саре.

– Нет, – ответил Дориан, – Баккат с остальными пастухами все еще гонит стада по всем дорогам по эту сторону гор. Даже бушмен Кайзера не сможет отыскать следы Джима. Думаю, Джиму удастся уйти. Но куда?

В поисках ответа оба посмотрели на Сару.

– Он все тщательно продумал, – сказала она. – Я видела, как он день назад уводил мулов. Кораблекрушение могло быть счастливой случайностью, но он так или иначе собирался снять девушку с корабля.

– Проклятая бабенка! Почему всегда и во всем виноваты женщины? – возопил Том.

– Уж кому-кому, а тебе не следовало об этом спрашивать, – ответила ему Сара. – Ты похитил меня, увел от родного очага, когда мушкетные пули свистели у нас над головами. Не пытайся разыгрывать передо мной святошу, Том Кортни!

– Милостивое небо, нет! Я почти забыл об этом. Но ведь мы славно повеселились, правда, моя красавица? – Он наклонился и ущипнул Сару за ягодицу. Она шлепнула его по руке, а он невозмутимо продолжал: – Но эта женщина, с которой Джим, – кто она? Тюремная шлюха? Преступница? Воровка? Сводня? Кто знает, кого себе выбрал этот олух?

Дориан с добродушным выражением следил за этой перепалкой, раскуривая кальян. Эту привычку он приобрел в Аравии. Но вот он достал изо рта мундштук слоновой кости и сухо заметил:

– Я разговаривал с десятком людей, которые были на берегу и всё видели. Возможно, она – все перечисленное, но только не шлюха. – Он выпустил облако ароматного дыма. – Говорят о ней разное. Катенг говорит, что она прекрасный ангел, Литила – что она золотая принцесса. Баккат сказал, что она прекрасна, как богиня дождя.

Том насмешливо фыркнул.

– Богиня дождя на тонущем тюремном корабле? Скорее нектарница, вылупившаяся из яйца канюка. Но куда Джим повел ее?

– Со вчерашнего дня никто не видел Заму. Я не видела, как он уходит, но, думаю, Джим отослал парня с мулами куда-нибудь дожидаться его, – предположила Сара. – Зама сделает все, о чем попросит его Джим.

– Джим говорил с Баккатом о Дороге Грабителей, – добавил Дориан, – и велел ему замести следы на всех дорогах на север.

– Дорога Грабителей – выдумки, – решительно сказал Том. – В этой местности нет никаких дорог.

– Но Джим в это верит. Я слышала, как он обсуждал это с Мансуром, – сказала Сара.

Том встревожился.

– Это безумие. Ребенок и шлюха-арестантка с пустыми руками отправляются в дикую глушь? Да они и неделю не продержатся.

– С ними Зама, и вряд ли у них пустые руки. Джим прихватил шесть груженых мулов, – сказал Дориан. – Я проверил, чего не хватает на складах. Он хорошо отбирал. У них снаряжение и продовольствие для долгого пути.

– Он даже не попрощался. – Том покачал головой. – Мой сын, мой единственный сын, и даже не попрощался.

– Он немного спешил, брат, – заметил Дориан.

Сара сразу встала на защиту сына:

– Он послал нам сообщение с Баккатом. Он нас не забыл.

– Это не то же самое, – тяжело сказал Том. – Ты знаешь, что он может никогда не вернуться. Он закрыл за собой эту дверь. Стоит ему показаться в колонии, Кайзер поймает его и повесит. Нет, будь прокляты мои глаза, я должен его увидеть. Еще всего раз. Он такой дикий и упрямый! Я должен дать ему наставления.

– Ты все последние девятнадцать лет даешь ему наставления, – сухо сказал Дориан. – И смотри, куда они завели.

– Где он встречается с Замой? – спросила Сара. – Там они и будут.

Том подумал и улыбнулся.

– Он может пойти только в одно место, – решительно сказал он.

Дориан кивнул.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – ответил он Тому. – Самое подходящее место, чтобы спрятаться, – Маджуба. Но мы не смеем направляться туда. Кайзер будет следить за нами, как леопард возле водопоя. Если кто-нибудь из нас покинет Хай-Уэлд, он пустит за нами эту свою маленькую желтую ищейку, и мы приведем его прямо к Маджубе и к Джиму.

– Если мы хотим найти его, это нужно сделать быстро, иначе Джим уйдет из Маджубы. У них достаточно вьючных животных. И еще Драмфайр и кобыла Кайзера. Джим может быть на полпути к Тимбукту, прежде чем мы его догоним.

Тут послышался топот сапог и по всему складу разнеслись громкие мужские голоса.

– Люди Кайзера обыскали дом. – Сара посмотрела на дверь. – Берутся за мастерские и пристройки.

– Пожалуй, надо присмотреть за этими разбойниками, – Дориан встал, – пока они не начали грабить.

– Решим, что делать, когда Кайзер уйдет, – сказал Том, и они через главную дверь вышли в большое помещение склада.

Четверо солдат бесцельно перебирали груду вещей. Бесплодная охота их явно утомила. Длинное помещение было заполнено до самых потолочных балок желтого дерева. Если проверять тщательно, придется переместить множество тонн товаров, загромождающих склад. Здесь были тюки шелка из Китая и хлопка из Индии, мешки кофейных зерен и гуммиарабика с Занзибара и других портов за Ормузским Рогом; множество древесины: тик, сандал, эбеновое дерево; горы сверкающей чистой меди, отлитой в виде больших колес, которые армии рабов тащили по горным дорогам из внутренних районов Эфиопии к морю. Тюки высушенных шкур экзотических животных – тигров и зебр, обезьян и тюленей, и длинные рога носорогов, славящиеся в Китае и на всем Востоке своей способностью усиливать мужскую силу.

Мыс Доброй Надежды расположен на середине торговых путей из Европы на Восток. В прежние времена корабли из Европы совершали долгое плавание на юг по Атлантическому океану. А когда бросали якорь в Столовом заливе, оказывались на пороге еще одного кажущегося бесконечным плавания – в Индию и Китай и еще дальше на север, до самой Японии. Корабль мог провести в море три-четыре года, прежде чем вернуться в Амстердам или Лондон.

Том и Дориан постепенно развили другую торговую схему. Они убедили синдикат судовладельцев Европы посылать корабли только до мыса Доброй Надежды. Здесь на складах братьев Кортни купцы могли заполнить трюмы лучшими товарами, выйти из Столового залива и при благоприятном ветре вернуться в родной порт в течение года. Кортни получали прибыль за счет того, что выгода с лихвой искупала добавочные годы, которые кораблям приходилось проводить в море, если они отправлялись дальше. Точно так же корабли, идущие с востока, могли оставить груз в Столовом заливе, на складах братьев Кортни, и вернуться в Батавию, Рангун или Бомбей менее чем за половину времени, которое потребовалось бы, чтобы пересечь два больших океана.

Это новшество стало той основой, на которой они нажили свое состояние. Вдобавок для торговли на африканском побережье у них были собственные торговые шхуны, где капитанами были арабы, верные последователи Дориана. Будучи мусульманами, они могли заходить в воды, запретные для капитанов-христиан, и доходили до Маската и Медины, Светлого города Пророка. Хотя у этих кораблей не было просторных трюмов для перевозки громоздких грузов, они доставляли очень ценные товары: медь и гуммиарабик, жемчужные и перламутровые раковины с Красного моря, слоновую кость с рынков Занзибара, сапфиры из шахт Канди, желтые алмазы с берегов великих рек империи Моголов и лепешки черного опиума с Патанских гор.

Был только один товар, которым братья Кортни отказывались торговать, – рабы. Они хорошо знали этот варварский обычай. Почти все детские годы Дориан провел в рабстве, пока его хозяин султан абд Мухаммад аль-Малик, правитель Маската, не усыновил его. В молодости Том вел жестокую войну с арабскими работорговцами на восточноафриканском побережье и не понаслышке знал, как они бессердечно жестоки. Многие слуги и моряки Кортни прежде были рабами, которых освободили братья. Пути, которыми эти несчастные попали под крыло семьи, различались: одних Том выиграл в поединках, потому что любил подраться; другие спаслись в кораблекрушениях, третьи поступили в оплату долга; наконец некоторых просто покупали. Сара не могла пройти мимо плачущего сироты на невольничьем рынке, она уговаривала мужа купить этого ребенка и отдать под ее опеку. Половину слуг в доме она вырастила с детства.

Сара пошла на кухню и почти сразу вернулась со своей золовкой Ясмини и толпой болтающих, хихикающих девушек, которые несли кувшины со свежевыжатым лаймовым соком, подносы с корнуольским печеньем, пирогами со свининой и булочками с ароматным бараньим карри. Усталые голодные солдаты спрятали сабли в ножны и набросились на редкое угощение. Поглощая его, они одновременно заигрывали с девушками. Те, что должны были обыскивать конюшню и каретный сарай, увидели, что женщины несут еду из кухни, и решили последовать за ними.

Полковник Кайзер прервал пир и приказал своим людям продолжить работу, но Том и Дориан уговорили его смягчиться и пройти вместе с ними в бухгалтерию.

– Надеюсь, вы примете мое слово чести, полковник, что моего сына Джима нет в Хай-Уэлде.

Том налил полковнику стакан молодого джина, а Сара отрезала дымящийся кусок пирога.

– Ja, очень хорошо, Том, я признаю, что его здесь нет. У него было довольно времени, чтобы уйти, – пока, конечно. Но, думаю, вы знаете, где он прячется.

Он взглянул на Тома, принимая бокал с высокой ножкой.

На лице Тома появилось выражение мальчика-певчего, готового принять причастие.

– Можете мне верить, Стефанус.

– Сомневаюсь.

Кайзер запил кусок пирога глотком джина.

– Но предупреждаю вас, я не позволю вашему нахальному щенку благополучно уйти после того, что он натворил. И не пытайтесь смягчить мою решимость.

– Конечно, нет. Вы должны исполнить свой долг, – согласился Том. – Я просто предлагаю вам свое обычное гостеприимство и не пытаюсь на вас давить. Как только Джим вернется в Хай-Уэлд, я сам доставлю его в крепость к вам и его превосходительству. Даю слово джентльмена.

Лишь слегка смягчившись, Кайзер позволил проводить себя туда, где конюхи держали его лошадь. Том сунул в его седельные сумки еще две бутылки голландского джина и помахал рукой вслед уходящему эскадрону.

Глядя на уходящих солдат, Том негромко сказал своему брату:

– Мне нужно сообщить кое-что Джиму. Пусть дождется меня в Маджубе. Кайзер будет следить за мной, если я сам пойду в горы, но я пошлю Бакката, он не оставляет следов.

Дориан перебросил хвост тюрбана через плечо.

– Внимательно выслушай меня, Том. Не считай Кайзера дураком. Он не шут, каким кажется. Если Джим попадет к нему в руки, это будет трагичный день для всей семьи. Никогда не забывай, что нашего деда казнили здесь на площади.

Утоптанная дорога из Хай-Уэлда к городу проходила через лес высоких деревьев кладрастиса толщиной с колонну кафедрального собора. Едва поместье скрылось из виду, Кайзер остановил солдат. Он взглянул на маленького бушмена у своего стремени, который смотрел на него с искательным выражением охотничьего пса.

– Ксиа! – Это имя он произнес на сильном выдохе, словно чихнул. – Скоро они пошлют кого-нибудь туда, где прячется мальчишка. Следи за посыльным. Иди за ним. Но смотри, чтобы он тебя не увидел. Когда найдешь его убежище, быстро беги ко мне. Понял?

– Понял, Гвеньяма. – Он использовал слово, выражающее самое глубокое уважение. Оно означало «Тот, Кто Пожирает Своих Врагов». Он знал, что этот титул нравится Кайзеру. – Я знаю, кого они пошлют. Баккат – мой старый соперник и враг. Мне доставит большое удовольствие одолеть его.

– Тогда иди. Будь внимателен.

Ксиа скользнул в лес, неслышный, как тень, а Кайзер повел солдат в крепость.

Дом в Маджубе состоял из единственной длинной комнаты. Низкая крыша покрыта тростником с берегов соседнего ручья. Окна – узкие бойницы в камне, завешенные высушенными шкурами канны и буйволов. В центре земляного пола открытый очаг, в крыше над ним – дыра для выхода дыма. В дальнем углу занавеска из шкур.

– Мы укладывали отца спать за этой занавеской, когда приходили сюда охотиться, – сказал Джим Луизе. – Думали, это заглушит его храп. Конечно, ничего не получалось. Заглушить его храп невозможно. – Он рассмеялся. – Но сейчас там ляжешь ты.

– Я не храплю, – возразила она.

– Даже если и храпишь, это ненадолго. Мы пойдем дальше, как только отдохнут лошади, а я переложу груз и дам тебе более подходящую одежду.

– Сколько на это уйдет времени?

– Нам нужно уйти раньше, чем за нами пошлют солдат из крепости.

– И куда мы пойдем?

– Не знаю. – Он улыбнулся. – Но скажу тебе, когда мы туда доберемся. – Он бросил на Луизу оценивающий взгляд. Рваное платье мало что прикрывало, и она плотнее завернулась в плащ. – Твой наряд вряд ли подходит для обеда с губернатором в крепости. – Джим подошел к одному из тюков, которые Зама сложил у стены. Порывшись в нем, вытащил рулон ткани и парусиновую сумку с рукоделием, в которой оказались ножницы, иголки и нитки. – Надеюсь, ты умеешь шить? – спросил он, неся все это Луизе.

– Мама научила меня шить платья.

– Отлично. Но сначала поедим. Я в последний раз ел, когда завтракал два дня назад.

Зама зачерпнул из трехногого котла, стоящего на углях, похлебки с олениной. Поверх он положил кусок черствой кукурузной лепешки. Джим зачерпнул ложкой похлебку. С полным ртом он спросил у Луизы:

– А готовить мама тебя научила?

Луиза кивнула.

– Она была знатной поварихой. Готовила для губернатора Амстердама и для принца Оранского.

– Ну, тогда здесь у тебя работы непочатый край. Возьмешь на себя готовку, – сказал Джим. – Зама однажды отравил вождя готтентотов, даже не слишком стараясь. Может, по-твоему, это не такое уж большое достижение, но позволь сказать, что готтентоты тучнеют на том, что не могут съесть гиены.

Луиза неуверенно посмотрела на Заму, остановив ложку на полпути ко рту.

– Это правда?

– Готтентоты считаются величайшими лжецами Африки, – ответил Зама, – но до Сомойи им далеко.

– Значит, это шутка? – спросила она.

– Да, шутка, – согласился Зама. – Дурная английская шутка. Нужно много лет учиться, чтобы начать понимать английские шутки. Некоторым это так и не удается.

Когда поели, Луиза расстелила кусок ткани и принялась снимать мерки и кроить. Джим и Зама распаковали вьюки, которые Джим собирал в спешке, разложили и рассортировали их содержимое. Джим с облегчением надел свои сапоги и одежду, а мундир Кайзера отдал Заме.

– Если у нас случится столкновение с дикими племенами севера, сможешь устрашить их мундиром полковника компании, – сказал он Заме.

Они вычистили и смазали мушкеты, потом заменили кремни в их замках. Поставили на огонь котелок и расплавили в нем свинец, чтобы отлить пули для пистолета, отобранного у Кайзера. Мешки с пулями для мушкетов были полны.

– Надо было прихватить по меньшей мере еще пять бочонков пороха, – сказал Зама Джиму, заполняя порохом фляжки. – Если встретимся с враждебными племенами, когда начнем охотиться, этого надолго не хватит.

– Я прихватил бы пятьдесят бочонков, если бы нашел еще двадцать мулов, чтобы везти их, – ядовито ответил Джим. И крикнул в сторону хижины, где Луиза склонилась над расстеленной на полу тканью и куском угля из очага намечала линии выкройки: – Умеешь заряжать мушкет и стрелять из него?

Она удивленно посмотрела и отрицательно покачала головой.

– Тогда придется тебя научить. – Он показал на кусок ткани. – Что ты делаешь?

– Юбку.

– Штаны полезней и потребует меньше ткани.

Луиза вспыхнула.

– Женщины не носят штаны.

– Если они собираются ездить верхом по-мужски, ходить и бежать, как придется тебе, – носят. – Он кивком указал на ее босые ноги. – К твоим новым штанам Зама сделает тебе пару башмаков из шкуры канны.

Луиза скроила штаны очень широкими, и это делало ее похожей на мальчишку. Она подрезала оборванные полы тюремного платья и смастерила из него юбку, которую надевала через голову; юбка доходила до середины бедер. Она подвязала ее широким поясом из сыромятной кожи, который сделал ей Зама. Луиза узнала, что Зама опытный парусный мастер и кожевник. Сапоги, которые он сшил для нее, прекрасно подошли. Они доходили до середины икр, и он стачал их шерстью наружу, что делало их эффектными и подчеркивало длину ног девушки. Наконец, она сшила себе шляпку, чтобы убирать под нее волосы и укрываться от солнца.

На следующий день рано поутру Джим свистом подозвал Драмфайра. Жеребец прибежал с берега ручья, где щипал свежую весеннюю траву. Как всегда играя, он сделал вид, что растопчет хозяина. Джим наградил его несколькими ласковыми оскорблениями, надевая ему на голову повод.

В дверях хижины показалась Луиза.

– Куда ты?

– Замести наш след, – ответил он.

– Что это значит?

– Я должен пройти назад по нашему следу, чтобы убедиться, что погони нет, – объяснил он.

– Я бы хотела поехать с тобой, просто покататься. – Она посмотрела на Трухарт. – Лошади хорошо отдохнули.

– Седлай! – пригласил Джим.

В сумке на поясе Луиза спрятала большой кусок кукурузного хлеба, но Трухарт учуяла его, как только девушка вышла из хижины. Кобыла сразу подошла к ней, и, пока она ела хлеб, Луиза оседлала ее. Джим наблюдал, как она вкладывает удила и садится в седло. В новых штанах она передвигалась очень легко.

– Вот, должно быть, самая счастливая лошадь во всей Африке, – заметил Джим. – Сменила полковника на тебя. Слона на ежа.

Джим оседлал Драмфайра, вложил в кобуру длинноствольный мушкет, повесил на плечо пороховницу и сел на спину жеребца.

– Веди, – сказал он девушке.

– Назад, туда, откуда мы пришли? – спросила она и, не дожидаясь ответа, двинулась вверх по склону. Луиза была прирожденной наездницей и привычно держала повод. Кобыла, казалось, не замечала ее веса и стрелой взлетела вверх по склону.

Джим сзади оценивал стиль ее езды. Если Луиза привыкла сидеть в женском седле, боком, то очень легко перешла на мужское. Он вспомнил, что девушка пережила за время долгого ночного переезда, и поразился тому, как быстро она восстановила силы. Он уверился теперь, что какой бы изнурительный темп ни выбрал, она сможет не отставать.

Когда добрались до вершины, он поехал впереди, безошибочно отыскивая обратный путь среди скал и ущелий. Луизе каждый крутой утес, каждый склон казались такими же, как те, которые они уже миновали, но Джим поворачивал без колебаний.

Всякий раз как перед ними открывались новые просторы, он спешивался, выбирал наблюдательный пункт и разглядывал местность впереди через подзорную трубу. Эти остановки давали Луизе возможность любоваться окружающими величественными пейзажами. Луизе казалось, что после плоских равнин ее родины горные вершины тянутся к самому небу. Утесы янтарные, красные, лиловые. Склоны густо поросли кустами; некоторые цветы на них похожи на огромные подушечки для булавок, желтые, как нарцисс, и ярко-оранжевые. Над ними роятся стаи длиннохвостых птиц, глубоко запуская в цветки свои длинные изогнутые клювы.

– Suiker-bekkies, сахарные клювы, – сказал Джим, когда она показала ему этих птиц. – Пьют нектар из цветов протеи.

Впервые со времени кораблекрушения Луиза смогла внимательно оглядеться и почувствовала, как привлекает ее красота этой незнакомой земли. Ужасы орудийной палубы «Золотой чайки» уже начали бледнеть, они словно остались в старом кошмаре. Тропа, по которой двигались всадники, поднималась по крутому склону, и Джим остановился ниже линии неба, протянул девушке повод Драмфайра, а сам поднялся на вершину, чтобы посмотреть на противоположную сторону горы.

Она спокойно смотрела на него. Неожиданно его поведение резко изменилось. Он пригнулся, согнулся вдвое и спустился туда, где она ждала. Она встревожилась, ее голос задрожал:

– Нас преследуют? Это люди полковника?

– Нет, гораздо лучше. Это мясо.

– Не понимаю.

– Канны. Стадо в двадцать голов. Идут по склону прямо на нас.

– Канны? – удивилась она.

– Это антилопа, самая крупная в Африке. С быка, – объяснил он, проверяя заряд своего мушкета. – Мясо жирное и похоже на говядину. Просоленного и высушенного мяса одной канны нам хватит на много недель.

– Ты собираешься убить антилопу? А если полковник нас преследует? Ведь он услышит выстрел.

– В этих горах эхо не дает определить направление. Я никак не могу упустить такую возможность. У нас уже сейчас нет мяса. Придется рискнуть, чтобы мы не умерли с голоду.

Он взял поводья обеих лошадей, провел их по тропе и остановился за выступом красного камня.

– Спешивайся. Держи головы лошадей, но старайся оставаться незаметной. Стой на месте, пока я не позову, – приказал он Луизе и с мушкетом побежал обратно по склону. Перед самой вершиной упал в траву. Оглянувшись, Джим увидел, что Луиза выполнила его указания. Она присела, так что видна была только ее голова.

«Лошади не встревожат канн, – сказал себе Джим. – Антилопы примут их за диких животных».

Рукой он стер пот с глаз и поудобнее устроился за небольшим камнем. Он не лежал, а полусидел. Если стрелять из положения лежа, отдача от тяжелой пули может сломать ключицу. Джим использовал свою шляпу как подушку: он положил на нее ствол и нацелился вниз по склону.

На долину опустилась глубокая тишина гор; мягкое гудение насекомых в цветах протеи и одинокие жалобные крики краснокрылого горного скворца казались неестественно громкими.

Минуты тянулись медленно, как капает мед, но вот Джим поднял голову. Он услышал звук, от которого его сердце забилось вдвое чаще. Это было слабое щелканье, словно столкнулись две сухих ветки. Джим сразу узнал этот звук. Из всех диких животных Африки такое свойство есть только у антилопы канны: при каждом шаге щелкают мощные сухожилия у нее на ногах.

Когда Джим был еще ребенком, маленький желтый бушмен Баккат объяснил ему, почему так. Однажды, в те далекие времена, когда солнце встало впервые и мир был покрыт свежей росой, Кстог, отец всех кхойсан, бушменов, поймал в свой силок Имписи, гиену. Но как известно всему свету, Имписи была и до сих пор остается могучей волшебницей. Когда Кстог поднес свой острый кремневый нож к ее горлу, Имписи сказала:

– Кстог, если ты отпустишь меня, я сотворю для тебя могучее волшебство. Вместо моего мяса, пахнущего падалью, которую я ем, ты получишь целые холмы жирного, свежего горного мяса канны и сможешь жарить это мясо все вечера своей жизни.

– Как это возможно, о Гиена? – удивился Кстог, хотя при мысли о мясе канны рот у него заполнился слюной. Однако канна хитрое животное, поймать его нелегко.

– Я заколдую канну, и, куда бы она ни пошла по пустыням и горам, она будет издавать звуки, которые приведут тебя к ней.

Кстог отпустил Имписи, и с этого дня канны щелкают на ходу, предупреждая охотника о своем приближении.

Джим улыбнулся, вспоминая рассказ Бакката. Он осторожно отвел назад тяжелый курок мушкета и прижал к плечу окованный медью приклад. Щелкающие звуки становились громче, потом прекратились – животные, издававшие их, остановились – и зазвучали снова. Джим смотрел на линию неба прямо перед собой, и вдруг на его лазури показалась пара массивных рогов, длинных и толстых, как рука взрослого мужчины, спиральных, как бивень нарвала, черных и так отполированных, что в них отражалось солнце.

Щелканье прекратилось, рога поворачивались из стороны в сторону, как будто животное прислушивалось. Джим слышал дыхание антилопы, и его нервы натянулись, как тетива самострела. Потом щелканье возобновилось, и рога поднялись выше. Наконец под ними показались трубковидные уши и огромные глаза. Темные и мягкие, словно заплывшие слезами. Они смотрели Джиму прямо в душу, и он затаил дыхание. Животное так близко, что видно, как оно мигает, и Джим не осмеливался шевельнуться.

Антилопа отвела взгляд и посмотрела вниз по склону, по которому поднялась. Потом пошла вперед, к Джиму, и показалось все тело. Эту толстую шею Джим не сумел бы охватить руками; под ней свисал тяжелый подгрудок, неуклюже покачиваясь на каждом шагу. Спина и плечи животного потемнели от старости, а ростом антилопа была с самого Джима.

В десяти шагах от того места, где он затаился, самец остановился и опустил голову, срывая свежие листья с куста. Из-за гребня хребта вслед за самцом показалось остальное стадо. Самки были желто-коричневые, и хотя их головы тоже украшали длинные спиральные рога, сами эти головы были более грациозными и женственными. Детеныши рыжевато-каштановые, самые маленькие – еще безрогие. Один опустил голову, игриво боднул своего близнеца, и они начали гоняться друг за другом по кругу. Мать спокойно следила за ними.

Охотничий инстинкт заставил Джима вернуться к большому самцу. Тот продолжал жевать листву. Джиму потребовалось огромное усилие, чтобы отвергнуть старое животное. Рога у него, конечно, замечательные, но мясо жесткое и с душком, а жира почти нет.

Джим вспомнил слова Бакката: «Оставь старого самца, чтобы размножался, и самку, чтобы кормила малышей». И Джим осторожно принялся разглядывать остальное стадо. И в эту минуту на вершине появился идеальный объект для охоты.

Тоже самец, но молодой, не старше четырех лет; плоть его задних ног словно распирала блестящую золотистую кожу. Самец повернул в сторону, привлеченный зеленой листвой дерева гварри. Вытянув шею, он принялся срывать ягоды.

Джим повернул ствол мушкета в его сторону. Движения его были медленными, как приближение хамелеона к мухе. Играющие телята подняли пыль и отвлекли обычно внимательных самок. Джим прицелился так, что мушка легла на основание горла самца, на складку кожи, окружающую шею, словно ожерелье. Он знал, что даже на таком близком расстоянии массивные плечи сплющат и остановят пулю из мушкета. Надо найти щель в грудине, через которую пуля проникнет глубоко во внутренности, разрывая сердце, легкие и пульсирующие сосуды.

Он выбрал слабину курка, почувствовал его сопротивление и постепенно начал усиливать давление, глядя на точку цели на шее животного, сдерживая стремление рывком продвинуть курок на эти последние миллиметры. Боек с громким звуком опустился, кремень выбросил столб искр, выпустив облако белого дыма, загорелся порох, послышался рев и приклад ударил в плечо. Прежде чем густой пороховой дым закрыл поле зрения, Джим увидел, как самец в судороге изогнул спину. И понял, что пуля пробила сердце. Он вскочил на ноги, чтобы разглядеть что-нибудь поверх дыма. Молодой самец стоял неподвижно, раскрыв пасть. Джим видел пулевое ранение, темное бескровное отверстие на гладкой коже горла.

Стадо обратилось в бегство, антилопы диким галопом неслись вниз по склону, выбрасывая из-под копыт камни и пыль. Раненый самец попятился, его тело содрогалось в конвульсиях. Потом ноги его задрожали, и он осел. Поднял голову к небу, и из пасти хлынула яркая легочная кровь. Перевернувшись, он упал на спину, все его четыре ноги дергались. Джим стоял, наблюдая за агонией зверя.

Радость его постепенно сменилась грустью подлинного охотника, который ощущает всю красоту и трагедию убийства. Когда самец затих, Джим отложил мушкет и достал из ножен на поясе нож. Используя рога как рычаг, он отвел назад голову животного и двумя точными разрезами вскрыл артерии по обе стороны горла. Потекла яркая кровь. Потом Джим поднял одну из массивных задних ног и вырезал мошонку.

Когда он выпрямился, держа в руке пушистый белый мешок, подъехала Луиза. Джим попытался объяснить:

– Если это оставить, у мяса будет дурной вкус.

Луиза отвела взгляд.

– Какое великолепное животное. Такое большое. – Казалось, то, что он сделал, огорчило ее. Но вот она распрямилась в седле. – Чем я могу помочь тебе?

– Сначала стреножь лошадей, – ответил он, и она слезла со спины Трухарт и отвела лошадей к дереву гварри. Привязала их к стволу и вернулась.

– Держи заднюю ногу, – сказал Джим. – Если оставить кишки внутри, мясо испортится за несколько часов.

Работа была тяжелая, но девушка не увиливала от нее. Когда Джим разрезал брюхо от промежности до ребер, в отверстие вывалились кишки и внутренние органы.

– Тут уж придется выпачкать руки, – предупредил он, но продолжить не успел: послышался другой голос, совсем рядом, – высокий, детский.

– Я хорошо учил тебя, Сомойя.

Джим развернулся, инстинктивно подняв нож, и увидел сидящего на камне маленького желтого человека.

– Баккат, маленький шаман! – скорее с испугом, чем с гневом воскликнул Джим. – Никогда больше так не делай. Откуда, во имя Кулу-Кулу, ты взялся?

– Я тебя испугал, Сомойя?

Баккат выглядел смущенным, и Джим вспомнил о приличиях. Он едва не оскорбил старого друга.

– Конечно, нет. Я видел тебя издалека. – Баккату нельзя говорить, что вы его не видели: он воспримет это как оскорбительный намек на свой малый рост. – Ты выше деревьев.

От этого комплимента лицо Бакката осветилось.

– Я наблюдал за тобой с самого начала охоты. Ты хорошо подкрался и чисто убил, Сомойя. Но, думаю, тебе понадобится кто-то помимо молодой девушки, чтобы разделать тушу.

Он соскочил с камня, остановился перед Луизой и захлопал в ладоши в знак приветствия.

– Что он говорит? – спросила она Джима.

– Он говорит, что видит тебя и что у тебя волосы как свет солнца, – сказал Джим. – Думаю, ты только что получила свое африканское имя – Веланга, Девушка Солнечного Света.

– Пожалуйста, скажи ему, что я тоже его вижу и что он оказывает мне великую честь.

Она улыбнулась бушмену, и Баккат радостно рассмеялся.

На одном плече у бушмена был туземный топор, на другом – охотничий лук. Отложив лук и колчан со стрелами, Баккат взял топор и стал помогать Джиму разделывать крупную тушу.

Луизу изумило то, как быстро они работали вдвоем. Каждый знал свое дело и действовал без колебаний и споров. В крови по локти, они вытащили внутренности и обвисший мешок желудка. Не прерывая работы, Баккат отрезал кусок сырой требухи. Ударил о камень, вытряхивая полупереваренную растительность, сунул в рот и с нескрываемым наслаждением принялся жевать. А когда вырезали печень, даже Джим присоединился к пиру.

Луиза смотрела с ужасом.

– Она же сырая! – сказала она.

– В Голландии вы едите сырую селедку, – ответил Джим и предложил ей кусок багровой печени. Она хотела отказаться, но по его выражению поняла, что это вызов. Луиза по-прежнему колебалась, пока не заметила, что Баккат тоже следит за ней, хитро скосив глаза в окружении бесчисленных морщинок.

Тогда она взяла кусок, собралась с силами и положила его в рот. Подступившая рвота заставила ее жевать. После первого потрясения из-за непривычного вкуса оказалось, что вкус этот приятный. Она медленно прожевала и проглотила. К ее удовольствию, Джим был потрясен. Она взяла у него из окровавленной руки еще кусочек и принялась жевать.

Баккат расхохотался и двинул Джима локтем в ребра. Он радостно качал головой, смеясь над Джимом и изображал, как Луиза выиграла это немое состязание; он ходил по кругу, обеими руками засовывая в рот воображаемые куски печени, ослабев от смеха.

– Будь ты хоть вполовину так забавен, как думаешь, – мрачно сказал ему Джим, – ты был бы мудрецом всех пятидесяти племен кхойсан. А теперь за работу.

Они разделили мясо на две части – поклажу для обеих лошадей, а Баккат сделал из влажной шкуры мешок и набил его кусками почек, требухи и печени. Мешок весил почти столько же, как он сам, но Баккат взвалил его на плечи и пошел быстрым шагом. Джим нес плечо канны, которое свисало ему почти до колен, а Луиза вела лошадей. Последние мили до ущелья Маджубы они преодолели уже в темноте.

Ксиа бежал быстрой косолапой походкой, которую бушмены называют «пить ветер». Так он бежал от первых лучей рассвета до самой темноты. По дороге он разговаривал с собой, как со спутником, отвечал на собственные вопросы, смеялся своим шуткам. На бегу он пил из бутылки и ел из кожаного мешка, висевшего на плече.

Он напоминал себе, какой он хитрый и смелый.

– Я Ксиа, могучий охотник, – сказал он и слегка подпрыгнул. – Я убил большого слона ядом, которым обмазал стрелы. – Он помнил, как выслеживал то животное на берегах большой реки. Он упрямо охотился на него, пока новая луна не стала полной, а потом снова не уменьшилась. – Ни разу не потерял я его след. Может другой человек сделать такое? – Он покачал головой. – Нет! Может Баккат совершить такой подвиг? Никогда! Может Баккат попасть стрелой в жилу за ухом, чтобы яд сразу дошел до сердца слона? Не может! – Хрупкая тростниковая стрела едва способна проколоть толстую кожу слона, она никогда не дойдет до сердца или легких: надо отыскать место, где кровеносный сосуд подходит близко к коже, чтобы кровь могла разнести яд по всему телу. Яду потребовалось пять дней, чтобы свалить большого самца. – Но все это время я шел за ним и танцевал и пел охотничью песню, когда он наконец упал как гора и поднял пыль до вершин деревьев. Может Баккат совершить такой подвиг? – спросил он у окружающих гор. И сам ответил: – Никогда! Никогда!

Ксиа и Баккат были из одного племени, но не были братьями.

– Мы не братья! – закричал Ксиа, рассердившись.

Жила-была девушка с кожей яркой, как оперенье ткачика, с лицом сердечком. Губы ее были полны, как спелые плоды марулы, ягодицы как яйца страуса, а груди круглы, как две желтые дыни тсама, согревшиеся на солнце Калахари.

– Она была рождена, чтобы стать моей женщиной! – воскликнул Ксиа. – Кулу-Кулу забрал мое сердце, пока я спал, и вложил его в эту женщину. – Он не мог заставить себя произнести ее имя. Он выстрелил в нее крошечной любовной стрелой, оперенной перьями утренней голубки, чтобы показать, как сильно он ее хочет.

– Она не пошла. Она не пришла в хижину охотника Ксиа спать на его тюфяке. Она пошла к презренному Баккату и родила ему трех сыновей. Но я хитер. Женщина умерла от укуса мамбы.

Ксиа сам поймал змею. Он нашел ее убежище под плоским камнем. Использовал как приманку живого голубя, чтобы выманить мамбу, а когда змея высунулась из-под камня, прижал ей голову. Мамба была небольшая, с его руку, но яда в ней было достаточно, чтобы убить взрослого буйвола. Ксиа посадил ее в мешок женщины, куда она собирала съедобное, пока женщина спала с Баккатом. Наутро женщина открыла мешок, чтобы положить в него клубень, и змея трижды ужалила ее: один раз в палец и дважды в запястье. Смерть, хотя и быстрая, была слишком страшна, чтобы наблюдать за ней. Баккат плакал, держа женщину на руках. Спрятавшись в скалах, Ксиа все это видел. И даже теперь воспоминания о горе Бакката были так сладостны, что Ксиа подпрыгнул на обеих ногах, как кузнечик.

– Ни один зверь не уйдет от меня. Ни один человек не может меня победить. Потому что я Ксиа! – крикнул он, и ближайшие склоны отозвались эхом: – Ксиа! Ксиа! Ксиа!

После того как полковник Кайзер покинул его, Ксиа два дня и две ночи провел на холмах и в лесах Хай-Уэлда, высматривая Бакката. В первое утро он видел, как Баккат вышел из своей хижины, потянулся, почесался и со смехом выпустил газы. Для бушмена громкий звук выпускаемых газов – первый признак цветущего здоровья. Ксиа смотрел, как Баккат выпустил стадо из крааля и погнал к воде. Лежа в траве, как куропатка, Ксиа видел, как большой белый человек с черной бородой, которого звали Клиб, сокол, приехал из поместья. Он хозяин Бакката, и они вдвоем присели на открытом месте и сблизили головы, чтобы никто не мог их подслушать. И долго говорили шепотом. Даже Ксиа не мог подползти ближе и услышать, о чем они говорят.

Ксиа улыбался, созерцая этот тайный совет.

– Я знаю, что ты говоришь, Клиб. Я знаю, что ты посылаешь Бакката на поиски твоего сына. Знаю, что ты велишь ему быть осторожным, чтобы никто его не увидел, но я, Ксиа, как дух ветра, буду следить за их встречей.

Он видел, как вечером Баккат вошел в хижину и закрыл за собой дверь, видел, как внутри загорелся кухонный костер, но Баккат не выходил до самого рассвета.

– Ты пытаешься усыпить меня, Баккат, но случится это сегодня или завтра? – спросил он, наблюдая с вершины холма. – Больше ли у тебя терпения, чем у меня? Посмотрим. – Он видел, как на рассвете Баккат обошел свою хижину в поисках следов врага, кого-нибудь, кто шпионит за ним.

Ксиа радостно обнял себя и потер спину обеими руками.

– Думаешь, я такой дурак, чтобы подойти близко, Баккат? – Поэтому он и просидел всю ночь на холме. – Я Ксиа, и я не оставляю следа. Даже стервятник высоко в небе не обнаружит мое убежище.

Весь день смотрел он, как Баккат занимается своими делами, ухаживает за хозяйским скотом. Вечером он снова ушел в хижину. Ксиа в темноте колдовал. С его украшенного бусами пояса свисало несколько заткнутых полых рогов южноафриканской антилопы. Он взял из одного такого рога щепотку порошка и положил себе на язык. Это был пепел усов леопарда, смешанный с высушенным и измельченным львиным пометом и другими тайными ингредиентами. Растворяя этот порошок своей слюной, Ксиа произносил заклинание. Оно предназначалось для того, чтобы перехитрить добычу. Потом он трижды плюнул в сторону хижины Бакката.

– Это могучее заклинание, Баккат, – предупредил он своего врага. – Ни одно животное и ни один человек не могут ему противиться.

Конечно, это было не совсем так, но если заклинание не срабатывало, на то всегда находились причины. Иногда это происходило потому, что ветер менял направление, или над головой пролетела стая ворон, или зацвела лилия сглаза. Но если не считать таких и подобных им обстоятельств, заклинание действовало безукоризненно.

Сотворив заклинание, Ксиа сел и стал ждать. Он не ел со вчерашнего дня, поэтому достал из мешка куски копченого мяса. Ни голод, ни холодный ветер с заснеженных гор не останавливали его. Как и все его племя, он привык к боли и трудностям. Ночь была тиха – доказательство того, что заклинание успешно подействовало. Даже легкий ветерок мог скрыть звуки, к которым он прислушивался.

Вскоре после захода луны он услышал тревожный крик ночной птицы в лесу за хижиной Бакката. Ксиа кивнул себе.

– Там что-то движется.

Немного погодя с лесной почвы шумно взлетел козодой, и, сопоставив эти два звука, Ксиа установил, в какой стороне происходит движение. Он спустился с холма, неслышный, как тень, перед каждым шагом проверяя босым пальцем ноги поверхность, чтобы его не выдал треснувший сучок или шорох сухих листьев. Каждые несколько секунд он застывал, прислушиваясь, и услышал ниже у ручья сухой шелест: это дикобраз взъерошил иглы, предупреждая чересчур близко подошедшего хищника. Конечно, дикобраз мог увидеть леопарда, но Ксиа знал, что это не так. Леопард задержался бы, чтобы испугать своего природного врага, а человек сразу двинулся дальше. Ни один посвященный племени сан, даже Баккат и сам Ксиа, не могут избежать в темном лесу ночной встречи с козодоем или дикобразом. Этих знаков Ксиа оказалось достаточно, чтобы понять, в какую сторону движется Баккат.

Другой охотник допустил бы ошибку, сразу начав преследование, но Ксиа не торопился. Он знал, что Баккат сделает круг и вернется проверить, не идет ли за ним кто.

– Он почти так же хорошо знает законы дикой природы, как я. Но я Ксиа, и равных мне нет.

Говоря так, он чувствовал себя сильным и смелым. Он отыскал место, где Баккат пересек ручей, и в последних лучах заходящей луны увидел единственный влажный отпечаток ноги на речном камне. По размеру он детский, но ступня шире и нет подъема.

– Баккат! – Ксиа слегка подпрыгнул. – Я никогда не забуду след твоей ноги. Разве не видел я его сотни раз рядом со следом женщины, которая должна была стать моей женой? – Он помнил, как шел по их следам в буш и потом подполз и смотрел, как они совокупляются, извиваясь в траве. Это воспоминание сделало ненависть к Баккату холодной и свежей. – Но потом ты никогда уже не мог наслаждаться этими грудями-дынями. Об этом позаботились Ксиа и змея.

Теперь, установив направление следа, он мог задержаться, чтобы в темноте не попасть в ловушки, которые, конечно же, расставил Баккат.

– Он идет ночью и не сможет в темноте скрывать свои следы так же тщательно, как сделал бы днем. Я подожду восхода солнца, чтобы прочесть следы, которые он оставил для меня.

При первых признаках рассвета он снова взял след. Влажный отпечаток ноги высох, исчез, но через сто шагов Ксиа увидел сдвинутый булыжник. Еще сто шагов – и сломанный стебель травы, уже начавший увядать. Ксиа не стал задерживаться в поисках других следов. Быстрый беглый взгляд подтверждал верность его чутья и позволял уточнить направление. Ксиа улыбнулся и покачал головой, когда обнаружил место, где Баккат, затаившись, долго ждал у своего следа. Он сидел на корточках, и его пятки вдавились в землю. Потом, гораздо дальше, Ксиа обнаружил место, где Баккат сделал широкий круг и снова ждал у своего следа, как раненый буйвол возвращается и ждет преследующего его охотника.

Ксиа был так доволен собой, что взял небольшую понюшку, негромко чихнул и сказал:

– Знай, Баккат, за тобой идет Ксиа. А Ксиа превосходит тебя во всем.

Он старался не думать о девушке с медовой кожей: ведь это единственное, в чем Баккат его опередил.

Когда след повел в горы, он стал еще менее заметным. В длинной узкой долине Ксиа нашел место, где Баккат перепрыгивал с камня на камень, не касаясь мягкой земли и не потревожив траву или другие растения, кроме редкого серого лишайника на камнях. Это растение такое сухое и прочное, а Баккат так легок и ступня его так мала и гибка, что он прошел по этому месту легко, почти как горный ветерок. Присев, Ксиа разглядывал чуть другой цвет лишайника там, где его касались ноги Бакката. Он шел поодаль от следа с противоположной от солнца стороны: так солнечные лучи помогали лучше разглядеть след, и можно было вернуться и снова осмотреть его.

Потом даже Ксиа оказался в тупике. След поднимался по крутому склону, опять переходя с камня на камень. Потом неожиданно, на полпути к вершине, след кончился. Словно орел схватил Бакката когтями и унес в небо. Ксиа прошел дальше по направлению следа до самого конца долины, но больше ничего не обнаружил. Он вернулся туда, где след кончился, присел и стал поворачивать голову, разглядывая полоски лишайника, покрывавшие скалы.

В качестве последнего средства он достал щепотку порошка из рога южноафриканской антилопы и растворил в своей слюне. Закрыл глаза, давая им отдых, и проглотил порошок. Потом приоткрыл глаза и сквозь ресницы заметил легкое движение, словно взмах крыла летучей мыши. Но когда Ксиа посмотрел прямо, все исчезло, словно никогда не существовало. Во рту у него пересохло, по рукам побежали мурашки. Он понял, что его коснулся один из духов дикой природы, а видел он ноги Бакката, бегущего по камням. И двигались они не вверх, а вниз по склону.

В этот миг обостренного восприятия Ксиа по цвету лишайников догадался, что нога Бакката касалась их дважды: на пути вверх и вниз. И Ксиа вслух рассмеялся.

– Баккат, ты можешь обмануть любого, только не Ксиа.

Он прошел вниз по следу и увидел, как это было сделано. Баккат взбежал по склону, перепрыгивая с камня на камень, потом, посреди прыжка, повернул назад и побежал вниз, его маленькие ступни касались точно тех мест, что и в первый раз. И единственным заметным признаком оказался слегка измененный цвет лишайника.

У подножия склона след проходил под бурским бобовым деревом. Рядом со следом лежал кусочек сухой коры, не больше ногтя. Он упал недавно или был сбит с ветки наверху. В этом месте двойной след на поросших лишайником камнях снова становился одинарным. Ксиа вслух рассмеялся.

– Баккат забрался на дерево, как самка бабуина, которая была его матерью.

Он остановился под выступающей веткой, подпрыгнул, подтянулся, поднялся и встал вертикально, балансируя на узком суку. Он увидел следы, оставленные ногами Бакката, прошел по ним к стволу, спустился, снова взял след и побежал по нему.

Еще дважды Баккат загадывал ему загадки. С первой Ксиа столкнулся у основания красного утеса и потерял немало времени. Но после бурского бобового дерева он научился смотреть вверх и нашел место, где Баккат повис на руках. Он продвигался, перебирая руками и не касаясь ногами земли.

Солнце уже садилось, когда Ксиа достиг места, где Баккат подготовил вторую загадку. Казалось, даже он был не в силах ее разгадать. Немного погодя он испытал суеверный страх: с помощью своего заклинания Баккат отрастил крылья и улетел, как птица. Ксиа проглотил еще одну порцию порошка, но духи не коснулись его. Вместо этого заболела голова.

– Я Ксиа. Ни один человек не может меня обмануть, – сказал он, но, хоть и сказал это вслух, не смог справиться с ощущением поражения.

И тут он услышал звук, далекий, но узнаваемый. Эхо, отразившись от скал, повторило его, но одновременно скрыло направление, так что Ксиа завертел головой, стараясь определить его.

– Выстрел из мушкета, – прошептал он. – Духи не покинули меня. Они привели меня в нужное место.

Он оставил след, поднялся на ближайшую вершину, сел там и принялся наблюдать за небом. Вскоре в синей вышине он увидел крошечную черную точку.

– Там, где стреляют, – там Смерть. А у Смерти есть верные последователи.

Появилась новая точка, потом еще и еще. Они собрались в небе, образовав медленно вращающееся колесо. Ксиа вскочил и побежал туда. По мере его приближения точки превращались в стервятников; птицы парили на распростертых крыльях, поворачивали змеиные головы и всматривались в точку под собой среди гор.

Ксиа знал все пять пород стервятников, от обычной рыжевато-коричневой капской птицы до огромного бородатого падальщика с пятнистым горлом и треугольным хвостом.

– Спасибо, старые друзья, – сказал им всем Ксиа. С незапамятных времен эти птицы водили его племя на пир. Приблизившись к центру вращающегося круга, Ксиа пошел осторожнее, он перебегал от камня к камню, оглядываясь, зорко блестя глазами. Потом из-за хребта впереди он услышал человеческие голоса и, казалось, просто растаял в воздухе, словно клуб дыма.

Из своего укрытия он наблюдал, как трое навьючивали мясо на лошадей. Сомойю он знал хорошо. Это известный в колонии человек. Ксиа видел, как он на Рождество состязался с его хозяином. А вот женщина незнакома.

«Должно быть, та, которую ищет Гвеньяма. Женщина, сбежавшая с затонувшего корабля».

Он усмехнулся, узнав рядом с Драмфайром Трухарт.

«Скоро ты вернешься к хозяину», – пообещал он кобыле.

Потом он все внимание сосредоточил на миниатюрной фигуре Бакката, и его глаза начали косить от ненависти.

Он проследил, как маленький отряд закончил погрузку и пошел по звериной тропе, вьющейся по дну долины. Как только они ушли, Ксиа сбежал вниз, чтобы заполучить себе то, что осталось от канны. Там, где Джим перерезал антилопе горло, натекла лужа крови. Она свернулась, превратившись в густое желе. Ксиа набирал его в горсть и выливал себе в рот. Последние два дня он брал из своего мешка с едой очень немного и проголодался. Он слизал с пальцев последние соленые остатки. Но провести много времени у туши он не мог, потому что, если Баккат обернется, он сразу заметит – что-то не позволяет птицам сесть. Охотники мало оставили ему. Несколько гибких труб-кишок, которые не смогли унести. Ксиа сдавил их пальцами, выпуская жидкий помет. Оставшиеся экскременты придавали внутренностям резкий запах, которым Ксиа, жуя, наслаждался. Ему хотелось камнем расколоть крупные кости бедер и голеней и высосать жирный желтый костный мозг, но он знал, что Баккат вернется на место охоты и не пропустит такой очевидный след. Однако Ксиа ножом срезал остатки мяса, которые еще цеплялись за кости и грудную клетку. Эти кусочки он сложил в свой мешок, потом пучком травы стер отпечатки своих ног. Птицы скоро уничтожат те следы его присутствия, которые он не заметил. Когда Баккат вернется, проверяя свой след, здесь его ничто не насторожит.

С удовольствием жуя зловонные куски внутренностей, Ксиа оставил тушу и пошел за Баккатом и белой парой. Но шел не прямо по их следам, а сбоку, выше по склону долины. В трех местах он предвидел поворот долины, пробегал по высокогорью, где не могли пройти лошади, и перехватывал путников на дальней стороне. Издалека он заметил столб дыма в Маджубе и побежал к нему. С высоты он наблюдал, как прибыли беглецы с лошадьми. Он знал, что надо немедленно возвращаться и указать хозяину укрытие беглецов, но искушение задержаться и посмеяться над своим старым недругом Баккатом оказалось слишком сильным.

Трое мужчин: белый, черный и желтый – нарезали мясо полосами, женщина пересыпала полоски грубой солью из кожаного мешка, потом втирала соль ладонями и развешивала мясо на камнях. Тем временем мужчины бросали куски белого жира, который срезали с мяса, в трехногий котел на огне, для приготовления пищи или мыла.

Когда Баккат вставал и отходил от других, Ксиа следил за ним злобным взглядом кобры. Он трогал пальцами стрелы в маленьком колчане из древесной коры и мечтал о том дне, когда отравленное острие вопьется в тело Бакката.

Когда работа мясника была закончена, мужчины занялись лошадьми, а женщина разложила последние полоски мяса для высушивания. Потом ушла из лагеря по берегу ручья к зеленому омуту, который из-за поворота из лагеря не был виден. Она сняла шляпу и распустила блестящим облаком волосы. Ксиа был потрясен. Он никогда не видел волос такого цвета и длины. Это было неестественно и омерзительно. У женщин его племени головы покрыты короткими жесткими волосами, не такими, на которые приятно посмотреть и к которым приятно прикоснуться. Только у ведьмы или у другого мерзкого создания могут быть такие волосы. Ксиа плюнул, чтобы отвратить от себя зло.

Женщина внимательно огляделась, но человек не способен увидеть Ксиа, если сам Ксиа того не хочет. Женщина разделась, переступила через свою мешковатую одежду и, нагая, остановилась на краю воды. И снова Ксиа испытал отвращение к ее внешности. Это не женщина, а какое-то бесполое существо. Пропорции ее тела искажены: ноги слишком длинные, бедра узкие, живот впалый, а ягодицы у нее как у изголодавшегося мальчика. Женщины племени сан гордятся своим жирным задом. В том месте, где соединяются бедра, у этой женщины пока лишь клок волос. Он цвета песков Калахари и такой тонкий, что не скрывает срам. Ее щель как плотно сжатый рот. И никакого следа внутренних губ. Матери племени сан протыкают своим дочерям внутренние губы еще в детстве и растягивают их, чтобы они привлекательно выпячивались. По мнению Ксиа, мерой женской красоты служили большие ягодицы и свисающие половые губы. А у этой только груди свидетельствуют о женском поле, но и у них какая-то необычная форма. Они торчат вверх и вперед, и светлые соски насторожены и приподняты, как уши бик-бика, мелкой южноафриканской антилопы. Ксиа прикрыл рот и усмехнулся собственному сравнению. «Какой мужчина может пожелать такое существо?» – спросил он себя.

Женщина вошла в омут по подбородок. Ксиа видел достаточно, да и солнце садилось. Он перебрался на противоположный склон, так что его не могли заметить, и пошел к горе с плоской вершиной, синей и нереальной вдалеке, но хорошо видной на южном горизонте. Он будет идти всю ночь, чтобы сообщить новость хозяину.

Они жались к костру посреди хижины, потому что ночи были еще холодны. Ели толстые куски жареного мяса со спины канны и жаркое из почек, печени и жира, поджаренное на костре. С подбородка Бакката капал жир.

Когда Джим с довольным вздохом откинулся, Луиза налила ему чашку кофе. Он благодарно кивнул.

– А сама не хочешь?

Она отрицательно покачала головой:

– Я не люблю.

Она солгала. Она полюбила кофе, когда жила в Хоис-Брабанте, но знала, насколько он редок и дорог. Она видела, как Джим бережет маленький мешочек с зернами, которых хватит ненадолго. Она была так благодарна ему, спасителю и защитнику, что не хотела лишать его удовольствия.

– Он слишком крепкий и горький, – пожаловалась она.

Луиза вернулась на свое место по другую сторону костра и в его свете наблюдала за лицами мужчин, пока те разговаривали. Она не понимала, что они говорят: язык был ей незнаком, но звучал он мелодично и успокоительно. Она наелась и почувствовала сонливость; к тому же после Амстердама она ни разу не была так спокойна, не чувствовала себя в безопасности.

– Я передал твое сообщение Клибу, твоему отцу, – сказал Баккат Джиму. Они впервые заговорили о том, о чем непрерывно думали. Но говорить о серьезных делах раньше времени невежливо.

– Что он ответил? – с тревогой спросил Джим.

– Он просил передать тебе привет от себя и от твоей матери. Он сказал, что, хоть ты оставляешь пустоту в их сердцах, которая никогда не будет заполнена, ты не должен возвращаться в Хай-Уэлд. Он сказал, что толстый солдат из крепости будет ждать твоего возвращения с терпением крокодила, лежащего в грязи у водопоя.

Джим печально кивнул. С того момента, как он решил спасти девушку, он понимал, каковы будут последствия. Но сейчас, когда это подтвердил отец, неизбежность изгнания из колонии легла на него тяжким бременем. Отныне он действительно отщепенец.

В свете костра Луиза увидела выражение его лица и угадала причину. Она посмотрела на дрожащие языки пламени, и сознание своей вины словно нож ударило ее под ребра.

– Что еще он сказал? – негромко спросил Джим.

– Он сказал, что горечь расставания с единственным сыном будет слишком велика, если он не сможет еще раз увидеть тебя, перед тем как ты уйдешь.

Джим открыл рот, собираясь что-то сказать, но снова закрыл, а Баккат продолжал:

– Он знает, что ты собираешься идти на север по Дороге Грабителей. Он сказал, что ты не выживешь с теми небольшими запасами, которые прихватил с собой. Он собирается привезти тебе еще. Он сказал, что это будет твое наследство.

– Но как это возможно? Я не могу пойти к нему. А он не может пойти ко мне. Риск слишком велик.

– Он уже послал Бомву, твоего дядю Дориана и Мансура с двумя фургонами, нагруженными мешками с песком и ящиками с камнями, по восточной дороге вдоль берега. Кайзер пойдет за ними, а твой отец сможет встретиться с тобой в назначенном месте. И привезет с собой другие фургоны со своим прощальным даром.

– Но где мы встретимся? – спросил Джим. При мысли о свидании с отцом он испытал глубокое облегчение и возбуждение. Он считал, что они расстались навсегда. – Сюда, в Маджубу, он прийти не может. Горная дорога слишком крута, фургоны не пройдут.

– Нет, сюда он не придет.

– Но куда? – спросил Джим.

– Помнишь, как два года назад мы вместе путешествовали к границам колонии? – Джим кивнул. – Мы прошли по тайному проходу у реки Гариеп.

– Помню.

Это путешествие было самым большим приключением в жизни Джима.

– Клиб проведет фургоны по этому проходу и встретится с тобой на границе неизвестных земель, у холма, похожего на голову бабуина.

– Да, помню, мы там охотились и убили жемчужного быка. Это был последний лагерь перед возвращением в колонию. – Он очень хорошо помнил, какое разочарование испытал, когда они повернули назад. – Я хотел идти к следующему горизонту и к следующему, пока не доберусь до самого последнего.

Баккат рассмеялся.

– Ты всегда был нетерпелив и таким остался. Твой отец встретится с тобой у Головы Бабуина. Сумеешь найти ее без меня? – Он отчасти насмехался над Джимом, но и в самом деле не мог его вести. – Твой отец выступит из Хай-Уэлда, только когда убедится, что Кайзер пошел за Бомву и Мансуром, и когда я вернусь с твоим ответом.

– Скажи отцу, что я приду.

Баккат встал и потянулся за луком и колчаном.

– Ты не можешь уйти сейчас, – сказал Джим. – Еще темно, а ты не отдыхал с самого выхода из Хай-Уэлда.

– Я пойду по звездам. – Баккат направился к выходу. – Клиб велел мне вернуться немедля. Мы встретимся у холма Голова Бабуина. – Выходя, он улыбнулся Джиму. – До того дня оставайся в мире, Сомойя. Держи Велангу всегда при себе, потому что, кажется мне, хоть она и молода, из нее выйдет хорошая женщина, как твоя мать.

И он исчез в ночи.

В темноте Баккат двигался быстро, как ночные животные, но когда он ушел из Маджубы, было уже поздно, и до останков канны он добрался на рассвете. Присев рядом, он приступил к осмотру, чтобы установить, кто побывал здесь накануне. Стервятники, сгорбившись, сидели на соседних утесах и отвесных скалах. Землю вокруг туши покрывали их перья – здесь птицы дрались из-за остатков, а все вокруг было испятнано их жидким пометом. Когти птиц взрыли землю, но Баккат отыскал следы нескольких шакалов и других мелких пожирателей падали и диких кошек. Следов гиен не было, но это неудивительно: в это время года горы слишком высоки и холодны для них. Скелет канны, пусть и очищенный до костей, оставался нетронутым. Гиены разгрызли бы кости в труху.

Если тут и побывал человек, его следы были уничтожены. Но Баккат был уверен, что за ним не следили. Мало кто мог бы разгадать его загадки. Потом его взгляд упал на грудную клетку канны. Кости гладкие и белые. Неожиданно Баккат тревожно присвистнул, и его уверенность пошатнулась. Он коснулся ребер, провел пальцем по одному, по другому. Следы такие слабые, что могли бы сойти за отметки зубов одного из падальщиков. Но Баккат почувствовал, как в сомнении напряглись мышцы его живота. Слишком гладкие и правильные, следы не зубов, а инструмента. Кто-то ножом соскребал мясо с костей.

Если это был человек, он оставил бы следы обуви, подумал Баккат и принялся быстро разглядывать землю – участок пошире, чтобы уйти за пределы хаоса, оставленного падальщиками. Ничего! Он вернулся к скелету и снова стал его изучать. Может, человек был босой? Но готтентоты ходят в сандалиях, да и что делал бы готтентот в горах в такое время года? Все они сейчас внизу на равнинах, со стадами. «Может, за мной все-таки следили? Но только посвященный мог прочесть мой след. Посвященный без обуви? Человек из племени сан? Один из моих соплеменников? – Баккат тревожился все сильнее. – Идти в Хай-Уэлд или вернуться к Сомойе? – Он поколебался, потом принял решение. – Я не могу одновременно идти в обе стороны. Я должен продолжать путь. Это мой долг. Я должен сообщить новости Клибу».

Теперь, при свете утра, он мог двигаться быстрее. Он побежал, но взгляд его ни на мгновение не останавливался, и ни один запах, ни один звук, каким бы слабым он ни был, не ускользал от него. Огибая заросли кустов с ветвями, увешанными бородами серого мха, Баккат раздул ноздри: он уловил острый запах испражнений. Он свернул с тропы в поисках источника запаха и нашел, через несколько шагов. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что это помет хищника, который недавно наелся крови и мяса: испражнения черные, жидкие и зловонные.

«Шакал?» – подумал он и сразу понял, что это не так. Человек: рядом валялись грязные листья, которыми человек очищал себя. Только люди племени сан используют с этой целью листья моющей травы: они мягкие и сочные и, если растереть их руками, дают сок с травяным запахом. Баккат понял, что здесь, на тропе, ведущей из Маджубы, испражнялся тот же человек, что ел мясо канны. И это человек из племени сан. Но сколько посвященных из этого племени, кроме него самого, живут в колонии? Его племя сейчас в пустыне, в самых глухих местах. И чутье точно сказало ему, кто это.

«Ксиа, – прошептал Баккат. – Ксиа, мой враг, шел за мной и узнал мои тайны. Теперь он бежит к хозяину крепости. И вскоре много всадников отправятся к Маджубе за Сомойей и Велангой. – Баккат не знал, что ему делать. – Вернуться и предупредить Сомойю или продолжать путь в Хай-Уэлд? Насколько Ксиа опередил меня? – Потом он пришел к прежнему решению. – Сомойя уже оставил Маджубу. Кайзер и его солдаты движутся медленней Сомойи. Если я буду пить ветер, я смогу предупредить Клиба и Сомойю раньше, чем их поймает Кайзер».

И он побежал, как редко бегал раньше, как будто преследовал раненого быка или за ним гнался лев.

Ксиа добрался до колонии поздно ночью. Ворота крепости были закрыты и не откроются до утренней побудки и подъема флага ВОК на рассвете. Но Ксиа знал, что его хозяин Гвеньяма редко спит в своей просторной квартире за каменными стенами. По ночам его неодолимо влекло нечто более приятное.

По указу совета директоров ВОК в Амстердаме бюргеры колонии, в особенности же служащие компании, не имеют права сожительствовать с туземцами. Как и многие другие указы Семнадцати, это записано только на бумаге, и у полковника Кайзера есть небольшой незаметный дом на дальнем краю садов компании. К нему ведет немощеная тропа, и он заслонен живой изгородью из высокой цветущей вербены. Ксиа знал, что не стоит тратить время на споры с часовым у ворот крепости. Он направился прямо к любовному гнездышку полковника и пробрался в отверстие в живой изгороди. На кухне, в задней части дома, горела лампа, и Ксиа постучал в окно. Между лампой и оконным стеклом промелькнула тень, и знакомый женский голос спросил:

– Кто там?

Голос звучал резко и нервно.

– Шала! Это Ксиа, – ответил он на готтентотском языке и услышал, как она отодвигает затвор. Женщина раскрыла дверь и выглянула. Она была чуть выше Ксиа и казалась ребенком, но отнюдь им не была.

– Гвеньяма здесь? – спросил Ксиа.

Женщина отрицательно покачала головой. Ксиа смотрел на нее с удовольствием: готтентоты – братья людей сан, а Шала, по мнению Ксиа, – идеал женской красоты. Ее кожа в свете лампы блестит, как янтарь, темные глаза – раскосые, скулы широкие и высокие, подбородок узкий, и лицо формой напоминает перевернутый наконечник стрелы. Череп совершенно круглый и покрыт короткими курчавыми волосами цвета горчицы.

– Нет! Он ушел, – повторила женщина и шире раскрыла дверь, приглашая зайти.

Ксиа колебался. По прежним встречам он отлично представлял себе ее срам. Он похож на сочный цветок пустынного кактуса, с выпяченными мясистыми лепестками пурпурного цвета. К тому же Ксиа всегда испытывал напряженное наслаждение, когда помешивал похлебку в горшке своего хозяина. Шала однажды описала Ксиа мужской орган полковника: «Он похож на изогнутый клюв нектарницы. Тонкий и кривой. Чуть отхлебнет нектара и тут же уходит».

Мужчины племени сан славились размерами пениса, несмотря на их миниатюрный рост. Шала, обладавшая огромным личным опытом в таких делах, считала Ксиа «одаренным» больше всех прочих мужчин его племени.

– А где он?

Ксиа разрывался между долгом и искушением.

– Уехал вчера с десятью своими людьми.

Она взяла Ксиа за руку, провела в кухню, закрыла дверь и заперла ее на засов.

– Куда они пошли? – спросил он, когда Шала остановилась перед ним, расстегивая платье. Кайзеру нравилось одевать ее в яркие индийские платья, и он покупал ей на складе братьев Кортни дорогие жемчужные ожерелья и другие украшения.

– Он сказал, что они идут за фургонами Бомву, рыжего, – сказала она и позволила платью соскользнуть на пол. Ксиа резко выдохнул. Сколько раз он видел эти груди, столько раз испытывал огромное наслаждение.

– Зачем он идет за этими фургонами? – спросил он, взял в руку одну ее грудь и сжал.

Она мечтательно улыбнулась и придвинулась к нему.

– Он сказал, что они приведут его к беглецам: к Сомойе, сыну Кортни, и женщине, которая сбежала с корабля, – ответила она хрипло. Подняла его набедренную повязку и просунула под нее руку. Глаза ее похотливо скосились, и она улыбнулась, показав мелкие белые зубы.

– У меня мало времени, – предупредил он.

– Тогда скорее, – ответила она, опускаясь перед ним на колени.

– В какую сторону он пошел?

– Я следила за ним с вершины Сигнального холма, – ответила она. – Они пошли по прибрежной дороге на запад.

Она уперлась локтями в пол, чтобы удерживаться на месте, и наклонялась вперед, пока ее невероятные золотистые ягодицы не поднялись к крытому тростником потолку. Ксиа склонился к ней, развел ей колени, протиснулся между ними, держа Шалу за бедра, и притянул к себе. Когда он развел ее мясистые лепестки и глубоко проник в них, она негромко вскрикнула.

В конце она снова вскрикнула, но на этот раз словно в предсмертной муке, упала ничком на пол и лежала, слабо дергаясь.

Ксиа встал и поправил кожаную набедренную повязку. Потом поднял лук и колчан и повесил их на плечо.

– Когда ты вернешься? – спросила она, садясь.

– Когда смогу, – пообещал он и исчез в ночи.

Перевалив через вершину холма над Хай-Уэлдом, Баккат увидел, что во всем поместье кипит необычайно бурная деятельность. Все слуги были чем-то заняты. Конюхи, их помощники и погонщики фургонов выводили из загона в дальнем конце крааля тягловых быков. Они уже подготовили четыре упряжки по двенадцать быков в каждой, и эти упряжки направлялись по дороге к поместью. Другая группа пастухов отобрала небольшое стадо овец с жирными курдюками, дойных коров с не отнятыми от вымени телятами и запасных быков для упряжек и медленно гнала их на север. Стадо уже растянулось настолько, что первые животные превратились в точки, едва заметные в тучах поднятой пыли.

– Они уже пошли к проходу реки Гариеп на встречу с Сомойей, – довольно кивнул Баккат и начал спускаться по холму к поместью.

Войдя во двор, он сразу увидел, что подготовка к выступлению почти закончилась. Возле склада, на погрузочной наклоненной площадке, Том Кортни в рубашке, без сюртука, отдавал распоряжения рабочим, которые относили в фургон последние ящики.

– Что в этом ящике? – спросил он. – Я его не узнаю.

– Хозяйка велела мне погрузить его. Я не знаю, что в нем. – Рабочий пожал плечами. – Какие-нибудь женские вещи, наверно.

– Отнеси во второй фургон. – Том повернулся и увидел входящего во двор Бакката. – Я увидел тебя, как только ты поднялся на холм. Ты с каждым днем становишься все выше, Баккат.

Баккат довольно улыбнулся, расправил плечи и чуть выпятил грудь.

– Вижу, твой план сработал, Клиб?

Это было скорее утверждение, чем вопрос.

– Через несколько часов после того как Бомву повел фургоны по дороге на запад, Кайзер со своими людьми пошел за ним. – Том рассмеялся. – Не знаю, скоро ли он поймет, что преследует не ту дичь, и побежит назад. Нам нужно убираться побыстрее.

– Клиб, у меня дурные новости.

Том увидел выражение лица маленького человека, и его улыбка исчезла.

– Пошли! Пойдем туда, где можно поговорить наедине.

Он провел Бакката в склад и с серьезным видом выслушал все, что маленький человек рассказал ему о своем походе в горы. Он с облегчением вскрикнул: его догадка оказалась верной, и Баккат нашел Джима в Маджубе.

– Сейчас Сомойя, Зама и девушка уже оставили Маджубу и идут к месту встречи у холма Голова Бабуина, – продолжал Баккат.

– Это хорошая новость, – сказал Том. – Что же ты такой мрачный?

– За мной следили, – признался Баккат. – Кое-кто дошел за мной до самой Маджубы.

– Кто это был?

Том не смог скрыть тревогу.

– Человек из племени сан, – сказал Баккат. – Посвященный из моего родного племени, единственный, кто может распутать мой след. Тот, кто подсмотрел, как я ухожу из Хай-Уэлда.

– Ищейка Кайзера! – свирепо воскликнул Том.

– Ксиа, – подтвердил Баккат. – Он провел меня и сейчас, конечно, торопится к своему хозяину. Завтра он поведет Кайзера к Маджубе.

– Сомойя знает, что Ксиа проведал, где он?

– Я обнаружил след Ксиа на полпути от Маджубы. И сначала пришел предупредить тебя, – сказал Баккат. – Теперь я могу вернуться, рассказать Сомойе и увести его от опасности.

– Ты должен дойти до него раньше Кайзера.

Черты Тома были искажены тревогой.

– Ксиа должен вернуться к Маджубе, прежде чем сможет взять след Сомойи. Кайзер и его люди продвигаются медленно, потому что не привыкли к горам, – объяснил Баккат. – Ему придется сделать большой крюк на юг. С другой стороны, я могу пройти через горы прямо на север, опередить их и найти Сомойю раньше.

– Иди быстрей, старый друг, – сказал Том. – Отдаю жизнь сына в твои руки.

Баккат, прощаясь, наклонил голову, но Том окликнул его.

– Женщина… – Он замолчал, не в силах посмотреть в лицо маленькому человеку. – Она еще с ним? – спросил он хрипло.

Баккат утвердительно кивнул.

– Какая она… – Том, замолчал и попытался спросить иначе: – Она?..

Баккат сжалился над ним.

– Я назвал ее Веланга. Ее волосы как свет солнца.

– Я не это хочу знать.

– Думаю, Веланга будет идти рядом с ним долго-долго. Может, всю остальную жизнь. Ты это хотел узнать?

– Да, Баккат, именно это я и хотел узнать.

С погрузочной площадки он смотрел, как Баккат идет к выходу со двора, выходит и поворачивает в сторону гор. Он задумался о том, когда маленький человек в последний раз отдыхал или спал… но это не имело значения. Баккат будет на ногах столько, сколько потребует долг.

– Том! – услышал он голос Сары, обернулся и увидел, что она бежит к нему со стороны кухни. К его удивлению, она была в штанах, сапогах для верховой езды и в широкополой шляпе, подвязанной под подбородком красной лентой. – Что здесь делал Баккат?

– Он нашел Джима.

– И девушку?

– Да. – Том неохотно кивнул. – Девушку тоже.

– Тогда почему мы еще не выезжаем? – спросила она.

– Мы? – переспросил он. – Мы никуда не едем. Но я буду готов выступить через час.

Сара подбоченилась. Он знал, что это все равно что грохот вулкана, который начинает извержение.

– Томас Кортни, – холодно сказала она, но в ее глазах горел огонь битвы. – Джеймс мой сын. Мой единственный ребенок. По-твоему, я буду сидеть на кухне, пока ты едешь прощаться с ним, возможно, навсегда?

– Я передам ему твою любовь, – пообещал он, – а вернувшись, опишу девушку в мельчайших подробностях.

Он еще немного посопротивлялся, но когда выезжал из Хай-Уэлда, Сара ехала рядом с ним. Подбородок она задрала и пыталась скрыть улыбку торжества. Искоса взглянула на него и ласково сказала:

– Том Кортни, ты все еще самый красивый мужчина, какого мне приходилось видеть, особенно когда дуешься.

– Я не дуюсь. Я никогда не дуюсь, – мрачно возразил он.

– Давай вперегонки до брода. Победитель может потребовать поцелуй.

Она тронула кобылу хлыстом и поскакала. Том пытался сдержать жеребца, но тот заплясал, стремясь вдогонку.

– Черт побери! Ну хорошо.

Том перестал сдерживать жеребца. Он дал Саре слишком большую фору, а она отличная наездница.

Она ждала его у брода: щеки раскраснелись, глаза сверкали.

– Где мой поцелуй? – спросила она.

Он наклонился в седле и по-медвежьи облапил ее.

– Это только задаток, – пообещал он, снова выпрямляясь в седле. – Окончательной расплаты подожди до вечера.

У Джима было отлично развитое чувство направления, но Баккат знал, что и он может ошибаться. Он помнил, как однажды Джим ушел из лагеря, когда все остальные спали в жаркий полдень. Джим увидел на горизонте небольшое стадо сернобыков и, так как у них кончилось мясо, поехал к ним. Три дня спустя Баккат нашел его в бездорожных холмах: Джим, полумертвый от жажды, ходил кругами, ведя захромавшую лошадь.

Джим терпеть не мог, когда ему напоминали об этом случае, но прежде чем они расстались в Маджубе, он внимательно выслушал указания Бакката, как найти дорогу в горах, следуя вдоль звериных троп, которые столетиями используют слоны и стада антилоп. Одна из таких троп приведет его к броду через реку Гариеп, где та разливается по равнинам на границе неведомых диких земель. С этого места на восточном горизонте будет ясно виден холм Голова Бабуина. Баккат рассчитывал, что Джим точно последует его указаниям, и поэтому ясно представлял себе, где тот может находиться в данный момент и каким маршрутом лучше всего идти, чтобы его перехватить.

Баккат двинулся прямо на север и далеко углубился в горы, прежде чем повернул к главной тропе и оказался между высокими утесами янтарного цвета в горной долине. На пятый день после выхода из Хай-Уэлда он пересек след молодых людей. Две подкованных лошади и шесть тяжело груженных мулов оставляли очень заметный след. Незадолго до полудня Баккат догнал отряд Джима. Он не стал показываться, прошел вперед и стал ждать у тропы, по которой они пройдут.

Баккат увидел Джима в голове колонны. Когда Драмфайр поравнялся с ним, он выскочил из-за камня, как черт из табакерки, и закричал:

– Я вижу тебя, Сомойя!

Драмфайр так испугался, что дико заржал. Захваченному врасплох Джиму пришлось ухватиться за шею лошади, и Баккат захохотал своей шутке. Джим мгновенно справился с лошадью и поскакал за ним, потому что Баккат, все еще смеясь, побежал вперед по тропе. Джим сорвал шляпу, наклонился в седле и хлопнул бушмена по круглой голове и плечам.

– Отвратительный маленький человек! Ты такой маленький, такой крохотный, такой мелкий, что я тебя не вижу.

От этих оскорблений Баккат захохотал пуще прежнего, без сил упал на землю и стал кататься по ней.

Когда он успокоился настолько, что смог встать, Джим внимательно оглядел его и поздоровался более церемонно. Было видно, насколько исхудал Баккат. Хотя его племя славилось силой духа и выносливостью, за последние недели Баккат пробежал по горам сотни миль, не давая себе поесть или напиться спокойно, и спал по нескольку часов. Кожа его потеряла блеск и золотистый цвет, стала серой и тусклой, как зола вчерашнего костра. Голова напоминала череп, на лице торчали острые скулы. Глаза глубоко ввалились. Ягодицы бушмена – то же, что горбы верблюда: когда он хорошо питается и вволю отдыхает, они огромны и при ходьбе независимо покачиваются. Зад Бакката ссохся, и складки кожи свисали из-под набедренной повязки. Его ноги и руки были тонкими, как лапки богомола.

– Зама! – крикнул Джим в конец цепочки мулов. – Сними мешок с чаггой!

Баккат сразу приступил к отчету, но Джим его остановил.

– Сначала поешь и напейся, – сказал он, – потом поспи. Поговорим позже.

Зама принес кожаный мешок с чаггой из мяса канны. Полоски просоленного мяса были наполовину высушены на солнце и упакованы в мешок так плотно, что к ним не могли добраться ни воздух, ни мухи. Первые африканские путешественники, должно быть, заимствовали эту мысль у североамериканских индейцев с их пеммиканом. Обработанное таким образом мясо не портится и хранится сколь угодно долго. Оно сохраняет большую часть влаги и хотя припахивает, соль помогает бороться с душком. В трудных обстоятельствах такое мясо незаменимо.

Баккат сел в тени у горного ручья, взял в руки большой черный кусок чагги и начал есть. Луиза выкупалась в одном из омутов ниже по течению, подошла, села рядом с Джимом, и оба они смотрели, как ест Баккат.

Немного погодя она спросила:

– Сколько он может съесть?

– Он только начал входить во вкус, – ответил Джим.

Много позже Луиза сказала:

– Посмотри на его живот. Он раздувается.

Баккат встал, подошел к ручью и наклонился.

– Сыт! – сказала Луиза. – Я думала, он будет есть, пока не лопнет.

– Нет, – покачал головой Джим. – Ему нужно запить съеденное, чтобы освободилось место для второго блюда.

Баккат вернулся на место, с его подбородка капала вода. С неубывающим аппетитом он снова набросился на чаггу. Луиза захлопала в ладоши и изумленно рассмеялась.

– Он такой маленький! Это невозможно! Он никогда не остановится.

Но все-таки Баккат остановился. С явным усилием он проглотил последний кусок. Потом сел, скрестив ноги, и громко, осоловело икнул.

– Он похож на беременную на восьмом месяце. – Джим показал на выпирающий живот. Луиза покраснела от столь неприличного сравнения, но не сдержала улыбку. Очень подходящее описание. Баккат улыбнулся ей, упал на бок, свернулся в клубок и захрапел.

Утром его щеки чудесным образом округлились, а ягодицы, хотя и не вернувшие все прежнее великолепие, отчетливо выпирали из-под повязки. За завтраком он с прежним аппетитом наелся чагги и, подкрепившись, готов был отчитаться перед Джимом.

Джим слушал молча. Когда Баккат рассказал про доказательства того, что Ксиа шел за ним и несомненно приведет Кайзера к Маджубе и пойдет оттуда по их следу, Джим встревожился. Потом Баккат передал ему привет отца и обещание поддержки. Темные тучи, сгустившиеся было вокруг Джима, как будто разошлись, лицо озарилось знакомой улыбкой. Когда Баккат закончил, оба какое-то время молчали. Потом Джим встал и спустился к ручью. Он сел на гнилой древесный ствол и глубоко задумался. Отломил кусок сгнившей коры, достал белых личинок и бросил в воду. К поверхности поднялась большая желтая рыба и, взвихрив воду, проглотила их. Наконец Джим вернулся туда, где терпеливо сидел Баккат, и присел рядом лицом к нему.

– Мы не можем идти к реке Гариеп, если Кайзер идет за нами. Мы приведем его прямо к отцу и его фургонам. – Баккат кивнул. – Надо увести его в сторону и запутать след.

– Твои мудрость и понимание намного превосходят твой нежный возраст, Сомойя.

Джим уловил сарказм. Он наклонился вперед и по-дружески хлопнул Бакката по плечу.

– Тогда скажи мне, принц рода хорьков из племени сан, что нам делать.

Баккат вел их по широкому извилистому кругу, прочь от реки Гариеп, в ту сторону, откуда они пришли. Они двигались звериными тропами, переходили из долины в долину, пока не вернулись к Маджубе. Но не стали приближаться к каменной, крытой тростником хижине, а разбили лагерь за восточным водоразделом долины. Костер не разжигали, пищу ели холодной и спали, закутавшись в кароссы из шкур шакала. Днем мужчины по очереди поднимались на вершину с подзорной трубой Джима и осматривали лагерь у Маджубы в поисках Ксиа, Кайзера и его солдат.

– Они не могут сравниться со мной по резвости в этих горах, – хвастал Баккат. – И придут только послезавтра. Но до тех пор мы должны таиться: у Ксиа глаза стервятника и чутье гиены.

Джим и Баккат построили под вершиной укрытие из сухих ветвей и травы. Баккат осмотрел его со всех углов, желая убедиться, что оно незаметно. Удовлетворенный, он предупредил Джима и Заму, чтобы те не пользовались подзорной трубой, когда солнце может отразиться от стекла. Первым утреннюю вахту в укрытии проводил Джим.

Он устроился поудобнее и погрузился в приятные размышления. Он думал об обещании отца привезти фургоны и припасы. Благодаря им мечты о путешествии на край света становятся явью. Он думал о приключениях, которые ожидали их с Луизой, о чудесах, которые они встретят в этой глуши. Он вспоминал легенды о берегах рек, усеянных золотыми самородками, об огромных стадах слонов, о пустынях, вымощенных алмазами.

Неожиданно его вернул к реальности звук покатившегося камня у него за спиной. Он машинально потянулся к висящему на поясе пистолету. Но рисковать, стреляя, нельзя. Баккат не слишком мягко отзывался о его мушкетном выстреле во время охоты на канну. Тот выстрел и привел к ним Ксиа.

– Ксиа никогда не распутал бы мой след, если бы ты сам не привел его к нам, Сомойя. Этот твой выстрел нас выдал.

– Прости меня, Баккат, – иронично извинялся Джим. – Я знаю, ты терпеть не можешь вкус чагги из мяса канны. Лучше бы мы умерли с голоду!

Он отвел руку от пистолета и взялся за нож с острым и длинным лезвием. Он держал его наготове для удара, но в этот миг за стеной укрытия голос Луизы негромко произнес:

– Джим?

Тревога сменилась радостью.

– Заходи быстрей, Ежик. Не показывайся.

Она заползла в низкий вход. Для них обоих внутри едва хватало места. Они сидели рядом, в нескольких дюймах друг от друга. Молчание было тяжелым и неловким. Наконец Джим нарушил его.

– У остальных все в порядке?

– Все спят.

Она не смотрела на него, но не осознавать остро его присутствие было невозможно. Он так близко, от него пахнет потом, кожей, лошадьми. Такой сильный и мужественный… она чувствовала смущение и растерянность. Мрачные воспоминания смешались с новыми противоречивыми чувствами, и Луиза отодвинулась так далеко, как позволяло пространство. Он сразу сделал то же самое.

– Здесь тесно, – сказал он. – Баккат строил для себя.

– Я не имела в виду… – начала она.

– Я понимаю, Ежик, – сказал он. – Ты мне один раз уже объяснила.

Она покосилась на него и с облегчением увидела, что его улыбка искренняя. За последние дни она поняла, что Ежик – не выговор и не оскорбление, а дружеская шутка.

– Ты как-то сказал, что мечтал о домашнем любимце.

Она думала о своем.

– Что?

Он удивился.

– О ежике. Почему ты не нашел себе ежа?

– Это не так-то легко. Они в Африке не живут. – Он улыбнулся. – Я видел их в книгах. Ты первая во плоти. Не возражаешь, что я так тебя называю?

Она задумалась и поняла, что он не смеется над ней, что говорит ласково.

– Вначале возражала, теперь привыкла, – сказала она и негромко добавила: – Позволь сказать тебе, что ежики очень милые и приятные маленькие зверьки. Нет, я нисколько не возражаю.

Они снова замолчали, но молчание уже не было неловким и напряженным. Немного погодя Луиза проделала глазок в травяной стене. Джим дал ей подзорную трубу и показал, как наводить на резкость.

– Ты сказала, ты сирота. Расскажи о своих родителях, – попросил он. Вопрос потряс ее, она вспыхнула. Он не имеет права спрашивать об этом! Она сосредоточенно уставилась в трубу, но ничего не увидела. Но вот гнев ее схлынул. И она почувствовала глубокую потребность поговорить о своей утрате. Она никогда не говорила об этом, даже с Элизой, когда еще доверяла ей.

– Мой отец был учителем, человеком мягким и добрым. Он любил книги и науку.

Голос ее вначале звучал почти неслышно, но набирал силу и уверенность по мере того, как она вспоминала удивительные вещи о своих родителях, их любовь и доброту.

Джим сидел тихо, задавая вопросы, когда Луиза замолкала. Он словно вскрыл нарыв в ее душе и дал возможность яду и боли вытечь. Она чувствовала растущее доверие к нему, как будто могла рассказать ему все и он сумел бы понять. Она потеряла всякое представление о времени, а потом неожиданно пришла в себя, услышав негромкое царапанье в задней стене укрытия. Голос Бакката шепотом спросил о чем-то. Джим ответил, и Баккат исчез так же неслышно, как появился.

– Что он сказал? – спросила Луиза.

– Он пришел сменить меня на вахте, но я его отослал.

– Я слишком много говорила. Который час?

– Ну, здесь время мало что значит. Ты рассказывай, рассказывай. Мне нравится тебя слушать.

Когда она рассказала ему все, что могла вспомнить о родителях, они перешли к обсуждению других тем – всего, что приходило в голову или к чему ее подводили его вопросы. Для нее было огромной радостью так свободно говорить с кем-то.

Теперь, когда она отчасти успокоилась и перестала отгораживаться от мира, Джим с радостью обнаружил у нее своеобразное сухое чувство юмора: Луиза одновременно была умна, самокритична, наблюдательна и зло иронична. По-английски она говорила свободно, намного лучше, чем он по-голландски, но акцент придавал ее словам свежее звучание, а редкие ошибки – очарование.

Образование, данное Луизе отцом, вооружило ее широкими знаниями и пониманием поразительного количества вопросов, и она много путешествовала, что особенно интересовало Джима. В Англии, на родине своих предков и своей духовной родине, он никогда не бывал, а Луиза описывала картины и места, о которых он слышал от родителей, но сам никогда не видел.

Часы утекали незаметно, и только когда длинная тень горы упала на маленькую хижину, Джим понял, что день почти закончился. Он виновато подумал, что пренебрег своими обязанностями и даже уже несколько часов не заглядывал в глазок.

Он наклонился вперед и посмотрел вниз по склону. Луиза вздрогнула от неожиданности, когда он положил руку ей на плечо.

– Они здесь! – Голос его прозвучал резко и настойчиво, но она не сразу поняла. – Кайзер и его люди.

Ее сердце забилось чаще, тонкие волоски на предплечье встали дыбом. Луиза со страхом выглянула и увидела далеко внизу, в долине, движение. Ручей пересекала колонна всадников, но узнать кого-либо на таком расстоянии было невозможно. Джим схватил с ее колен подзорную трубу. Взглядом определил высоту солнца: хижина уже в тени, и нет опасности, что солнце отразится от стекол. Он быстро навел на резкость.

– Их ведет бушмен Ксиа. Я давно знаю эту свинью. Он хитер, как бабуин, и опасен, как раненый леопард. Они с Баккатом смертельные враги. Баккат клянется, что Ксиа колдовством убил его жену. Говорит, Ксиа заколдовал мамбу и заставил ужалить ее.

Он повернул трубу и продолжил описывать увиденное:

– Сразу за Ксиа – Кайзер. На гнедой кобыле. Это тоже очень хорошая лошадь. Кайзер разбогател на взятках и на том, что крадет у ВОК. У него одна из лучших конюшен в Африке. Он не так мягок, как может показаться оттого, что у него такой большой живот. Они прибыли на день раньше, чем предсказывал Баккат.

Луиза чуть ближе пододвинулась к нему. Она чувствовала прикосновение к спине холодной змеи страха. Девушка знала, что с ней будет, если она попадет в руки Кайзера.

Джим повернул трубу дальше.

– Сразу за Кайзером – капитан Эрминиус Котс. Милосердная Дева Мария, вот уж отвратительный тип! О Котсе рассказывают такое, что ты бы покраснела, а то и упала в обморок. За ним сержант Удеман. Собутыльник Котса, и у них одинаковые вкусы. Их интересует только золото, кровь и то, что под юбкой.

– Джим Кортни, я была бы благодарна, если бы ты не говорил так. Не забывай, я женщина.

– Тогда мне можно не объяснять тебе, что это такое, верно, Ежик? – Он улыбнулся. Луиза напустила на себя суровость, но он не обратил внимания на ее неодобрение и продолжал перечислять имена солдат, следовавших за Кайзером.

– Капралы Рихтер и Ла-Рише замыкают цепочку, они ведут запасных лошадей. – Он насчитал десять голов в небольшом табуне. – Неудивительно, что они появились так быстро. С таким количеством запасных лошадей они могут быстро нас догнать.

Он захлопнул подзорную трубу.

– Попробую объяснить, что мы будем делать. Нам надо увести Кайзера подальше от реки Гариеп, где ждет отец с фургонами и припасами. Прости, но это означает убегать еще много дней или даже недель. И вести гораздо более трудную жизнь. У нас не будет времени строить убежища; есть будем только мясо канны, если не сумеем добыть еще что-нибудь, но в это время года дичь в основном спускается в долины. Кайзер будет идти за нами, и охотиться мы не сможем. Будет нелегко.

Она скрыла страх за улыбкой и бодрым тоном:

– После орудийной палубы «Золотой чайки» это сущий рай. – Она потерла рубцы от цепей на лодыжках. Раны заживали: шрамы почти сошли, показалась розовая кожа. Баккат изготовил из жира канны и диких трав чудодейственную мазь.

– Я думал отправить тебя с Замой к реке Гариеп на встречу с отцом, пока мы с Баккатом будем уводить Кайзера, но поговорил с Баккатом, и мы решили, что это слишком рискованно. Этот бушмен Кайзера – настоящий волшебник. Вы с Замой не сможете обмануть его, даже если Баккат использует все свои хитрости. Ксиа возьмет ваш след там, где мы расстанемся, а ты нужна Кайзеру не меньше, чем я. – Лицо Джима потемнело при мысли о том, что беззащитная девушка окажется в руках Кайзера, Котса и Удемана. – Нет, мы будем держаться вместе.

Она сама удивилась, как ей полегчало оттого, что он не покинет ее.

Они наблюдали, как люди Кайзера обыскивают покинутую хижину, потом снова садятся верхом и отправляются по остывшему следу беглецов. Скоро они исчезли в горах.

– Они скоро вернутся, – предрек Джим.

Ксиа потребовалось три дня, чтобы провести Кайзера по следу и вернуться на холмы над Маджубой. Эти дни Джим использовал для того, чтобы отдохнули и подкормились лошади и мулы. Пока ждали, восстанавливал свои силы и Баккат. Его зад снова стал толстым и жирным. На третий день, вскоре после полудня, колонна Кайзера показалась снова. Она упрямо двигалась по старому следу. Как только Баккат ее заметил, Джим и его отряд начали уходить все дальше в горы. Джим приноровился к скорости преследователей; они держались так далеко от Кайзера, чтобы иметь возможность наблюдать за ним и видеть, какие они с Ксиа придумают неожиданные решения и уловки.

Обычно Заму и Луизу отправляли вперед с багажом. Зама вел животных таким быстрым шагом, какой они только могли выдержать. Им давали возможность пастись и отдыхать, иначе они быстро выбились бы из сил. К счастью, те же обстоятельства ограничивали скорость животных Кайзера, хотя у него были запасные лошади. Но все равно Зама и Луиза могли уходить далеко вперед.

Баккат и Джим держались под носом у Кайзера, следя за ним, оставаясь в тесном контакте и стараясь все время иметь точные сведения о его местонахождении. Когда тропа пересекала хребет или водораздел, они ждали наверху, пока не увидят отряд Кайзера. Прежде чем уйти, Джим в подзорную трубу пересчитывал лошадей, чтобы убедиться – все на месте.

С наступлением ночи Баккат пробирался к лагерю Кайзера и наблюдал за ним из укрытия, на случай если Кайзер задумал какую-нибудь хитрость. Он не мог брать с собой Джима. Постоянной угрозой оставался Ксиа, и, как ни искушен был Джим в знании дикой природы, Ксиа он не пара. Луиза и Зама ушли далеко вперед, и Джим в одиночестве ел у костра, потом оставлял его гореть, чтобы сбить с толку возможного наблюдателя, а сам ускользал в ночь, идя за передовыми двумя, защищая их с тыла от внезапного нападения.

Перед рассветом Баккат прекращал слежку и возвращался к Джиму. И весь день они снова уходили.

На следующее утро Ксиа мог прочитать их движения, изучая оставленный ими след. На третье утро Кайзер приказал предпринять внезапное нападение. Вечером он разбил лагерь. Его солдаты стреножили лошадей, поели и выставили часовых, потом все свободные от караула завернулись в одеяла, легли у костров и позволили им погаснуть. Из наблюдений Ксиа они знали, что Баккат может следить за ними. Едва стемнело, Ксиа тайно и неслышно вывел Котса и Удемана из лагеря. Они сделали круг, чтобы проскользнуть мимо Бакката и неожиданно напасть на Джима у костра. Но двое белых, даже если они сняли шпоры и обернули сапоги тряпками, чтобы приглушить шаги, не могут тягаться с Баккатом. Он слышал каждый их неверный шаг в темноте. И когда Ксиа и двое белых добрались до лагеря Джима, тот был уже давно покинут и догоревшие угли блестели янтарем.

Две ночи спустя Котс и Удеман далеко за границами лагеря залегли в ожидании Бакката. Баккат обладал звериным чутьем на опасность. Он почувствовал запах Котса с двадцати шагов: отчетливо повеяло потом белого человека и табачным дымом. Баккат столкнул по склону перед собой небольшой камень. Котс и Удеман выстрелили на звук. В лагере послышались крики и стрельба, и остаток ночи ни Кайзер, ни его люди не спали.

На следующее утро Джим и Баккат наблюдали, как солдаты садятся верхом и выступают в путь.

– Неужели Кайзер не сдастся и не повернет в колонию? – спросил Джим.

Баккат, бежавший у его стремени, усмехнулся.

– Не надо было красть его лошадь, Сомойя. Я думаю, ты его рассердил, и для него теперь это дело чести. Нам придется либо убить его, либо обмануть. Сам он не сдастся.

– Никакого убийства, кровожадный маленький дьявол! Плохо уже и то, что мы похитили осужденную ВОК и лошадь полковника. Но даже губернатор ван де Виттен не сможет закрыть глаза на убийство своего военного командира. Ответит моя семья. Отец…

Он замолчал, не в силах продолжать. Последствия были бы ужасны.

– Кайзер не дурак, – заговорил Баккат. – Он узнал, что мы идем на встречу с твоим отцом. Он не пронюхал, где место встречи, но ему достаточно только идти за нами. Если ты не собираешься убивать его, тебе понадобится помощь Кулу-Кулу, чтобы сбить Ксиа со следа. Не думаю, что мне бы это удалось, даже если бы я двигался один. А теперь нас трое мужчин, девушка, которая впервые попала в дикую местность, две лошади и шесть груженых мулов. Как мы можем надеяться обмануть глаза, нос и колдовство Ксиа?

Они добрались до вершины очередного хребта и остановились, чтобы дать передышку Драмфайру и подпустить преследователей поближе.

– Где мы, Баккат?

Джим приподнялся в стременах и осмотрел внушающий благоговейный страх хаос горных вершин и глубоких ущелий.

– У обычных людей нет названия для этого места, потому что сюда приходят только заблудившиеся или безумцы.

– В таком случае в какой стороне море и колония?

Джим обнаружил, что в лабиринте гор ему трудно определять направление.

Баккат без колебаний показал, и Джим, прищурившись, взглянул на солнце, чтобы сориентироваться, но усомнился в непогрешимости Бакката.

– Далеко?

– Недалеко, если сидишь на спине орла, – пожал плечами Баккат. – Дней восемь, если знаешь дорогу и идешь быстро.

– Сейчас у Кайзера должны кончаться припасы. Даже у нас остался лишь последний мешок чагги и двадцать фунтов кукурузы.

– Прежде чем сдаться и позволить тебе встретиться с отцом, он съест запасных лошадей, – предсказал Баккат.

Позже в тот же день они с безопасного удаления наблюдали, как сержант Удеман выбрал одну из запасных лошадей и увел ее в ущелье по соседству с лагерем отряда Кайзера. Пока Удеман держал голову лошади, а Рихтер и Ла-Рише точили ножи о камни, Котс проверил кремень и заряд своего пистолета. Потом подошел к животному и прижал ствол к белому пятну на лбу. Выстрел прозвучал глухо, но лошадь сразу упала и конвульсивно задергала ногами.

– Бифштексы из конины на ужин, – задумчиво сказал Джим, – и у Кайзера провизии по меньшей мере на неделю. – Он опустил подзорную трубу. – Баккат, так продолжаться не может. Отец не будет ждать нас у Гариеп вечно.

– Сколько у них лошадей? – задумчиво произнес Баккат, поковыряв в носу и разглядывая плоды своих раскопок.

Джим снова поднял трубу и принялся считать.

– …шестнадцать, семнадцать, восемнадцать. Восемнадцать, считая лошадь Кайзера. – Он смотрел на Бакката, на лице которого сохранялось невинное выражение. – Лошади? Да, конечно! – воскликнул он.

Баккат не выдержал и озорно улыбнулся.

– Да. Лошади – единственный их способ напасть на нас.

Преследование беспощадно продолжалось в дикой местности, где раньше не бывал даже Баккат. Дважды им встречалась дичь: один раз у горизонта прошли четыре канны, в другой раз – пятьдесят антилоп нильгау. Но если бы они занялись охотой, то подпустили бы преследователей ближе. А ружейные выстрелы привели бы отряд Кайзера к ним раньше, чем они успели бы освежевать добычу. Если застрелить одного из мулов, произойдет то же самое. Они продолжали двигаться, хотя провизии оставались последние крохи. Джим берег оставшуюся горсть кофейных зерен.

Скорость передвижения Замы с Луизой и мулами постепенно падала. Расстояние сокращалось, так что Джим и Баккат их догнали. А солдаты Кайзера ехали по-прежнему быстро, и отряду Джима все труднее становилось удерживать их на расстоянии. Свежие бифштексы из конины, жаренные на костре, казалось, вернули солдатам силы и решимость. Луиза слабела. Она и до начала похода была худа, а теперь, голодая и недосыпая, оказалась на грани своих возможностей.

Усугубляя тревоги Джима, к преследователям присоединились и другие охотники. Тревожно заснув в темноте, замерзшие и голодные, не имевшие возможности днем собрать дров для костра, ежесекундно ожидавшие появления людей Кайзера, беглецы проснулись от ужасных звуков. Луиза не смогла сдержаться и вскрикнула.

– Что это?

Джим выбрался из-под своего каросса и подошел. Он обнял девушку за плечи. Луиза была так испугана, что не отстранилась. Звук повторился: сначала низкий хриплый кашель, потом громовые раскаты, эхо которых прокатилось по темным горам.

– Что это?

Голос Луизы дрожал.

– Львы, – ответил Джим. Не было смысла обманывать ее. Напротив, он старался отвлечь Луизу. – Даже самый храбрый человек трижды пугается льва: когда первый раз видит его след, когда первый раз слышит его рев и когда впервые встречается с ним лицом к лицу.

– Для меня одного достаточно, – сказала она и, хотя ее голос дрожал, неуверенно улыбнулась. Джим понял, что гордится ее храбростью. Он убрал руку с ее плеч, почувствовав, что Луиза неловко подвинулась в его объятиях. Она по-прежнему не переносила прикосновения мужчины.

– Они охотятся на лошадей, – сказал ей Джим. – Если нам повезет, пойдут за лошадьми Кайзера, а не за нашими.

И, словно в ответ, несколько минут спустя они услышали залп мушкетного огня ниже по долине, где разбил лагерь их враг.

– Львы, должно быть, на нашей стороне.

Луиза снова рассмеялась, на этот раз убедительнее.

До самого утра время от времени слышались далекие выстрелы.

– Львы по-прежнему осаждают лагерь Кайзера, – сказал Джим. – Если нам повезет, они сожрут несколько лошадей.

На рассвете бегство возобновилось. Джим в трубу посмотрел назад и увидел, что Кайзер не потерял ни одной лошади.

– Жаль, но им удалось отогнать львов, – сказал он Луизе.

– Будем надеяться, сегодня ночью они повторят попытку, – ответила Луиза.

Этот день оказался самым тяжелым. В середине дня с северо-запада надвинулись дождевые тучи, и беглецов окатило холодным сильным дождем. Дождь перестал перед самым закатом, и в последних лучах солнца они увидели преследователей меньше чем в лиге за собой. Враг быстро приближался. Джим продолжал отступление в темноте. Это был кошмарный марш по мокрой коварной земле, через ручьи, опасно вздутые дождем. В глубине души Джим знал, что далеко они так не уйдут.

Когда они наконец остановились, Луиза едва не свалилась со спины Трухарт. Джим закутал девушку во влажный каросс и дал небольшой кусок чагги, чуть ли не последний.

– Ешь ты. Я не голодна, – возразила она.

– Ешь, – приказал он. – Сейчас не время геройствовать.

Она подчинилась, но уснула, не проглотив и нескольких кусочков. Джим подошел к сидящим рядом Заме и Баккату.

– Это конец, – мрачно сказал он. – Сегодня или никогда. Нужно добраться до их лошадей.

Они планировали эту попытку весь день, но попытку безнадежную. Хотя Джим бодрился, он понимал, что, по существу, они обречены.

Баккат единственный из них способен усыпить бдительность Ксиа и незаметно пробраться во вражеский лагерь, но в одиночку он не сможет отвязать восемнадцать лошадей и привести их с собой.

– Одну или две – да, – сказал он Джиму, – но восемнадцать – нет.

– Мы должны забрать всех. – Джим взглянул на небо. Сквозь летящие клочья дождевых туч виднелся узкий лунный серп. – Света для такой работы хватит.

– Баккат может подобраться к лошадям и искалечить их, перерезать им сухожилия, – предложил Зама.

Джим поерзал: сама мысль об изувеченной лошади была ему отвратительна.

– Первая же лошадь закричит так громко, что поднимет весь лагерь. Нет, это не годится.

В этот миг Баккат вскочил и громко принюхался.

– Держите лошадей! – крикнул он. – Быстрей! Здесь львы!

Зама подбежал к Трухарт и схватил ее за повод. Баккат бросился к мулам, чтобы удерживать их. Они спокойнее чистокровных лошадей. Джим едва успел. Он схватил голову Драмфайра в тот момент, когда жеребец встал на дыбы и в ужасе пронзительно заржал. Джима подняло над землей, но он умудрился обхватить лошадь рукой за шею и удержать.

– Спокойней, мой дорогой. Вот так. Спокойней, спокойней! – шептал он. Но жеребец топал и пытался вырваться. Джим закричал Баккату: – Что это? Что происходит?

– Лев, – тяжело дыша, ответил Баккат. – Подлый демон! Он обошел нас по ветру и испустил свою зловонную мочу, чтобы лошади учуяли. А львица поджидает тех, кто убежит.

– Милосердный Христос! – воскликнул Джим. – Даже я чую!

Невыносимая кошачья вонь застыла в горле – отвратительней мочи любого кота. Драмфайр снова встал на дыбы. Запах сводил его с ума. Жеребец словно взбесился. Джим понял, что на этот раз не удержит его. Он по-прежнему обеими руками держался за шею Драмфайра, но ногами едва касался земли. Драмфайр сорвался в галоп и потащил за собой Джима.

– Львица! – закричал Баккат. – Берегись! Львица поджидает тебя!

Копыта Драмфайра стучали по каменистому грунту, и Джиму показалось, что руки его вырывает из суставов плеч.

– Пусть идет, Сомойя. Тебе его не остановить! – кричал ему вслед Баккат. – Львица убьет вас обоих.

Джим сложился вдвое и, когда его ноги коснулись земли, оттолкнулся и сел на спину Драмфайра. Легко удерживая равновесие на бегущем жеребце, он выхватил из кобуры пистолет Кайзера и одним движением взвел курок.

– Справа от тебя, Сомойя. – Голос Бакката отдалялся, но Джим вовремя услышал предупреждение. Он заметил движение, когда львица вышла из укрытия и побежала справа от него. В слабом лунном свете она казалась призрачно бледной, неслышной, огромной и страшной.

Джим поднял пистолет и наклонился вперед. Он пытался сдержать бег жеребца, сжимая бока лошади коленями, но Драмфайр словно не чувствовал. Джим видел, как львица опередила их и присела, готовясь к прыжку. Потом взвилась, устремившись прямо на Джима. Времени прицелиться не было. Джим инстинктивно направил ствол ей в морду. Она была так близко, что он видел протянутые к нему передние лапы с выпущенными страшными кривыми когтями. Ее раскрытая пасть казалась черной ямой. Зубы сверкали в лунном свете, как фарфоровые, и, когда львица заревела, горячий трупный запах ударил Джиму в лицо.

Вытянув до предела руку, он выстрелил; вспышка ослепила его. Львица всей тяжестью ударила в них. Даже Драмфайр пошатнулся под этой тяжестью, но удержался и продолжал скакать. Джим почувствовал, как когти львицы вцепились в его сапоги, но соскользнули. Огромное тело упало, покатилось по камням и застыло неподвижной грудой.

Джим не сразу понял, что вышел из схватки невредимым. Потом он сразу подумал о лошади. Наклонившись вперед, он обнял Драмфайра за шею и стал успокаивать:

– Все кончено, мой хороший. Вот так! Вот умница.

Уши жеребца дернулись: он слушал голос Джима. Постепенно Драмфайр перешел на быстрый шаг и наконец просто на шаг. Но как только почувствовал запах львицы, занервничал и задергал головой.

– Львица мертва! – крикнул Баккат из темноты. – Пуля попала ей в пасть и вышла из черепа сзади.

– А где лев? – крикнул в ответ Джим.

И словно в ответ, они услышали рев льва с вершины горы, не менее чем в миле от них.

– Она теперь ему бесполезна, и он бросил свою подругу, – усмехнулся Баккат. – Трусливый вор.

Джиму было очень трудно уговорить Драмфайра вернуться туда, где рядом с тушей львицы стоял Баккат. Жеребец по-прежнему нервничал.

– Никогда не видел его таким испуганным! – воскликнул Джим.

– Ни одно животное не выносит запаха мочи или крови льва, – ответил Баккат.

И вдруг одновременно они воскликнули:

– Вот оно! Мы нашли выход!

* * *

Было уже далеко за полночь, когда они добрались до гребня хребта над лагерем Кайзера. Там догорали костры, но часовые не спали.

– Просто легкий ветерок с востока.

Джим держал голову Драмфайра, успокаивая его. Жеребец по-прежнему дрожал и потел от ужаса. Даже голос и рука Джима не могли его успокоить. Как только туша львицы, которую Джим тащил за собой на буксире, дергалась вперед, Драмфайр закатывал глаза, так что в лунном свете блестели белки.

– Надо держаться против ветра, – прошептал Баккат. – Их лошади не должны учуять запах, пока мы не подготовимся.

Они заглушили стук копыт Драмфайра, надев ему на ноги кожаную обувь, и закутали все металлические детали упряжи. Когда они огибали вражеский лагерь с запада, Баккат прошел вперед, желая убедиться, что путь свободен.

– Даже Ксиа должен иногда спать, – прошептал Джим Баккату, но тот сомневался. Они приближались медленно, пока не оказались в половине пистолетного выстрела от границы бивака, откуда на фоне слабого света костров были отчетливо видны часовые.

– Дай мне твой нож, Сомойя, – прошептал Баккат. – Он острей моего.

– Если потеряешь, я в обмен заберу оба твоих уха, – ответил Джим, протягивая нож.

– Жди моего сигнала.

Баккат исчез в своей манере, необъяснимо внезапно, словно растаял в воздухе. Джим, стоя у головы Драмфайра, зажал рукой храп жеребца, чтобы помешать ему заржать, когда он учует запах других лошадей.

Тенью приближался Баккат к кострам, и его сердце дрогнуло, когда он увидел Ксиа. Его враг сидел за вторым костром, закутавшись в каросс. Баккат видел, что глаза Ксиа закрыты, он клевал носом, готовый вот-вот соскользнуть в сон.

– Сомойя был прав. – Баккат улыбнулся. – Он иногда спит.

Тем не менее он держался подальше от Ксиа, но презрительно пробрался совсем рядом с капралом Рихтером, караулившим лошадей. Первой лошадью на его пути была серая кобыла Кайзера. Подползая к ней, Баккат начал издавать гортанный, низкий, успокаивающий звук. Серая переступила с ноги на ногу и насторожила уши, но не издала ни звука. Баккату потребовалось несколько мгновений, чтобы перерезать три пряди удерживавшей лошадь веревки. Напевая свою колыбельную, он перешел к следующей лошади в ряду и аккуратно надрезал удерживавшую ее веревку.

Он уже был на половине ряда, когда услышал, как капрал Рихтер закашлялся и сплюнул. Баккат прижался к земле и лежал неподвижно. Он слышал шаги Рихтера вдоль линии и видел, как капрал прошел вдоль лошадей и потрогал веревку серой кобылы. В темноте он не заметил надреза на ней. На ходу он едва не наступил на Бакката. Добравшись до конца ряда, он расстегнул ширинку и начал шумно мочиться. А когда возвращался, Баккат заполз под брюхо лошади, и Рихтер даже не посмотрел в его сторону. Он вернулся к своему месту у костра и что-то сказал Ксиа. Тот ответил.

Баккат дал им несколько минут на то, чтобы снова удобно устроиться, и пополз вдоль ряда лошадей, надрезая их недоуздки.

Джим услышал сигнал – тихий крик ночной птицы. Такой убедительный, что он лишь понадеялся, что это Баккат, а не настоящая птица. «Теперь возврата нет!» Он взлетел на спину Драмфайра. Взвинченный жеребец не нуждался в понуканиях, и, почувствовав прикосновение ноги Джима, двинулся вперед. Туша львицы поволоклась за ним; ее брюхо было распорото, зловонные внутренности вываливались из брюшной полости и тащились следом, и Драмфайр не смог больше это выдерживать. Он поскакал прямо на спящий лагерь, а Джим на его спине орал, выл и размахивал над головой шляпой.

Баккат выскочил из темноты на дальней стороне и испустил невероятно громкий для такого маленького тела звук. Это была совершенная имитация львиного рева.

Капрал Рихтер, едва проснувшись, встал и выстрелил из мушкета в проносящегося мимо Джима. Пуля миновала Драмфайра, но попала в одну из привязанных лошадей, разбив ей переднюю ногу. Лошадь заржала, дернулась, порвала подрезанный недоуздок, упала на спину и забила поднятыми ногами. Остальные солдаты просыпались и тоже хватались за мушкеты. Паника оказалась заразительной, и они стреляли по воображаемым нападающим, выкрикивая призывы и приказы.

– Это ублюдок Кортни! – взревел Кайзер. – Это он! Стреляйте в него! Не дайте ему уйти!

На лошадей обрушились крики и вопли, залп мушкетного огня и, что страшнее всего, запах крови и внутренностей льва. Прошлой ночью на них несколько раз нападал львиный прайд, и воспоминание об этом еще не стерлось. Лошади не выдержали. Они натягивали веревки, лягались, вставали на дыбы и ржали от ужаса. Одна за другой веревки лопались, и лошади освобождались. Они повернули по ветру и плотным табуном унеслись в ночь. Сразу за ними скакал на Драмфайре Джим. Из темноты метнулся Баккат, ухватился за его стремя. Драмфайр понес и его, а Баккат продолжал реветь, как разъяренный лев. За ними в пыли бежали Кайзер и его солдаты, они гневно орали и стреляли, едва успевая перезаряжать.

– Остановите их! – кричал Кайзер. – У них наши лошади! Остановите их!

Он споткнулся о камень и упал, тяжело дыша, сердце у него колотилось так, словно вот-вот разорвется. Кайзер посмотрел вслед исчезающему табуну, и на него обрушилось понимание катастрофы. Он со своими людьми застрял в горном бездорожье, в десяти днях пути от цивилизации. Припасов у них мало, но даже то, что есть, они не смогут унести с собой.

– Свинья! – заорал он. – Я доберусь до тебя, Джим Кортни! Я не успокоюсь, пока не увижу тебя на виселице, пока черви не заполонят твой череп и не начнут выползать из твоих глазниц. Клянусь в этом всем святым, и пусть Господь будет мне свидетель!

Сбежавшие лошади держались вместе, Джим подгонял их. Он перерезал веревку, на которой тащил тушу львицы, и, избавившись от этого зловонного бремени, Драмфайр сразу успокоился. Через милю табун перешел с галопа на быстрый шаг, но Джим продолжал его гнать. Спустя час он понял, что солдатам в тяжелой обуви, несущим вооружение и припасы, их не догнать. И перевел лошадей на легкую рысь – так они могли двигаться часами.

До нападения на лагерь Кайзера Джим отправил Заму и Луизу на Трухарт и мулах вперед. Они вышли на несколько часов раньше, но спустя час после восхода Джим их догнал. Встреча была радостной.

– Мы слышали ночью выстрелы, – сказала Луиза Джиму, – и боялись худшего, но я молилась за тебя. И не переставала, пока минуту назад не услышала твой крик.

– Это нам и помогло, Ежик. Ты, должно быть, первая по молитвам.

Хотя Джим улыбался, он испытывал почти непреодолимое стремление снять ее со спины Трухарт, прижать к себе и приласкать – такой она казалась бледной, слабой и утомленной. Но вместо этого сам спрыгнул с седла.

– Разведи костер, Зама, – приказал он. – Теперь можно согреться и отдохнуть. Черт меня побери, если мы не съедим последний кусок мяса, не выпьем последний глоток кофе и не будем спать, пока сами не проснемся. – Он рассмеялся. – Кайзер идет обратно в колонию пешком и какое-то время не будет доставлять нам неприятностей.

На этот раз Джим не позволил Луизе отказаться от чашки кофе, и, попробовав горькую жидкость, она перестала сопротивляться и с благодарностью выпила остальное. Кофе почти сразу оживил ее. Она перестала дрожать, и легкая краска вернулась на ее щеки. Она даже слабо улыбалась грубым шуткам Джима. Каждый раз как котелок пустел, Джим заливал его кипятком. Каждая следующая порция кофе была все менее крепкой, но все равно восстанавливала силы, и Джим снова сделался весел и боек. Он описывал Луизе, как Кайзер повел себя при неожиданном нападении, изображая, как полковник бежал босиком, размахивал шпагой над головой, выкрикивал угрозы и все время спотыкался. Луиза смеялась до слез.

Джим и Зама осмотрели захваченных лошадей. Те были в хорошем состоянии, если учесть проделанный долгий и трудный путь. Лучшей в табуне была серая лошадь Кайзера. Кайзер назвал ее Зен, но Джим перевел: Холодок.

Теперь, с таким количеством запасных лошадей, они смогут быстро проехать к месту встречи на реке Гариеп. Но вначале Джим дал лошадям возможность отдохнуть и покормиться: он знал, что сейчас Кайзер им не помешает. Луиза воспользовалась передышкой. Свернувшись под кароссом, она сразу уснула. И лежала так неподвижно, что Джим встревожился. Он осторожно приподнял край шкуры, чтобы убедиться, что она дышит.

Этим утром незадолго до встречи с Замой и Луизой Джим заметил небольшое стадо из четырех или пяти болотных козлов, которые паслись выше по склону в долине. Теперь он оседлал Холодок, а Баккат сел без седла на другую захваченную лошадь. Джим оставил Луизу спать под охраной Замы, и они поехали назад, туда, где видели болотных козлов. Те перешли на другое место, склон оказался пуст, но Джим знал, что животные вряд ли ушли далеко. Стреножив лошадей, они оставили их пастись на участке свежей травы с пушистыми розовыми метелками, зреющими на весеннем солнце.

Баккат взял след козлов сразу под вершиной и быстро двинулся по нему по каменистой поверхности, Джим – за ним. На противоположном склоне хребта они увидели стадо – животные улеглись за большими камнями, которые защищали их от холодного ветра. Баккат подвел Джима совсем близко, и тот полз, как леопард, держа мушкет на сгибе локтя. Подобравшись на семьдесят шагов, Джим понял, что дальше идти нельзя: встревожишь стадо. Он выбрал жирную серовато-коричневую самку, которая лежала, отвернувшись от него. Джим знал, что на расстоянии в сто шагов пуля из мушкета отклоняется вправо на три дюйма, поэтому для устойчивости уперся локтем в колено и ввел поправку на цель. Пуля ударила в основание черепа, раздался такой звук, словно спелая дыня упала на каменный пол и раскололась. Самка не двинулась, только уронила голову на землю. Стадо бросилось прочь, размахивая белыми хвостами и издавая тревожные крики.

Самку освежевали и выпотрошили, пожирая за работой свежую печень. Она оказалась средней величины, молодая и упитанная. Шкуру, голову и внутренности оставили, а мясо, сгибаясь под его тяжестью, отнесли к лошадям.

Добычу навьючили на спину Холодка, Баккат набил свой мешок для пищи кусками свежего мяса, и они расстались. Вооруженный подзорной трубой Джима, Баккат отправился наблюдать за Кайзером и его людьми. Джим хотел точно знать, что, лишившись лошадей, они отказались от преследования и начали долгий трудный путь по горам к далекой колонии. Джим не собирался сразу верить, что полковник сделает то, чего от него ожидают: он научился уважать упорство Кайзера и силу его ненависти.

Джим добрался до лагеря за полдень, но Луиза все еще спала. Ее разбудил запах жареного мяса. Джим умудрился сварить слабый кофе из уже вареных зерен, и Луиза с удовольствием выпила его.

К концу дня, когда солнце садилось за далекие вершины, окрашивая их багрянцем, в лагерь вернулся Баккат.

– Я застал их в пяти милях от места нашего ночного нападения, – рассказал он Джиму. – Они отказались от погони. Бросили все имущество и припасы, которые не могли унести с собой, и даже не стали тратить время на то, чтобы сжечь их. Я принес все, что может пригодиться.

Пока Зама помогал ему разгрузить добычу, Джим спросил:

– Куда они пошли?

– Как ты и надеялся, Ксиа ведет их назад на запад, прямо к колонии. Но движутся они медленно. Большинство белых людей страдают. Их сапоги предназначены для езды верхом, а не для ходьбы. Толстый полковник уже хромает и опирается на палку. Похоже, долго так идти он не сможет: ведь до колонии не меньше десяти дней пути. – Баккат взглянул на Джима. – Ты говорил, что не хочешь его убивать. Но горы могут сделать это за тебя.

Джим покачал головой.

– Стефанус Кайзер не дурак. Он пошлет Ксиа вперед, чтобы тот привел из Кейпа свежих лошадей. Возможно, он потеряет часть брюха, но не умрет, – заявил Джим с уверенностью, которой не чувствовал. И про себя добавил: «Во всяком случае, я на это надеюсь». Он не хотел, чтобы его семью винили в смерти Кайзера.

Впервые за многие недели можно было не торопиться, уходя от преследователей. В одной из седельных сумок, брошенных Кайзером, Баккат нашел небольшой мешок муки и бутылку вина. Луиза испекла на углях плоские лепешки из пресного теста, приготовила кебаб из мяса и печени болотного козла, и они запили все это старым кларетом Кайзера. Для людей племени сан алкоголь – яд, и Баккат, пьяно хихикая, едва не свалился в костер, когда попытался встать. Меховые кароссы за день просохли после шедшего накануне дождя, путники заранее набрали ароматных кедровых дров и впервые за много дней всю ночь спали спокойно.

На следующее утро, сытые, отдохнувшие, они двинулись верхом к месту встречи у холма Голова Бабуина. Только Баккат еще страдал от последствий выпитых накануне трех глотков вина.

– Я отравлен, – жаловался он. – Я умру.

– Не умрешь, – заверил его Джим. – Предки не примут такого мошенника.

Три дня полковник Стефанус Кайзер тяжело хромал, опираясь на палку, вырезанную для него капитаном Котсом; с другой стороны полковника поддерживал Гоффель, один из солдат-готтентотов. Дорога казалась бесконечной; крутые спуски следовали за предательскими участками подъемов, где камни уходили из-под ног. За час до полудня третьего дня Кайзер понял, что дальше идти не может. Он со стоном опустился на камень у тропы, по которой они двигались.

– Гоффель, бестолочь, сними с меня сапоги! – закричал он, вытягивая ногу.

Гоффель ухватился за большой, побитый, пыльный сапог и отшатнулся, когда тот остался у него в руках. Остальные собрались вокруг и в страхе смотрели на обнажившуюся ногу. Чулок превратился в окровавленные лохмотья. Волдыри порвались, и с открытых ран свисали обрывки кожи.

Капитан Котс помигал светлыми глазами. У него были бесцветные ресницы, и поэтому взгляд казался слепым.

– Полковник! Вы не можете идти, когда у вас ноги в таком состоянии, сударь.

– Это я и говорю вам по меньшей мере последние двадцать миль, бормочущий мямля! – закричал Кайзер. – Пусть ваши люди сделают для меня носилки.

Солдаты переглянулись. Они и так были тяжело нагружены: Кайзер настоял, чтобы они забрали много снаряжения, включая его охотничье седло, складной походный стул и кровать, погребец и спальный мешок. А теперь им выпадала честь нести самого полконика.

– Вы слышали полковника, – набросился на них Котс. – Рихтер! Вы с Ла-Рише отыщите два кедровых ствола. Штыками обрубите сучья. Мы привяжем к ним седло полковника полосками коры.

Солдаты бросились выполнять приказ.

Кайзер босиком на окровавленных ногах проковылял к ручью и сел на берегу. Он опустил ноги в холодную чистую воду и с облегчением вздохнул.

– Котс! – крикнул он, и капитан побежал к нему.

– Полковник!

Он вытянулся на берегу во фрунт – худощавый, жилистый, с узкими бедрами и широкими костлявыми плечами под зеленой бязевой рубашкой.

– Хотите заработать десять тысяч гульденов?

Кайзер говорил тихо, доверительно. Котс задумался о названной сумме. С его нынешним жалованьем это плата за пять лет службы, а у него не было иллюзий относительно возможности подъема по военной лестнице.

– Это большие деньги, сударь, – осторожно ответил он.

– Мне нужен этот молодой ублюдок Кортни. Нужен больше всего на свете.

– Понимаю, полковник. – Котс кивнул. – Я сам хотел бы добраться до него.

При этой мысли он улыбнулся, напоминая кобру, и невольно сжал кулаки.

– Он уйдет, Котс, – тяжело сказал Кайзер. – Еще до того как мы доберемся до крепости, он перейдет через границу колонии, и мы больше никогда его не увидим. Он сделал из меня и из всей ВОК посмешище.

Котс не выказал ни следа огорчения по поводу такого преступления. И даже не смог сдержать легкую улыбку. «Не такой уж это большой подвиг. Не нужно быть гением, чтобы сделать из полковника посмешище».

Кайзер подметил эту усмешку.

– Из вас тоже, Котс. Все пьяницы и шлюхи во всех кабаках колонии станут издеваться над вами. Теперь много лет вам придется самому покупать себе выпивку. – Лицо Котса стало мрачным. Кайзер развивал свой успех: – Конечно, если мы с вами не позаботимся о том, чтобы привести его назад и заставить плясать на веревке перед всеми на площади.

– Он пойдет на север Дорогой Грабителей, – возразил Котс. – ВОК не может посылать за ним армию. Это не в ее власти. Губернатор ван де Виттен никогда этого не допустит. Он не может нарушить приказы Совета Семнадцати в Амстердаме.

– Я организую для вас, мой верный друг, бессрочный отпуск со службы в компании. Конечно, с оплатой. И предоставлю вам охотничью лицензию, дающую право на выход за пределы колонии. Дам вам с собой Ксиа и двух-трех хороших солдат. Например, Рихтера и Ла-Рише. И предоставлю все необходимые припасы.

– И если я достигну успеха? Если я схвачу Кортни и приведу его в колонию?

– Я позабочусь, чтобы губернатор ван де Виттен и компания выплатили вам премию в десять тысяч гульденов. Я готов даже согласиться на его голову в бочонке бренди.

Глаза Котса округлились, когда он услышал это. С десятью тысячами гульденов он мог бы навсегда покинуть эту Богом проклятую землю. Конечно, он никогда не вернется в Голландию. На родине его знали под другим именем, и одно незавершенное там дело могло привести его на виселицу. Однако Батавия – истинный рай по сравнению с этой отсталой колонией на краю варварского континента. Котс позволил себе беглую эротическую фантазию. Яванские женщины славятся своей красотой. Похожие на обезьян готтентотки Кейпа ему никогда не нравились. Тем более что на Востоке всегда существуют возможности для человека, который хорошо владеет шпагой и мушкетом, а в поясе у него зашиты золотые гульдены.

– Что скажете, Котс? – прервал его мечты Кайзер.

– Я скажу – пятнадцать тысяч.

– Вы алчный человек, Котс. Пятнадцать тысяч – это целое состояние.

– Вы богаты, полковник, – заметил Котс. – Я знаю: за Трухарт и Холодка вы заплатили по две тысячи гульденов. Вместе с головой Кортни я доставлю вам обеих лошадей.

При упоминании украденных лошадей гнев, который Кайзер до сих пор сдерживал, вспыхнул с новой силой. Лучшие лошади за пределами Европы! Он посмотрел на свои искалеченные ноги. Боль была почти такой же сильной, как при мысли о потере лошадей. Но пять тысяч гульденов из собственного кармана – это много.

Котс видел, что полковник колеблется. Требовалось его осторожно подтолкнуть.

– И еще жеребец, – сказал он.

– Какой жеребец?

Кайзер оторвал взгляд от ног.

– Тот, что побил вас на Рождество. Драмфайр. Добавляю его.

Кайзер мало-помалу сдавался, но выставил еще одно, последнее условие:

– Женщина. Сбежавшая арестантка. Мне нужна и она.

– Я вначале немного с ней позабавлюсь. – Хотя его худое жесткое лицо оставалось бесстрастным, Котс наслаждался торговлей. – Приведу ее вам помятой, но живой.

– Ну, она, вероятно, и так помята, – рассмеялся Кайзер. – И еще помнется, когда с ней повозится этот молодой бык Кортни. Мне она нужна только для того, чтобы устроить хорошее представление на виселице. Толпа любит, когда на веревке молодая бабенка. И мне все равно, что вы с ней сделаете до того.

– Значит, договорились? – спросил Котс.

– Мужчина, женщина и три лошади. – Кайзер кивнул. – По три тысячи за каждого, всего пятнадцать тысяч.

Полковника несли десять человек. Каждый час – по золотым часам Кайзера – четверка носильщиков менялась. Седло было английского стиля, но работы лучших голландских мастеров. Его привязали к середине двух шестов. Кайзер садился, ставил ноги в стремена, по два человека спереди и сзади поднимали шесты на плечи и шли. Потребовалось девять дней, чтобы добраться до колонии, причем в последние два дня шли голодными. Шесты сильно натерли солдатам плечи, но ноги Кайзера почти зажили, а вынужденное воздержание уменьшило его живот: теперь полковник выглядел на десять лет моложе.

Прежде всего Кайзер отправился с докладом к губернатору Паулюсу Питерзону ван де Виттену. Они были старыми друзьями, и у них было много общих тайн. Ван де Виттену, высокому худому мужчине, не было и сорока. Его отец и дед входили в Совет Семнадцати в Амстердаме, и губернатор был очень богат и влиятелен. Скоро он вернется в Амстердам и займет свое место в Совете директоров ВОК, если, конечно, его послужной список и репутация будут безупречны. Деятельность английского бандита определенно может их запятнать. Полковник Кайзер подробно описал преступления против имущества и достоинства ВОК, совершенные молодым Кортни. Он медленно разжигал пламя губернаторского гнева, постоянно намекая на ответственность ван де Виттена во всем этом деле. Их разговор продолжался несколько часов и потребовал большого количества голландского джина и французского кларета – исключительно высшего качества. Наконец ван де Виттен сдался и согласился от имени ВОК предложить вознаграждение в пятнадцать тысяч гульденов за захват Луизы Левен и Джеймса Арчибальда Кортни или за несомненные доказательства их смерти.

Компания издавна назначала вознаграждение за головы преступников, сбежавших из колонии. Многие охотники и купцы, получавшие разрешение на выход за границы колонии, таким способом увеличивали свой доход.

Кайзер был очень доволен результатом. При выплате обещанного Котсу вознаграждения ему не придется расстаться ни с одним собственным гульденом.

В тот же вечер Кайзер навестил Котса в одном из маленьких домиков за садами компании. Он передал ему четыреста гульденов на покупку провизии для экспедиционного отряда, отправляющегося за Джимом Кортни. Пять дней спустя небольшой отряд путников собрался на берегу реки Эрсти – первой реки за пределами колонии. На место встречи все они пришли порознь. В отряде оказалось четверо белых: капитан Котс, светлоглазый, с бесцветными волосами, с покрасневшей от солнца кожей; сержант Удеман, лысый, но с густыми длинными усами, первый помощник Котса и соучастник во всех его делах; капралы Рихтер и Ла-Рише, привыкшие к совместной охоте, как пара диких псов. Еще пять готтентотских солдат, включая Гоффеля, который будет исполнять роль переводчика. И Ксиа, бушмен-следопыт. Ни на ком не было мундира ВОК, все в одежде капских бюргеров – из кожи и сыромятных шкур. Набедренную повязку Ксиа из шкуры антилопы-прыгуна украшали скорлупа страусовых яиц и стеклянные бусы. За плечами Ксиа нес свой лук и изготовленный из древесной коры колчан с ядовитыми стрелами; на его поясе висело множество амулетов и полых рогов, заполненных волшебными и лечебными снадобьями, порошками и мазями.

Котс сел в седло и взглянул на бушмена.

– Бери след, маленький желтый дьявол, и глотай ветер.

Они вереницей двинулись за Ксиа; каждый солдат вел запасную лошадь с вьючным седлом.

– Следу Кортни сравняется много недель, когда мы его отыщем, – Котс смотрел на голую спину и коричневую голову Ксиа, подскакивавшего перед носом его лошади, – но этот охотничий пес – настоящий шайтан. Он найдет и след снежинки в адском пламени.

И он стал думать о подписанном губернатором ван де Виттеном приказе, лежащем в его седельной сумке, и о перспективе получить пятнадцать тысяч золотых гульденов. Котс улыбался. Это была не слишком приятная улыбка.

Баккат знал, что это только передышка и что Кайзер не позволит им уйти так легко: довольно скоро Ксиа снова пойдет по их следу. Поэтому бушмен уходил далеко вперед и на шестой день после захвата лошадей Кайзера нашел место, идеально подходившее для его цели. Здесь пласт черной вулканической породы пересекал дно широкой долины, проходил поперек русла реки с быстрым течением и поднимался по крутому противоположному склону. Пласт прямо и отчетливо выделялся, как мощеная римская дорога, потому что на нем не росла даже трава. Пересекая реку, он противостоял водной эрозии, образуя природную дамбу. Вода великолепным водопадом обрушивалась с него в водоем в двадцати футах внизу. Черный камень был так тверд, что даже стальные подковы лошадей не оставляли на нем царапин.

– Кайзер вернется, – сказал Баккат Тому, когда они сидели на этой блестящей черной поверхности. – Он упрямый человек, а ты сделал это делом его чести. Он не сдастся. Даже если не пойдет сам, пошлет за тобой других, и их поведет Ксиа.

– Ксиа тоже потребуется много времени, чтобы добраться до Кейпа, а потом вернуться, – ответил Джим. – К тому времени мы будем за сотни миль отсюда.

– Ксиа может идти по следу годичной давности, если тот не будет тщательно стерт.

– Как ты сотрешь наш след, Баккат? – спросил Джим.

– У нас много лошадей, – сказал Баккат, и Джим кивнул. – Может быть, даже слишком много, – продолжил Баккат.

Джим взглянул на табун захваченных лошадей и мулов. В общей сложности больше тридцати голов.

– Нам столько не нужно, – согласился он.

– А сколько тебе нужно? – спросил Баккат.

Джим задумался.

– Драмфайр, Трухарт, Холодок и Ворона для езды верхом, Олень и Апельсинка – запасные и чтобы нести поклажу.

– Я использую остальных, и лошадей и мулов, чтобы стереть наш след и обмануть Ксиа, – объявил Баккат.

– Покажи! – приказал Джим, и Баккат начал подготовку. Пока Зама поил лошадей выше черной плотины, Луиза и Джим мастерили из захваченных седельных сумок и шкур канны и болотного козла кожаную обувь для лошадей. Эта обувь закроет копыта лошадей, которых они берут с собой. Пока они занимались этим, Баккат спустился по течению. Он держался склона долины, не приближаясь к берегу. Когда он вернулся, они отвели отобранных лошадей и закутали им копыта кожей. Конечно, стальные подковы скоро разрежут кожу, но предстояло пройти по речному берегу всего несколько сотен ярдов.

Пожитки привязали к спинам этих шести лошадей. Потом, когда все было готово, собрали остальных лошадей и мулов в плотный табун и провели по черному пласту. На полпути они остановили шесть навьюченных лошадей, а остальным позволили идти дальше, к пастбищу на противоположном склоне долины.

Джим, Луиза и Зама разулись, привязали обувь к спинам лошадей и, босые, повели их по черному каменистому пути. Баккат шел за ними и осматривал каждый дюйм земли, который они покрыли. Даже на его взгляд они не оставили никакого следа. Копыта были закутаны кожей, босые ступни людей – мягкие и гибкие, шли путники медленно, не обременяя лошадей своей тяжестью. И копыта нигде не задели камень, не оставили ни одной царапины.

Добрались до противоположного берега. Джим сказал Заме:

– Иди первый. Когда они доберутся до воды, лошади захотят плыть прямо к берегу. Твоя задача – помешать им.

Они с тревогой наблюдали, как Зама по созданной природой дороге вошел в воду. Вначале вода доходила ему до колен, потом до пояса. В конце концов ему даже не пришлось прыгать с моста: быстрое течение просто унесло его. Он упал в воду двадцатью футами ниже и исчез, как показалось зрителям, на целую вечность. Потом из реки показалась его голова, Зама поднял руку и помахал. Джим повернулся к Луизе.

– Готова? – спросил он. Она вздернула подбородок и кивнула. Девушка ничего не сказала, но он видел страх в ее глазах. Луиза решительно направилась к краю воды, но Джим не мог позволить ей идти одной. Он взял ее за руку, и на этот раз девушка ее не отняла. Бок о бок они вошли в воду и так двигались, пока вода не достигла колен. Здесь они остановились, слегка покачиваясь, Джим приготовился держать ее.

– Я знаю, ты плаваешь, как рыба. Видел, – сказал он.

Она посмотрела на него и улыбнулась, но ее глаза были огромными и темными от ужаса. Джим отпустил ее руку, и Луиза без колебаний нырнула вперед и мгновенно исчезла в брызгах и грохоте. Джим почувствовал, что его сердце уходит с ней, и, застыв от страха, смотрел вниз.

Но вот из потока пены показалась ее голова. Луиза засунула шляпу за пояс, и ее волосы распустились. Они падали ей на лицо, как полотнище блестящего шелка. Она посмотрела на Джима, и, как это ни невероятно, он увидел, что она смеется. Грохот водопада заглушал ее голос, но он прочел по губам: «Не бойся. Я тебя поймаю».

Он с облегчением расхохотался.

– Дерзкая девчонка! – крикнул он в ответ и вернулся на берег, где Баккат держал лошадей. Он начал отпускать их по одной, первой Трухарт, самую послушную. Кобыла видела, как прыгнула Луиза, и пошла с готовностью. Она упала в воду с громким всплеском. И как только вынырнула, направилась к берегу. Но Луиза подплыла к ее голове и повернула вниз по течению. У края омута дно поднялось, и они смогли встать на ноги. Луиза помахала рукой, давая Джиму знать, что все в порядке. Шляпу она надела на голову.

Джим повел остальных лошадей. Две другие кобылы, Ворона и Апельсинка, пошли без понуканий. Жеребцы Олень и Холодок вначале упирались, но Джим заставил их прыгнуть. Как только они коснулись воды, к ним подплыл Зама и направил вниз по течению, где посередине реки по пояс в воде ждала Луиза.

Драмфайр наблюдал за тем, как прыгают другие лошади, и, когда пришла его очередь, решил, что не желает участвовать в таком безумии. Посреди каменной дамбы, над кипящей водой, он устроил с Джимом состязание воль. Он вставал на дыбы, терял равновесие, восстанавливал его, пятился и мотал головой. Джим цеплялся за него, отчаянно бранясь и оскорбляя жеребца, но сохраняя ласковый, успокаивающий тон.

– Ты, безмозглая тварь. Я из тебя сделаю приманку для львов.

В конце концов он сумел повернуть голову жеребца так, что тот мог прыгнуть. Сев верхом, он оттеснил Драмфайра к краю, а остальное доделало течение. Они упали вместе, и за время долгого падения Джим высвободился. Если бы Драмфайр упал на него, то раздавил бы, но Джим отпрянул в сторону и, как только из воды показалась голова жеребца, схватил его за гриву и поплыл вниз по течению, туда, где стояли Луиза и остальные кони.

Баккат в одиночестве сидел на верху водопада. Он сделал Джиму знак следовать дальше вниз по течению, а потом прошел вдоль черного пласта, повторно осматривая его поверхность, чтобы убедиться, что не пропустил никаких следов.

Удовлетворившись в конце концов, он достиг места, где табун переправился через реку. Здесь он сотворил заклинание, ослепляющее врага. Поднял свою кожаную набедренную повязку и помочился, поворачиваясь кругом, при этом попеременно зажимая струю большим и указательным пальцами.

– Ксиа, убийца невинных женщин, этим заклинанием я закрываю твои глаза, и ты не разглядишь даже солнце в полдень.

Он выпустил мощную струю.

– Ксиа, любимец темных духов, этим заклинанием я закрываю твои уши, чтобы ты не слышал даже топот диких слонов.

От усилий пустить струю он испустил газы, высоко подпрыгнул и рассмеялся.

– Ксиа, не знающий обычаев и традиций собственного племени, этим заклинанием я запечатываю твой нос, так что ты не почуешь даже запах собственного дерьма.

Опустошив мочевой пузырь, он откупорил один из рогов антилопы-дукера, висевший у него на поясе, вытряхнул серый порошок и развеял его по ветру.

– Ксиа, мой враг до самой смерти, я притуплю твои чувства, так что ты пройдешь по этому месту и не заметишь раздвоения следа.

Наконец он поджег от своего глиняного горшка для переноски огня ветку и помахал ею над следом.

– О, Ксиа, безымянная грязь и помет, я скрываю этим дымом свой след, чтобы ты не смог по нему пойти.

Наконец удовлетворенный, он взглянул на дно долины и увидел, как Джим и остальные уводят лошадей, держась середины быстрого ручья. Они не выйдут из воды, пока не достигнут выбранного им места, почти в лиге ниже по течению. Баккат видел, как они исчезли за поворотом реки.

Лошади и мулы, оставленные для маскировки, уже разошлись по долине и спокойно паслись. Баккат пошел за ними, выбрал лошадь и сел на нее. Неторопливо, не пугая животных, он собрал их и повел от реки в соседнюю долину с крутыми склонами.

Пять дней он шел бесцельно извилистым маршрутом по горному бездорожью, не пытаясь спрятать след. Вечером пятого дня он привязал к ногам копыта болотного козла, задом наперед. Потом оставил стадо и двинулся прочь, подражая прыжкам и длине шага живого козла. Отойдя достаточно далеко, он сотворил новое заклинание, чтобы ослепить Ксиа, на тот невероятный случай, если враг сумел дойти до этого места по его следу.

Теперь Баккат был уверен, что Ксиа не найдет, где след разделился, и пойдет по более выраженному и незамаскированному следу. И тот заведет его в тупик.

Наконец Баккат смог повернуть назад, к речной долине, где расстался с Джимом и остальными. Добравшись до нее, он без удивления обнаружил, что Джим точно следовал его указаниям. Он вышел из реки на каменистом берегу, в месте, выбранном Баккатом, и двинулся назад на восток. Баккат пошел за ним, старательно уничтожая оставленные слабые следы. Нарочно для этого он изготовил метлу из ветвей волшебного дерева тонг. Достаточно удалившись от реки, он в третий раз сотворил заклинание, чтобы сбить с толку преследователей, и дальше пошел быстрее. Он отставал от Джима уже почти на десять дней, но шел быстро и даже пешком догнал группу четыре дня спустя.

Лагерь он почуял задолго до того, как дошел до него. Баккат с удовольствием отметил, что, как только поужинали, Джим загасил огонь толстым слоем песка и в темноте переместился на другое хорошо защищенное место.

Баккат одобрительно кивнул: только глупец спит рядом с костром, если знает, что его могут преследовать. Подобравшись к лагерю, он увидел, что караулит Зама. Баккат без усилий миновал его, и, проснувшись при первых лучах рассвета, Джим увидел сидящего рядом бушмена.

– Сомойя, когда ты спишь, твой храп способен пристыдить льва, – поздоровался Баккат.

Опомнившись от неожиданности, Джим обнял его.

– Клянусь Кулу-Кулу, Баккат, с нашей прошлой встречи ты стал еще меньше. Скоро я смогу носить тебя в кармане.

Баккат ехал впереди на Холодке. Он вел группу прямо к утесу, который, как могучая крепость, перегораживал головную часть долины. Джим сдвинул шляпу на затылок и оглядел мощную каменную стену.

– Здесь нет прохода.

Он покачал головой. Высоко вверху на распростертых крыльях плыли стервятники, направляясь в низину с карнизов, где вили из веток и прутьев свои неряшливые гнезда.

– Баккат найдет дорогу, – возразила Луиза. Она уже полностью доверяла маленькому бушмену и верила в его способности. Они не знали ни одного общего слова, но по вечерам часто садились рядом и общались с помощью жестов и гримас, смеялись шуткам, которые оба как будто хорошо понимали. Джим сам удивлялся тому, что ревнует к Баккату, однако с ним Луиза никогда не бывала такой безмятежной, как с бушменом.

Они поднимались прямо к сплошной каменной стене. Луиза отстала и ехала с Замой, который в хвосте колонны вел двух запасных лошадей. На протяжении долгих, трудных дней бегства от Кайзера, пока Джим прикрывал тыл и старался удерживать преследователей на расстоянии, Зама был ее защитником и постоянным спутником. И у них тоже установился контакт. Зама учил Луизу языку лесов, и она, способная ученица, схватывала быстро.

Джиму пришлось признать, что Луизе свойственны качества, которые привлекают к ней людей. Он вспоминал их первую встречу на борту тюремного корабля. Ее привлекательность сказалась на нем самом мгновенно и очень сильно. Он попытался выразить это в словах. Она излучает сочувствие и доброту? Он не был уверен, что определил точно.

Джиму казалось, что только с ним она надевает свою броню, которую он называл ежиными иголками; с остальными она была открыта и дружелюбна. Это смущало, и порой он негодовал. Он хотел, чтобы она ехала рядом с ним, а не с Замой.

Должно быть, Луиза почувствовала его взгляд, потому что повернула голову. Даже на расстоянии ее глаза казались удивительно голубыми. Она улыбнулась ему сквозь тонкую завесу пыли, поднятой копытами лошадей.

На середине подъема Баккат остановился.

– Подожди меня здесь, Сомойя, – сказал он.

– Куда ты, старый друг? – спросил Джим.

– Иду поговорить с предками и отнести им дар.

– Какой дар?

– Что-нибудь из еды и что-нибудь красивое. – Он достал из сумки на поясе кусочек чагги из мяса канны величиной с половину своего большого пальца – этот кусочек он хранил всю дорогу – и высушенное крыло нектарницы. Разноцветные перья сверкали, как изумруды и рубины. Баккат спешился и протянул повод Холодка Джиму. – Мне нужно испросить разрешения войти в священное место, – объяснил он и исчез среди кустов медоносной протеи. Подошли Зама и Луиза; расседлали лошадей, устроились на отдых. Время шло; все дремали в тени протеи, когда услышали человеческий голос, тихий, потому что он доносился издалека, но эхо разносило его по всему утесу. Луиза встала и посмотрела вверх по склону.

– Я говорила, что Баккат знает дорогу! – воскликнула она.

Баккат стоял высоко над ними, у самого подножия утеса. Они быстро оседлали лошадей и стали подниматься к нему.

– Смотри, о, смотри! – Луиза показала на вертикальную расселину, разрезавшую утес от основания до самой вершины. – Словно ворота, вход в замок.

Баккат взял у Джима повод Холодка и ввел лошадь в темное отверстие. Все спешились и, ведя своих лошадей, последовали за ним. Проход был таким узким, что приходилось идти гуськом, и стремена почти задевали за скальные стены с обеих сторон. По обе стороны вверх, к самой полоске голубого неба, поднимался гладкий блестящий камень. Небо было таким далеким, что полоска казалась узкой, словно лезвие рапиры. Зама провел в расселину запасных лошадей, но топот их копыт заглушал слой мягкого белого песка. Голоса звучали глухо и необычно в этом замкнутом пространстве, извилистый проход уходил в глубину скалы.

– Посмотрите! Вы только посмотрите! – радостно воскликнула Луиза и показала на рисунки, покрывавшие стены от пола до уровня глаз. – Кто это нарисовал? Это не могла сделать рука человека, скорее феи.

На рисунках видны были фигуры людей и животных, стада антилоп во весь опор неслись по гладкому камню, их преследовали изящные маленькие человечки, держа наготове луки со стрелами. Охрой и желтой краской были нарисованы стада жирафов, гибкие шеи переплетались, как змеи. Были здесь и носороги, темные и грозные, с рогом на носу длиннее маленьких охотников, которые, окружив их, пускали стрелы, так что красная кровь стекала под ноги животным, образуя лужи. Слоны, птицы, змеи – все разнообразие животных.

– Кто это нарисовал? – снова спросила Луиза. Баккат понял смысл вопроса, хотя не знал языка, на котором она говорила. Он повернулся на спине Холодка и ответил потоком щелкающих слов, звучавших, словно треск ветвей.

– Что он говорит? – повернулась к Джиму Луиза.

– Рисунки сделаны его племенем, его отцами и дедами. Это охотничьи молитвы его народа и рисованная благодарность красоте добычи, похвала мастерству охотников и их храбрости.

– Похоже на собор.

В приглушенном голосе Луизы звучало благоговение.

– Это и есть собор, – согласился Джим. – Одно из священных мест племени сан.

Рисунки покрывали обе каменные стены. Некоторые, должно быть, очень древние, потому что краска поблекла и осыпалась и другие художники рисовали поверх этих древних рисунков, но призраки прошедших веков слились и образовали бесконечный ковер. Все молчали, потому что звуки голосов казались в этом месте святотатством.

Но вот скала впереди расступилась, и они двинулись к узкой вертикальной полоске солнечного света в конце прохода. Потом выехали из скалы, и солнце ослепило их. Они оказались высоко над миром; теперь они смотрели на него с высоты полета стервятника, и увиденное поразило их и заставило потерять дар речи. Под ними расстилались обширные равнины, бурые и безжизненные, пересеченные жилками зелени там, где протекали реки, и усеянные пятнами более темного леса. За равнинами, почти у границ видимости, ряд за рядом возвышались бесконечные хребты, словно зубы чудовищной акулы; они таяли в дали, пурпурной и голубой, и сливались с высоким африканским небом.

Луиза не представляла себе, что небо может быть таким высоким, а земля – такой широкой, и смотрела с восхищением. Она молчала так долго, что Джим не выдержал. Это была его земля, и он хотел, чтобы Луиза разделила его любовь к ней.

– Разве не здорово?

– Если бы я раньше не верила в Бога, сейчас поверила бы, – прошептала она.

На следующее утро они достигли реки Гариеп в том месте, где она стекает с гор. За тысячелетия ее воды прорезали в камне глубокое ущелье. От таяния горного снега река разлилась и приобрела яблочно-зеленый цвет. Воздух по сравнению с горным – теплый и ласковый. Берега поросли густым тростником и ивами и расцвечены весенними цветами. Кричали и порхали птицы-ткачики с пурпурным оперением, они вили гнезда из сорванных ветром прутиков ивы. У воды пили пять самцов куду. Они взметнули массивные спиральные рога и удивленно смотрели на кавалькаду, идущую вброд с противоположного берега. Потом прижали рога к спине и убежали в заросли тростника; вода капала с их морд.

Джим первым переправился через реку и испустил торжествующий вопль, разглядывая глубокие следы, оставленные в мягкой земле противоположного берега окованными железом колесами.

– Фургоны! – закричал он. – Они прошли здесь меньше месяца назад!

Поехали быстрее, Джим с трудом сдерживал нетерпение. За много миль от себя он увидел очертания одинокого холма впереди на равнине. Подножие холма окружало кольцо колючих деревьев, дальше круто поднимались склоны конуса из серого камня. Они представляли собой постамент необычной, высеченной ветром природной скульптуры. Это был сидящий бабуин-самец, с куполообразным черепом и низкими нависшими бровями; его удлиненная морда указывала на север, на окрашенную в львиные цвета равнину, по которой, как коричневый дымок, бродят бесчисленные стада антилоп.

Джим сунул ноги в стремена и встал на спине Драмфайра. Он в подзорную трубу осматривал подножие холма. И радостно рассмеялся, заметив в солнечном свете клуб белого дыма. Словно парус большого корабля, видный издалека.

– Фургоны! Они там! Они нас ждут!

Он опустился в седло, и, едва его зад ударился о спину жеребца, Драмфайр рванулся вперед и понес всадника галопом.

Том Кортни свежевал антилопу, застреленную этим утром. Под навесом один слуга поворачивал ручку, другой бросал куски мяса в колбасную машину. Сара работала у горлышка, через которое выходил фарш, заполняла длинные трубы свиных кишок. Том распрямился, взглянул на горизонт и увидел далекое облако пыли, поднятое копытами. Сняв шляпу, он заслонил ею глаза от палящего солнца.

– Всадник! – сказал он Саре. – Скачет галопом.

Сара подняла голову, но не выпустила пробегающие между пальцами длинные сосиски.

– Кто это? – спросила она.

Конечно, материнское сердце уже сказало ей, кто это, но она не хотела сглазить, произнося имя, пока не увидит лицо.

– Это он! – крикнул Том. – Если нет, я сбрею бороду! Маленький дьяволенок обштопал Кайзера.

Они ждали неделями, тревожась и успокаивая друг друга, уверяя друг друга, что Джим в безопасности, и с каждым днем надежда их слабела. Теперь же они испытывали бесконечную радость и облегчение.

Том схватил с откидного борта фургона узду и побежал к лошади, стоявшей в тени. Он сунул мундштук ей в зубы и затянул подбородный ремень. Не заботясь о седле, сел на голую спину лошади и поскакал навстречу сыну.

Джим увидел его и приподнялся в стременах, размахивая шляпой над головой; он вопил и орал, как сбежавший из Бедлама. Они неслись навстречу друг другу, сближаясь; спешились на ходу, и инерция бросила их друг на друга. Они обнялись и принялись колотить друг друга по спине и плясать по кругу, стараясь уберечь ноги. Том ерошил длинные волосы Джима, тянул его за уши и больно выкручивал их.

– Шкуру бы с тебя спустить, плут! – бранился Том. – Из-за тебя эти дни были худшими в моей жизни и в жизни твоей матери. – Он отстранил Джима на вытянутую руку и принялся с любовью разглядывать. – Не понимаю, почему мы тревожились. Надо было позволить Кайзеру поймать тебя, и скатертью дорога. – Он закашлялся и снова обнял Джима. – Пойдем, парень. Мама ждет тебя. Надеюсь, она выскажет тебе все, что думает!

Встреча Джима с Сарой была не такой бурной, но гораздо более сердечной, чем с отцом.

– Мы так тревожились о тебе, – сказала Сара. – От всего сердца благодарю Бога за твое спасение.

Затем взял верх ее главный инстинкт – накормить сына. Набивая рот мясом, Джим рассказывал родителям красочную, но цензурованную историю своих приключений. Луизу он не упоминал, и все это заметили.

Наконец Сара не стерпела. Она встала и уперла кулаки в бока.

– Все это очень хорошо и интересно, Джеймс Арчибальд Кортни, но что с девушкой?

Джим подавился и сконфузился. Он не мог найти слов.

– Выкладывай, парень! – поддержал Том жену. – Что с девушкой или женщиной, кто она такая?

– Вы с ней познакомитесь. Она подъезжает, – сказал Джим вполголоса и показал на лошадей и всадников, приближающихся по равнине в облаке пыли. Том и Сара встали и смотрели, как они подъезжают.

Первым заговорил Том.

– Никакой девушки не вижу, – сказал он наконец. – Зама и Баккат – да, а девушки нет.

Джим вскочил со складного стула и присоединился к ним.

– Должно быть, она…

Голос его стих: он увидел, что отец прав. Луизы с ними не было. Он побежал навстречу Заме и Баккату, въезжавшим в лагерь.

– Где Веланга? Что вы с ней сделали?

Зама и Баккат переглянулись: каждый ждал, когда ответит другой. В такие минуты на Бакката очень удачно нападала немота. Зама пожал плечами и взял ответственность на себя.

– Она не приедет, – сказал он.

– Почему? – закричал Джим.

– Она боится.

– Боится? – Джим был ошеломлен. – Чего боится?

Зама ничего не ответил, но многозначительно взглянул на Тома и Сару.

– Нашла время артачиться! – Джим направился к Драмфайру, наслаждавшемуся овсом из подвешенного к морде мешка. – Сейчас я ее приведу.

– Нет, Джим, – негромко сказала Сара, но сказала так, что он замер, и удивленно посмотрел на мать. – Оседлайте мне Сахарку. Я поеду за ней.

С высоты седла она посмотрела на Джима:

– Как ее зовут?

– Луиза, – ответил он. – Луиза Левен. Она хорошо говорит по-английски.

Сара кивнула.

– Это может занять некоторое время. – Она взглянула за мужем. – Не езди за мной, понял?

Она знала Тома с детства и любила так, что не могла бы выразить словами, но знала, что иногда он деликатен, как раненый буйвол. Сара дернула узду, и лошадь понесла ее из лагеря.

Девушку она увидела через милю; та сидела под деревом на упавшей ветке, рядом паслась стреноженная Трухарт. Увидев подъезжающую Сару, Луиза встала. На обширной равнине она казалась крошечной и одинокой. Сара подъехала и остановила лошадь.

– Ты Луиза? Луиза Левен?

– Да, миссис Кортни.

Луиза сняла шляпу, и ее волосы рассыпались по плечам. Сара заморгала, видя это золотое изобилие. Луиза сделала вежливый реверанс и ждала продолжения.

– Откуда ты знаешь, кто я? – спросила Сара.

– Он похож на вас, госпожа, – объяснила Луиза, – и все рассказал мне о вас и о своем отце.

Голос ее звучал еле слышно, и в нем дрожали слезы.

Сара была захвачена врасплох. Она ожидала совсем другого. Но чего она ждала от сбежавшей арестантки? Жесткого вызова? Бесконечной усталости и пресыщенности? Безнравственности и вульгарности? Она смотрела в эти голубые глаза и не видела в них ни следа порока.

– Ты очень молода, Луиза.

– Да, госпожа. – Голос Луизы дрогнул. – Простите. Я не хотела доставлять Джиму неприятностей. Не хотела забирать его у вас. – Теперь она неслышно плакала, крупные слезы сверкали на солнце, как бриллианты. – Мы ничего плохого не делали вместе, клянусь.

Сара спешилась и подошла. Обняла девушку за плечи, и Луиза прильнула к ней. Сара понимала, что идет на опасный шаг, но ее материнский инстинкт был так силен, а девушка так молода. Ее окружал почти осязаемый ореол невинности. И Сара почувствовала, что ее непреодолимо влечет к ней.

– Пойдем, девочка.

Сара отвела ее в тень, и они сели на сухую ветку дерева.

Они говорили, пока солнце медленно взбиралось в зенит, потом столь же медленно начало спуск. Вначале вопросы Сары были проверочными, и она противилась стремлению забыть об осторожности и впустить эту незнакомку в свою жизнь, довериться ей безраздельно. По горькому опыту она знала, что дьявол часто скрывается за самой привлекательной внешностью.

Ответы Луизы были честными, прямыми, почти обескураживающе откровенными. Она не уклонялась от ищущего взгляда Сары. Казалось, она чрезвычайно хочет понравиться, и Сара чувствовала, как рушатся ее предубеждения.

Наконец она взяла девушку за руку.

– Почему ты рассказываешь мне все это, Луиза? – спросила она.

– Потому что Джим рисковал жизнью, спасая меня, а вы его мать. Хоть так я отдам вам долг.

Сара почувствовала, как к глазам подступают слезы. Она молчала, стараясь взять себя в руки.

Молчание нарушила Луиза.

– Я знаю, о чем вы думаете, миссис Кортни. Вы хотите знать, почему я оказалась на тюремном корабле. Хотите знать, в каком преступлении я виновна.

Сара хотела сказать «нет», но не доверилась собственному голосу. Конечно, она хотела знать ответ. Ее единственный сын влюблен в эту девушку, и она должна знать.

– Я расскажу, – сказала Луиза. – Я никому не рассказывала, кроме Джима, но вам расскажу.

И она рассказала. А когда закончила, Сара плакала вместе с ней.

– Уже поздно. – Она взглянула на солнце и встала. – Идем, Луиза, пора домой.

Том Кортни поразился, увидев слезы жены. Глаза ее покраснели и опухли. Он не мог вспомнить, когда такое было в последний раз: Сара неплаксива. Она не спешилась и не стала представлять ехавшую за ней бледную девушку.

– Нам нужно еще немного побыть наедине, прежде чем Луиза будет готова с тобой встретиться, – решительно сказала она мужу, и они направились к последнему в ряду фургону; Луиза при этом не поднимала головы и ни на кого не смотрела. Женщины вошли в фургон через клапан, скрылись за кожаным пологом в его глубине, и оттуда Сара велела слугам принести медную сидячую ванну и от костра ведра с горячей водой. Загадочный сундучок, который она приказала загрузить в фургон и который они привезли из Хай-Уэлда, содержал все необходимое для молодой девушки.

Мужчины сидели у костра на стульях с сиденьями из полосок сыромятной кожи. Они пили кофе, Том приправил его щедрыми порциями голландского джина. Они обсуждали то, что происходило с семьей в последнее время, и строили планы на будущее. Оба тактично обходили вопрос о Луизе и ее месте в этих планах. Том лишь сказал:

– Это женское дело. Подождем решения твоей матери.

Наступила ночь, на равнине выли шакалы.

– Чем там занята твоя мать? – жалобно сказал Том. – Час ужина давно миновал, а я голоден.

И, словно услышав его слова, из последнего фургона вышла Сара. В одной руке она несла лампу, другой вела Луизу. Когда они вышли на свет костра, мужчины ошеломленно посмотрели на девушку. Джим был изумлен не меньше отца.

Сара промыла волосы Луизы привезенным из Англии мылом с запахом лаванды, потом досуха их вытерла, расчесала, подровняла и перевязала атласной лентой. Волосы роскошной блестящей волной падали девушке на спину. Ее блузка была скромно застегнута на горле и на запястьях. Пышная юбка открывала выглядывающие из-под края лодыжки. Белые чулки скрыли следы цепей.

Огонь костра подчеркивал совершенство ее кожи и величину глаз. Том смотрел на нее, и Сара поспешила предвосхитить его возможные замечания.

– Том, это подруга Джима Луиза Левен. Она на какое-то время останется с нами. – Конечно, некоторое преуменьшение. – Луиза, это мой муж мистер Томас Кортни.

Луиза сделал грациозный реверанс.

– Добро пожаловать, Луиза, – поклонился Том.

Сара улыбнулась. Давно она не видела, чтобы ее муж так поступал. Том не из самых вежливых людей. «Вот тебе твоя тюремная шлюха, Том Кортни, – довольно подумала она. – Вместо нее даю тебе золотой голландский нарцисс».

Она взглянула на своего единственного сына и увидела его лицо. И в его чувствах нет никаких сомнений. Клан Кортни единодушно принимает Луизу.

Позже той же ночью Сара и Том в ночных сорочках улеглись под одеяло: даже здесь, на равнине, ночи еще холодны. Двадцать лет они спали так, что одно тело следовало изгибам другого, и когда кто-то поворачивался, другой повторял это движение не просыпаясь. Этой ночью они лежали молча, никто не хотел заговорить первым.

Сдался, конечно, Том.

– Она хорошенькая, – начал он.

– Можно сказать и так, – согласилась Сара. – Можешь даже добавить, что она не тюремная шлюха.

– Я так никогда не говорил. – Том возмущенно сел, но Сара притянула его назад и уютно устроилась у его выпирающего живота. – Ну если и говорил, беру свои слова назад.

Она знала, чего ему стоило признать свою неправоту, и ее сердце устремилось к нему.

– Я разговаривала с ней, – сказала Сара. – Она хорошая девушка.

– Ну, если ты так говоришь, все в порядке.

Он решил, что больше говорить не о чем. Они начали засыпать.

– Я люблю тебя, Том Кортни, – сонно прошептала Сара.

– И я люблю тебя, Сара Кортни, – ответил он. – Молодому Джиму повезет, если она сделает его хотя бы вполовину таким счастливым, как ты меня.

Обычно он презрительно относился к тому, что называл нежностями. Такие слова от него большая редкость.

– Том Кортни! Иногда ты удивляешь даже меня! – прошептала Сара.

Все поднялись задолго до рассвета. Луиза появилась из своего фургона, который стоял рядом с фургоном Тома и Сары. Сара поместила ее сюда сознательно, а Джима отправила в самый дальний фургон. Если бы ночью началась какая-нибудь возня, она слышала бы любой шепот.

«Бедная девочка, – думала Сара, улыбаясь про себя. – Всю ночь ей пришлось слушать храп моего Тома».

Впрочем, предосторожности оказались напрасными: все развлечения свелись к храпу Тома и вою шакалов, а от фургона Луизы не было слышно даже шепота. Увидев, что Сара уже стоит у кухонного костра, Луиза кинулась помогать ей с завтраком, и вскоре они болтали, как подруги. Луиза укладывала ряды сосисок на решетку гриля, где они начинали шипеть и лопаться, а Сара налила масла в сковороду с ручкой и принялась жарить оладьи.

Том и Джим осматривали фургоны, привезенные Томом из Кейпа. Это были большие мощные экипажи, построенные в колонии по особому проекту, который непрерывно совершенствовали, приноравливая к суровой африканской природе. Они ездили на четырех колесах, причем два первых были ведущими. Передняя вращающаяся ось соединялась с диссельбумом – прочным центральным шестом, на котором держался весь фургон. Простая система дышл, хомутов и шкворней позволяла впрячь в фургон шесть пар быков. Главный элемент упряжи – тректоу, буксирный канат для фургона, крепился к переднему концу диссельбума. Задние колеса были гораздо больше передних.

Вместительный кузов фургона достигал восемнадцати футов в длину при ширине четыре фута. Деревянные борта на носу – два фута высотой, на корме – три фута. С обеих сторон к ним приклепывались железные изогнутые стойки, к которым был приделан навес. Внутри получалось помещение в пять футов высотой, так что высокому мужчине приходилось наклоняться. Фургон крыли прочной двухслойной парусиной, которая была водонепроницаема – по крайней мере в сильный дождь почти не пропускала воду. Сплетенная из волокон кокосового ореха циновка изолировала внутреннее помещение от жаркого солнца. Занавеси из парусины впереди и сзади выполняли роль переднего и заднего клапанов. Сиденьем кучеру служил большой ящик, проходящий по всей ширине фургона, и такой же ящик располагался в конце фургона – передний сундук и задний сундук. Снаружи вдоль всего фургона и под досками пола на многочисленных железных крюках висели кастрюли, сковороды, инструменты, парусиновые сумки и мешки, бочонки с порохом и другое тяжелое снаряжение.

Внутри фургона вдоль бортов на другом ряде крюков размещались парусиновые карманы, а в них запасная одежда, гребни, щетки, мыло и полотенца, табак и трубки, пистолеты, ножи и все, что может потребоваться. На особых крючках подвешивалась удобная кровать, на которой могли спать путешественники. Ее можно поднимать и опускать, и под ней также располагаются мешки, ящики и бочонки. Как и лагерные стулья, постель укреплена ремнями из сыромятной кожи, переплетенными, словно в ракетке, которая используется в игре королей – теннисе.

Том привел четыре таких массивных фургона и упряжки для каждого. Каждому фургону был нужен опытный кучер, а также так называемый ворлопер – парень, который ведет переднего быка, обмотав вокруг его рогов ремень из шкуры куду.

Все четыре фургона были тяжело нагружены, и после завтрака Сару и Луизу призвали на помощь, чтобы составить опись их содержимого. С этой целью фургоны нужно было разгрузить и проверить все припасы. Том, как опытный капитан корабля, заранее составил подробную ведомость, и Джим должен был точно знать, где что находится. Будет напрасной и досадной потерей времени, если где-нибудь в глуши им придется разгружать все четыре фургона, чтобы отыскать запасную деталь крепления колес, подкову или моток шпагата.

Даже Джима поразило то, что приготовил для него отец.

– Это твое наследство, мой мальчик, и, может быть, больше ничего не будет. Используй его с умом.

Большой сундук желтого дерева, который Сара собрала для Луизы, поставили в фургон, который на будущие месяцы, а может, и годы, станет ее домом. В сундуке лежали гребни и щетки, иголки и нитки, полный набор одежды и рулоны ткани для изготовления новой одежды, перчатки и шляпы для защиты нежной кожи от солнца, ножницы и пилочки для ногтей, ароматное английское мыло и лекарства. А также толстая книга с рецептами и советами, написанная собственной рукой Сары, бесценное эмпирическое знание, полученное из первых рук: руководства к приготовлению всего – от слоновьего хобота до диких грибов, к варке мыла и дублению кожи; список лекарственных диких трав и съедобных растений и клубней; средства от солнечного удара, от расстройства желудка и от боли, когда у ребенка режутся зубы. Еще в сундуке нашлась небольшая библиотека, в том числе медицинский справочник, напечатанный в Лондоне, и альманах на 1731 год, Библия, а также чернила, перья, писчая бумага, коробка с акварельными красками и кисточками, стопки первоклассной бумаги для рисования, иголки и крючки для вязания, мотки шерсти, сверток мягкой выделанной кожи для верха обуви, которую будут тачать из шкуры буйволов. Кроме того, простыни, одеяла, подушки, набитые пухом диких гусей, шали и вязаные носки, прекрасный каросс из шакальей шкуры, длинная шуба из овчины, водонепроницаемый брезентовый плащ с капюшоном. Это только половина всего.

Сундук Джима был меньше и содержал его старую поношенную одежду, бритву, ремень для ее правки, ножи для охоты и разделывания туш, леску и крючки для рыбалки, коробку с кремнем и огнивом, увеличительное стекло, запасную подзорную трубу и многие другие предметы, о которых Джим и не подумал бы. Все это свидетельствовало о заботе матери о его благополучии: длинный непромокаемый плащ и широкополая шляпа из того же материала, шарфы и перчатки, шейные платки и шерстяные носки, десяток флаконов с экстрактом салата латука – лекарство от кашля – и еще десяток со средством доктора Чемберлена от расстройства желудка.

Когда перешли к перечню общих припасов и провизии, список показался бесконечным. Открывали список шесть ящиков с зернами кофе общим весом 600 фунтов и 300 фунтов сахара. Джим обрадовался, увидев это. Затем двести фунтов соли для сохранения мяса дичи, десять фунтов перца, большой ящик крепкого порошка карри, мешки риса, пшеничной и кукурузной муки, мешки с пряностями и бутылки с различными эссенциями для жаркого и печенья, банки джема и бочки с соленьями с кухни Хай-Уэлда. В фургонах с крючков свисали головы сыра и окорока. Были также плетеные корзины с тыквами и сушеной кукурузой, пакеты и коробки с семенами овощей, чтобы можно было посеять, если надолго станут лагерем.

Для приготовления еды были большие трехногие котлы, разнообразные сковороды и кастрюли для варения, жарения, вертела и котелки, ведра для воды, тарелки и миски, вилки, ложки и половники для супа. Каждый фургон был снабжен двумя пятидесятигаллонными бочками для воды. Фляжки и бутылки военного образца, чтобы везти воду с собой верхом. Еще пятьдесят фунтов желтого мыла, а когда оно закончится, Джим сможет сделать новое из жира гиппопотамов и древесного пепла.

Для постоянной езды фургонов были припасены два бочонка смолы, которую предстояло смешивать с жиром животных и смазывать втулки колес, а также тяжелые мотки канатов из сыромятных шкур, хомуты, шкворни, запасы парусины для ремонта пологов. В одном из задних ящиков находился набор инструментов – буравы, скобы, зубила, рубила, резцы, тяжелые тиски, щипцы, клещи, кузнечные молоты, другие столярные и кузнечные инструменты, а также двести подков и мешки с гвоздями и специальными ножами для подрезки копыт.

– Вот это очень важно, Джим.

Том показал железную ступку и пест для размельчения горных пород, а также набор лотков для промывки золота – широкие плоские миски с бороздкой по окружности. Бороздка будет захватывать более тяжелые частицы золота, когда промывают речной песок или измельченные горные породы.

– Старик Гумберт показывал тебе, как ими пользоваться. – Гумберт был золотоискателем Тома, пока его печень не отказала из-за постоянной диеты из голландского джина и дешевого капского бренди. – Здесь также бочонок с фитилем, двести ярдов на случай, если придется взрывать камни, где найдешь золото.

В качестве подарков и товаров для африканских вождей Том отобрал то, что, как он знал, высоко ценят дикие племена, которые они могут встретить в глубине континента: двести дешевых ножей, головки топоров, мешки стеклянного бисера пятидесяти цветов и оттенков, ручные зеркала, мотки тонкой медной проволоки, которую туземцы могли превратить в браслеты для рук и ног и другие украшения.

Были два английских охотничьих седла и простые седла для слуг, два вьючных седла, чтобы привозить из вельда мясо, большая круглая палатка для кухни и столовой, а также складные столы и стулья для ее обстановки.

Для охоты и защиты от самых воинственных племен Том заготовил двадцать абордажных сабель и тридцать гладкоствольных бурских мушкетов, с которыми большинство слуг умело обращаться, два тяжелых немецких ружья для охоты на слонов – они стреляли тяжелыми пулями, способными пробить сердце слона или носорога, – и пару исключительно дорогих двуствольных нарезных ружей лондонской работы; Джим по опыту знал: эти ружья так точны, что их коническая пуля убивает сернобыка или куду на расстоянии в четыреста шагов. Было еще одно ружье – изящное, женское, сделанное во Франции. Оно благородного происхождения, потому что ложе инкрустировано золотом и на нем герцогский герб. Это ружье Том подарил Саре, когда родился Джим. Оно легкое и точное, а на каштановом ложе специальная бархатная подушечка для щеки. Хотя теперь его мать редко охотилась, Джим как-то видел, как Сара из этого ружья свалила бегущую антилопу-прыгуна на расстоянии в двести шагов. И теперь она отдавала его Луизе.

– Может пригодиться.

Сара отмахнулась от благодарностей Луизы, но та порывисто обняла ее и прошептала:

– Я всегда буду хранить ваш подарок и никогда не забуду вашу доброту.

Чтобы обслуживать этот арсенал, нашлось множество ложек для разливки свинца, форм для изготовления пуль, шомполы, пояса для переноски, фляжки для пороха. Для изготовления пуль в фургоны погрузили пять центнеров свинца в брусках, пятьдесят фунтов олова, чтобы пули на крупную дичь были прочнее, двадцать тысяч уже готовых пуль для мушкетов, двадцать бочонков первоклассного бездымного пороха для ружей и сто бочонков грубого черного пороха для мушкетов «Браун Бесс», две тысячи ружейных кремней, промасленные пыжи, которые позволяли плотнее забить пулю в ствол, рулоны хлопчатобумажной ткани, чтобы нарезать новые пыжи, и большая бочка переработанного бегемотьего жира, чтобы смазывать их.

Припасов было столько, что загрузить их заново к вечеру второго дня не удалось.

– Оставим до завтра, – великодушно сказал Том, – а сейчас женщины могут приготовить нам ужин.

Последний общий ужин был омрачен печальным молчанием – вспомнили о предстоящей разлуке. За молчанием следовало принужденное веселье. Ужин с присущей ему прямотой завершил Том.

– Завтра рано вставать.

Он поднялся и взял Сару за руку. И, ведя ее к их первому фургону, прошептал:

– Мы можем оставить их наедине? Может, стоит присмотреть?

Сара весело рассмеялась.

– Том Кортни, ну и время ты выбрал ханжить! Они и так уже целые недели провели вдвоем в глуши, и кажется, что они уже несколько лет вместе. Что ты теперь можешь сделать?

Том печально улыбнулся, взял Сару на руки и внес в фургон. Позже, когда они сидели в постели, Сара сказала:

– Насчет Луизы не волнуйся. Я уже сказала, она хорошая девушка, а Джима мы воспитали как джентльмена. Между ними ничего еще не произошло и не произойдет, пока они не будут готовы. А уж тогда даже стада диких буйволов не смогут этому помешать. Когда мы встретимся в следующий раз, можно будет подумать о венчании. Насколько я помню, Том Кортни, при нашей первой встрече ты проявлял меньшую сдержанность, и прошло немало времени, прежде чем мы смогли отпраздновать свой брак.

– По крайней мере в этих вопросах ты разумней меня, – признался Том и крепче обнял ее. – Миссис Кортни, не вижу здесь никаких стад буйволов, которые помешали бы тому, что может случиться между нами.

– Поистине, мистер Кортни, вы удивительно проницательны, – сказала она и захихикала, как девчонка.

Они позавтракали и закончили погрузку еще до того, как солнце изгнало последние следы ночной прохлады. Смоллбой, рослый главный кучер, дал знак запрягать быков, щелкнув хлыстом. Этот замечательный хлыст представлял собой бамбуковый шест длиной двадцать два фута с прикрепленным к нему еще более длинным кнутом. Не сходя с сиденья своего фургона и не вынимая изо рта глиняной трубки, Смоллбой мог концом хлыста с кисточкой из шерсти куду убить муху на крупе ведущего быка, не задев на спине животного ни волоска.

Услышав щелчок этого хлыста – его, словно пистолетный выстрел, можно было услышать за милю, – помощники кучера начали приводить быков из вельда, где они паслись, и запрягать их. Быков они гнали, выкрикивая оскорбления и метко бросая камни.

– Беги, Шотландец, аспид с двадцатью двумя отцами и всего одной матерью!

– Эй, Кривоглазый, смотри сюда, если не хочешь получить еще камень!

– Проснись, Ящер, ленивый плут!

– Двигай, Черное Сердце, и не вздумай сегодня упрямиться!

Пара за парой быки впрягались в ярмо. Последними на место поставили ведущих, самых послушных и сильных. Смоллбой снова щелкнул хлыстом, быки без видимого напряжения зашагали, и тяжело груженные фургоны двинулись за ними. Остальные три фургона потянулись за первым, образуя караван с промежутками в несколько сотен шагов. Такие большие промежутки необходимы быкам, чтобы не дышать пылью, поднятой фургоном впереди, и не попадать под окованные острым железом колеса фургона за собой. Между фургонами шли стада лошадей, запасных быков, молочных коров, а также овец и коз на мясо. Они останавливались, чтобы пастись, держались свободной группой. Их вели четыре пастуха верхом: мальчишки в возрасте от десяти до тринадцати лет, сироты, которых все годы собирала Сара и которые умолили взять их в великое приключение с Сомойей, перед которым они преклонялись. За ними бежало множество бродячих собак, которые будут отрабатывать свое пропитание, помогая в охоте и находя отбившихся животных.

Вскоре под холмом Голова Бабуина осталась только небольшая повозка, тоже нагруженная, а рядом паслись лошади, готовые доставить Тома и Сару назад, в Хай-Уэлд. Семье очень не хотелось расставаться. Они затянули отъезд еще на час, выпили у костра последнюю чашку кофе, вспоминали то, что забыли сказать друг другу в эти последние дни, и повторяли то, что говорили уже много раз.

Самые серьезные дела Том отложил напоследок. Сейчас он достал из тележки брезентовую шкиперскую сумку для карт и снова сел рядом с Джимом. Раскрыл плоскую сумку и достал карту.

– Вот карта, которую я чертил пятнадцать лет. Оригинал я оставил себе, это копия. Но это очень ценный документ.

– Я его обязательно сохраню, – обещал сын.

Том расстелил тяжелый пергамент на земле и прижал по углам небольшими камешками, чтобы удержать от легкого утреннего ветерка. Джим разглядывал тонкий многоцветный рисунок – изображение южного материка.

– Я понятия не имел, отец, что ты талантливый художник.

Том слегка сконфузился и украдкой взглянул на Сару.

– Ну, – протянул он, – мне немного помогали.

– Ты слишком скромен, Том, – сказала Сара. – За тобой все руководство.

– Конечно, – усмехнулся Том, – и это было самое трудное. – Тут он снова стал серьезен. – Очертания берега точны, более точны, чем на любой другой карте, какую мне приходилось видеть. Они сделаны за двадцать с лишним лет торговли и плаваний твоего дяди Дориана и моих вдоль западного и восточного побережий. В одном из таких плаваний ты был со мной, Джим, и должен помнить эти места. – Показывая на карте, он называл их: – На западном берегу залив Китов и гавань Новый Девон, которую я назвал в честь нашей родины. На восточном – лагуна Фрэнка, где твой прадед прятал сокровища, взятые на голландском галеоне «Стандвастигейд». Это спокойная гавань, куда ведет проход, охраняемый высокими скалами. Гораздо дальше на север – еще один большой залив; португальцы называют его заливом Рождества, или Наталем.

– Но у тебя нет в этих портах складов, отец, – перебил Джим. – Я знаю, все эти заливы – это пустынные, покинутые места.

– Ты, конечно, прав, Джим. Но примерно раз в полгода – в зависимости от времени года и ветров – одна из наших шхун заходит туда. Туземцы знают, что мы появляемся регулярно, и ждут нас со шкурами, гуммиарабиком, слоновой костью и другими товарами на продажу.

Джим кивнул. Том продолжал:

– Поскольку ты там уже бывал, ты узнаешь эти места, когда доберешься до них. Ты знаешь, что там есть почтовые камни. – Эти большие, плоские, ярко раскрашенные камни оставляли на видном месте, чтобы моряки могли класть там письма в просмоленных брезентовых пакетах; другие моряки забирали их и доставляли адресатам. – Если оставишь там письмо, рано или поздно твой дядя или я его найдем. Мы тоже оставим тебе письмо – на всякий случай.

– Или я смогу подождать там следующего прихода вашего корабля.

– Да, Джим, ты можешь сделать и так. Но убедись, что это не корабль ВОК. Губернатор ван де Виттен назначит большую премию за твою голову… и за голову Луизы.

Все посерьезнели, думая о трудном положении, в котором оказалась молодая пара. Чтобы сократить паузу, Том быстро продолжил:

– Но прежде чем добраться до берега, тебе придется пересечь сотни, даже тысячи лиг неисследованной местности. – Том большими руками в шрамах расправил карту. – Только посмотри, что лежит перед твоими фургонами! О такой возможности я мечтал всю жизнь. Место, где мы сейчас сидим, – самое далекое, до которого я добрался.

– Тебе некого винить в этом, Том Кортни, кроме себя, – сказала Сара. – Я тебя никогда не останавливала, но ты был слишком занят – делал деньги.

– А сейчас уже поздно. Я старею и толстею. – Лицо Тома стало печальным. – Но меня заменит Джим. – Том тоскливо посмотрел на карту, потом на равнину, по которой в желтом облаке пыли уходил караван фургонов, и сказал:

– Счастливчик, ты увидишь то, чего не видел ни один цивилизованный человек.

Он снова вернулся к карте.

– Много лет я искал встреч с людьми – белыми, черными, желтыми, о которых было известно, что они бывали за пределами Капской колонии. Я подробно их расспрашивал. Когда мы с Дорианом во время плаваний сходили на берег, то расспрашивали туземцев, с которыми торговали. Все, что я узнал от них, я отразил на карте. Названия я записывал так, как слышал. Здесь, на полях и на обратной стороне, я кратко записал все рассказы и легенды, какие услышал, названия различных племен, их деревень, имена их королей и вождей. Затем я постарался отметить реки, озера и водные источники, но не могу сказать, каково расстояние между ними и в каком направлении по компасу они находятся по отношению друг к другу. Ты, Баккат, Зама и Смоллбой вместе говорите на дюжине местных языков и диалектов. Ты сможешь в пути нанять проводников и переводчиков, когда вступишь в контакт с новыми неизвестными племенами. – Том снова сложил карту и с почтительной осторожностью убрал в сумку. Сумку отдал Джиму. – Береги ее, мой мальчик. Она поможет тебе в твоем путешествии.

Потом он прошел к тележке и достал из нее прочный кожаный футляр.

– Я бы хотел, чтобы у тебя был один из этих новейших хронометров, которые недавно усовершенствовал в Лондоне Харрисон. С их помощью ты мог бы точно определять свою долготу и широту, но сам я никогда их не видел, и, по слухам, стоят они по пятьсот фунтов. То же относится к квадранту с рефлектором Джона Хэдли. Но здесь мои старые верные компас и октант. Они принадлежали еще твоему деду. Ты умеешь ими пользоваться, а с помощью таблиц Адмиралтейства по крайней мере сможешь точно определять широту, когда взглянешь на солнце. И тогда пройти к любому из тех мест, что я пометил на карте.

Джим взял у отца футляр, открыл его и достал красивый сложный инструмент. Он был итальянской работы. Наверху медное кольцо, за которое инструмент можно подвесить, чтобы он уравновесился, затем шли медные вращающиеся кольца с гравировкой: звездные карты, круги широты и последними – круги часов. Алидада, или диаметральная линейка, служившая для наблюдений за солнцем, отбрасывала на солнце тень на кольца широты и часов.

Джим погладил инструмент и взглянул на отца.

– Я никогда не смогу расплатиться с тобой за эти удивительные дары и за все, что ты для меня сделал. Я не заслуживаю такой любви и щедрости.

– Об этом позволь судить твоей матери и мне, – грубовато ответил Том. – А теперь нам пора возвращаться.

Он кликнул двух слуг, которые возвращались с ним в колонию, и велел впрягать лошадей в тележку и седлать большого гнедого жеребца.

Верхом на Драмфайре и Трухарт Джим и Луиза проехали рядом с тележкой не меньше лиги, пользуясь последней возможностью повторить слова прощания. Когда они поняли, что не могут идти дальше, если хотят догнать свой караван до заката, то остановились и смотрели, как тележка уходит по равнине в облаке пыли.

– Он возвращается! – воскликнула Луиза, увидев скачущего галопом Тома. Тот остановил лошадь рядом с ними.

– Послушай меня, Джим, мой мальчик. Не забывай вести дневник. Я хочу, чтобы ты вел записи о своем путешествии. Записывай имена вождей и названия их деревень. И высматривай, что можно у них покупать в будущем.

– Да, отец. Ты уже говорил об этом, – напомнил Джим.

– И поиски золота, – продолжал Том.

– Мы будем проверять песок каждой речки, которую перейдем, – рассмеялся Джим. – Обещаю тебе.

– Напоминай ему, Луиза. Он вертопрах, мой сын. Не знаю, от кого он это унаследовал. Должно быть, от матери.

– Обещаю, мистер Кортни.

Луиза с серьезным видом кивнула. Том снова повернулся к Джиму.

– Джеймс Арчибальд, заботься об этой юной леди. Она, очевидно, разумная девушка и слишком хороша для тебя.

Наконец Том оставил их и поскакал за тележкой, но каждые несколько минут оборачивался и махал рукой. Они видели, как он подъехал к далекой тележке, и тут Джим воскликнул:

– Дьявольщина, я забыл передать приветы Мансуру и дяде Дориану. Едем!

И они галопом поскакали за тележкой. А когда догнали, спешились и все снова обнялись.

– На этот раз мы действительно расстаемся, – сказал Джим, но отец проехал с ним еще милю, прежде чем смог отпустить, и махал молодым людям, пока они не скрылись из виду.

Фургоны давно ушли за горизонт, но следы их колес отчетливо отпечатались на земле, и идти по ним было так же просто, как по дороге со столбами-указателями. Они ехали вдвоем, а перед ними, словно овцы, бежали стада антилоп, мелкие стада сливались с крупными, и вскоре трава и земля полностью скрылись под этим живым морем.

Частью этого прибоя жизни были и другие крупные животные. Темные гну прыгали и скакали, тряся густыми гривами, изгибая шеи, как породистые лошади, и вскидывая ноги, когда бегали кругами друг за другом. Рядами проносились эскадроны квагг, их рычание напоминало собачий лай. Эти капские дикие лошади полосаты, как зебры, только ноги не покрыты полосками, и до того многочисленны, что капские бюргеры тысячами убивают их ради шкур. Из шкур шьют мешки для зерна, а туши оставляют стервятникам и гиенам.

Луиза изумленно смотрела на это живое море.

– Никогда не видела ничего столь замечательного! – воскликнула она.

– Эта земля так благословенно изобильна, что человек должен ограничивать себя или стрелять до тех пор, пока от усталости не утратит способности поднимать ружье, – согласился Джим. – Я знаю одного охотника в колонии. Он за день убил триста крупных диких животных и ради этого загнал четырех лошадей. Вот это подвиг!

Джим восторженно покачал головой.

Последнюю милю ехали в темноте; костры привели их к лагерю. Зама кипятил воду в железном котле и толок в ступке кофейные зерна.

Пользуясь картой отца и навигационными инструментами, Джим повел фургоны на северо-восток. Дни текли в привычном естественном ритме и превращались в недели, которые, в свою очередь, становились месяцами. Каждое утро Джим с Баккатом уезжали вперед, чтобы разведать местность и найти следующий источник воды или реку. Они брали с собой завтрак в походном ящике, который вместе со спальным мешком Джим вешал на луку седла. Баккат вел запасную лошадь, чтобы забирать мясо убитой дичи.

Луиза бывала занята: чинила, стирала, руководила слугами и вела хозяйство в своем передвижном доме так, как хотела. Но часто она на Трухарт сопровождала Джима. С самого начала ее зачаровало изобилие животных и птиц, которых можно было увидеть, куда ни глянь. Джим называл их, и они подробно обсуждали их повадки. Баккат добавлял к обсуждению бесконечный поток фактов и волшебных историй.

Когда в полдень останавливались отдохнуть и дать лошадям попастись, Луиза доставала один из альбомов, подаренных Сарой, и рисовала самое интересное из увиденного за день. Джим слонялся поблизости и давал советы, как улучшить рисунок, хотя в глубине души был поражен ее мастерством.

Он настоял на том, чтобы у нее с собой, под правым коленом, всегда было маленькое французское ружье в кобуре.

– Когда тебе бывает нужно ружье, оно нужно срочно, – говорил он, – и ты должна знать наверняка, что сумеешь с ним управиться.

Он постоянно учил ее заряжать, целиться и стрелять. После первого выстрела и отдачи она вскрикнула и чуть не уронила ружье: Джим его подхватил. После долгих уговоров он сумел доказать ей, что ее первый опыт не столь ужасен, как ей кажется, и Луиза выразила готовность повторить попытку. Чтобы подбодрить ее, Джим повесил свою шляпу на колючий куст в двадцати шагах.

– Говорю тебе, Ежик, ты и с десяти футов не попадешь!

Это был рассчитанный вызов. Глаза Луизы сузились и решительно блеснули. На этот раз ее рука не дрогнула. Когда пороховой дым расселся, шляпа Джима кружилась высоко в воздухе. Это была его любимая шляпа, и он бросился за ней. А когда просунул палец в дыру, на его лице было выражение такого недоверия и отчаяния, что Баккат расхохотался. Он бегал по кругу, рукой показывая, как вертелась в воздухе шляпа. Потом ноги под ним подогнулись, он упал в грязь и бил себя кулаками по животу, кричал и хохотал.

Его смех оказался заразительным, и Луиза тоже рассмеялась. До сих пор Джим ни разу не слышал, чтобы она смеялась так естественно и искренне. Он надел простреленную шляпу на голову и присоединился к веселью. А позже вставил в дырку орлиное перо и с гордостью носил его.

Они сидели в тени колючего дерева и ели холодное мясо и маринованные овощи, которые Луиза упаковала в походный ящик. Каждые несколько минут кто-то из них начинал смеяться, и остальные подхватывали.

– Пусть Веланга снова прострелит твою шляпу, – попросил Баккат. – Я в жизни так не веселился.

Джим отказался; вместо этого он своим охотничьим ножом сделал зарубку на стволе дерева, и эта белая полоска оказалась прекрасной целью. Джим уже понял, что когда Луиза ставила перед собой задачу, она добивалась своего решительно и упорно. Она быстро овладела искусством заряжания ружья: как отмерять порох из фляжки, как укладывать на него пыж, как выбирать из мешочка с пулями на поясе симметричную пулю, заворачивать ее в промасленную ткань и загонять в ствол, небольшим деревянным молоточком заставляя пулю плотно лечь на пыж; как вставлять запал и закрывать затвор, чтобы не просыпался порох.

На второй день обучения она уже могла без посторонней помощи заряжать ружье и стрелять из него и вскоре попадала в истекающее соком пятно на стволе четырьмя пулями из пяти.

– Это становится слишком легко для тебя, Ежик. Пора начинать настоящую охоту.

На следующее утро Луиза зарядила ружье, как учил ее Джим, и они вместе выехали из лагеря. Когда появились первые пасущиеся стада, Джим показал, как подходить, прикрываясь лошадью. Они оба спешились, и Джим повел Драмфайра, а Луиза вела за ним кобылу, прячась за ее корпусом. Под защитой лошадей они совсем близко подобрались к небольшому стаду антилоп-прыгунов. Животные никогда раньше не видели ни людей, ни коней, они стояли и удивленно смотрели на незнакомых существ. Джим приближался к ним по диагонали, а не прямо, чтобы не испугать стадо и не обратить его в бегство.

Подобравшись предельно близко – до ближайшего животного в стаде оставалось меньше ста шагов, – Джим остановил Драмфайра и негромко свистнул.

Луиза опустила повод Трухарт. Кобыла остановилась и послушно стояла, дрожа в ожидании выстрела: она знала, что выстрел будет. Луиза присела и из такого положения прицелилась в самца, который стоял боком к ней и немного в стороне от стада. Джим показывал ей место за плечом, куда нужно целиться, – показывал и на рисунке животного, и на тушах, которые приносил в лагерь с охоты.

Тем не менее целиться в антилопу Луизе было труднее, чем в полоску на стволе. Сердце у нее колотилось, руки дрожали и почти не слушались, и прицел плясал, уходя вверх и в стороны.

Джим негромко сказал:

– Помни, чему я тебя учил.

В пылу охоты она не забыла его совет: «Глубоко вдохни. Плавно подними ружье. Выдохни половину воздуха. Не держись за курок. Нажимай, как только наведешь на цель».

Она опустила ружье, собралась и сделала все точно как он учил. Маленькое ружье, когда она поднимала его, показалось ей легким, как пушок чертополоха; оно выстрелило словно само по себе, и грохот выстрела и длинный столб дыма поразили Луизу своей неожиданностью.

Послышался звук удара пули, самец высоко подпрыгнул и опустился в грациозном пируэте. Ноги под ним подогнулись, он покатился по пропеченной солнцем земле, вытянулся и застыл. Джим торжествующе завопил и кинулся к нему. Луиза, неся в руке дымящееся ружье, побежала следом.

– Точно в сердце! – воскликнул Джим. – Я бы не сделал лучше.

Он повернулся, чтобы встретить бегущую Луизу. Щеки ее раскраснелись, волосы в великолепном беспорядке выбились из-под шляпы, глаза сверкали. Хотя она пыталась уберечься от солнца, кожа ее приобрела цвет спелого персика. Она была взвинчена не меньше его, и Джим подумал, что никогда не видел ничего прекраснее, чем Луиза в этот миг.

Он протянул руки, чтобы обнять ее. Она резко остановилась и попятилась. С огромным усилием он сдержался. Они смотрели друг на друга, и Джим видел, как радостный блеск в ее глазах сменился ужасом, отвращением к прикосновению мужчины. Это длилось всего лишь мгновение, но он знал, что оказался на грани катастрофы. Многие месяцы усилий завоевать ее доверие, показать, как он уважает ее, как печется о ее благополучии, как хочет защитить и беречь ее, – все это едва не погубил один буйный порыв.

Он быстро отвернулся, давая ей время опомниться от страха.

– Великолепный бык, жирный, как масло.

Животное в смерти обмякло, длинные складки кожи на спине опустились, и показалась белоснежная грива. Джим наклонился, провел пальцем по складке и поднес палец к носу.

– Единственное животное, которое пахнет как цветок.

Его палец покрывал светло-желтый воск из сальной железы. Джим не смотрел на Луизу.

– Попробуй сама, – сказал он.

Она, отводя глаза, провела сложенными пальцами по спинным волосам и поднесла их к носу.

– Ароматные! – воскликнула она удивленно.

Джим подозвал Бакката, и вдвоем они выпотрошили добычу и привязали к вьючному седлу. Фургоны казались крошечными точками на равнине. Они поехали к ним, но радостное утро было испорчено, и они молчали. Джим был охвачен отчаянием. Казалось, они с Луизой потеряли все, чего добились за месяцы совместного пути, и вернулись к начальному моменту их отношений.

К счастью, когда добрались до фургонов, нашлось, на что отвлечься. Смоллбой в передовом фургоне наехал на подземную нору муравьеда, и земля провалилась. Тяжело груженный экипаж ушел в землю по самые доски низа. Несколько спиц переднего колеса сломались, и фургон основательно застрял. Пришлось разгружать его, и две упряжки быков впрягали при последних лучах солнца. Тьма наступила еще до того, как они вытащили фургон. Было слишком поздно начинать ремонт колеса. Разбитые спицы требовалось заменить, работа предстояла сложная и могла затянуться на несколько дней.

Усталый и вспотевший, Джим прошел к своему фургону.

– Ванну! И горячую воду! – крикнул он Заме.

– Веланга уже все приготовила, – неодобрительно сказал Зама.

«Ну, по крайней мере я знаю, на чьей ты стороне», – с горечью подумал Джим, но настроение его улучшилось, когда он обнаружил, что его ждет ванна с горячей водой, а рядом лежат мыло и чистое полотенце. Выкупавшись, он пошел к кухонному навесу.

Луиза возилась у костра. Джим все еще был слишком обижен, чтобы поблагодарить ее или признать ее жест извинения – приготовленную ванну. Когда он вошел на кухню, она быстро взглянула на него и тут же отвела глаза.

– Я подумала, ты не откажешься от глотка голландского джина, который тебе дал отец.

На столе ждала бутылка с джином. Джим впервые видел джин после расставания с семьей. Он не знал, как отклонить ее предложение и объяснить, что не хочет туманить свой разум спиртным. Он напился всего раз и очень об этом жалел. Тем не менее он не хотел осложнять положение и поэтому налил себе немного джина и неохотно выпил.

Луиза поджарила на ужин свежее мясо антилопы, добавив засахаренный лук и травы – по рецепту Сары. Джим набросился на еду, и настроение его настолько улучшилось, что он смог поблагодарить Луизу:

– Не только отлично застрелено, но и прекрасно зажарено.

Но дальнейший разговор вышел натянутым и прерывался минутами напряженного молчания. Мы так близко подошли к тому, чтобы стать друзьями, про себя горевал он, допивая кофе.

– Я спать. – Он встал раньше обычного. – Как ты?

– Хочу заняться дневником, – ответила Луиза. – Для меня день был особенный. Моя первая охота. И что еще важнее, я обещала твоему отцу не пропускать ни одного дня. Лягу позже.

Он оставил ее и прошел к своему фургону.

По вечерам фургоны составляли квадратом и промежутки между ними заполняли ветвями колючих деревьев, чтобы удерживать домашних животных внутри и не пропускать хищников. Фургон Луизы всегда стоял рядом с фургоном Джима, так что их разделяли только два слоя парусины. Так Джим всегда мог успеть, если Луиза нуждалась в его помощи, а еще, лежа в своих постелях, они могли разговаривать.

Этим вечером Джим лежал без сна, пока не услышал ее легкие шаги, приближавшиеся со стороны кухни, и не увидел, как вдоль фургона мелькнул свет ее лампы. Позже он слышал, как она переодевается на ночь. Шорох одежды вызывал смущающие картины, и Джим безуспешно пытался отогнать их. Потом он слышал, как она расчесывает волосы – каждое прикосновение щетки напоминало легкое дыхание ветра в пшеничном поле. Наконец кровать скрипнула, принимая ее тяжесть. Наступила долгая тишина.

– Джим. – Голос тихий, почти шепот. Джим заволновался. – Джим, ты не спишь?

– Нет.

Собственный голос показался ему слишком громким.

– Спасибо, – сказала она. – Не могу вспомнить, когда мне было так хорошо.

– Мне тоже понравилось.

Он едва не добавил «Если не считать…», но сдержался.

Они молчали так долго, что он решил, что Луиза уснула, но она снова прошептала:

– Спасибо за твою мягкость.

Он ничего не ответил, потому что отвечать было нечего. И долго лежал без сна, боль постепенно сменялась гневом. «Я не заслуживаю такого обращения. Я все отдал ради нее, отказался от дома и семьи. Я стал преступником, чтобы спасти ее. Она обращается со мной так, словно я отвратительная ядовитая гадина. А потом засыпает как ни в чем не бывало. Я ненавижу ее. Жаль, что я ее встретил».

Луиза неподвижно лежала в постели. Она не спала. Она знала, что ему слышно каждое ее движение, и не хотела, чтобы он понял, что она не может уснуть. Ее терзали сознание вины и раскаяние. Она чувствовала себя в неоплатном долгу перед Джимом. И хорошо понимала, чем он пожертвовал ради нее.

Вдобавок он ей нравился. Невозможно было испытывать к Джиму другие чувства. Он полон сочувствия, бодр, силен, изобретателен и надежен. Когда он был рядом, Луиза чувствовала себя в безопасности. Ей нравилась его внешность – такой большой, сильный, с открытым, честным лицом. Он умел заставить ее рассмеяться. Она улыбнулась, вспомнив, как он повел себя, когда она прострелила его шляпу. У него своеобразное чувство юмора, которое она научилась понимать. Он мог так пересказать события дня, что она удивленно смеялась, хотя сама была их свидетелем. Она чувствовала, что он ее друг, когда называет ее Ежиком и дразнит в грубоватом, почти непостижимом английском стиле.

Даже сейчас, когда он дуется, приятно сознавать, что он рядом. Часто ночами, услыхав необычные дикие звуки: болтовню гиен или рев львиного прайда, она пугалась до смерти. Тогда он негромко разговаривал с ней через стены фургонов. Его голос успокаивал, снимал страхи, и она могла снова уснуть.

И еще ее преследовали кошмары. Ей часто снилось, что она снова в Хоис-Брабанте; она видела треножник и шелковые веревки, видела при свете свечей темную фигуру в костюме палача, черные перчатки и кожаную маску с прорезями для глаз. Когда наваливался такой кошмар, ее захватывали темные фантазии, и только голос Джима будил ее, спасал от ужаса.

– Ежик! Проснись! Все в порядке. Это только сон. Я здесь. Я не допущу, чтобы с тобой случилось что-нибудь плохое.

Она всегда вырывалась в явь, испытывая глубокую благодарность.

С каждым днем он нравился ей все больше, и она доверяла ему. Но не могла позволить прикоснуться к себе. Даже в самых обычных бытовых контактах, когда он поправлял ее кожаное стремя и касался лодыжки, когда он передавал ей ложку или чашку с кофе и их пальцы соприкасались, она испытывала страх и отвращение.

Как ни странно, но на расстоянии он привлекал ее. Когда Джим ехал рядом с ней и она ощущала его теплый мужской запах, слушала его голос и смех, это делало ее счастливой.

Однажды она столкнулась с Джимом неожиданно, когда он мылся в реке. Он был в штанах, но кожаную куртку и рубашку оставил на берегу; он набирал воду в горсти и поливал голову. Джим стоял к Луизе спиной и ее не видел. Несколько долгих мгновений, прежде чем отвернуться, она смотрела на гладкую безупречную кожу его спины. Она резко контрастировала с загорелыми руками. Мышцы под светлой кожей четко выделялись и меняли форму, когда он поднимал руку.

Луиза снова испытала необычное ощущение, дыхание ее участилось, вспомнились тающая тяжесть внизу живота и то расплывчатое стремление, которое разбудил в ней Коэн ван Риттерс, прежде чем погрузить в пучину своих порочных фантазий.

«Не хочу, чтобы это повторилось, – думала она, лежа в темноте. – Не могу разрешить мужчине опять коснуться меня. Даже Джиму. Хочу, чтобы он был моим другом, и только. Я уйду в монастырь. Для меня это единственное спасение».

Но в глубине дикой Африки нет монастырей, и в конце концов Луиза уснула.

Ксиа привел Котса и его отряд охотников за наградами назад, к лагерю, где они лишились лошадей и откуда они начали долгое возвращение в колонию. С той ночи миновало много недель, в горах прошли сильные дожди и бушевали ветры. На взгляд любого, кроме Ксиа, природа уничтожила все следы.

От старого лагеря Ксиа двинулся за сбежавшими лошадями, чутьем определяя, в какую сторону Джим погнал украденное стадо и где снова собрал животных. В четверти лиги от старого лагеря он нашел отпечаток стального колеса – еле заметный след на глинистом сланце, который не могли оставить ни канна, ни любое другое животное. Он определил возраст следа – не слишком свежий, но и не слишком старый. Это стало первым фрагментом в мозаике предстоящей погони.

Отсюда Ксиа начал поиск, осматривая укромные места – между двумя скалами, возле поваленного дерева, в мягкой глине на дне донги, в слоях сланца, достаточно мягких, чтобы след возник, и достаточно твердых, чтобы сохранить его.

Котс и его люди шли за ним на расстоянии, стараясь не наступить на старый след и не нарушить его. Часто, когда след становился таким незаметным, что даже волшебство Ксиа не могло его распутать, они расседлывали лошадей и ждали – курили, болтали, играли в карты, ставя на кон деньги из награды, которую получат за беглецов. Наконец Ксиа, приложив бесконечное терпение, разгадывал очередную загадку. Он звал остальных, они снова садились верхом и отправлялись дальше в горы.

Постепенно расстояние до беглецов сокращалось, след становился отчетливее, и Ксиа двигался с большей уверенностью. Тем не менее лишь через три недели после первого обнаружения слабого следа Ксиа увидел отпечатки лошадей и мулов: здесь Джим и Баккат использовали животных, чтобы обмануть преследователей, а потом бросили их.

Вначале Котс не мог понять, как их обманули. Он видел следы лошадей, но с ними не было следов человека. С первого дня Котсу было чрезвычайно трудно общаться с Ксиа, потому что бушмен очень плохо владел голландским, а его жесты не могли объяснить сложную природу уловки Бакката. Но потом Котс понял, что нет следов лучших лошадей: Холодка, Вороны, Апельсинки, Оленя и, конечно, Драмфайра и Трухарт.

– Они разделились, чтобы стадо увело нас от них. – Котс наконец понял и побледнел от ярости. – Все это время мы шли кругами, а преступники уходили в другом направлении.

Ему нужно было на ком-то сорвать гнев, и под руку подвернулся Ксиа.

– Хватайте желтую крысу! – крикнул Котс Рихтеру и Ла-Рише. – Хочу содрать шкуру с этого вонючего черномазого.

Они схватили бушмена раньше, чем он понял их намерение.

– Привяжите его к дереву.

Котс показал на большое кривое дерево. Всем нравилось предстоящее. Солдаты сердились на бушмена не меньше Котса: ведь он виноват в трудностях и лишениях последних месяцев, и месть будет сладка. Кожаными ремнями его привязали за руки и за ноги. Котс сорвал набедренную повязку, оставив Ксиа обнаженным.

– Гоффель! – приказал Котс солдату-готтентоту. – Нарежь колючих веток такой толщины. – Он показал кольцо из большого и указательного пальца. – Шипы оставь на ветках.

Котс сбросил кожаную куртку и покрутил правой рукой, разминая мышцы. С берега ручья пришел Гоффель с охапкой колючих веток, и Котс неторопливо выбрал одну из них, прочную и гибкую. Ксиа, напрягаясь в путах, смотрел на него большими глазами. Котс срезал шипы с толстого конца ветки, чтобы не поранить пальцы; вся остальная ветка ощетинилась острыми колючками с красными кончиками. Подходя к Ксиа, Котс взмахнул импровизированным хлыстом.

– Ну, маленькая гадюка, ты заставил меня плясать фанданго, но теперь твоя очередь!

И он нанес первый удар по плечам Ксиа. На коже осталась полоса с множеством нерегулярных проколов кожи, из каждого потекла кровь. Ксиа завопил от боли и гнева.

– Пой, помесь человека с бабуином, – с мрачным удовлетворением сказал Котс. – Будешь знать, что нельзя делать дурака из Эрминиуса Котса.

И он снова хлестнул. Зеленая ветка начала распадаться от силы его ударов, шипы отламывались и оставались в теле Ксиа.

Ксиа дергался и пытался разорвать путы, на руках у него тоже выступила кровь. Голосом, слишком громким для такого маленького тела, он выкрикивал гневные слова и обещания мести на языке, непонятном белым людям.

– Ты умрешь за это, белая гиена! Пожиратель помета! Ты совокупляешься с трупами! Я убью тебя самым медленным моим ядом, пьющий мочу змей и сперму обезьян!

Котс отбросил сломанную ветку и выбрал другую. Рукавом рубашки он стер пот с лица и начал снова. И продолжал до тех пока и он, и Ксиа не устали. Рубашка Котса промокла, дыхание стало неровным. Ксиа молча повис на кожаных путах, кровь темными змейками стекала по его спине и ягодицам и капала на пыль под ногами. Только тогда Котс сделал шаг назад.

– Пусть висит здесь всю ночь, – приказал он. – Завтра будет более послушным. Только хорошая порка может заставить этих черномазых работать.

Ксиа медленно повернул голову и посмотрел Котсу в лицо. Он негромко заговорил:

– Через двадцать дней я пошлю тебе смерть. И в конце ты будешь умолять, чтобы я тебя убил.

Котс не понял его слов, но он видел ненависть во взгляде Ксиа и невольно сделал шаг назад.

– Капрал Рихтер, – сказал он, – придется держать его связанным, пока у него не заживет спина и не улучшится настроение. – Он взял колчан Ксиа с отравленными стрелами и бросил в костер. – Не подпускайте его к оружию, пока он не усвоит урок. Я не хочу получить удар в спину. Эти обезьяны – коварные ублюдки.

На следующее утро Гоффель концом штыка выковырял шипы из тела Ксиа, но некоторые вонзились слишком глубоко и в последующие дни вызвали воспаления и нарывы, прежде чем вышли на поверхность. Ксиа с терпением дикого зверя быстро восстанавливал силы и проворство. Его лицо оставалось непроницаемым, и только когда он смотрел на Котса, в черных, как уголья, глазах сверкала ненависть.

– Пей ветер, Ксиа, – Котс держал Ксиа на поводке, как упрямого пса, – и не смотри на меня так, или я обломаю о твою вонючую кожу еще одно дерево. – Он показал назад, туда, откуда они пришли. – Возвращайся и найди, где Джим Кортни разделил след.

Они пошли по своему следу назад по той местности, где проходили десять последних дней. Шли за Ксиа. Постепенно его израненная спина покрылась черными струпьями: раны начали заживать. Однако казалось, что избиение и впрямь благотворно отразилось на его усердии. Ксиа редко поднимал взгляд от земли, только иногда разглядывал местность впереди. Теперь шли быстро, потому что Ксиа использовал в качестве указателя их собственный след. Иногда он ненадолго пускался по следу, который оказывался ложным, и возвращался на прежний маршрут.

Наконец они добрались до пласта черной вулканической породы у водопада. В первый раз они проходили здесь, но остановились ненадолго. И хотя это было идеальное место для обмана, у Ксиа не возникло подозрений. Он сразу отыскал отчетливый след по ту сторону ручья и пошел по нему.

Теперь, возвращаясь на это место, он качал головой.

– Я был глупцом. Сейчас я чую в воздухе запах предательства Бакката.

Он принюхался, как пес, уловивший запах добычи. Ксиа дошел до места, где Баккат сотворил маскирующее заклинание, и увидел кусочек черного пепла. Он подобрал его, внимательно рассмотрел и понял, что это пепел от долгого дерева – дерева колдунов.

– Здесь он сжег дерево и сотворил заклинание, чтобы обмануть меня. И я прошел мимо, как слепой. – Ксиа рассердился на то, как легко обманул его человек, которого он считал ниже себя в хитрости и искусстве колдовства. Он опустился на четвереньки и обнюхал землю. – Тут он должен был помочиться, чтобы скрыть свой след.

Но след был многомесячной давности, и даже нос Ксиа не уловил острого запаха мочи Бакката.

Ксиа встал и сделал Котсу знак разделения, сложив ладони вместе, потом разделив их плавным движением.

– Это место, – сказал он на ломаном голландском. – Лошади пошли сюда, люди – туда.

– Клянусь кровью Христовой, тебе лучше не ошибиться, или я отрежу тебе яйца. Понял?

– Нет, – покачал головой Ксиа.

Котс протянул руку, ухватил гениталии Ксиа, а второй достал кинжал. Он приподнял мошонку Ксиа и, почти касаясь кожи, проведя кинжалом на волоске от нее, сделал вид, будто отрезает мошонку кинжалом.

– Яйца отрежу, – повторил он. – Verstaan?

Ксиа молча кивнул, и Котс отпустил его.

– Иди работай.

Над водопадом разбили лагерь, и Ксиа прошел по обоим берегам три мили вниз и вверх по течению. Вначале он осматривал сам берег, но за последние десять дней воды в реке прибыло, затем она снова обмелела. У самой высокой границы разлива с растущих по берегам деревьев свисали сухая трава и ветки. После наводнения не мог сохраниться даже самый отчетливый след.

Тогда Ксиа перебрался вверх, за границу разлива. Он старательно разглядывал землю, исследуя каждый дюйм. Но весь его опыт и колдовство ничего не дали. След исчез, был окончательно смыт. Ксиа не мог узнать, пошел Баккат вверх по течению или вниз. Он снова уткнулся в непроницаемую стену.

Нервы Котса и без того были напряжены. Когда он понял, что Ксиа опять потерпел неудачу, у него случился припадок ярости страшнее первого. Ксиа снова связали, но на этот раз подвесили вниз головой над костром, который Котс тщательно забросал зеленой листвой. Курчавые волосы бушмена трещали от жара, Ксиа кашлял и задыхался в дыму; он дергался и раскачивался на веревке.

Остальные прервали игру в кости и собрались вокруг. К этому времени все устали и пали духом. Рихтер и Ла-Рише шептались о мятеже, желая прекратить бесполезное преследование, уйти из этих безжизненных гор обратно в колонию.

– Убить эту обезьяну, – равнодушно сказал Ла-Рише. – Покончим с ним – и домой.

Но Котс встал, ножом разрезал веревку, на которой висел Ксиа, и маленький бушмен лицом упал в угли. Он с криком откатился от огня, обожженный чуть больше, чем когда висел. Котс ухватил веревку, которой все еще были связаны ноги Ксиа, и подтащил пигмея к дереву. Привязал и оставил, а сам вернулся к своей полуденной трапезе.

Ксиа сидел у ствола, бормотал про себя угрозы и осматривал свои раны. Когда Котс закончил есть, он выплеснул остатки кофе из кружки и подозвал Гоффеля. Готтентот вместе с ним прошел к дереву, и они оба сверху вниз посмотрели на Ксиа.

– Скажи этому маленькому ублюдку на его языке, что я буду держать его связанным. Он не получит ни еды, ни воды, и я каждый день буду бить его, пока он не сделает свою работу и не найдет след снова.

Гоффель перевел угрозу. Ксиа гневно зашипел и отвернулся, чтобы показать, как сильно Котс его оскорбил.

– Скажи ему, что я не тороплюсь, – приказал Котс. – Скажи, что я могу подождать, пока он высохнет на солнце, как помет бабуина. Да он и есть помет бабуина.

Утром Ксиа оставили привязанным к дереву, но когда Котс и его солдаты завтракали печеными кукурузными лепешками и копчеными голландскими сосисками, Ксиа на языке племени сан обратился к Гоффелю. Готтентот присел на корточки, и довольно долго они негромко разговаривали. Потом Гоффель подошел к Котсу.

– Ксиа говорит, что может найти для тебя Сомойю.

– Ну, до сих пор ему это не очень удавалось.

Котс выплюнул в костер обрывок шкурки от сосиски.

– Он говорит, что сейчас единственный способ найти след – использовать самую серьезную магию.

Ла-Рише и Рихтер презрительно расхохотались, и Ла-Рише сказал:

– Если дошло до колдовства, я здесь больше не останусь. Я возвращаюсь в Кейп, а Кайзер пусть засунет награду в свой волосатый зад.

– Заткни свою жирную пасть, – сказал ему Котс и снова повернулся к Гоффелю. – Что это за страшное колдовство?

– В горах есть священное место, где живут духи племени сан. Там у них самая большая сила. Ксиа говорит, что, если мы пойдем туда и принесем жертву духам, след Сомойи будет найден.

Ла-Рише встал.

– Довольно с меня этого вздора. Слушаю уже почти три месяца, а в руках у нас все еще ни одного золотого гульдена. – Он поднял седло и пошел туда, где паслась его лошадь.

– Куда ты? – спросил Котс.

– Ты оглох или поглупел? – вызывающе спросил Ла-Рише, положив правую руку на рукоять шпаги. – Повторяю. Я возвращаюсь в Кейп.

– Это называется дезертирством и нарушением приказа, но я тебя понимаю, – ответил Котс так спокойно, что Ла-Рише удивился. – Если еще кто-то хочет уйти с Ла-Рише, я не задерживаю.

Рихтер медленно встал со своего места.

– Думаю, я пойду, – сказал он.

– Отлично, – сказал Котс. – Но, уходя, оставьте все имущество ВОК.

– О чем это ты? – спросил Ла-Рише.

– Седло и упряжь, – ответил Котс, – мушкет и твоя шпага принадлежат компании. А также лошадь, твои сапоги и мундир, не говоря уже о фляге для воды и одеяле. – Котс улыбнулся. – Оставьте все это и можете попрощаться.

Рихтер еще окончательно не решился и потому торопливо сел. Ла-Рише стоял в нерешительности, переводя взгляд с Котса на пасущуюся лошадь. Потом с видимым усилием собрался с духом.

– Котс, – сказал он, – первое, что я сделаю, вернувшись в Кейп, это поимею твою жену, даже если это обойдется мне в пять гульденов.

Котс недавно женился на молодой и красивой готтентотской девушке. Ее звали Нелла, и она была одной из самых популярных женщин колонии. Котс женился на ней с целью стать единственным хозяином ее прелестей. У него это не вполне получилось, и он уже убил одного человека, не понявшего все значение святости брака.

Котс взглянул на сержанта Удемана, своего старого товарища по оружию. Удеман был лыс, как страусовое яйцо, но у него были пышные длинные усы. Он понял невысказанный приказ Котса и опустил веки в знак того, что понял. Котс встал и потянулся, как леопард. Он был высок, худ, и у него был опасный взгляд светлых глаз из-под бесцветных ресниц.

– Я забыл упомянуть одно, – зловеще сказал он. – Ты оставишь здесь и свои яйца. Я сейчас их тебе отрежу.

С металлическим скрежетом он выхватил шпагу и пошел к Ла-Рише. Ла-Рише бросил седло и повернулся к нему, его шпага вылетела из ножен и сверкнула на солнце.

– Я давно ждал возможности посчитаться с тобой, Котс.

– Дождался, – ответил Котс и поднял острие шпаги. Он подошел ближе, и Ла-Рише тоже поднял клинок. Сталь легко звякнула о сталь: они примерялись. Противники хорошо знали друг друга – они вместе тренировались долгие годы. Отведя шпаги, они начали кружить.

– Ты виновен в дезертирстве, – сказал Котс. – Мой долг арестовать тебя или убить. – Он улыбнулся. – Предпочитаю второе.

Ла-Рише скривился и воинственно наклонил голову. Он был не так высок, как Котс, но у него длинные обезьяньи руки и мощные плечи. Он провел серию быстрых сильных выпадов. Котс ожидал этого. Ла-Рише не хватало тонкости. Котс отступал, но, отступив на длину вытянутой руки, сделал ответный выпад со скоростью нападающей гадюки. Ла-Рише успел отскочить, но его рукав был разрезан, и несколько капель крови упали из царапины на предплечье.

Они снова сцепились, сталь звенела о сталь, но силы были примерно равны. Снова отскочили и начали кружить, причем Котс старался увести противника туда, где стоял, прислонившись к стволу колючего дерева, Удеман. За долгие годы Котс и Удеман научились понимать друг друга. Дважды Котсу почти удавалось подставить Ла-Рише под удар Удемана, но Ла-Рише всякий раз уходил из западни.

Удеман отошел от дерева и направился к костру, как будто хотел взять еще кофе, но правую руку при этом держал за спиной. Обычно он бил в область почек. Такой удар парализует жертву, а Котс прикончит Ла-Рише ударом в горло.

Котс изменил направление и угол атаки, тесня Ла-Рише туда, где ждал Удеман. Ла-Рише отскочил и неожиданно развернулся, проворный, как балерина. В то же мгновение он провел лезвием шпаги по костяшкам руки, в которой Удеман держал кинжал. Оружие выпало из переставших повиноваться пальцев, и Ла-Рише снова повернулся к Котсу. Он улыбался.

– Почему бы не научить твоего пса новому трюку, Котс? Этот я видел столько раз, что даже скучно.

Удеман, бранясь, сжимал раненую руку, а Котс был явно озадачен неожиданной уловкой Ла-Рише. Он взглянул на своего сообщника, и, как только его взгляд оторвался от лица Ла-Рише, тот начал атаку le flece, стрелой, – устремился прямо к горлу Котса. Котс отскочил и потерял равновесие. Он опустился на одно колено, и Ла-Рише решил закончить дело. В последнее мгновение он заметил торжествующую вспышку в бесцветных глазах Котса и попытался отвернуть в сторону, но его правая нога была ведущей, и Котс нанес удар низко, под защитой противника. Стальное лезвие разрезало сапог Ла-Рише сзади, послышался хлопок перерезанного ахиллова сухожилия. Одновременно Котс снова встал и отскочил, так что даже длиннорукий Ла-Рише не мог его достать.

– Вот тебе и новый трюк, капрал. Как тебе понравилось? – спросил он. – А теперь, пожалуйста, скажи, кто кого поимел?

Кровь лилась из разреза в сапоге Ла-Рише, капрал хромал на здоровой ноге, волоча за собой раненую. На лице его было отчаяние, а Котс снова быстро напал на него, делая выпады в лицо. На одной ноге Ла-Рише не мог сдержать натиск и упал. И когда растянулся на земле, Котс с точностью хирурга сделал второй разрез. Он рассек сзади левый сапог Ла-Рише, и с треском порвалось второе сухожилие. Котс вложил шпагу в ножны и презрительно отошел. Ла-Рише сел, у него дрожали руки, по лицу тек пот. Дрожащими руками он по очереди стянул сапоги. И молча смотрел на страшные раны. Потом оторвал край рубашки и попытался их перевязать, но кровь быстро проступила сквозь ткань.

– Сворачивайте лагерь, сержант, – приказал Котс Удеману. – Через пять минут все должны быть верхом и готовы к выступлению. Бушмен отведет нас к своему святилищу.

Отряд цепочкой выехал из лагеря следом за Ксиа. Удеман вел лошадь Ла-Рише; его мушкет, бутылка для воды и остальное снаряжение было привязано к пустому седлу.

Ла-Рише полз за ними.

– Подождите! Вы не можете меня бросить! – Он попытался встать, но ноги его не держали, и он снова упал. – Капитан Котс, сжальтесь! Во имя Иисуса оставьте мне хотя бы мушкет и бутылку с водой!

Котс повернулся в седле и сверху вниз взглянул на Ла-Рише.

– Зачем мне оставлять ценные вещи? Все равно тебе они скоро не будут нужны.

Ла-Рише полз к нему на четвереньках; ноги тащились за ним, как выброшенные на берег рыбины. Котс подал назад лошадь, держась за пределами досягаемости капрала.

– Я не могу ходить, а вы отняли у меня лошадь, – взмолился Ла-Рише.

– Это не ваша лошадь, капрал. Она принадлежит ВОК, – ответил Котс. – Но я оставил тебе сапоги и яйца. Для одного дня достаточно великодушия.

Он повернул лошадь и поехал вслед за остальными.

– Пожалуйста! – кричал ему вслед Ла-Рише. – Если вы меня оставите, я умру!

– Да, – бросил Котс через плечо, – но скорее всего не раньше, чем тебя найдут стервятники и гиены.

И он уехал. Звук копыт стих, и на Ла-Рише с такой силой навалилась тишина гор, что он почувствовал, что последние остатки смелости и решительности оставляют его.

Прошло немного времени, и сверху на распростертых крыльях спланировал первый стервятник. Повернув голову на длинной голой красной шее, он разглядывал Ла-Рише. Убедившись, что жертва ранена и не способна защищаться, он покружил немного и сел на скалу над человеком. Расправив массивные крылья, он вцепился вытянутыми когтями в камень, отыскивая опору. Усевшись, согнул спину, сложил крылья и бесстрастно уставился на Ла-Рише. Огромная черная птица с морщинистой головой.

Ла-Рише подполз к ближайшему дереву и привалился к стволу. Он собрал все камни, до каких мог дотянуться, но кучка получилась маленькой. Он бросил в стервятника один камень, но расстояние было велико, а сидя бросить камень с силой трудно. Большая птица мигнула, и только. В пределах досягаемости Ла-Рише лежала сухая ветка с дерева. Слишком тяжелая и кривая, чтобы успешно ею пользоваться; тем не менее он положил ее на колени. Это был его последний резерв, но, глядя на птицу, Ла-Рише понял, насколько он незначителен.

Остаток дня они смотрели друг на друга. Один раз стервятник взъерошил крылья, старательно сложил их и снова застыл. К ночи Ла-Рише хотелось пить, и боль в ногах была почти непереносима. Нависший силуэт птицы сатанинским черным пятном вырисовывался на фоне звезд. Ла-Рише думал подобраться к спящей птице и свернуть ей шею голыми руками, но когда пошевелился, боль в ногах остановила его надежнее кандалов.

Полночный холод отнимал у него силы, и он забылся бредовым сном. Его разбудило солнечное тепло и свет в глаза. Много секунд он не мог вспомнить, где он, но когда попробовал пошевелиться, боль в ногах его остановила, и ужас положения со всей силой обрушился на него.

Он застонал, повернул голову и закричал от неожиданности. Стервятник спустился со своего насеста на скале. Он сидел рядом, сразу за пределами досягаемости. Ла-Рише не сознавал, как велика эта тварь. Казалось, птица возвышается над ним сидящим. Вблизи она еще отвратительнее. Голая шея и голова – красные и покрыты чешуйками, и от нее несет падалью.

Ла-Рише схватил камень из груды рядом с собой и что было сил бросил. Камень ударился в блестящее траурное оперение стервятника и отскочил. Птица расправила огромные крылья – размах больше роста человека – и отскочила, потом снова села.

– Оставь меня, грязная тварь!

Ла-Рише всхлипывал от ужаса. Услышав его голос, птица взъерошила перья и спрятала голову в плечи, но это была ее единственная реакция. День тянулся, жара усиливалась, и Ла-Рише чувствовал себя как в печи; он едва мог дышать, и жажда становилась мучительной.

Стервятник сидел, как каменная горгулья, и наблюдал за ним. Чувства начали отказывать человеку, его окутала тьма. Птица, должно быть, поняла это, потому что неожиданно расправила черный полог крыльев. Издав гортанный крик, она запрыгала к нему на выпущенных когтях. Ее кривой клюв был широко раскрыт. Ла-Рише завыл от ужаса, схватил с колен ветку и отчаянно ударил. Удар пришелся в голую шею и лишил птицу равновесия. Но с помощью расправленных крыльев она восстановила его и отскочила за пределы досягаемости. Сложила крылья и возобновила терпеливое бдение.

Именно неутомимое терпение птицы сводило его с ума. Шевеля разбухшими, растрескавшимися от жажды и солнца губами, он кричал на нее, пока кровь не закапала ему на подбородок. Стервятник не шевелился, только мигал блестящими глазами. Ла-Рише в безумии бросил ему в голову свою драгоценную палку – последнее оружие. Стервятник расправил крылья и каркнул, когда палка отскочила от его бронированного оперения. Потом снова сел и продолжил ждать.

Солнце достигло зенита. Ла-Рише бредил и кричал, бросал вызов Богу и дьяволу, бранил терпеливую птицу. Он царапал землю и бросал ее в стервятника, пока не обломал ногти до мяса. Окровавленные пальцы он сунул в рот, чтобы утолить жажду, но грязь облепила его разбухший язык.

Он думал о ручье, который они пересекли на пути сюда, но до ручья было по меньшей мере полмили вниз к долине. Картина холодной бегущей воды доводила его почти до исступления. Он оставил иллюзорное убежище под деревом и медленно пополз по скальной тропе назад, в долину. Ноги волочились за ним, сабельные разрезы раскрылись, и из них снова потекла кровь. Стервятник учуял запах крови, хрипло крикнул и поскакал за Ла-Рише. Тот прополз меньше ста шагов и сказал себе: «Отдохну немного». Он опустил лицо на руку и потерял сознание. Его привела в чувство боль. Словно десяток наконечников копий пронзили ему спину.

Стервятник сидел у него между лопатками, глубоко вонзив кривые когти в плоть. Хлопая крыльями, чтобы удержать равновесие, он опустил голову и клювом разорвал рубашку. Потом вонзил кривой острый клюв и вырвал полосу плоти.

Ла-Рише истерически закричал и перевернулся, пытаясь раздавить птицу своей тяжестью, но та отлетела и села неподалеку.

В глазах у Ла-Рише темнело, но он видел, как птица проглотила его плоть, вытянула шею и протолкнула дальше в желудок. Потом повернула голову и не мигая посмотрела на него.

Он знал, что она ждет, когда он вновь лишится чувств. Ла-Рише сел и попробовал противиться забытью: он пел и хлопал в ладоши, но постепенно звук его голоса стал нечленораздельным, руки опустились, и он закрыл глаза.

Во второй раз придя в себя, он не поверил в существование такой страшной боли. Над его головой били крылья, и он почувствовал, что в глазницу впился клюв и его мозг словно вытаскивают из черепа.

Он слабо забился, лежа на спине – у него уже не было сил кричать, – и попытался открыть глаза, но он был слеп и чувствовал, как кровь льется по его лицу, заливает уцелевший глаз, рот и ноздри, он захлебывался в собственной крови.

Подняв обе руки, он стиснул чешуйчатую шею птицы и понял, что стервятник глубоко вонзил клюв ему в глазницу. И теперь тащит глаз на длинной гибкой нити, в которой находится глазной нерв.

Последней мыслью Ла-Рише было «Они всегда начинают с глаз». У него больше не осталось сил сопротивляться. Ослепший, слишком слабый, чтобы поднять руки, он слышал, как рядом птица пожирает его глаз. Он попытался взглянуть уцелевшим глазом, но тот был залит кровью, ее было слишком много, чтобы он мог смигнуть. Потом над головой снова забили тяжелые крылья. Последнее, что почувствовал Ла-Рише: клюв впился в его второй глаз.

Удеман ехал сразу за Ксиа, держа бушмена на веревке, как охотничью собаку на поводке. Все понимали, что если Ксиа сбежит, например ночью, никто из них не найдет обратную дорогу из этих диких гор в далекую колонию. Учитывая, как с ним обошелся Котс, это было вполне возможно, поэтому все по очереди караулили Ксиа и днем и ночью держали его на привязи.

Они переправились через очередной ручей и свернули в сторону, в долину между двумя высокими утесами. Необыкновенный вид открылся им. Их чувства притупились среди дикого великолепия этих гор, но сейчас все натянули поводья лошадей и смотрели в удивлении.

Ксиа запел, жалобно, много раз повторяя одно и то же, и приплясывал, переступая с ноги на ногу, глядя на поднимающиеся перед ним высокие утесы. Даже Котс испытал благоговейный страх. Расколотые скалы поднимались, казалось, к самому небу, и облака кипели вокруг их вершин, как пролитое молоко.

Неожиданно Ксиа высоко подскочил в воздух и испустил ужасный крик, от которого Котс вздрогнул и почувствовал, как волоски у него на предплечьях поднялись дыбом. Огромные скалы подхватили крик Ксиа и повторили его много раз.

– Слышите? Мне отвечают голоса предков! – воскликнул Ксиа и снова подпрыгнул. – О святые и мудрые! Позвольте мне войти!

– Войти! Войти! – ответило эхо. И Ксиа повел голландцев по осыпи у подножия утесов, продолжая петь и плясать. Каменные стены, поросшие лишайником, словно нависли над ними, а плывущие вверху облака создавали впечатление, что утесы падают вниз. Ветер выл в камнях, как голоса давно умерших, и солдаты молчали, их лошади испуганно переступали с ноги на ногу.

На полпути вверх по осыпи дорогу преградил массивный камень. В незапамятные времена он упал с вершины утеса, покатился по склону и здесь обрел спокойствие. Он был размером с небольшой дом и почти точно прямоугольной формы, как будто высеченный человеческими руками. Котс увидел в ближайшей стене камня небольшое природное углубление. В этой нише лежало множество странных предметов: рога антилоп нильгау и пелеа, такие древние, что покрылись коконами кожееда, череп бабуина и крыло цапли, сухие и хрупкие от возраста, калабас с красивыми камнями агата и кварца, обточенными и отшлифованными водой, ожерелье из бус – кусочков скорлупы страуса, кремневые наконечники стрел и сгнивший потрескавшийся колчан.

– Здесь мы должны оставить дары древним, – сказал Ксиа, и Гоффель перевел.

Котс глядел неуверенно.

– Какие дары? – спросил он.

– Что-нибудь для еды и питья и что-нибудь красивое, – ответил Ксиа. – Твою маленькую сверкающую бутылку.

– Нет, – неуверенно ответил Котс. В его серебряной фляжке плескалось несколько глотков джина, который он берег на чрезвычайный случай.

– Древние рассердятся, – предупредил Ксиа. – Они скроют от нас след.

Котс дрогнул, нехотя расстегнул седельную сумку и достал серебряную фляжку. Ксиа протянул к ней руку, но Котс не отдал.

– Если опять меня подведешь, ты мне не нужен, и я скормлю тебя шакалам.

Он отдал фляжку.

Негромко напевая, Ксиа подошел к нише и пролил несколько капель джина на камень. Потом взял камень размером с кулак и ударил по фляжке. Котс поморщился, но промолчал. Измятую фляжку Ксиа положил к другим подношениям в нишу и попятился, по-прежнему негромко напевая.

– Что нам теперь делать? – спросил Котс. Это место заставляло его нервничать. Он хотел уйти отсюда. – Где след?

– Если Древним понравился твой дар, они откроют его нам. Мы должны пройти в священное место, – сказал Ксиа. – Сначала сними веревку с моей шеи, иначе Древние рассердятся, что ты так обращаешься с человеком их племени.

Котс посмотрел на него неуверенно, но просьба бушмена имела смысл. Он принял решение. Достал из чехла мушкет и взвел курок.

– Скажи ему, что он должен оставаться рядом. Попробует бежать – я догоню его и пристрелю, как бешеную собаку. Мушкет заряжен крупной дробью, и он видел, как я стреляю. И знает, что я не промахнусь, – приказал он Гоффелю и подождал, пока готтентот переведет это маленькому бушмену.

– Освободите его, – кивнул он Удеману. Ксиа не делал попытки убежать, и они пошли за ним к подножию утеса. Неожиданно Ксиа исчез, словно по волшебству своих предков.

С гневным криком Котс послал лошадь вперед, держа мушкет наготове. Но вдруг натянул повод и изумленно уставился на открывшийся перед ним узкий проход в скале.

Ксиа исчез в этом темном проходе. Котс не решался последовать за ним. Он видел, что проход узкий и в нем он не сможет повернуть лошадь. Остальные солдаты держались за ним.

– Гоффель! – закричал Котс. – Иди туда и вытащи этого маленького ублюдка.

Гоффель оглянулся назад, на склон, но Котс направил на него мушкет.

– Если я не могу добраться до Ксиа, тогда, клянусь Господом, ты его заменишь!

И в этот миг они услышали доносящийся из прохода голос Ксиа. Бушмен пел.

– Что он говорит? – спросил Котс. Гоффель не скрывал облегчения.

– Это песня его победы. Он благодарит богов за доброту: они открыли ему след.

Дурные предчувствия Котса рассеялись. Свесившись с седла, он двинулся в проход. Ксиа он увидел за первым поворотом: бушмен пел, хлопал в ладоши и торжествующе смеялся.

– Что ты нашел?

– Смотри под ноги, белый бабуин, – ответил Ксиа; уверенный, что Котс не понял оскорбления, он показал на утоптанный белый песок. Котс понял жест, но все еще испытывал неуверенность. Всякие следы давно исчезли: он видел лишь небольшую ямку на поверхности.

– Откуда он знает, что это наша добыча? – спросил Котс у подошедшего Гоффеля. – Тут могло пройти стадо квагги или нильгау.

Ксиа ответил на это возражение стремительным потоком слов, и Гоффель перевел:

– Ксиа говорит, что это священное место. Ни одно животное не заходит сюда.

– Не верю, – сказал Котс. – Откуда животным знать?

– Если ты не видишь здесь волшебства, ты слеп и глух, – сказал ему Ксиа, но подошел к ближайшей стене прохода и пристально всмотрелся в нее. Потом начал что-то снимать с камня, как бабуин снимает гниды с головы сородича. Ксиа выложил все науженное на ладонь и вернулся к Котсу. Он показал что-то зажатое между большим и указательным пальцами. Котс наклонился и увидел волос.

– Смотри своими бесцветными слабыми глазами, о пожиратель дерьма! – сказал Ксиа, чего Котс, конечно, не понял. – Этот белый волос с плеча жеребца Холодка. Этот шелковистый карий – с Трухарт, здесь она коснулась скалы, а этот буланый – с Апельсинки. Этот темный с лошади Сомойи, Драмфайра. – Он презрительно хмыкнул. – Теперь ты веришь, что Ксиа величайший охотник во всем племени сан, что своим великим колдовством он открыл тебе след?

– Вели этой обезьяне заткнуться и вести нас по следу.

Котс тщетно пытался скрыть свою радость.

– Что это за река? – спросил Котс.

Они стояли на вершине и смотрели с гор через бескрайние равнины, поросшие травой, на следующий хребет, бледный на голубом африканском небе в жаркий полдень.

– Эта река называется Гариеп. Или, на языке племени сан, – Гариеп Че Табонг, Река, Где Умирает Слон.

– Почему она так называется? – заинтересовался Котс.

– На берегах этой реки Ксиа, тогда молодой, убил большого слона, за которым шел много дней.

Котс хмыкнул. С тех пор как бушмен снова отыскал след, Котс был настроен более дружелюбно. Он обработал его ожоги и другие раны мазями из своей полевой аптечки, которую вез на запасной лошади. Ксиа выздоравливал быстро, как дикий зверь.

– Скажи ему, что если он сможет найти место, где Сомойя переправился через реку, я подарю ему пять жирных коров, когда мы вернемся в колонию. А если он поможет захватить или убить Сомойю, я дам ему еще пять отличных коров.

Теперь Котс сожалел о жестоком обращении с бушменом. Он знал, что если хочет догнать беглецов, то должен завоевать верность Ксиа.

Ксиа радостно встретил его обещание. Мало кто из племени сан владел хотя бы овцой, а тем более коровой. Как у ребенка, при этом обещании награды его воспоминания о прошлых обидах начали забываться. И Ксиа так быстро начал спускаться с гор на равнины, что Котс даже верхом с трудом умудрялся не терять его из виду. Спустившись к реке, они встретили дичь в таких количествах, какие Котс даже вообразить себе не мог. В пределах колонии на дичь рьяно охотились со времен самого первого губернатора ван Рибека, почти восемьдесят лет подряд. Все бюргеры были любителями охоты и охотились не только для развлечения, но и ради мяса, шкур и слоновой кости. В границах колонии каждый день слышался гром их длинных ружей, а в периоды миграции диких животных по равнинам бюргеры собирались в большие отряды и верхом преследовали диких лошадей – квагг – ради их шкур, а антилоп нильгау и канна – из-за мяса. После такой большой охоты небо темнело от крыльев стервятников, и много месяцев спустя в воздухе висело зловоние смерти. Выбеленные кости блестели на солнце, как заросли белоснежного аронника.

Вследствие такого хищничества поголовье диких животных резко сократилось, и вблизи поселка и крепости даже квагга встречалась чрезвычайно редко. Последние стада слонов ушли за пределы колонии больше сорока лет назад, и лишь немногие самые смелые охотники осмеливались на месяцы и даже на годы отправляться в дикую местность. На самом деле очень мало кто из белых людей так удалялся от безопасности колонии. Поэтому такое обилие диких животных стало настоящим откровением для Котса.

В горах дичи было мало, отряд нуждался в мясе, поэтому Котс и Удеман поехали вперед. После быстрой скачки они догнали стадо жирафов, поедавших верхние ветки в небольшой роще деревьев акации. Эти гигантские существа передвигались, громоздко раскачиваясь и дергая хвостом с кисточкой. Чтобы уравновесить массивное тело, они вытягивали длинную гибкую шею далеко вперед. Котс и Удеман отсекли от стада в дюжину животных молодую самку и погнались за ней; камни и булыжники, летевшие из-под ее копыт, со свистом проносились мимо, а они стреляли в жирафиху, стараясь перебить хребет, ясно проступавший под пятнистой желто-коричневой шкурой. Наконец Котс подобрался так близко, что едва не касался зверя стволом, и на сей раз пуля попала в цель. Она перебила позвоночник, и животное упало в облаке пыли. Котс спешился, перезарядил мушкет и подбежал к самке. Она слабо дергалась, но Котс держался подальше от ее ног, которые способны перебить спину нападающему льву. Он послал вторую пулю в череп добычи.

Ночью гиены визжали и пытались оспорить у прайда львов то, что осталось от гигантского туловища, а Котс и его люди пировали у костра костным мозгом из больших бедренных костей жирафа. Поджаренные кости они разбивали камнями, и оттуда выскальзывали цилиндрические желтые столбы мозга толщиной в руку человека и вдвое длиннее.

Проснувшись на рассвете, Котс обнаружил, что дежуривший Гоффель спит, а Ксиа исчез. Разгневанный Котс бил Гоффеля сапогом в живот и промежность, потом хлыстом с металлическим наконечником исхлестал спину, плечи и коротко подстриженную голову. Наконец он устал, отступил и зарычал:

– А теперь возьми след и поймай эту маленькую желтую обезьяну, иначе тебя ждет вторая порка!

Ксиа не пытался скрыть свой след, и даже Гоффель смог идти по нему. Не позавтракав, все сели верхом и поехали за Ксиа, чтобы не дать ему уйти далеко.

След Ксиа вел прямо к зеленой ленте растительности на горизонте, обозначавшей русло реки Гариеп. Они были еще на полпути, когда Котс увидел впереди стадо бегущих антилоп; животные высоко подпрыгивали на всех четырех ногах, опуская нос почти к копытам и расправив белые гривки на спинах.

– Что-то их испугало, – сказал Гоффель. – Может, бушмен.

Котс поскакал вперед. И сквозь пыль, поднятую животными, разглядел бегущую к ним маленькую фигуру.

– Клянусь дыханием сатаны! – выругался Котс. – Это он! Это Ксиа, и он возвращается!

Приблизившись, Ксиа пустился в пляс – танец торжества и самовосхваления.

– Я Ксиа, величайший охотник в моем племени. Я Ксиа, любимец предков. Мои глаза как луна, они все видят даже ночью. Мои стрелы быстры, как ласточки в полете, и ни одно животное не убежит от них. Мое колдовство такое сильное, что ни один человек не устоит перед ним.

В тот же день Ксиа провел их к берегу реки Гариеп и показал Котсу глубокие следы многих фургонов на мягкой почве.

– Здесь прошли четыре груженых фургона и одна небольшая коляска. – Через Гоффеля он объяснял Котсу значение следов. – С фургонами было много животных: быков, лошадей и овец. Смотрите! Маленькая коляска вернулась в колонию, но четыре больших фургона ушли в дикую местность.

– Чьи это фургоны? – спросил Котс.

В колонии всего несколько бюргеров, которые достаточно богаты, чтобы иметь четыре фургона. Один из них – Клиб, отец Сомойи.

– Не понимаю, – покачал головой Котс.

Гоффель объяснил:

– Похоже, что, пока Баккат и Сомойя водили нас по горам, Клиб пришел к реке Гариеп с этими фургонами. Когда Сомойя украл наших лошадей и убедился, что мы не можем идти за ним, он пришел сюда на встречу с отцом.

– А что это за маленький фургон, вернувшийся в колонию? – спросил Котс.

Ксиа пожал плечами.

– Может, отдав большие фургоны сыну, Клиб вернулся в Кейп. – Он пальцем ноги коснулся следов колеса. – Видишь, какой глубокий след? Фургоны тяжело нагружены вещами.

– Откуда Ксиа все это знает? – спросил Котс.

– Потому что я Ксиа с глазами как луна, которые все видят.

– Это означает, что маленький ублюдок только строит предположения.

Котс снял шляпу и вытер пот с лысеющей макушки.

– Если пойдем по следу, Ксиа найдет доказательство, – предположил Гоффель. – А если не найдет, ты его застрелишь и сбережешь обещанный скот.

Котс снова надел шляпу. Несмотря на недовольную мину, он сейчас был уверен в успехе больше, чем когда-либо после выхода из колонии.

«Ясно, что у них много груза, – думал Котс. – Может, эти фургоны стоят больше, чем награда за поимку беглецов. – Он посмотрел на дрожащий от зноя горизонт, куда вели следы. – Награда или фургоны – так или иначе, но я чую денежки».

Он спешился и, давая себе время подумать, стал внимательно разглядывать следы.

– Давно прошли эти фургоны?

Гоффель переадресовал вопрос Ксиа.

– Несколько месяцев. Точней сказать невозможно. Но фургоны движутся медленно, а всадники скачут быстро.

Котс кивнул Гоффелю.

– Отлично. Вели ему идти по следу, и пусть найдет доказательства, кому принадлежат фургоны.

Доказательство они нашли через сто лиг и двенадцать дней. И нашли его там, где один из фургонов провалился в нору муравьеда и был сильно поврежден. Сломались спицы переднего колеса. Путники провели несколько дней в лагере на месте происшествия, чиня фургон. Они вырубили и вытесали новые спицы и выбросили поврежденные.

Ксиа нашел в траве одну из них. Он торжествующе захихикал.

– Ведь я говорил, что Ксиа всегда говорит правду, и только правду! Ты поверил? Нет! Ты не поверил, глупый белый червь. – Он помахал сломанной спицей. – Узнай же, белый человек, раз и навсегда, что Ксиа все видит и все знает. – Он принес обломок спицы Котсу и показал выжженный на дереве рисунок. – Ты знаешь этот рисунок? – спросил он.

Котс ощерился и кивнул.

На рисунке была изображена стилизованная пушка на лафете – длинное девятифунтовое орудие. На ленте под рисунком буквы ТКБК. Котс видел этот рисунок на флаге, развевающемся над складом в Хай-Уэлде, – и на фронтоне главного здания поместья. И знал, что буквы означают «Торговая компания братьев Кортни».

Он подозвал солдат и показал им деревяшку. Обломок передавали из рук в руки. Все знали этот рисунок. В колонии жило всего три тысячи человек, и все всё друг о друге знали. После губернатора ван де Виттена братья Кортни – самые богатые и влиятельные люди в колонии. Их герб известен почти так же хорошо, как герб ВОК. Братья ставили его на всем своем имуществе: домах, кораблях, фургонах. Его использовали как печать на документах и как клеймо для лошадей и скота. Больше не было никаких сомнений в том, за чьими фургонами они идут.

Котс осмотрел свой отряд и выбрал Рихтера. Бросил ему сломанную спицу.

– Капрал, вы знаете, что держите в руках?

– Да, капитан, сударь. Это спица колеса.

– Нет, капрал, – возразил Котс. – В ваших руках – тысяча золотых гульденов. – Он перевел взгляд с двух белых лиц – Удемана и Рихтера – на желтые и шоколадные лица Гоффеля, Ксиа и остальных готтентотов. – Вы по-прежнему хотите вернуться домой? Не в пример жалкому выродку Ла-Рише вам я разрешу взять с собой лошадей. Премия за поимку беглецов – не все деньги, что мы получим. Есть еще четыре фургона и стадо скота. Даже Ксиа получит больше шести голов, которые я ему обещал. А как остальные? По-прежнему хотите обратно?

Они с улыбками переглянулись – стая охотничьих собак, учуявших запах раненой дичи. И отрицательно покачали головами.

– И еще девушка. Кто из вас, черных ублюдков, откажется развлечься с белой девушкой с золотыми волосами?

Все громко, похотливо рассмеялись.

– Должен извиниться, но один из вас этого удовольствия не получит. – Он задумчиво оглядел их. Одного из солдат-готтентотов он с удовольствием отправит назад. Его зовут Минна, он косоглазый. Это придавало его лицу хитрое и подлое выражение, и Котс считал, что оно вполне соответствует натуре готтентота. С самого выхода из колонии Минна ныл и делал все неохотно, он единственный не проявил никакого воодушевления при обнаружении следов каравана Кортни.

– Минна, мы с тобой братья по воинской крови, – Котс обнял солдата за плечи, – и мне очень грустно, что мы должны расстаться. Но мне нужен хороший человек, отнести записку полковнику Кайзеру в крепость. Я должен сообщить ему о нашем успехе. Ты, мой дорогой стойкий Минна, самый подходящий человек для такой работы. Я попрошу полковника достойно вознаградить тебя. Кто знает? Может, за это дело ты получишь золотую нашивку и золото в карманы.

Котс почти час просидел над записной книжкой, составляя письмо. Он знал, что Минна неграмотен. Приукрасив собственные достижения, в конце своего отчета полковнику Кайзеру он написал: «Солдат, который доставит это письмо, Йоханнес Минна, – плохой солдат. Рекомендую лишить его звания и привилегий и уволить со службы в компании без выходного пособия и пенсии».

Складывая записку, он довольно думал: «Можно будет не делиться с Минной добычей, когда я привезу в колонию голову Джима Кортни».

– Пойдешь по следу фургонов, и они приведут тебя в колонию на мысе Доброй Надежды, – сказал он Минне. – Ксиа говорит, это меньше десяти дней пути. – Он протянул письмо и сломанную спицу и добавил: – Отдай это полковнику Кайзеру лично.

Минна улыбнулся и охотно отправился седлать свою лошадь. Он не мог поверить в свою удачу: ему предлагают покончить с этим тяжелым путешествием и обещают за это награду.

Дни мелькали гораздо быстрее, чем медленно вращающиеся колеса фургонов. Казалось, в сутках не хватает часов, чтобы насладиться увиденным и радоваться приключениям, большим и малым, случавшимся ежедневно. Если бы не дневник, который с такой аккуратностью вела Луиза, они в эти золотые дни потеряли бы счет времени. Луиза приставала к Джиму, чтобы он выполнял данное отцу обещание. Только когда Луиза очень настаивала, он определял по солнцу их местоположение, и тогда она записывала результаты.

Более усердным Джим оказался в отношении старательских лотков и проверял на наличие драгоценного металла песок всех встречавшихся рек. Часто вдоль края лотка обнаруживалась желтая полоса осадка, но радость оказывалась недолгой: Джим проверял желтый металл кислотой, и он начинал пузыриться и растворяться.

– Железный колчедан! Ложное золото, – с горечью говорил он Луизе. – Как бы смеялся надо мной старина Гумберт!

Но разочарование и горечь быстро проходили, и спустя несколько часов энтузиазм возвращался к Джиму. Этот мальчишеский задор Джима тоже очень нравился Луизе.

Джим искал следы пребывания людей, но их почти не было. Однажды они обнаружили следы фургона, закаменевшие на соляной равнине, но Баккат сказал, что они очень старые. Представление Бакката о времени сильно отличалось от понятий европейцев, поэтому Джим переспросил:

– Насколько старые, Баккат?

– Эти следы оставлены до твоего рождения, Сомойя, – ответил Баккат. – Человек, ехавший в этом фургоне, пожалуй, уже умер от старости.

Были и другие, более свежие следы человека. Их оставил народ Бакката. Где бы путники ни находили убежище в скалах или пещеру на склоне холма, стены там оказывались разукрашены яркими рисунками; были следы недавних костров, на которых маленькие люди готовили еду; поблизости отыскивались груды костей. По символам и стилю рисунков Баккат мог определить, какой клан его племени здесь побывал. Часто, когда они осматривали эту художественную дань странным богам и не менее странным обычаям, Луиза чувствовала, как глубоко тоскует Баккат по своему народу, живущему свободно, по законам природы.

По мере продвижения характер местности менялся, равнины уступили место лесистым холмам, появились реки с широкими и глубокими зелеными долинами. Местами кустарник становился таким густым и колючим, что пробраться через него было невозможно. Не удавались даже попытки прорубить дорогу для фургонов. Спутанные ветви, твердые, как железо, не поддавались даже самым острым топорам. Приходилось тратить по много дней, чтобы обойти эти джунгли. В других местах вельд напоминал английский парк, открытый и плодородный, с огромными, как колонны собора, стволами деревьев под широкими пологами зеленой листвы. На деревьях множество птиц и обезьян с криками соперничали за плоды.

Казалось, куда ни бросишь взгляд, обязательно увидишь птицу или зверя. Их число и разнообразие не переставали изумлять. Размеры их колебались от крошечных нектарниц до страусов выше всадника ростом, с белыми плюмажами и с белыми перьями на крыльях; от землероек не больше пальца Джима до гиппопотамов тяжелее самого крупного быка. Бегемоты, казалось, населяли все реки и омуты, их огромные тела плотно прижимались друг к другу, образуя обширные плоты, на которых, как на камнях, сидели белые цапли.

Джим попал твердой пулей между глаз старому самцу. Хотя в предсмертной агонии гиппопотам ушел под воду и исчез из виду, на второй день газы в брюхе подняли его на поверхность, и он поплыл, как надутый воздушный шар, выставив вверх короткие толстые ноги. Упряжка быков вытащила тушу на берег. Чистый белый жир, заполнявший брюшную полость, занял пятидесятигаллонную бочку для воды. Он прекрасно подходил для кухни, в том числе для изготовления колбас, а также для приготовления мыла, смазки колесных втулок и ружей.

Встречалось огромное количество разнообразных антилоп, и у каждой мясо было особого вкуса и плотности; теперь Луиза заказывала Джиму нужный вид, как домашняя хозяйка у мясника. В траве под высокими деревьями паслись многочисленные тускло-коричневые болотные козлы. Большими стадами передвигались фантастически полосатые зебры. Встречались и другие похожие на лошадей антилопы, с совершенно черными спинами и ногами, с белоснежными животами и огромными кривыми, как ятаган, рогами, закинутыми назад. В любом лесу или кустарнике можно было увидеть нервных куду со спиральными рогами, а стада черных буйволов были так многочисленны, что, пробегая, растаптывали кусты.

Джим все время искал слонов и по вечерам говорил о них с почти набожной страстью. Он никогда не видел живого зверя, но на складе в Хай-Уэлде бивни слонов лежали большой грудой. В молодости отец Джима охотился на слонов в восточной Африке, за тысячу и больше миль от того места, где сейчас находились они с Луизой. Джим вырос на отцовских рассказах об охоте на этих легендарных животных, и самому встретить слона стало его навязчивым желанием.

– Мы прошли от реки Гариеп почти тысячу миль, – говорил он Луизе. – Ни один человек из колонии не заходил так далеко. Очень скоро мы должны встретить стада слонов.

Потом у его мечтаний появилась почва. Они вышли к лесу, где стволы деревьев были повалены, словно ураганом, и разбиты в щепки. С тех деревьев, что остались стоять, могучие толстокожие содрали кору.

– Смотри, как они жевали кору, чтобы всосать сок. – Баккат показал Джиму огромные комки высохшей коры, которые выплюнули животные. – Вот здесь они пригнули дерево, которое выше мачты корабля твоего отца, и объели только нежные верхние листья. Это поистине удивительные животные.

– Выследи их, Баккат, – умолял Джим. – Покажи их мне.

– Эти следы остались с прошлого года. Отпечатки, оставленные в мягкой после дождя земле, затвердели и стали как каменные.

– Когда мы их найдем? – спросил Джим. – И найдем ли когда-нибудь?

– Найдем, – пообещал Баккат. – А когда найдем, может, ты об этом пожалеешь. – Он подбородком показал на одно из упавших деревьев. – Если они могут сделать такое с деревом, то что сделают с человеком?

Каждый день они уезжали вперед, на поиски более удобной дороги для Смоллбоя с неторопливыми фургонами и свежих следов слонов. Приходилось постоянно отыскивать источники питьевой воды и хорошие пастбища для быков и другого скота и заполнять бочки на случай, если найти новые источники не удастся. Баккат показывал Джиму, как следить за полетом тетеревов и других птиц, как определять по звериным тропам направление к ближайшему водопою. Хорошими проводниками оказались и лошади: они за много миль чуяли запах воды.

Часто они так удалялись от фургонов, что не успевали до захода солнца вернуться к безопасности и удобствам лагеря и вынуждены были разводить костер там, где их заставали темнота или усталость. Однако в те вечера, когда они добирались до лагеря, их охватывало теплое чувство возвращения домой, когда они издалека видели лагерные костры и слышали мычание быков. Потом с возбужденным лаем им навстречу бежали собаки, а Смоллбой и другие возчики выкрикивали приветствия.

Луиза с религиозным пылом вела календарь и никогда не пропускала субботу. Она настояла на том, чтобы в этот день они с Джимом оставались в лагере. В воскресное утро они спали допоздна и слышали, как просыпается каждый из них, когда сквозь клапан в пологе к ним в фургон заглянет солнце. Они продолжали лежать в постелях и сонно переговаривались через брезентовые стены фургонов; Луиза уговаривала Джима, что пора встать и заняться делами. Запах кофе, который Зама варил на костре, убеждал Джима, что пора подниматься.

Луиза всегда готовила особый воскресный обед, обычно по какому-нибудь новому рецепту из книги Сары. Тем временем Джим занимался мелкими работами, которых всегда хватает в лагере и на которые не находилось времени в течение недели: подковывал лошадей, зашивал дыры в пологах фургонов, смазывал колеса.

После ленча они обычно подвешивали в тени деревьев гамаки и читали друг другу что-нибудь из своей небольшой библиотеки. Потом обсуждали события минувшей недели и составляли планы на неделю будущую. Как подарок Джиму на его первый день рождения, который они праздновали вместе, Луиза тайно вырезала набор шахмат и изготовила доску из древесины разных цветов. И хотя Джим постарался продемонстрировать энтузиазм, игра его не заинтересовала, потому что он раньше никогда в нее не играл. Но Луиза прочла ему правила, напечатанные на обратных страницах альманаха, и расставила фигуры на доске под ветвями могучего дерева.

– Можешь играть белыми, – великодушно сказала она. – Это значит, что ты ходишь первым.

– А это хорошо? – спросил Джим.

– Да, это большое преимущество, – заверила она.

Он со смехом передвинул на три клетки ладейную пешку. Луиза исправила его ошибку и устроила ему показательную трепку.

– Мат! – объявила она, и Джим удивился.

Униженный легкостью, с какой она его побила, Джим принялся внимательно разглядывать доску и оспаривать каждый ход, который привел к его поражению. Убедившись, что все честно, он откинулся и мрачно посмотрел на доску. Потом в его глазах медленно разгорелся боевой пыл, и он расправил плечи.

– Сыграем еще, – зловеще сказал он.

Но итог второй партии был не менее унизительным. Может быть, именно поэтому игра захватила Джима и скоро стала главной связующей силой их существования. Луиза тактично учила его, а он делал успехи так быстро, что вскоре они играли почти на равных. Они провели много памятных эпических сражений за шахматной доской, но, как ни странно, это еще больше их сблизило.

В одном она не могла с ним сравниться, хотя проявляла решительность, очень старалась и не раз была близка к победе, – в стрельбе. По воскресеньям после обеда Джим расставлял мишени в пятидесяти, ста и ста пятидесяти шагах. Луиза стреляла из маленького французского ружья, а Джим – из более тяжелых лондонских ружей. Призом служил хвост жирафа, и победитель получал право всю неделю вывешивать этот приз на своем фургоне. В тех редких случаях, когда эта честь доставалась Луизе, Смоллбой, возчик ее фургона, прихорашивался и чаще и сильнее, чем нужно, чтобы подогнать упряжку, хлопал огромным бичом.

Постепенно Луиза начала гордиться своей способностью управлять жизнью лагеря и так наслаждалась обществом Джима, что мрачные воспоминания из прошлой жизни стали постепенно тускнеть. Ночные кошмары случались реже и были не такими ужасными. Луиза начала снова радоваться жизни, как соответствовало ее возрасту; подозрительность и вечная настороженность убывали.

Однажды днем они вдвоем наткнулись на лозы тсама, полные спелых плодов. Желто-зеленые полосатые дыни были размером с голову человека. Джим заполнил ими седельную сумку и, когда вернулись в лагерь, нарезал одну толстыми ломтями.

– Один из деликатесов дикой местности. – Он протянул кусок Луизе, и она осторожно попробовала. Очень сочно, но вкус слабый и лишь чуточку сладковатый. Желая доставить Джиму удовольствие, Луиза притворилась, что ей очень нравится.

– Мой отец говорит, что однажды они спасли ему жизнь. Он несколько дней бродил в пустыне и умер бы от жажды, если бы не набрел на такую тсама. Вкусно?

Она посмотрела на светло-желтую мякоть, заполнявшую кожуру, потом на Джима. И неожиданно ее наполнило девичье озорство, чего она не помнила со смерти родителей.

– Чему ты улыбаешься? – спросил Джим.

– Вот чему! – ответила она, наклонилась над складным лагерным столом и размазала мякоть по его лицу.

Он изумленно смотрел на него, сок и желтоватая мякоть стекали с его носа и подбородка.

– Ну разве не вкусно? – спросила она и рассмеялась. – Ты так глупо выглядишь!

– Посмотрим, кто выглядит глупей!

Джим опомнился и схватил остатки дыни. Луиза в ужасе завизжала, выскочила из-за стола и побежала по лагерю. Джим бежал за ней, размахивая дыней, в измазанной рубашке и с кусками мякоти в волосах.

Слуги удивленно смотрели, как Луиза бегает по лагерю и увертывается. Но она ослабела от смеха, и наконец Джим догнал ее и одной рукой прижал к стене фургона. А второй нацелился.

– Мне очень жаль, – с трудом выговорила она. – Пожалуйста, прости меня. Я раскаиваюсь. Больше такого не случится.

– Конечно. Больше никогда! – согласился он. – Я покажу тебе, что будет, если случится.

И обошелся с ней так же, как она с ним, а когда закончил, в волосах, на бровях и даже на ушах у Луизы желтела мякоть дыни.

– Ты зверь, Джеймс Арчибальд. – Она знала, что он терпеть не может это имя. – Я тебя ненавижу.

Она пыталась посмотреть на него сердито, но опять расхохоталась. Подняла руку, собираясь его ударить, но Джим перехватил ее запястье, и она прижалась к молодому человеку.

Неожиданно оба перестали смеяться. Губы их были так близко, что дыхание смешивалось, и в глазах Луизы было что-то такое, чего он раньше никогда не видел. Чувство, которое он заметил, исчезло и сменилось ужасом. Джим знал, что все слуги наблюдают за ними.

Он с усилием выпустил ее руку и отступил, но теперь смеялся беззвучно.

– Берегись, девчонка. В следующий раз холодная дыня окажется у тебя за шиворотом.

Луиза едва не заплакала. Положение спас Баккат, который начал передразнивать их схватку. Он хватал куски дыни и бросал в Заму. К нему присоединились возчики и погонщики, во всех направлениях летали дыни. В этом шуме Луиза незаметно ускользнула в свой фургон. А когда вышла, на ней было свежее платье, и волосы аккуратно убраны длинными локонами.

– Хочешь поиграть в шахматы? – спросила она, не глядя Джиму в глаза.

Он поставил ей мат в двадцать ходов, потом удвоил счет. И подумал: нарочно она поддается, или просто что-то ее отвлекает?

На следующее утро Джим, Луиза и Баккат выехали из лагеря до рассвета, прихватив завтрак с собой в седельных сумках. Через час после выхода они остановились, чтобы напоить лошадей, и перекусили у небольшого ручья, вьющегося между лесистыми холмами у них на пути.

Они сидели друг напротив друга на поваленных стволах. Молчали и не смотрели в глаза друг другу. Воспоминание о том мгновении вчерашнего дня было еще живо в памяти, и разговор получался принужденным и чрезвычайно вежливым. После еды Луиза отнесла посуду к ручью, чтобы вымыть, а Джим оседлал лошадей. Когда она вернулась, он помедлил, прежде чем помочь ей сесть на Трухарт. Она поблагодарила его более подчеркнуто, чем требовала эта мелочь.

Они поехали в холмы, Баккат первым, на Холодке. Добравшись до вершины, он развернул лошадь и поскакал назад, лицо его было искажено каким-то сильным чувством, а речь стала почти нечленораздельной.

– В чем дело? – крикнул Джим. – Что ты увидел?

Он схватил Бакката за руку и едва не сдернул с седла.

Баккат наконец обрел дар речи.

– Дхловул! – крикнул он, словно в сильной боли. – Много-много!

Джим бросил свой повод Баккату, вытащил из футляра мелкокалиберное ружье и соскользнул с седла. Он понимал, что нельзя показываться на фоне неба, и остановился чуть ниже вершины, чтобы приготовиться. От возбуждения у него сдавило грудь, он едва дышал. Сердце, казалось, готово было выпрыгнуть изо рта. Однако у него хватило здравого смысла проверить направление ветра: он подобрал несколько сухих листьев, размял их в пальцах и посмотрел, куда несет кусочки. Ветер подходящий.

Неожиданно он почувствовал, что Луиза рядом с ним.

– Что случилось, Джим?

Она не поняла, что сказал Баккат.

– Слоны!

Джим едва мог произнести это волшебное слово.

Она мгновение смотрела на него, потом ее глаза вспыхнули, как солнечный луч в голубом сапфире.

– О Джим! Покажи!

Даже в охватившем его смятении он был благодарен Луизе: он мог поделиться с ней радостью, она рядом; в глубине души он знал, что она всегда будет рядом.

– Пойдем, – сказал он, и она самым естественным образом взяла его за руку. Несмотря на все, что произошло между ними, этот доверчивый жест поразил его. Держась за руки, они поднялись на вершину и с нее посмотрели.

Под ними лежала обширная впадина, обрамленная холмами. Она была покрыта свежей растительностью, пошедшей в рост после дождей: прежняя сгорела в сухой сезон. Зеленая, как английский газон, а по ней разбросаны высокие деревья махобахоба и колючие кусты.

И по всему дну этой чаши – в одиночку и небольшими группами – сотни слонов. Для Джима, который много раз и по-разному представлял себе первую встречу с ними, явь превзошла всякую фантазию.

– Милосердная Мария! – прошептал он. – Боже, милосердный Боже!

Луиза почувствовала, как дрожит в ее руке его рука, и сильнее сжала ее. Она поняла, что этот момент определяет его будущее, и неожиданно почувствовала гордость оттого, что она рядом, разделяет этот миг с ним. Это ее место: она словно нашла, где должна находиться.

Джим со своего наблюдательного поста видел, что большинство групп состоит из самок и детенышей. Их серые скопления походили на гранитные рифы, и форма стад менялась очень медленно: группы сходились и расходились. В этом море отдельно, отчужденно, стояли крупные самцы – массивные темные фигуры, доминирующие над окружающим и уверенные в своем могуществе.

Ниже Джима и Луизы стояло такое животное, по сравнению с которым остальные казались незначительными. Возможно, виновато было освещение, но этот слон казался темнее остальных. Уши его были расправлены, как паруса корабля, и он лениво помахивал ими. При каждом движении солнце падало на большие изогнутые бивни, и его лучи отражались, как от зеркала. Один раз самец опустил хобот, набрал у ног пыли и бросил светлым облаком на голову и плечи.

– Какой большой! – прошептала Луиза. – Не думала, что они могут быть такими.

Ее голос вывел Джима из транса, вызванного удивлением, и он оглянулся на следовавшего за ними Бакката.

– Со мной только мелкокалиберное ружье.

Два четырехфунтовых немецких ружья Джим оставил в фургоне. Слишком тяжелое и неуклюжее оружие, чтобы носить его с собой; пережив множество разочарований, Джим никак не ожидал встретить сегодня слонов, тем более в таком количестве. Теперь он сожалел о своей ошибке и понимал, что глупо использовать лондонское ружье против животного в такой броне мышц и сухожилий, с такими массивными костями. Лишь большая удача позволит маленькой пуле попасть в жизненно важные органы.

– Поезжай назад, Баккат, гони Холодка во весь опор, и привези мне два больших ружья, фляжку с порохом и оружейный пояс.

Не успел Джим договорить, как Баккат оказался в седле и галопом поскакал вниз по холму. Джим и Луиза не смотрели ему вслед, они поползли вперед, прячась за низким кустарником, чтобы их не было видно на фоне неба. На склоне они нашли купу колючих акаций, которая давала укрытие, и устроились среди пушистых ветвей и желтых цветов, усевшись рядом. Джим направил подзорную трубу на большого самца.

А когда увидел увеличенного линзами слона, ахнул от удивления, глядя на длину и толщину бивней. И хотя не насладился зрелищем в полной мере, передал трубу Луизе. Теперь она научилась хорошо ею пользоваться и направила прибор на огромное животное. Но через несколько минут ее внимание привлекли проделки слонят чуть подальше: они с писком гонялись друг за другом по лесу.

Видя, что Луиза отвлеклась от патриарха, Джим хотел отобрать у нее трубу и продолжить разглядывать самца. Но увидел, с какой нежной улыбкой она смотрела на игры малышей, и сдержался. Это свидетельствовало о глубине его чувства к ней: Джим был одержим охотничьей страстью, и его сердце сильно билось в предвкушении погони.

Но вот, к радости Джима, самец вышел из тени дерева махобахоба и начал подниматься по склону прямо к тому месту, где они сидели. Джим положил руку на плечо Луизе, чтобы предупредить ее. И когда она опустила трубу, приложил палец к губам и показал на приближающегося самца.

По мере того как самец приближался и становился все больше, лицо Луизы становилось испуганно-благоговейным. Даже днем в его абсолютно беззвучной походке было что-то сверхъестественное и тревожное: слон передвигал ноги с точностью и грацией, так не вязавшимися с его размерами, огромные мягкие подушечки полностью поглощали звук. Расслабленный хобот свисал почти до земли, его кончик время от времени разматывался и касался почвы, с ловкостью человеческих пальцев подбирая лист или стручок, играя ими и отбрасывая в сторону.

Когда самец подошел ближе, стало видно, что его обращенный к людям глаз тонет в сети глубоких серых морщин, похожих на концентрические круги паутины. Из угла глаза по шершавой щеке проторили влажную дорожку слезы, сам глаз светился умом и проницательностью. Через каждые несколько шагов концы бивней касались земли, оставляя на ней неглубокие бороздки.

Он подходил все ближе, заполняя собой все небо, и они затаили дыхание, ожидая, что попадут под эти массивные ноги или получат удар бивнем. Луиза шевельнулась, готовая вскочить и бежать, но Джим крепче сжал ее плечо и остановил девушку.

Из глубины горла и брюха самца доносился рокот, похожий на отдаленный гром. Луиза дрожала, возбуждение смешивалось у нее со страхом. Медленно, чтобы не встревожить животное, Джим поднес свое маленькое ружье к плечу и посмотрел в прицел на большую серую голову. Он почувствовал, как рядом в предчувствии выстрела застыла Луиза. И вспомнил, что говорил ему отец – куда целиться, чтобы попасть в мозг.

«Но только дурак и хвастун делает такой выстрел, – говорил сыну Том. – Есть только одна маленькая точка в огромной костяной крепости черепа. Настоящий охотник достигает цели по-другому. Он стреляет из тяжелого ружья крупной пулей и целится в плечо, чтобы пробить сердце и легкие».

Том опустил ружье, и Луиза рядом с ним расслабилась. Слон величественно прошел мимо их укрытия и в пятидесяти шагах дальше стал обрывать с дерева гварри пурпурные ягоды и привередливо отправлять их в пасть. Когда он повернулся шершавым морщинистым корпусом, Джим осторожно встал и отвел Луизу обратно за вершину хребта. Он увидел облако пыли, приближающееся со стороны фургонов, и различил светлую фигуру Холодка, скачущего галопом.

Когда Баккат подъехал, Джим сказал:

– Быстрая работа и отлично выполнена.

Он выхватил из рук Бакката, не дав ему возможности спешиться, большое ружье, быстро осмотрел оружие. Не заряжено и густо покрыто смазкой, но кремень новый и хорошей формы. Джим принялся быстро заряжать. Он забил шомполом в ствол большой блестящий шар. Пуля весом в четыре унции была вдвое больше крупной виноградины по размерам. Добавка олова в расплавленный песок сделала ее очень прочной. Когда пуля основательно улеглась на пыж и слой черного пороха, Джим внимательно осмотрел запал и поменял ружье на второе, которое Баккат держал наготове. А когда оба ружья были заряжены, Джим сказал:

– Здесь, сразу за вершиной, пасется великолепный самец. Я подберусь к нему пешком, но как только услышишь выстрел, приведи Драмфайра и принеси второе ружье.

– А мне что делать? – спросила Луиза, и Джим помедлил в нерешительности. Чутье требовало отправить ее к фургонам, но он понимал, что это будет несправедливо. Нельзя лишить ее треволнений участия в первой охоте на могучего зверя. Но что еще важнее, она, вероятно, откажется ему подчиняться, а у него не было времени на спор, который он к тому же почти обязательно проиграет. С другой стороны, нельзя оставить ее здесь. По ярким рассказам отца он знал, что после выстрела вся местность заполнится слонами, бегущими в панике во все стороны. И если один из слонов наткнется на Луизу, она окажется в смертельной опасности.

– Иди за нами, но не очень близко. Не упускай из виду меня и Бакката, но в то же время внимательно смотри по сторонам. Слоны могут прийти с любой стороны, даже сзади. Но ты можешь рассчитывать на Трухарт: она унесет тебя от опасности.

Он поставил курок на предохранительный взвод, побежал на вершину и выглянул. С тех пор как он последний раз видел самца, ничего не изменилось. Слон по-прежнему обирал ягоды с дерева гварри, головой в сторону от Джима. Ниже группы слонов отдыхали или неторопливо паслись, слонята по-прежнему бегали у ног матерей.

Джим задержался лишь для того, чтобы снова проверить направление ветра. Он чувствовал его легкое прохладное прикосновение к своему вспотевшему лицу, но потратил несколько мгновений: взял горстку пыли в пальцы. Ветер по-прежнему устойчивый и благоприятный. Джим знал, что теперь у него мало оснований скрываться. У слонов плохое зрение, и они не могут различить неподвижного человека на расстоянии в пятьдесят шагов. С другой стороны, обоняние у них феноменальное.

Ветер дул от него, и Джим, легко ступая, подбирался к самцу сзади. Он вспомнил слова отца: «Близко. Всегда подходи как можно ближе. Каждый ярд, приближающий тебя к слону, делает выстрел более верным. Тридцать шагов – слишком далеко. Двадцать хуже, чем десять. Пять шагов – самое лучшее. С такого расстояния пуля пробьет ему сердце».

Подходя ближе, Джим сбавлял шаг. Ноги его словно налились расплавленным свинцом. Дыхание стало неровным; ему казалось, что он задыхается. Ружье в руках становилось все тяжелее. Он не думал, что испугается. «Я никогда раньше не пугался, – подумал он. – Ну разве что иногда, немного».

Все ближе и ближе. И тут он сообразил, что забыл полностью взвести курок. Теперь он так близко, что самец услышит щелчок механизма. Джим медлил; слон сдвинулся с места. Большими шагами он начал спокойно огибать дерево. Сердце Джима толкнулось в ребра: теперь к нему был обращен бок, и он видел очертания массивной лопатки под рассеченной морщинистой кожей. Точно как говорил отец. Он теперь знал, куда целиться. Джим поднес приклад ружья к плечу, но слон продолжал двигаться, и его плечо закрыли спутанные ветки и густая зеленая листва. Слон остановился на дальней от Джима стороне куста и снова начал кормиться. Он был так близко, что Джим видел отдельные щетинки в его ушах и густые спутанные ресницы вокруг маленьких умных глаз, которые казались совершенно не соответствующими этой древней гороподобной голове.

«Только дурак и хвастун стреляет в мозг», – предупреждал его отец, но плечо закрыто, а он так близко. Он не может промахнуться с такого расстояния. Вначале нужно до конца взвести курок. Он прикрыл механизм рукой, стараясь заглушить звук, и отвел стальной боек. Почувствовал мгновение, когда спусковой рычаг был готов вступить в действие, и прикусил язык, сосредоточенно проводя рычаг через последнюю часть дуги.

Он смотрел на самца, стараясь силой воли приглушить лязг металла о металл. Слон, довольный, жевал, набивая пасть спелыми ягодами: внутренняя сторона его губ окрасилась пурпуром.

Щелк! Этот звук в тишине дикой природы показался Джиму оглушительным. Слон перестал жевать и на мгновение застыл. Он услышал необычный звук, и Джим понял, что слон готов обратиться в бегство.

Он смотрел на темное отверстие в ухе, медленно поднимая приклад к плечу. Стальная мушка не мешала ему смотреть: он словно глядел сквозь нее. Все его существо сосредоточилось на точке в половине пальца перед ухом слона. Он почувствовал, как сработал ударник, но его сосредоточенность была так велика, что гром выстрела удивил его.

Приклад ударил Джима в плечо и отбросил на два шага, прежде чем Джим восстановил равновесие. Длинный голубой столб дыма вырвался из ствола и словно погладил сморщенную серую кожу на виске слона. Отдача и дым затуманили зрение, и Джим не видел, куда попала пуля, но слышал, как она ударила в череп, как топор по стволу железного дерева.

Слон откинул огромную голову и с невероятной внезапностью упал, ударился о землю с такой силой, что поднял облако пыли. Земля под ногами Джима словно подпрыгнула от этого удара. Джим восстановил равновесие и с удивлением смотрел на то, что совершил. Потом торжествующе завопил:

– Он упал! Я убил его одним выстрелом!

И он двинулся вперед, чтобы насладиться зрелищем добычи, но сзади послышался топот копыт.

Оглянувшись, он увидел, что к нему на Холодке скачет Баккат, протягивает второе ружье и ведет на поводу Драмфайра.

– Меняй ружье, Сомойя! – кричал он. – Смотри! Всюду вокруг нас дхловул! Мы можем убить еще десяток, если поторопимся.

– Я должен увидеть самца, которого убил, – возразил Джим. – Отрезать ему хвост.

Отец всегда брал этот трофей, даже в разгар охоты.

– Если он мертв, то не оживет. – Баккат натянул повод, выхватил из рук Джима разряженное ружье и сунул заряженное. – Остальные исчезнут раньше, чем ты срежешь хвост. И ты их больше никогда не увидишь.

Джим колебался, с тоской глядя туда, где за деревом гварри лежал самец.

– Идем, Сомойя! Видишь, какую пыль они подняли, убегая. Скоро будет поздно.

Джим посмотрел вниз по склону и увидел, что его выстрел привел стадо в движение: слоны бежали внизу во всех направлениях. Отец рассказывал ему, что слоны испытывают инстинктивный ужас перед человеком; даже если они никогда раньше не сталкивались с этим жестоким маленьким существом, при первой же встрече с ним они убегают на сотни миль. Джим по-прежнему колебался, и Баккат настойчиво сказал:

– Сомойя, ты упускаешь возможность. – Он показал на двух самцов, пробегавших мимо на расстоянии ближе пистолетного выстрела. На бегу слоны прижали уши к плечам. – Они исчезнут раньше, чем ты три раза вдохнешь. За ними! За ними, скорей!

Слоны уже исчезали в лесу, но Джим знал, что догонит их, проскакав милю галопом. Больше он не колебался. С заряженным ружьем в руках он вскочил в седло и ударил Драмфайра пятками в бока.

– Ха! Ха! За ними, Драмфайр, дорогой!

Он направил коня вниз по склону, и они устремились в погоню. Возбуждение всадника оказалось заразительным, жеребец дико закатил глаза и на каждом шагу опускал голову, как кузнечный молот. Они неслись за убегающим стадом, быстро догоняя его. Джим прищурился, защищаясь от пыли, поднятой огромными ногами, и от колючих веток, которые царапали ему лицо. Он выбрал из двух самцов более крупного. Даже находясь за ним, он видел по обе стороны слоновьего тела гигантские изогнутые бивни.

«Готов поужинать с дьяволом, если он не больше того, что я свалил!» – возбужденно подумал Джим, поворачивая Драмфайра в сторону. Он хотел поравняться с самцом и выстрелить в уязвимое место в плече. Ружье он положил поперек луки седла и на ходу взвел курок.

И тут сзади он услышал дикое топанье разъяренного слона и почти сразу – крик Луизы.

Оба звука прозвучали приглушенно из-за растущего расстояния и топота копыт Драмфайра. Но в голосе Луизы звучало нечто такое, отчего все нервы в теле Джима напряглись. В крике звучал ужас. Джим повернулся в седле, посмотрел назад и увидел, что Луиза в опасности.

Подчиняясь приказу Джима, Луиза держалась сзади; вслед за Холодком Трухарт шагом поднялась на вершину. Луиза видела Джима в двухстах шагах впереди. Он повернулся к ней спиной и скакал вперед, полупригнувшись и держа ружье на уровне пояса.

Вначале она не заметила самца. Серый цвет помогал ему, как облачку дыма, сливаться с кустом. Но тут Луиза различила его силуэт и ахнула. Слон казался горой, а Джим был так близко к нему, что она испугалась за него. Она остановила Трухарт и зачарованно смотрела, как Джим подбирается ближе. Луиза видела, что слон поменял свою позицию и зашел за дерево гварри, и ей на мгновение показалось, что он пытается уйти от Джима. Потом она увидела, как Джим выпрямился и поднял ружье. Когда он прицелился, ружье словно коснулось головы слона; послышался выстрел, громкий, как хлопанье паруса «Золотой чайки», когда корабль разворачивался в бурю.

Синий пороховой дым кипел и вихрился на ветру; слон упал, словно на него обрушилась лавина. И тут все вокруг поглотили смятение и крики, Баккат, ведя за собой в поводу Драмфайра, проскакал мимо нее вперед, туда, где стоял Джим. Джим сел на коня, и, оставив слона лежать там, где он упал, они с Баккатом понеслись по склону за двумя другими гигантскими самцами, которых до этого мгновения Луиза не замечала.

Луиза позволила им уйти. Она обнаружила, что, сама того не сознавая, легким нажимом колен направляет Трухарт к дереву, за которым лежал слон. Она не пыталась остановить кобылу, и по мере приближения ее любопытство разгоралось. Она приподнялась на стременах, чтобы заглянуть за дерево, стараясь увидеть упавшего там гиганта.

Она почти поравнялась с деревом, когда уловила движение, слишком легкое и незначительное для такого огромного зверя. Подъехав ближе, она поняла, что видела движение короткого хвоста слона. Пучок щетины на конце хвоста был рваный и изношенный, как старая кисточка художника.

Луиза уже собиралась спешиться и подвести Трухарт к туше, чтобы рассмотреть великолепный изогнутый желтый бивень, который ее особенно заинтересовал. И тут, не веря своим глазам, с ужасом увидела, что слон встал. Он одним быстрым движением оказался на ногах, проворный и настороженный, словно проснулся после легкого сна. Постоял мгновение, как будто прислушиваясь. Из раны на виске по серой морщинистой щеке тек яркий ручеек крови. Луиза уже вынула одну ногу из стремени и сейчас едва не упала, но с усилием удержалась в седле.

Слон услышал фырканье Трухарт и повернулся к ним. Его широкие уши распахнулись: слон увидел своих мучителей. Запах лошади и человека заполнил его голову, чуждый запах, какого он никогда не знал раньше, но запах, насыщенный опасностью.

Слон качнул головой. От этого мощного движения его уши захлопали, и он яростно, оскорбленно затрубил. Кровь брызнула из раны, и ее капли окропили Луизе лицо, теплые, как дождь, и она отчаянно закричала:

– Джим! Спаси меня!

Слон прижал хобот к груди и поднял уши, верхние концы которых загнулись: поза высшей агрессивности. И бросился на лошадь и всадницу. Трухарт развернулась, прижала уши и понеслась галопом. Она словно летела, едва касаясь земли, но слон не отставал, он снова и снова яростно трубил, и из раны на его голове текла темная кровь.

Трухарт наддала и начала уходить, но в это мгновение перед ней появилась живая изгородь из колючих кустов, и лошадь вынуждена была замедлить бег и взять в сторону, чтобы обойти препятствие. Слон не колебался, он пронесся через колючий кустарник, словно тот вовсе не существовал, и наверстал проигрыш в расстоянии. Теперь он был еще ближе, чем вначале.

Луиза с ужасом увидела впереди каменистую почву и заросли колючек, преграждающие путь. Слон загнал их в ловушку, где даже резвость Трухарт была бесполезна. Луиза вспомнила о маленьком французском ружье под своей правой ногой. В ужасе она забыла о его существовании, но теперь поняла: это единственное, что может помешать слону стащить ее с седла. Оглянувшись, она увидела, что длинный змеевидный хобот уже тянется к ней.

Она вытащила ружье из чехла, одним движением развернулась и взвела курок. Снова невольно закричала, завидев хобот прямо перед своим лицом, и вскинула ружье. Огромная голова заполнила все поле зрения, и Луиза не целясь выстрелила в морду.

Легкая пуля не могла пробить толстую шкуру и кости черепа, но одно место у слона оказалось уязвимым. По невероятной случайности пуля нашла это место. Она косо вошла в глазницу и разорвала глазное яблоко, мгновенно ослепив слона с той же стороны головы, где была нанесенная Джимом рана.

Слон покачнулся и начал отставать от Трухарт, но почти сразу пришел в себя и снова устремился в погоню. Все внимание Луизы было обращено на то, чтобы перезарядить ружье, но она никогда не делала этого на скаку и в галопе, порох высыпался из фляжки, и его унес ветер. Луиза оглянулась и увидела, что слон смотрит на них правым глазом и опять тянется хоботом. Она поняла, что на этот раз он ее достанет.

Поглощенная мыслями о неизбежном, она не заметила густых зарослей впереди. Трухарт повернула, чтобы не налететь на них, и Луиза, потеряв равновесие, покачнулась в седле. Выронив ружье, она ухватилась за луку. Оружие со стуком упало на каменистый грунт.

Луиза наполовину висела на седле, а лошадь тащила ее вдоль зарослей. Крючки шипов были увенчаны алыми острыми иглами. Они впивались в одежду и плоть Луизы, как тысячи кошачьих когтей. Невозможно было сопротивляться их объединенной силе, и Луизу сорвало со спины Трухарт. Кобыла с пустым седлом поскакала дальше, оставив Луизу висеть на колючках кустарника.

Слон, обращенный к ней ослепшим глазом, потерял ее из виду, но продолжал чуять ее запах: запах крови из тысяч крошечных ран был чрезвычайно силен. Позволив Трухарт беспрепятственно убежать, самец повернул обратно. И начал вытянутым хоботом искать Луизу, пробиваясь сквозь заросли – непроницаемая толстая шкура позволяла ему это, – ориентируясь по шумным рывкам Луизы и ее запаху. Девушка поняла опасность и застыла.

Она неподвижно висела на шипах и покорно смотрела, как ищущий конец хобота приближается к ней. Он коснулся ее сапога, потом обернулся вокруг лодыжки. С невероятной силой ее вырвало из кустов, при этом шипы рвали ей одежду и кожу.

Луиза висела вниз головой: слон хоботом держал ее за ногу. Давление на лодыжку усиливалось, и Луиза боялась, что в любое мгновение кость может лопнуть. По рассказам Джима она знала, что произойдет дальше. Слон высоко поднимет ее и с чудовищной силой ударит головой о каменистую землю. И будет бить снова и снова, пока не сломаются все кости в теле, а потом наступит на нее и раздавит, продолжая протыкать бивнями.

Услышав первый крик Луизы и трубный голос самца, Джим повернулся в седле. Он сразу прекратил погоню за двумя слонами и так натянул повод, что Драмфайр встал на дыбы. В ужасе, не веря своим глазам, Джим смотрел назад.

– Я же его убил! – выдохнул он. – Оставил его мертвым!

Но он сразу вспомнил предупреждение отца. «Мозг у него маленький и размещен совсем не там, где ты думаешь. Если промахнешься хоть на долю мизинца, зверь упадет, как камень, но он только оглушен. А когда придет в себя, будет во много раз опасней, чем раньше. Я видел, как многие хорошие люди гибли так. Никогда не полагайся на этот выстрел, Джим, мой мальчик, иначе пожалеешь об этом».

– Баккат! – закричал Джим. – Держись близко, со вторым ружьем!

Он ударил Драмфайра шпорами и галопом направил назад.

Луиза и слон бежали прямо от него, а он медленно догонял их. Сознание бессилия охватило его и ослабило: он видел, что Луиза будет убита раньше, чем он догонит их, по его вине – он оставил разгневанного слона в ситуации, когда тот смог напасть на нее.

– Я иду! – кричал он. – Держись!

Он пытался подбодрить ее, но Луиза никак не показала, что услышала его сквозь гром копыт и трубные крики слона. Джим видел, как она повернулась в седле и выстрелила из маленького женского ружья, но хотя слон слегка пошатнулся после этого выстрела, от преследования он не отказался.

Потом Джим в отчаянии увидел, как Луиза наскочила на кусты и слетела с седла. Слон повернул, продолжая охоту на нее, а она беспомощно билась в хватке кустов. Однако эта задержка позволила Джиму приблизиться настолько, что Драмфайр заартачился и заржал, уловив звериный запах слона и его угрожающее присутствие. Безжалостно пришпоривая жеребца, Джим заставил его приблизиться еще больше, ожидая возможности сделать решающий выстрел. Он знал, что его пуля должна сломать кость или повредить внутренние органы, чтобы отвлечь слона. Но ему мешали непрерывное движение, шум и облака пыли. Слон шел сквозь кусты, и качающиеся ветви закрывали его и мешали Джиму прицелиться. Драмфайр, не прерывая стремительной скачки, махал головой и пытался уйти от страшной угрозы.

Джим видел Луизу, висящую на кустах. Она не проявляла никаких признаков жизни. Он подумал, что при падении она могла сломать шею или разбить голову. Мысль о том, что он может ее потерять, была слишком мучительна, и он всей физической силой и силой воли гнал жеребца вперед. Неожиданно слон нашел обмякшее тело Луизы и выдернул его из кустов. Джим не решился выстрелить ему в голову, опасаясь попасть в Луизу. Он вынужден был ждать, пока зверь попятится и повернется к нему боком. Джим наклонился в седле, так что ствол едва не касался грубой серой кожи, и выстрелил.

Пуля попала слону в плечо там, где соединяются плечевая кость и лопатка, раздробив кости. От силы выстрела слон качнулся и взмахнул хоботом, удерживая равновесие на трех ногах. Он выпустил ногу Луизы, и девушка упала в кусты, которые помешали ей удариться оземь.

Слон повернулся к Джиму. Он размахивал ушами, трубил от боли и гнева и вытянул хобот, чтобы сорвать Джима с седла. Но ему мешала сломанная передняя нога, и Джим увел жеребца, ускользнул за пределы досягаемости слона и поскакал назад, навстречу Баккату, который приближался со вторым ружьем. Со стремительностью, рожденной долгим опытом, они обменялись ружьями.

– Перезаряди! Быстрей! – крикнул Джим и, держа второе ружье, повернулся к слону, который с трудом тащился ему навстречу, хромая на трех ногах; раненая передняя нога бесполезно висела.

Теперь Джим видел, что выстрел Луизы ослепил слона на один глаз: по щеке самца текли кровь и желе из глаза. Он помчался в другую сторону, приближаясь к слону со слепого бока, и подъехал так близко, что конец бивня задел его плечо; не сдерживая галоп Драмфайра, Джим выстрелил слону в грудь. Самец пошатнулся. На этот раз тяжелая четырехунциевая пуля прошла глубоко, повредив внутренние органы и клубок артерий и вен в глубине грудной клетки. Рана смертельная, но зверь умрет не сразу.

Джим решил, что пока Луиза остается в гуще кустов, она вне опасности. И поскакал назад к Баккату, который спешился, чтобы быстрее перезарядить ружье. Нужно мужество, чтобы спешиться перед раненым слоном.

«Мужества ему не занимать», – подумал Джим, глядя, как Баккат заканчивает сложный процесс перезаряжания тяжелого ружья. Драмфайр нервно приплясывал по кругу, и Джим оглянулся, чтобы не упускать из виду слона. И вскрикнул в тревоге: он увидел, как Луиза на четвереньках выползает из колючих кустов чуть ли не под ногами у слона. Теперь она снова оказалась в смертельной опасности. Джим бросил пустое ружье и, не дожидаясь, пока Баккат закончит перезаряжать, поскакал обратно. Он снова повернул так, чтобы приблизиться к слону со слепой стороны: так он мог подойти гораздо ближе.

Очевидно, наполовину оглушенная Луиза встала, оберегая ногу, которую схватил хоботом слон. Она увидела скачущего к ней Джима и захромала навстречу, подняв руки. Выглядела она ужасно, вся ее изорванная шипами одежда была в крови. Вся кожа покрыта царапинами и пылью, а волосы свесились на лицо.

Драмфайр проскакал так близко от слона, что кровь из раны в плече животного окрасила штаны Джима на колене, но когда слон повернулся и попытался хоботом прихлопнуть его, как муху, Джим прижался к холке жеребца, уклоняясь от удара. Они подскакали к Луизе, и Джим, не останавливаясь, наклонился в седле, держась только коленями, одной рукой обхватил Луизу и усадил за собой. Она сразу обхватила его за пояс и прижалась лицом к его потной спине между лопатками. Она всхлипывала от боли и испуга и не могла вымолвить ни слова. Он отвез ее на вершину холма, соскочил с лошади и протянул руки, чтобы снять ее со спины Драмфайра.

Она по-прежнему не могла говорить, но слова были ненужны и неуместны. Ее глаза, так близко к его глазам, выражали всю ее благодарность и иные чувства, слишком сложные и смешанные, чтобы она могла их высказать.

Джим осторожно опустил ее на землю.

– Где болит? – спросил он. В его голосе звучала тревога. Волнение от такого близкого столкновения со смертью ясно читалось на его лице, и это придало Луизе сил. Она продолжала держаться за Джима, когда он ее опустил.

– Лодыжка… но это ерунда, – прошептала она.

– Давай посмотрим, – сказал Джим, и она убрала руку с его шеи. – Которая? – спросил он, и она показала. Он снял с ноги Луизы сапог и осторожно потрогал больное место. – Не сломана.

– Нет. – Она села. – И болит не очень.

Она убрала с лица золотые волосы, и Джим увидел, что из ее щеки торчит шип. Он вытащил его, и она поморщилась от боли, но не отвела взгляд.

– Джим, – прошептала Луиза.

– Да, мой маленький Ежик?

– Ничего, только… – Она замолчала, не в силах продолжать, потом запинаясь продолжила: – Мне нравится, когда ты меня так называешь.

– Я рад твоему возвращению, – сказал Джим. – На мгновение мне показалось, что ты нас покинула.

– Должно быть, от таких картин у детей бывают кошмары.

Она больше не смотрела ему в глаза и пыталась стереть пыль с лица.

«Только женщина способна в таких обстоятельствах думать о своей внешности», – подумал Джим, но вслух этого не сказал.

– Ты выглядишь сейчас как та, о ком я всегда мечтал, – ответил он вместо этого, и Луиза под слоем пыли покраснела.

Тут подъехал на Холодке Баккат с двумя заряженными ружьями.

– Самец еще может уйти от нас, Сомойя, если ты ему позволишь, – сказал он.

Джим опомнился и вспомнил об окружающем. Он увидел, что слон медленно спускается с холма, приволакивая раненую ногу и качая от боли в глазу головой.

– О Джим, – прошептала Луиза. – Бедняга ужасно страдает. Не позволяй ему страдать.

– Это не потребует много времени, – пообещал Джим. Он сел на Драмфайра и взял у Бакката ружье. Потом спустился с холма, обогнал слона и остановил жеребца прямо перед ним. Взвел курок и стал ждать.

Слон как будто не замечал их и продолжал неловко, с трудом приближаться. В десяти шагах Джим выстрелил ему прямо в грудь. Пуля впилась в морщинистую кожу, а он, гарцуя, развернул Драмфайра. Слон не пытался их преследовать. Он стоял неподвижно, как памятник, и из свежей раны била алая сердечная кровь, яркая, как фонтан на солнце.

Джим поменял у Бакката ружье и вернулся туда, где стоял слон. Он приближался шагом со слепой стороны. Слон начал слегка раскачиваться, издавая низкий, грудной звук. Джим почувствовал, как воинственная страсть оставляет его, сменяясь печалью и сожалением. Убивая эту благороднейшую добычу, он напряженно ощутил вечную трагедию убийства. Потребовались усилия, чтобы снова поднять ружье и выстрелить. Слон содрогнулся, принимая пулю, и начал пятиться, но движения его были медленными и неуверенными. Потом он тяжело и порывисто вздохнул.

И упал, как падает под топором или пилой высокое дерево, вначале медленно, потом все быстрее, пока не раздастся удар, от которого вздрогнут холмы по всей долине.

Баккат спешился и прошел вперед. Здоровый глаз слона был широко открыт, и Баккат легко провел пальцем по краю ресниц. Глаз не мигнул.

– Все кончено, Сомойя. Теперь он навсегда принадлежит тебе.

Луиза говорила, что раны не мешают ей двигаться, но Джим не разрешил ей возвращаться в лагерь верхом. Они с Баккатом срезали два длинных гибких ствола и с помощью системы ремней и одеял соорудили волокушу, которую могла тащить Трухарт. Джим осторожно уложил Луизу и по пути к фургонам выбирал самую ровную дорогу.

Хотя Луиза смеялась и говорила, что более легкого путешествия у нее не бывало, но к тому времени как они достигли лагеря, ее раны охватило онемение. Встав с носилок, она заковыляла к своему фургону, как старуха.

Встревоженный Джим держался рядом с ней, понимая, что непрошеная помощь может быть отвергнута. И удивился и обрадовался, когда она оперлась о его плечо, поднимаясь по ступенькам фургона. Он оставил Луизу снимать грязную одежду и вытаскивать колючки, а сам стал следить за тем, как нагревают воду и готовят сидячую ванну. Зама и слуги извлекли из глубины фургона Луизы сундук и на его место поставили ванну. Потом наполнили ее горячей водой. Когда все было готово, Джим вышел; через полог он слышал всплески и сочувственно морщился, когда Луиза вскрикивала от болезненного прикосновения горячей воды к царапинам и уколам. Решив, что она вымылась и оделась, он попросил разрешения войти в фургон.

– Да, заходи, я одета скромно, как монашка.

Луиза была в халате, подаренном Сарой Кортни. Он закрывал все тело от подбородка до щиколоток и руки до запястий.

– Я могу чем-нибудь помочь? – спросил Джим.

– Я натерла мазью твоей тети Ясмини больную лодыжку и почти все остальные больные места.

Она приподняла халат на несколько дюймов и показала перевязанную лодыжку. Жена Дориана Кортни хорошо знала арабскую и восточную медицину. Ее знаменитые мази считались в семье панацеей. Сара поставила в медицинский сундучок, который приготовила в дорогу, десяток флаконов с этими мазями. Один такой открытый флакон стоял рядом с постелью Луизы, и внутри фургона приятно пахло травами.

Джим не вполне понимал, к чему это было сказано, но на всякий случай глубокомысленно кивнул. Луиза покраснела и, не глядя на него, сказала:

– Однако шипы есть в таких местах, до которых мне не дотянуться. И там столько синяков, что хватило бы на двоих.

Джиму не пришло в голову, что она просит его о помощи, и ей пришлось выразиться яснее. Подняв руку, она протянула ее за плечо как могла далеко.

– Мне кажется, что там торчат все шипы леса.

Он продолжал молча смотреть на нее, и тогда Луиза окончательно презрела деликатность и скромность.

– В сундуке возьми пинцет и иголки, – сказала она, поворачиваясь к нему спиной и спуская халат. – В одном месте, под лопаткой, особенно болит. – Она коснулась этого места. – Словно гвоздь распятия.

Он с трудом сглотнул, поняв наконец, чего она хочет, и потянулся за пинцетом.

– Я постараюсь не причинять тебе боль, но кричи, если будет больно.

Впрочем, Джиму часто приходилось заботиться о больных и раненых животных, и действовал он хоть и решительно, но мягко и осторожно.

Луиза легла лицом вниз на тюфяк и покорилась его действиям. Хотя вся ее спина была исцарапана, во многих местах проколота и из отверстий сочились лимфа и кровь, кожа в неповрежденных местах оставалась гладкой и блестящей, как мрамор. Когда Джим впервые увидел ее, она была худой и выглядела бродяжкой, но с тех пор изобилие хорошей еды и езда верхом укрепили и сформировали ее мышцы. Джим никогда не видел более прекрасного тела, пусть и столь израненного. Он работал молча, не доверяя голосу; Луиза тоже молчала, только изредка негромко ахала.

Когда он отогнул край халата, чтобы добраться до нового места, она передвинулась, чтобы ему было удобней. Еще чуть ниже, и показалась щель, разделяющая ягодицы, такая тонкая и светлая, что была не видна, пока не изменился угол освещения. Джим отодвинулся и отвел взгляд, хотя ему было очень трудно это сделать.

– Дальше не могу, – выпалил он.

– Почему? – спросила она, не отрывая лица от подушки. – Я чувствую там шипы, которые нуждаются в твоем внимании.

– Скромность не позволяет.

– Значит, ты предпочитаешь, чтобы ради твоей драгоценной скромности у меня воспалились раны и я умерла от заражения?

– Не шути так!

Мысль о ее смерти поразила Джима в самое сердце. Сегодня утром она была на волосок от нее.

– Я не шучу, Джеймс Арчибальд. – Луиза подняла голову и с ледяным выражением посмотрела на него. – Я ни к кому больше не могу обратиться. Считай себя врачом, а меня – пациенткой.

Линии ее обнаженных ягодиц были чище и симметричнее любых геометрических чертежей, какие он изучал. Кожа под его пальцами – шелковистой и теплой. Вытащив шипы и смазав раны бальзамом, Джим отмерил дозу опия. И наконец смог покинуть ее фургон. Но ноги у него подгибались, и он шел с трудом.

Ужинал Джим у костра один. Зама поджарил большой кусок слоновьего хобота, который его отец и другие любители считали главным деликатесом африканского буша. Но у Джима от попыток разжевать мясо болели челюсти, а вкус показался похожим на вареную древесину. Когда огонь костра начал гаснуть, усталость взяла свое. Джиму хватило сил заглянуть за клапан фургона Луизы. Девушка лежала лицом вниз, укрывшись кароссом, и спала так крепко, что Джиму пришлось прислушиваться, чтобы различить звуки ее дыхания. Оставив ее, он побрел к своей кровати. Разделся, бросил одежду на пол и упал на постель.

Проснулся он в смятении, не понимая, слышит наяву или во сне. Голос Луизы был полон ужаса:

– Джим, Джим! Помоги!

Он вскочил, чтобы бежать к ней, но вспомнил, что голый. Пока он ощупью отыскивал штаны, она снова закричала. Надевать штаны было некогда; держа их перед собой, он побежал спасать ее. Спрыгнув, ударился коленом об откидную доску фургона, бросился к фургону Луизы и влетел в него.

– Луиза? Что с тобой?

– Скачи! Скачи быстрей! Не позволяй ему коснуться меня! – кричала она. Джим понял, что она кричит в кошмаре. Разбудить ее было нелегко. Пришлось схватить за плечи и потрясти.

– Джим, это ты? – Она наконец вырвалась из мира сна. – Мне снился ужасный сон. Опять этот слон.

Она вцепилась в него, и он подождал, пока она успокоится. Луиза раскраснелась, у нее был жар, но немного погодя он сумел снова уложить ее и накрыть кароссом.

– Спи, маленький Ежик, – сказал он. – Я буду близко.

– Не оставляй меня, Джим. Побудь еще немного.

– Пока ты не уснешь, – согласился он.

Но он уснул раньше ее. Луиза почувствовала, как он расслабился и вытянулся рядом с ней. Дыхание его стало медленным и ровным. Он не касался ее, но его присутствие действовало успокаивающе, и постепенно Луиза тоже начала засыпать. На этот раз темные фантазии не преследовали ее.

Когда она пробудилась на рассвете от звуков просыпающегося лагеря, то потянулась, чтобы дотронуться до Джима, но его не было. И она остро ощутила утрату.

Она оделась и с трудом вышла из фургона. Джим и Баккат промывали царапины и мелкие раны, которые Драмфайр и Трухарт получили во вчерашней битве со слоном, и в награду за храбрость кормили лошадей драгоценным овсом с отрубями, смешанным с патокой. Увидев выходящую из фургона Луизу, Джим тревожно вскрикнул и побежал к ней.

– Ты должна лежать. Что ты здесь делаешь?

– Собираюсь готовить завтрак.

– Что за вздор? Зама сегодня обойдется без твоих указаний. Ты должна отдыхать.

– Не обращайся со мной как с ребенком, – ответила она, но ее ответу не хватало задора, и она улыбнулась Джиму, ковыляя к костру. Он не стал спорить. Утро было великолепное, яркое и прохладное и обоих привело в солнечное настроение. Ели под деревом под птичьи песни в ветвях, еда стала небольшим праздником в честь вчерашних событий. Оживленно обсуждали все подробности охоты, заново переживая возбуждение и ужас, но ни один из них не упоминал о ночных событиях, хотя думали они о них непрерывно.

– Теперь мне нужно вернуться к туше, чтобы извлечь бивни. Эту работу я никому не могу поручить. Неосторожное движение топора безвозвратно уничтожит слоновую кость, – сказал Джим Луизе, вытирая тарелку пресным хлебом. – Сегодня дам Драмфайру отдохнуть, он вчера перетрудился. Поеду на Вороне. Трухарт останется в лагере, она хромает, как ты.

– Тогда я поеду на Олене, – ответила Луиза. – Мне недолго натянуть сапоги.

Оленя, сильного, но послушного жеребца, они отобрали у полковника Кайзера.

– Ты должна остаться в лагере, чтобы полностью оправиться.

– Мне нужно вернуться за ружьем, я уронила его в кустах.

– Неубедительный предлог. Ружье могу отыскать я.

– Неужели ты думаешь, что я пропущу вытаскивание бивней, ради которых мы рисковали жизнью?

Он раскрыл рот, собираясь возражать, но по ее лицу понял, что это бесполезно.

– Велю Баккату седлать Оленя.

Существовало два традиционных метода извлечения бивней. Тушу можно оставить разлагаться, и, когда хрящи, удерживающие бивни в гнездах, размягчаются и распадаются, те можно рывком отделить от черепа. Но это дело долгое и зловонное, а Джиму не терпелось побыстрее заполучить трофей во всем его великолепии. Луизе тоже.

Вернувшись, они увидели над тушей самца стаю падальщиков, затмевавшую небо. Это было огромное сборище хищных птиц: орлы всех видов, а также журавли-могильщики с их чудовищными клювами и лысыми головами, которые казались обваренными. Ветви деревьев вокруг мертвого слона скрипели под тяжестью этой пернатой орды. Когда Джим и Луиза подъехали к туше, разбежалась стая гиен, а маленькие рыжие шакалы, насторожив уши, смотрели на них из колючих кустарников блестящими глазами. Стервятники выклевали глаза слона и пробивались через его задний проход, но не смогли прорвать толстую шкуру и добраться до плоти. Там, где на туше сидели стервятники, остались белые полосы их экскрементов. Джим почувствовал гнев при виде осквернения благородного животного. Он сердито извлек из футляра ружье и выстрелил в стервятника на вершине одного дерева. От удара свинцовой пули отвратительная птица упала клубком перьев и бьющихся крыльев. Остальные взлетели с насестов и присоединились к другим, кружащим в небе.

Отыскав свое ружье, Луиза увидела, что ложе лишь слегка поцарапано. Она вернулась и выбрала себе наблюдательный пункт в тени. Сидя на потнике, она зарисовывала процедуру и делала на полях рисунков примечания.

Первой задачей Джима было отделить огромную голову от туловища. Это делается для облегчения работы: иначе потребуется пятьдесят или больше человек, чтобы перевернуть тушу с одного бока на другой. Отделение головы заняло все утро. Мужчины, раздевшись по пояс, вспотели под полуденным солнцем, прежде чем дело было сделано.

Дальше пришлось удалить шкуру и вырубить кость вокруг бивней осторожными ударами топора – трудная работа. Джим, Баккат и Зама работали по очереди, неловким возчикам и погонщикам они драгоценную слоновую кость не доверяли. Вначале один, потом другой бивень извлекли из костного канала и уложили на нарезанную мягкую траву. Быстрыми ударами кисти Луиза запечатлела момент, когда Джим склонился к бивням и острием ножа высвободил у конца каждого бивня длинный конический нерв. Нервы извивались, белые и гибкие, как желе.

Бивни закутали в траву, погрузили на спины вьючных лошадей и торжественно повезли в лагерь. Джим распаковал весы, которые отец дал ему именно для этой цели, и подвесил их к ветке дерева. Потом при всех по одному взвесил бивни. Правый бивень слона, рабочий, более истертый, весил 143 фунта. Левый, более крупный, – ровно 150 фунтов. Оба были коричневыми от сока растений, но основания, находившиеся под защитой хрящей и костей, – замечательного кремового цвета, как драгоценный фарфор.

– Через Хай-Уэлд прошли сотни бивней на продажу, но таких больших я никогда не видел, – гордо сказал Джим Луизе.

* * *

Вечером они засиделись у костра. Баккат, Зама и слуги завернулись в одеяла и спали у своих костров, когда Джим провел Луизу к ее фургону.

Потом он долго лежал на своей постели голый – ночь была теплая. Засыпая, он слышал вопли и хохот гиен, которые бродили вокруг лагеря, привлеченные запахом слоновьего мяса, развешанного на стойках для копчения. Последней его мыслью было, достаточно ли прочно Смоллбой и другие слуги закрепили кожаную упряжь фургонов, чтобы не дотянулись стервятники. Своими мощными челюстями гиена разгрызает самую прочную кожу так же легко, как сочную устрицу. Но Джим знал, что Смоллбой всегда в первую очередь заботился о безопасности упряжи, и позволил себе уснуть.

Проснулся он внезапно оттого, что фургон под ним слегка качнулся. Первая его мысль стала продолжением последней: наверно, гиена пробралась в лагерь. Он сел и потянулся к заряженному мушкету, который всегда лежал возле постели, но, не успев коснуться ружья, он застыл и смотрел на входной клапан.

Было еще две ночи до полнолуния, и по положению луны он видел, что полночь миновала. Мягкий свет луны проникал сквозь клапан. В этом свете виден был силуэт Луизы – воздушная волшебная фигура. Лица ее Джим не видел: оно было в тени, но волосы светлым водопадом лились ей на плечи.

Девушка сделала робкий шаг к постели. Потом остановилась. По тому, как она наклонила голову, Джим понял, что она стыдится или боится, а может, и то и другое.

– Луиза? Что с тобой?

– Не спится, – прошептала она.

– Я могу что-нибудь сделать?

Она ответила не сразу, но медленно подошла и села рядом с ним.

– Пожалуйста, Джим, будь добр ко мне. Будь терпелив со мной.

Они лежали молча, не касаясь друг друга, тела их были напряжены. Никто не знал, что делать дальше.

Молчание нарушила Луиза.

– Джим, поговори со мной. Хочешь, я вернусь в свой фургон?

Ее раздражало, что он, обычно такой смелый, сейчас робеет.

– Нет, не уходи, – попросил он.

– Тогда поговори со мной.

– Не знаю, чего ты ждешь от меня, но расскажу, что у меня на уме и в сердце, – сказал он. Немного подумал и заговорил шепотом: – Когда я впервые увидел тебя на палубе корабля, мне показалось, что я всю жизнь ждал этого мгновения.

Она негромко вздохнула, и Джим почувствовал, как она расслабилась, точно кошка, растянувшаяся на теплом солнце. Приободрившись, он продолжал:

– Глядя на отца и мать, я часто думал, что Господь для каждого мужчины создает женщину.

– Из ребра Адама, – прошептала она.

– Я верю, что ты мое ребро, – сказал он. – И не смогу найти счастье и радость без тебя.

– Продолжай, Джим. Не молчи.

– Я верю, что все ужасы, пережитые тобой до нашей встречи, все наши общие трудности и испытания – все это имело одну цель: испытать и закалить нас, как сталь в огне.

– Я об этом не думала, – сказала она, – но сейчас вижу, что это правда.

Джим коснулся ее руки. Ему показалось, что между их пальцами проскочила искра, как при возгорании пороха в затворе. Луиза отдернула руку. Джим понял, что миг, хоть и очень близкий, еще не наступил. Он убрал руку. И Луиза снова расслабилась.

Однажды дядя Дориан подарил ему жеребенка, которого еще не приучали к удилам и седлу. Было очень похоже: недели и месяцы медленного продвижения, удач и отступлений, но в конце концов лошадь полностью поверила ему и стала невообразимо прекрасным и удивительным существом. Он назвал ее Виндсонг – «Песня ветра», и держал ее голову, когда она умерла от африканской болезни лошадей.

Повинуясь порыву, он рассказал о ней Луизе, о том, как любил ее и как она умерла. Луиза лежала рядом с ним в темноте и завороженно слушала. А когда он умолк, заплакала, как ребенок, но не горькими слезами, как часто в прошлом.

Потом, по-прежнему лежа рядом с ним, но не касаясь его, она наконец уснула. Джим слушал ее легкое дыхание, пока не уснул сам.

* * *

Почти месяц они шли за слонами на север. Отец не зря предупреждал его: потревоженные людьми большие животные уходят на сотни миль в другую местность. И идут длинными большими шагами, за которыми не может долго поспевать даже сильная лошадь. Весь южный материк – их владение, и старые вожаки стада знают все горные проходы и все озера, каждую реку, озеро и водный источник на пути; они умеют избегать пустынь и опустошенных местностей. Они знают леса, изобилующие плодами и свежей зеленью, знают крепости, в которых недоступны для нападений.

Однако Баккат легко читал их следы и шел за ними в такую глушь, где даже он раньше никогда не бывал. Следы приводили к источникам хорошей воды и к проходам в горах.

Наконец они пришли к реке в широком травянистом вельде; речная вода была свежей и чистой. Джим пять дней кряду наблюдал в полдень за положением солнца, пока не убедился, что точно отметил их положение на отцовской карте. И он и Луиза поражались, какое огромное расстояние преодолели неторопливо вращающиеся колеса фургонов, чтобы доставить их сюда.

Каждый день они оставляли лагерь на берегу реки и исследовали местность по всем направлениям. На шестой день они поднялись на высокий круглый холм, откуда открывался вид на равнины за рекой.

– С самых границ колонии мы не видели следов других людей, – заметила Луиза, – только след одного фургона три месяца назад и рисунки племени Бакката в горных пещерах.

– Пустая земля, – согласился Джим, – и я люблю ее такой – ведь все, что в ней есть, принадлежит мне. Я чувствую себя богом.

Луиза улыбнулась его горячности. Ей он действительно казался молодым богом. Он дочерна загорел на солнце, а его руки и ноги были покрыты словно вырубленными из гранита мышцами. Несмотря на то что ему часто подстригали волосы овечьими ножницами, они отросли и падали ему на плечи. Взгляд, привыкший всматриваться в далекий горизонт, был спокойным и ровным. Осанка выдавала уверенность в себе и властность.

Луиза больше не могла себя обманывать или отрицать, что за последние месяцы ее чувства к нему изменились. Он сотни раз доказывал, что полон достоинств. И теперь превратился в центр ее существования. Но сначала она должна была окончательно сбросить бремя прошлого, потому что даже сейчас, закрывая глаза, видела зловещую голову в черной кожаной маске и холодные глаза за прорезями этой маски. Ван Риттерс, хозяин Хоис-Брабанта, все еще с ней.

Джим повернулся к ней, и она отвернулась: он может подсмотреть ее черные мысли.

– Гляди! – воскликнула она. – Там, за рекой, поле диких маргариток.

Он заслонил глаза и посмотрел туда, куда она показывала вытянутой рукой.

– Сомневаюсь, что это цветы, – покачал он головой. – Слишком ярко блестят. Думаю, ты видишь меловые камни или белый кварц.

– Я уверена, что это маргаритки, как те, что растут у реки Гариеп. – Луиза послала Трухарт вперед. – Давай переправимся и посмотрим.

Она уже спускалась с холма, не оставляя ему выбора, кроме как следовать за ней, хотя цветы его не интересовали.

Хорошо протоптанная звериная тропа через рощу диких ив привела их к броду. По пояс в зеленой воде они переправились через реку и поднялись на крутой противоположный берег. Загадочное белое поле блестело на солнце неподалеку, и они поскакали к нему.

Луиза скакала впереди. Неожиданно она натянула поводья, и смех замер на ее устах. Она молча в ужасе смотрела на землю под собой. Джим сошел со стремени и, ведя за собой Драмфайра, медленно двинулся вперед. Вся поверхность земли под ногами была усыпана человеческими костями. Он остановился и поднял череп.

– Ребенок, – сказал он, поворачивая в руках маленький череп. – Ему разбили голову.

– Что здесь происходило, Джим?

– Бойня, – ответил он, – и сравнительно недавно, потому что, хотя птицы склевали всю плоть, гиены еще не разгрызли кости.

– Как это произошло?

Трагические останки тронули Луизу, и ее глаза были полны слез.

Он протянул ей детский череп, чтобы она могла внимательно его рассмотреть.

– След боевой дубины. Один удар сзади в голову. Так нгуни убивают своих врагов.

– Детей тоже?

– Говорят, они убивают для развлечения и ради чести.

– Сколько здесь умерло? – Луиза отвернулась от маленького черепа и смотрела на кости, лежавшие грудами и рядами. – Сколько?

– Мы никогда не узнаем, но, похоже, все племя.

Джим положил череп туда, где нашел.

– Неудивительно, что на всем пути мы не встретили ни одного человека, – прошептала Луиза. – Эти чудовища перебили всех и опустошили землю.

Джим привел Бакката, и тот подтвердил его мнение. Среди костей он находил свидетельства, которые позволили ему нарисовать более широкую картину. Например, сломанную боевую дубину, которую он называл керри. Она была искусно вырезана из побега колючего кустарника: клубнеобразный корень представлял собой природную головку этого жестокого оружия. Дубинка, должно быть, сломалась в руках орудовавшего ею воина. Баккат нашел также несколько рассыпанных в траве бисерин, выменянных у торговцев. Они могли когда-то быть частью ожерелья. Бисерины цилиндрические, красные и белые.

Джиму эти изделия были хорошо знакомы: точно такие они везли в своих фургонах. Он показал их Луизе.

– Такой бисер служит в Африке валютой уже лет сто или больше. Вероятно, когда-то его продали северным племенам португальцы.

Баккат потер одну бисеринку пальцами.

– Нгуни высоко их ценят. Здесь у одного из воинов сорвали с шеи ожерелье… может, пальцы умирающей жертвы.

– А кто жертвы? – спросила Луиза и показала на горы костей вокруг.

Баккат пожал плечами.

– В этой земле люди появляются ниоткуда и опять исчезают без следа. – Он положил бисерины в сумку, которую изготовил из мошонки буйвола. – Кроме моего племени. Мы оставляем на камнях рисунки, поэтому духи нас помнят.

– Я хотела бы знать, кем они были, – сказала Луиза. – Так трагично думать о малышах, которые здесь умерли, и никто их не похоронил и не оплакал их уход.

Ей недолго пришлось ждать, чтобы узнать, кем были жертвы.

На следующий день фургоны продолжили свое движение на север по холмистой равнине, и путники увидели, как впереди стада диких антилоп разделяются, точно волны перед носом корабля. Джим знал, что так животные реагируют на присутствие человека. Он не знал, что ждет впереди, поэтому приказал Смоллбою расположить фургоны оборонительным квадратом и раздать каждому мужчине по мушкету. Потом, взяв с собой Заму и Бакката, они с Луизой поехали вперед на разведку.

Травянистая равнина развертывалась, как волнующийся океан, и, добравшись до вершины очередного холма, они одновременно натянули поводья и изумленно смотрели на открывшееся перед ними странное зрелище.

По равнине в отдалении двигалась цепочка человеческих фигур; люди шли так медленно, что почти не поднимали пыли. С ними не было скота, и, когда они приблизились, Джим в подзорную трубу увидел, что все свои пожитки они несут на головах: глиняные горшки и калабасы, что-то завернутое в шкуры. В их внешности не было ничего враждебного, и Джим поехал им навстречу. Чем ближе он подъезжал, тем виднее становились подробности.

Цепочка состояла почти исключительно из женщин и детей. Младенцев матери несли на спине или на перевязи у бедра. Все были грязны и тощи, ноги как палки. Шли устало, волоча ноги. На глазах у Джима и Луизы одна худая, как скелет, женщина упала. Слишком тяжела была ее ноша: тюк и двое малышей. Спутницы подхватили ее. Одна поднесла к ее губам высушенную тыкву, давая попить.

Это был трогательный жест.

– Эти люди умирают на ходу, – тихо сказала Луиза. Подъезжая, она принялась считать: – Их тридцать восемь, но я могла посчитать не всех детей.

Подъехав еще ближе, Джим приподнялся в стременах и крикнул:

– Кто вы и откуда идете?

Видимо, они так устали, что до этой минуты даже не замечали всадников, потому что голос Джима привел их в отчаяние и смятение. Женщины бросали тюки и хватали детей. Они кинулись обратно, туда, откуда пришли, но их жалкие усилия приводили к тому, что они одна за другой останавливались и падали в траву, неспособные бежать дальше. Они пытались спрятаться, прижимаясь к земле и натягивая на головы кожаные капюшоны.

Не побежал только один человек – старик. Он тоже был страшно худ и хрупок, но выпрямился и с достоинством ждал. Он спустил с плеч шаль, издал резкий, улюлюкающий воинственный крик и бросился на Джима, размахивая метательным копьем. С расстояния в пятьдесят шагов он метнул копье, которое вонзилось в землю на полпути между ним и Джимом. Старик опустился на колени. Джим осторожно подъехал, опасаясь нового нападения этого среброголового старого воина.

– Кто ты, отец? – повторил он. Ему пришлось задавать этот вопрос на трех разных диалектах, прежде чем старик вздрогнул, поняв его, и ответил:

– Я знаю, кто ты, ездящий на спине диких животных и говорящий на разных языках. Ты один из белых колдунов – крокодилов, которые приходят от большой воды пожирать людей. Иначе откуда тебе знать язык моего народа? Но я тебя не боюсь, грязный демон, потому что я стар и готов к смерти. И умру, сражаясь с тобой, чтобы не дать тебе пожрать моих дочерей и внуков. – Он с трудом встал и снял с пояса боевой топор. – Иди сюда, и посмотрим, течет ли в твоих жилах кровь, как у других людей.

Он говорил на языке северных лози, которому Джима научил Аболи.

– Ты испугал меня, старый воин, – с серьезным видом ответил Джим, – но давай отложим оружие и поговорим перед боем.

– Он смущен и в ужасе, – сказала Луиза. – Бедный старик.

– Просто он не привык разговаривать с колдунами и демонами, – сухо заметил Баккат. – Одно я знаю точно: если его не покормить, его скоро сдует ветром.

Старик качался на костлявых ногах.

– Когда ты ел в последний раз, великий вождь? – спросил Джим.

– Я не веду переговоры с колдунами и духами крокодилов, – с достоинством ответил старик.

– Если ты сам не голоден, скажи мне, вождь, когда ели твои дочери и внуки?

Старик дрогнул. Он оглянулся на своих людей и ответил тихо и с достоинством:

– Они умирают с голоду.

– Я вижу, – мрачно сказал Джим.

– Джим, надо привезти им еду от фургонов, – взорвалась Луиза.

– Понадобится больше, чем несколько рыб и хлебов, чтобы накормить такое множество. А когда они все у нас съедят, мы умрем вместе с ними, – ответил Джим и повернулся, глядя на стада дичи, покрывавшие всю равнину. – Они умирают с голоду среди изобилия. Из всего этого множества они не добудут своим грубым оружием ни одной головы. – Он посмотрел на старика. – Я воспользуюсь своим колдовством не для того, чтобы убить твоих людей, а чтобы накормить их.

Оставив старика, они поехали по равнине. Джим выбрал стадо похожих на коров антилоп гну, странных животных с черной гривой и рогами полумесяцем; их ноги казались слишком тонкими для такого мощного туловища. Эти простаки вельда резвились перед Баккатом и Замой, которые объехали их по широкому полукругу и погнали к Джиму и Луизе. Когда вожаки стада были почти в переделах выстрела, они почуяли опасность и опустили уродливые головы. Фыркая и вскидывая ноги, они пустились наутек. Драмфайр и Трухарт легко догнали их. Подъезжая совсем близко и сбоку, Джим свалил антилоп выстрелами из обоих ружей, а Луиза – еще одну из своего французского ружья. Привязав добычу веревками за ноги, они подтащили туши туда, где в траве сидел старик.

Старик встал. И когда понял, что они привезли, дрожащим голосом крикнул женщинам:

– Мясо! Дьяволы привезли нам мясо! Идите быстрей и приведите детей.

Робко приблизилась одна из старух, остальные держались позади. Старики принялись разделывать туши, пользуясь остриями копий как ножами. Когда остальные увидели, что белые демоны не причиняют им вреда, все побежали на пир.

Луиза рассмеялась, глядя, как матери жуют мясо, а потом суют разжеванное детям в рот, как птицы, которые кормят птенцов. Утолив первый голод, развели костры, чтобы поджарить остальное. Джим и Луиза снова отправились на охоту и опять вернулись с добычей, чтобы можно было заготовить копченое мясо на несколько месяцев даже для такого количества едоков.

Очень скоро маленькое племя перестало бояться, женщины больше не разбегались, когда Луиза ходила между ними. Ей даже позволили поднимать и ласкать малышей. Потом женщины окружили ее, касались волос и гладили светлую кожу.

Джим и Баккат расспрашивали старика.

– Какого вы народа?

– Мы лози, но наш тотем – Баквато.

– А как тебя зовут, великий вождь тотема Баквато? – спросил Джим.

– Тегване, и, по правде сказать, я вождь совсем маленький, – ответил старик.

На языке лози тегване – это коричневый журавль-рыболов с хохолком на голове, которого можно увидеть на любой речке и ручье.

– Откуда вы пришли?

Старик указал на север.

– Где молодые воины вашего племени?

– Их убили нгуни, – ответил старик, – когда мои сыновья защищали свои семьи. Теперь я пытаюсь найти место, где женщины и дети будут в безопасности, но, боюсь, убийцы недалеко от нас.

– Расскажи мне об этих нгуни, – попросил Джим. – Я слышал, как это слово произносят со страхом, но сам никогда их не видел и не встречал человека, который бы видел.

– Они дьяволы-убийцы, – ответил Тегване. – Они приходят быстро, как тучи на равнину, и убивают все живое на своем пути.

– Расскажи, что ты знаешь о них. Как они выглядят?

– Воины рослые, крепкие, как железное дерево. На голове они носят черные перья стервятников. На руках и ногах у них погремушки, и, когда нгуни идут, их легионы шумят, словно сильный ветер.

– Какое у них оружие?

– Они носят черные щиты из высохшей бычьей шкуры и презирают метательные копья. Им нравится приближаться к врагу с коротким ассегаем. Лезвие этого оружия оставляет такую широкую и глубокую рану, что кровь льется рекой, когда они извлекают сталь.

– Откуда они приходят?

– Никто не знает, но говорят, что из далеких северных земель. Они кочуют с места на место с большими стадами награбленного скота и посылают отряды вперед, чтобы убивать всех на своем пути.

– Кто их король?

– У них не король, а королева. Ее зовут Манатаси. Я ее никогда не видел, но говорят, она более жестока и воинственна, чем все ее воины. – Он со страхом посмотрел на горизонт. – Я должен увести своих людей подальше от нее. Ее воины недалеко от нас. Может, если мы перейдем реку, они не пойдут за нами.

Они оставили Тегване и его женщин работать у костров, коптить остатки мяса, а сами вернулись к фургонам. Вечером за ужином у костра под звездным шатром говорили о судьбе маленького племени беженцев. Луиза предложила завтра утром отправиться к ним с лекарствами и мешками муки и соли.

– Если ты им все отдашь, что будет с нами? – разумно спросил Джим.

– Только для детей! – не унималась она, хотя понимала, что он прав и вряд ли согласится.

– Взрослых или детей – мы не можем принять под свое крыло целое племя. Мы снабдили их едой, которой хватит, чтобы переправиться через реку и пройти дальше. Это жестокая земля. Как и мы, они должны сами заботиться о себе, чтобы не погибнуть.

Этим вечером она не пришла к Джиму в фургон, и ему ее не хватало. Хотя их отношения по-прежнему были невинны, как у брата и сестры, он привык к ее присутствию по ночам. Когда он просыпался, она уже работала у костра. Во время остановки на берегу кур выпустили из клеток и позволили рыться в земле в поисках еды. В благодарность они снесли с полдюжины яиц. На завтрак Луиза приготовила Джиму омлет и подала его без улыбки, явно выражая свое неодобрение.

– Ночью я видела сон, – сказала она.

Джим подавил вздох. Он учился находить в своей жизни место для ее снов.

– Расскажи.

– Мне снилось, что с нашими друзьями – племенем баквато – произошло что-то ужасное.

– Ты без боя не сдаешься, верно? – спросил он.

Луиза улыбнулась ему всего раз, когда они ехали назад, туда, где оставили беженцев. В пути он пытался найти другие доводы, чтобы помешать ей взять на себя роль благодетельницы и защитницы семидесяти голодающих, но ему нужно было время, прежде чем возобновить борьбу.

Дым костров, на которых коптилось мясо, вел их последнюю лигу. Поднявшись на вершину, они удивленно остановили лошадей. Лагерь Тегване был не таким, каким они его оставили. Пыль смешивалась с дымом, затмевая картину, но из низкого облака выбегало множество маленьких фигур. Джим достал подзорную трубу. Бросив один взгляд, он воскликнул:

– Милосердный Иисус, нгуни нашли их!

– Я знала! – выкрикнула Луиза. – Я говорила тебе, что с ними случилось что-то ужасное!

Она поскакала вперед, и ему пришлось догонять ее. Он схватил Трухарт за узду и остановил.

– Подожди! Нужно быть осторожными. Мы не знаем, что нас ждет.

– Они убивают наших друзей!

– Старик и его племя, вероятно, уже мертвы, и нам вовсе не нужно присоединяться к ним.

Он быстро объяснил Баккату и Заме свой план.

К счастью, фургоны были недалеко. Джим приказал Заме ехать назад и предупредить Смоллбоя и его людей, чтобы были наготове и собрали в центре лагеря запасных лошадей, быков и других животных.

– Когда лагерь будет в безопасности, как можно быстрей возвращайся со Смоллбоем и еще двумя возчиками. Пусть каждый захватит по два мушкета. Наполните мешки для пуль крупной дробью и захватите дополнительные фляжки с порохом.

Гладкоствольные ружья заряжать быстрее. Горсть крупной дроби при выстреле даже с близкого расстояния разлетается далеко, и одним выстрелом можно свалить нескольких врагов.

Хотя Луиза нервничала и требовала немедленно броситься на выручку беглецам, Джим заставил ее ждать, пока Зама не приведет подкрепление – людей и оружие.

– Они будут здесь через час, – заверил Джим Луизу.

– К этому времени всех баквато перебьют.

Она хотела отобрать у него подзорную трубу, но он не отдал.

– Тебе лучше не смотреть.

В трубу он видел, как блестят на солнце лезвия ассегаев, видел колышущиеся щиты и качающиеся перья на головах воинов. Даже у него по спине пробежали мурашки ужаса, когда он увидел, как из облака пыли выбежала обнаженная женщина баквато, прижимая к груди младенца. За ней гнался высокий воин с перьями на голове. Он догнал женщину и ударил в спину. Острие ассегая вышло у нее между грудей. Джим увидел окрашенное кровью лезвие, похожее на бок лосося, повернувшегося под поверхностью воды. Женщина упала в траву. Воин склонился к ней и встал, держа младенца в руке. Он высоко подбросил ребенка и, когда тот падал, аккуратно проткнул его ассегаем. Потом, размахивая маленьким телом, как знаменем, побежал назад, в пыль и дым.

Наконец – слишком медленно для Луизы – прискакал Зама вместе со Смоллбоем, Клаасом и Мунту, другими возчиками. Джим быстро убедился, что их мушкеты заряжены. Все они хорошо умели пользоваться оружием, но Джим никогда не испытывал их в жестоком бою. Он выстроил их в ряд, и шагом, чтобы беречь силы лошадей, они направились к лагерю. Джим держал Луизу рядом с собой. Он предпочел бы отправить ее в безопасность, к фургонам, но знал, что даже заикаться об этом не стоит.

Приблизившись, они услышали доносящиеся из лагеря крики, вопли и дикие торжествующие возгласы нгуни, когда те наносили удар ассегаем или керри. Трава под пылью и дымом была усеяна телами женщин и детей, словно выброшенными бурей на берег обломками.

«Они убили всех», – подумал Джим вне себя от гнева. Он взглянул на Луизу. Она с ужасом смотрела на эту бойню. И вдруг, как это ни невероятно, Джим увидел, что по меньшей мере один из баквато жив.

В центре лагеря находился невысокий гранитный выступ. Он образовал природное укрепление – ограждение из камня. В этом укреплении стоял тощий Тегване, держа в одной руке дубину, в другой копье. Тело его было в крови – собственной и врагов. Воины нгуни окружили его. Они словно играли со стариком, забавляясь его храбростью. Кошки и обреченная мышь. Они плясали вокруг него, насмехались и издевательски передразнивали его воинственную позу. Тегвани отчасти вернул себе силу и ярость минувшей молодости. Послышался его громкий, вызывающий воинственный крик, и Джим увидел, как один из нападающих отшатнулся от копья, нацеленного ему в лицо. Он зажал рану руками, сквозь пальцы проступила кровь. Этот успех решил судьбу Тегване, и воины нгуни целенаправленно двинулись на него.

К этому времени тонкая цепочка всадников была в ста шагах от подступов к лагерю. Нгуни так погрузились в восторг убийства, что не заметили их.

– Сколько их здесь? – спросил Джим у Луизы.

– Я вижу не больше двадцати, – ответила она.

– Небольшой разведочный отряд, – предположил Джим. И крикнул своим людям: – Вперед, на них! Возьмем их! Стреляйте их, как бешеных шакалов!

Они пустили лошадей быстрым шагом, приближаясь к лагерю. Прямо перед всадниками воин нгуни пытался уколоть молодую женщину, заставить принять такое положение, чтобы можно было ударить ее в живот, но женщина каталась по земле, извиваясь, как угорь, и ускользая от блестящего лезвия. Воин был так занят этой жестокой игрой, что Луиза оказалась почти рядом, прежде чем он поднял голову. Джим не знал, что она собирается делать, но Луиза его удивила: она подняла мушкет и выстрелила. Заряд крупной дроби ударил в потную блестящую грудь нгуни, и сила удара отбросила воина назад.

Луиза взяла второй мушкет и, держась рядом с Джимом, вместе со всеми поскакала к окруженному воинами Тегване. Она снова выстрелила; упал еще один человек. Даже в такой напряженный момент Джима поразила ее безжалостность. Эта не та девушка, которую, как ему кажется, он знает. Она только что хладнокровно и успешно убила двух человек, не показывая, какие чувства бушуют в ней.

Нападавшие на Тегване воины услышали выстрелы за собой. Тяжелый грохот оружия был им явно незнаком, и, когда они повернулись лицом к всадникам, их изумление стало очевидно. Лица нгуни были покрыты кровью жертв. Джим выстрелил мгновение спустя после Луизы. Заряд крупной дроби разорвал живот одному нгуни, повалил его на землю и раздробил руку стоявшему рядом воину. Воин выронил ассегай, рука его бессильно повисла, полуоторванная возле локтя.

Раненый посмотрел на нее, потом левой рукой поднял ассегай и побежал прямо на Джима, пораженного его смелостью. Оба его мушкета были пусты, и ему пришлось достать из седельной кобуры пистолет. Пуля попала бегущему нгуни в горло. Тот издал булькающий звук, и кровь хлынула из перебитой гортани, но его пример вдохновил других воинов. Они пришли в себя от удивления, оставили Тегване и бросились на всадников; лица их пылали рвением и жаждой крови, погремушки на лодыжках и запястьях гремели при каждом шаге босых ног и взмахе рук.

Зама и Баккат выстрелили одновременно, и каждый убил по одному нгуни. Еще двое упали под огнем Смоллбоя и других возчиков, но возчики стреляли неточно, и, даже раненные, нгуни вскакивали и приблизились почти на расстояние удара ассегая.

– Назад! Назад и перезарядить! – крикнул Джим. Всадники повернули и поскакали из лагеря. Нгуни не могли догнать лошадей и бросили преследование. Далеко в вельде Джим остановил своих людей и снова взял на себя командование.

– Спешиться и перезарядить! – приказал он. – Не выпускайте поводья из рук. Их сейчас нельзя терять.

Все с готовностью выполнили приказ. Закрепив поводья на плече, они засыпали в стволы порох и заряд, а сверху утрамбовали шомполом горсть дроби.

– Смоллбой и его парни стреляют как кролики, – сказал Джим Луизе, поджигая порох на полке второго мушкета, – но они по крайней мере слушаются приказов.

Луиза работала почти так же быстро и аккуратно, как он, и кончила заряжать свое ружье лишь мгновением позже. Нгуни приободрились, видя, что всадники остановились. Со свирепыми криками они снова побежали, быстро преодолевая травянистое пространство между собой и всадниками.

– По крайней мере мы отвлекли их от жертв, – сказала Луиза, снова садясь в седло. Джим сел на Драмфайра, но остальные еще заряжали. Джим видел, что Луиза готова. Все уцелевшие воины присоединились к нападению и бежали к ним по траве. На гранитном выступе стоял один Тегване, очевидно, тяжело раненный, но живой.

Баккат кончил заряжать и с проворностью обезьяны вскочил в седло. Он встал рядом с Джимом, но остальные были еще заняты.

– Езжайте за нами, когда зарядите, – крикнул Джим, – но поторопитесь! – Потом Луизе и Баккату: – Пойдем. Дадим им понюхать пороху, чтобы аппетит отшибло.

Трое всадников поскакали навстречу бегущим воинам.

Когда их разделяло сто шагов, Джим остановился. Все начали стрелять с седла. Двое атакующих упали; третий опустился на колени и схватился за живот. Поменяли мушкеты и снова выстрелили. Джим и Баккат свалили еще по воину, но на Луизе начало сказываться напряжение. Мушкет для нее был слишком тяжел, и она невольно вздрогнула и поморщилась от сильной отдачи. Вторым выстрелом она промахнулась. Нгуни со свирепыми криками приближались. Только немногие держались на ногах, но их лица горели яростью битвы, и они высоко поднимали черные боевые щиты.

– Назад! – приказал Джим, и всадники повернули почти в тени щитов и галопом поскакали туда, где Зама и остальные уже перезарядили оружие и садились верхом. Когда они разминулись, Джим крикнул Смоллбою:

– Не подпускай их слишком близко! Остановись и стреляй издали. Мы перезарядим и подъедем.

Когда его отряд начал перезаряжать мушкеты, Джим увидел, что Смоллбой выполняет приказ. Он и его люди держались поодаль от нападающих нгуни, заманивая их, и остановили лошадей на удобном для выстрела расстоянии. Теперь у них получалось лучше: еще двое воинов безжизненно легли в траву. Когда мушкеты у них опустели, Смоллбой прервал нападение и повел своих людей назад.

– Отличная стрельба! – похвалил его Джим. – Теперь наша очередь.

Воины нгуни заметили их приближение и остановились. Несколько мгновений их небольшая группа стояла в нерешительности. Теперь они поняли тщетность попыток нападать на этих незнакомцев, сидящих на спинах быстрых неведомых животных, с чьей скоростью не сравнится никакой человек. Они поняли также силу колдовского оружия, которое громом поражает людей на расстоянии. Один воин повернулся и побежал. Но Джим заметил, что он не бросил ассегай и щит. Было ясно, что он не намерен сдаваться и будет продолжать бой. Его пример оказался заразительным. Остальные тоже повернули и побежали.

– Осторожно! – предупредил Джим своих людей. – Не позволяйте им завлечь вас.

Тегване предупреждал его, что любимая тактика нгуни – притвориться убегающими или даже мертвыми, чтобы завлечь врага.

Один из воинов, бежавший медленнее всех, отстал от остальных. Джим поскакал за ним и быстро догнал. А когда поднял мушкет, воин повернулся к нему. Джим увидел, что он не молод: в его короткой курчавой бороде видны были белые нити, голову украшал убор из перьев страуса, а правую руку – почетные коровьи хвосты. С неожиданной быстротой он метнулся к Джиму. И вонзил бы ассегай в бок Драмфайра, если бы Джим не попал ему зарядом крупной дроби в лицо.

Оглядевшись, он увидел, что Луиза выполнила его приказ. Она не принимала участия в погоне, Баккат и Зама тоже повернули назад. Джим обрадовался, видя эти проявления дисциплины и здравого смысла: если бы его маленькое войско рассыпалось по вельду, это могло бы привести к гибели. Он поехал назад, туда, где ждала Луиза.

Подъехав, он увидел, что гнев с ее лица исчез так же быстро, как появился. Она печально смотрела на мертвого нгуни.

– Мы их прогнали, но они вернутся, я уверен, – сказал Джим, и она посмотрела вслед выжившим нгуни, таявшими в золотистой дали и исчезавшим за складкой местности.

– Достаточно, – ответила она. – Я рада, что ты позволил им уйти.

– Где ты научилась сражаться? – спросил он.

– Если бы ты провел год на палубе «Золотой чайки», ты бы понял.

Подъехали с заряженными мушкетами Смоллбой и остальные.

– Мы пойдем за ними! – горячо воскликнул Смоллбой. Было очевидно, что жажда боя его еще не оставила.

– Нет! Оставьте их! – резко приказал Джим. – За тем холмом вас может ждать армия Манатаси. Ваше место у фургонов. Идите туда, защищайте скот и готовьтесь отразить новое нападение.

Смоллбой с возчиками уехал, а Джим повел остальных к залитому кровью лагерю. Старик Тегване сидел на граните, осматривая свои раны и негромко оплакивая свою семью и всех женщин и детей племени, чьи трупы были разбросаны повсюду на траве.

Луиза дала ему воды из фляжки, потом промыла его раны. Джим обошел лагерь. К телам павших воинов нгуни он приближался осторожно, держа наготове заряженный пистолет. Но все они были мертвы: крупная дробь нанесла ужасные раны. Это были в основном рослые красивые мужчины, молодые, мощного сложения. Их оружие было сработано искусными кузнецами. Джим поднял один из ассегаев. Прекрасно уравновешен, и обе кромки лезвия так остры, что можно сбрить волосы на предплечье. У всех мертвых воинов были ожерелья и браслеты из слоновой кости. Джим снял ожерелье со старшего по возрасту воина, которого убил последним выстрелом. Судя по страусовым перьям и белым коровьим хвостам на руке, это был командир отряда. Ожерелье прекрасной резной работы, на кожаном ремешке висят крошечные человеческие фигурки.

«Каждая фигурка означает человека, убитого им в битве», – предположил Джим. Очевидно, нгуни высоко ценили слоновую кость. Это заинтересовало Джима, и он спрятал ожерелье в карман.

Осматривая лагерь, он понял, что нгуни тщательно выполнили свою страшную работу. Все дети были убиты с безжалостной деловитостью. Обычно требовался один удар боевой дубиной. Кроме Тегване, нашли только еще одного живого баквато – девушку, которую Луиза спасла своим первым выстрелом. У нее на плече была глубокая рана от копья, но когда Зама поднял ее, девушка смогла идти. Луиза видела, что она слишком молода, чтобы родить первого ребенка, живот у нее плоский и гладкий, а груди как незрелые плоды. Увидев, что она жива, Тегване радостно вскрикнул и обнял ее.

– Это Интепе, цветок моего сердца, моя внучка! – воскликнул он.

Луиза заметила ее еще при первой встрече с племенем, потому что девушка была самой красивой из женщин. Интепе доверчиво пошла к ней и терпеливо сидела, пока Луиза промывала и перевязывала ее раны. Закончив заниматься Тегване и его внучкой, она оглянулась на тела, полускрытые в траве.

– Что нам с ними делать? – спросила она Джима.

– Мы здесь закончили, – ответил он. Потом посмотрел на высокое безоблачное небо, где уже собрались стервятники. – Остальное предоставим им. Нам нужно торопиться к фургонам. Надо многое сделать до возвращения нгуни.

Джим выбрал лучшую оборонительную позицию на берегу реки. Здесь с холмов стекал небольшой ручей, впадавший в главный поток. Он подходил к реке под острым углом, образуя узкий мыс между двумя омутами. Джим измерил глубину омутов и убедился, что тут больше роста человека.

– Нгуни никогда не плавают, – заверил его Тегване. – Вода, вероятно, единственное, чего они боятся. Они не едят ни рыбу, ни гиппопотамов, потому что испытывают отвращение ко всему, что выходит из воды.

– Вода защитит наш фланг и тыл. – Джим испытывал облегчение. Тегване оказался полезным источником сведений. Он хвастал, что может бегло говорить на языке нгуни и знает их обычаи. Если это правда, он отработает свое содержание.

Джим прошел на крутой берег ручья. Обрыв больше десяти футов, вертикальная стена из скользкой глины, подняться без лестницы невозможно.

– Это защитит наш второй фланг. Нужно только поставить фургоны на перешейке между рекой и притоком.

Они прикатили фургоны в нужное место и связали им колеса кожаными веревками, чтобы нгуни не смогли откатить их и создать брешь. Промежутки между фургонами и под ними заложили колючими ветвями, не оставляя места, через которое могли бы проползти воины. Посреди ряда фургонов оставили узкие ворота.

Джим приказал поместить лошадей и скот за ограду поблизости, чтобы можно было в несколько минут перегнать их в лагерь и закрыть ворота приготовленными колючими ветками.

– Ты действительно считаешь, что нгуни вернутся? – спросила Луиза, пытаясь скрыть страх. – Может, наученные горьким опытом, они оставят нас в покое?

– Старик Тегване хорошо их знает. Он не сомневается, что они придут, потому что больше всего любят схватку, – ответил Джим.

– А сколько их? – спросила Луиза. – Тегване знает?

– Старик не умеет считать. Но говорит, что много.

Джим старательно отмерил расстояние и выбрал место перед фургонами; там Смоллбой и возчики вырыли неглубокую яму. Джим поместил в яму пятидесятифунтовый бочонок с крупным черным порохом, подвел к нему фитиль и пропустил этот фитиль между колесами фургона. Бочонок он прикрыл мешками с речными булыжниками, надеясь, что при взрыве камни разлетятся, как мушкетные пули.

По его приказу в стене из колючих ветвей вырубили бойницы: отсюда можно будет обстреливать нападающих. Смоллбой заточил на оселке морские абордажные сабли и разместил их под рукой. Рядом с саблями поставили заряженные мушкеты вместе с бочонками с порохом, мешочками с пулями и запасными шомполами. Луиза учила пастухов и погонщиков заряжать и воспламенять заряды. Ей довольно трудно было убедить их: если одна горсть пороха позволяет точно выстрелить, то две горсти – вовсе не усовершенствование, может разорвать ствол и лишить стреляющего головы.

Бочки наполнили свежей речной водой и расставили так, чтобы можно было утолить жажду и залить начавшийся пожар, если нгуни используют старый трюк и забросают лагерь горящими факелами.

На вершине холма, откуда Луиза разглядела место бойни, постоянно находились два пастушка-наблюдателя. Джим дал им глиняный горшок с огнем и приказал разжечь костер и забросать его свежей листвой, если они увидят главное войско нгуни или приближающийся отряд. Дым предупредит лагерь, а мальчики после этого смогут прибежать и рассказать, что увидели. Джим каждый день проверял, чтобы мальчики возвращались в безопасность лагеря засветло. Было бы бессердечно оставлять их там в темноте на милость диких зверей и разведчиков-нгуни.

– Нгуни никогда не нападают ночью, – рассказывал Тегвани Джиму. – Они говорят, что темнота для трусов. Истинный воин должен умереть при свете солнца.

Тем не менее по ночам Джим оставлял пикеты, расставлял часовых вдоль границ лагеря и сам регулярно проверял их, чтобы убедиться: часовые не спят.

– Когда они придут, они будут петь и стучать в щиты, – говорил Тегвани. – Они хотят предупредить врага. Они знают, что их слава бежит перед ними и что звук их голосов и вид черных головных уборов наполняет животы их врагов страхом.

– Тогда мы должны приготовить им достойную встречу, – сказал Джим.

На сотню шагов перед фургонами убрали все деревья и кусты, и упряжки быков утащили сваленные стволы. Теперь местность стала открытой и голой. Атакующим воинам придется пересечь ее, чтобы добраться до фургонов. Затем Джим измерил расстояния перед лагерем и выложил линии из белых речных камней, чтобы обозначить наиболее эффективную зону поражения. Он убеждал защитников, что никто не должен открывать огонь, пока первый ряд нападающих не пересечет такую линию.

Все приготовления были завершены, и защитники приготовились ждать. Это было самое трудное, и медленный ход времени подрывал их уверенность. Джим использовал эти часы, чтобы поговорить с Тегване и больше узнать у него о врагах.

– Где их женщины и дети?

– Они не берут их на войну. Наверное, оставляют на своей родине.

– Они много награбили богатств?

– У них много скота, и они любят зубы слонов и гиппопотамов.

– Расскажи мне об их скоте.

– У них огромные стада. Нгуни любят скот как своих детей. Они не убивают животных и не едят их мясо. Они только берут у них кровь и смешивают с молоком. Это их главная пища.

В глазах Джима мелькнул расчетливый блеск. Хороший бык в колонии стоит сотню гульденов.

– Расскажи о слоновой кости.

– У них ее очень много, – ответил Тегване. – Может, они торгуют ею с арабами на севере или с буламатари.

Это слово означало «ломающие камни» и относилось к португальцам, чьи старатели раскалывали камни в поисках золота. Джим поразился, что здесь, в глубине Африки, Тегване слышал об этих народах. Он расспросил об этом Тегване, и тот улыбнулся.

– Отец моего отца знал о вас, колдунах-крокодилах, и отец его отца тоже знал.

Джим кивнул. С его стороны это было наивно. Оманские арабы с пятого века торгуют в Африке и захватывают здесь рабов. Сто пятьдесят лет назад Васко да Гама высадился на острове Мозамбик, и португальцы начали строить крепости и торговые фактории на материке. Конечно, слухи об этих событиях должны были дойти до самых примитивных племен в самых отдаленных уголках этой земли.

Джим показал Тегване бивни убитого им слона, и старик изумился.

– Никогда не видел зубы какого размера.

– Где нгуни находят слоновую кость? Охотятся на слонов?

Тегване покачал головой.

– Слон могучий зверь, и даже нгуни не могут убить его своими ассегаями.

– Тогда откуда у них слоновая кость?

– Я слышал, что есть племена, которые выкапывают ловушки для слонов или подвешивают копья, отягощенные камнями, над тропой, по которой слоны проходят. Когда слон заденет веревку, копье падает и пробивает ему сердце. – Тегване помолчал и взглянул на Бакката, который спал под фургоном. – Я также слышал, что эти маленькие желтые обезьяны из племени сан иногда убивают слонов отравленными стрелами. Но так можно убить не многих слонов.

– Но где же нгуни берут кость? – настаивал Джим.

– Каждый год, особенно в сезон дождей, некоторые большие слоны умирают от старости или болезней, или попадают в грязевые ямы, или падают с горных троп. И их бивни лежат, человек может их взять. За мою жизнь наше племя так собрало много кости.

– А что случилось с этими бивнями?

Джим в ожидании наклонился вперед.

– Убив наших воинов, нгуни украли у нас кость, как крадут у любого племени, на которое нападают и уничтожают.

– У них должны быть большие запасы кости, – задумчиво сказал Джим. – Где они ее хранят?

– Переносят с собой, – ответил Тегване. – Когда переходят на новое место, привязывают бивни к спинам своего скота. У них много скота.

Джим пересказал его слова Луизе.

– Хотел бы я найти такое стадо; к спине каждого быка привязаны бивни.

– Все это досталось бы тебе? – невинно спросила Луиза.

– Военная добыча! – с праведным негодованием ответил он. – Конечно, мне. – Он оглядел окрестные холмы, словно ожидал увидеть на них воинов-нгуни. – Когда они придут?

Чем дольше приходилось ждать, тем сильнее ожидание сказывалось на нервах. Джим и Луиза много времени проводили за шахматной доской, а когда это надоедало, она рисовала его портрет. Позируя ей, он читал вслух «Робинзона Крузо», свою любимую книгу. Втайне он видел себя в роли этого изобретательного героя. И хотя читал книгу много раз, по-прежнему смеялся над приключениями Крузо и оплакивал его неудачи.

Два-три раза за день Джим и Луиза проверяли часовых на холмах, убеждаясь, что мальчики-пастухи не спят, продолжают наблюдать и не ушли в поисках меда или по-детски не отвлеклись на что-то другое. Потом изучали местность перед лагерем, проверяя, не подкрадываются ли к ним отряды нгуни по оврагам и лесам, которыми изобиловала травянистая равнина.

На двенадцатый день после уничтожения племени баквато Джим и Луиза снова поехали вдвоем. Мальчики на холме скучали и были раздражены, и Джиму пришлось строго поговорить с ними, чтобы они остались на посту.

Они спустились с холма, вброд пересекли реку и добрались почти до места бойни, но повернули назад, не доехав до него. Джим хотел уберечь Луизу от мучительных воспоминаний, связанных с этим местом.

Подъехав к лагерю, Джим остановился и стал в подзорную трубу разглядывать оборону, чтобы найти упущения и слабые места. Тем временем Луиза спешилась и осмотрелась в поисках укромного местечка. Местность открытая, а трава съедена скотом и не доходит до колен. Однако поблизости Луиза увидела донгу – естественный овраг, вырытый дождевой водой, стекающей к реке. Она протянула Джиму повод Трухарт.

– Я скоро. – И она направилась к оврагу. Джим раскрыл рот, собираясь напомнить, что необходима осторожность, но передумал и отвернулся, щадя ее скромность.

Подойдя к краю оврага, Луиза услышала странный звук – шепот, шелест, который словно дрожал в воздухе. Она не остановилась, но сбавила шаг, удивленная, хотя и не встревоженная. Звук становился громче, как гул текущей воды или жужжание насекомых. Луиза не могла определить, откуда он исходит.

Она оглянулась на Джима, но тот был занят наблюдением в подзорную трубу и не смотрел на нее. Очевидно, он никакого звука не слышал. Луиза помедлила, потом встала на край донги и заглянула вниз. Гул сразу превратился в грозное гудение, как будто она потревожила осиный рой.

Овраг под ней был тесно, ряд за рядом, забит воинами нгуни. Они сидели на щитах, но у каждого в руке был ассегай, они целились в нее ассегаями и чуть трясли ими, отчего погремушки на запястьях и производили звук, встревоживший ее. Эти же легкие движения заставляли танцевать перья на головах воинов. Обнаженные торсы нгуни были смазаны жиром и блестели, как промытый уголь. Луизе показалось, будто она смотрит на огромного дракона, свернувшегося в своем логове. Блестят его черные чешуйки; дракон, разъяренный и ядовитый, готов к нападению.

Луиза повернулась и побежала.

– Джим! Берегись! Они здесь!

Джим оглянулся, удивленный ее криком. Он не видел ни следа опасности, только Луизу, бегущую к нему с перекошенным от ужаса лицом.

– В чем дело? – спросил он, и в это мгновение земля за девушкой словно разверзлась, изрыгнув массу воинов.

Их босые ноги громко топали по земле, в унисон гремели погремушки. Воины били по щитам ассегаями и кричали:

– Булала! Булала аматагатти! Убить! Убить колдунов!

Луиза бежала перед накатывающимся прибоем. Бежала, как гончая, проворная и быстрая, но один из преследователей оказался быстрей. Стройный и высокий, он из-за своего головного убора казался еще выше. Он несся за Луизой, вздувались мышцы на его животе и плечах. Воин отбросил щит, чтобы не отягощать себя. Хотя Луиза была более чем в двадцати шагах от него, он быстро догонял. Древко ассегая легко лежало на его плече, но острие смотрело вперед, готовое ударить между лопатками. Джим вспомнил девушку баквато, убегавшую так же, вспомнил, как острие волшебным образом вышло из ее груди, окрашенное кровью.

Он послал Драмфайра галопом и, ведя в поводу Трухарт, поскакал к Луизе. Но видел, что передовой воин слишком близко. У девушки не будет времени сесть верхом, когда он подъедет, лезвие пронзит ее тело. Джим не замедлял движения и не сдерживал бег Драмфайра. Они пронеслись мимо Луизы так близко, что ветер взвихрил ее волосы. Джим бросил ей повод Трухарт.

– Садись и скачи! – крикнул он, проносясь мимо. У него только один мушкет, но ведь он не ожидал схватки. Он не может промахнуться этим единственным выстрелом. Легкая пуля из пистолета ранит воина, но не убьет. Об ошибках речи нет. Джим видел, что воин бежит без щита. И выхватил из ножен абордажную саблю. Под руководством Аболи и отца он учился владеть этим оружием, пока не освоил его. Джим не стал размахивать саблей, предупреждая противника. Он направил Драмфайра прямо на нгуни и видел, как тот замедлил бег и перехватил ассегай. Его темные глаза смотрели прямо в лицо Джиму. По его высокомерному выражению Джим понял, что воин не опустится до удара по лошади и будет сражаться с человеком. Он видел движение ассегая, даже несся ему навстречу. Ассегай ударил, и Джим отбил удар классическим контрвыпадом, пронесся мимо острия оружия, повернул саблю и, проезжая, ударил назад. Смоллбой наточил саблю, и она была остра, как топор мясника. Джим ударил воина по шее и почувствовал, как сталь перерубила позвонки. Воин упал, словно перед ним разверзлась яма.

Под нажимом колен Джима Драмфайр повернулся, как флюгер под ветром. Джим увидел, что Луиза с трудом садится на Трухарт. Кобыла почувствовала запах нгуни и увидела бегущих воинов. Она боком отступала и дико трясла головой. И тащила за собой Луизу, державшую повод.

Джим сунул окровавленную саблю в ножны и повернул Драмфайра. Наклонившись в седле, он сзади схватил Луизу за штаны, поднял девушку и посадил в седло. Потом придержал ее, и они бок о бок поскакали. Немного отъехав, Джим вытащил пистолет и выстрелил в воздух, чтобы предупредить часовых в лагере. Послышался ответный выстрел, и Джим сказал Луизе:

– Проезжай назад! Пусть заводят животных в лагерь. Пошли ко мне Бакката и Смоллбоя, мы их задержим.

К его облегчению, у нее хватило здравомыслия не спорить, и она поскакала, гоня Трухарт во весь опор. Джим повернулся к нападающим воинам, достал из чехла мушкет и шагом послал Драмфайра вперед. Он выбрал в переднем ряду индуну, явно предводителя. Тегване объяснил ему, как узнавать командиров. «Они всегда старше остальных, на головах у них страусовые перья, а на руках белые коровьи хвосты».

Он коснулся пальцами ног боков коня и шагом направил жеребца прямо на индуну. К этому времени нгуни уже должны были понять, какую страшную угрозу представляет огнестрельное оружие, но индуна не выказывал никакого страха: он побежал быстрее, поднял щит над головой, чтобы освободить руку с копьем, и лицо его исказилось от яростного воинского клича.

– Булала! Бей! Бей!

Воины за ним бросились вперед. Джим подпустил их ближе и выстрелил. Индуна на бегу рухнул, выронив ассегай, и покатился в траве. Дробь попала и в двух человек непосредственно за ним; они тоже упали.

Воины в задних рядах увидели, как упали их командир и два товарища, и гневно закричали, но Джим уже повернул и поскакал назад, перезарядить мушкет. Нгуни не могли догнать его и перешли на шаг. Но продолжали наступать.

Перезарядив, Джим снова вскочил в седло и поехал им навстречу. Он гадал, сколько воинов в этой темной массе, но определить было невозможно. В двадцати шагах от воинов он снова выстрелил. Люди падали, но товарищи переступали через них, так что тела упавших сразу становились не видны. На этот раз гневный крик не давал представления о том, какой ущерб он причинил.

Воины шли ровным плавным шагом и пели. Низкие африканские голоса звучали прекрасно, но от их звука волоски на шее Джима вставали дыбом; пение словно проникало в его внутренности. Воины неумолимо приближались к укрепленным стенам лагеря.

Заканчивая перезаряжать, Джим услышал стук копыт и, подняв голову, увидел как Баккат, Смоллбой и Луиза выводят из ворот лагеря колонну возчиков и пастухов.

– Боже, дай мне силы! Я хотел, чтобы она оставалась в безопасности лагеря, – пробормотал Джим, но ничего поделать не мог. Когда Луиза подъехала и протянула ему второй мушкет, он сказал: – Все как раньше, Ежик. Ты берешь на себя второй отряд, с Замой, Баккатом и Мунту. Смоллбой и Клаас со мной.

Он повел свой отряд вперед, прямо на ассегаи переднего ряда воинов. Дали залп, сменили оружие, выстрелили второй раз, повернулись и поскакали перезаряжать.

– Цельтесь в индун! – крикнул Джим, проезжая мимо людей Луизы. – Убивайте командиров.

Отряды постоянно менялись местами, и смертоносный огонь не прекращался. Джим с мрачным удовлетворением видел, что большинство индун в первых рядах упали.

Наконец воины дрогнули под безжалостным огнем. Шаг их замедлился, пение сменилось сердитым раздраженным шипением. В трехстах шагах от лагеря воины остановились. А всадники продолжали меняться местами и стрелять.

Двигаясь в очередной раз во главе отряда, Джим заметил перемены. Воины в передних рядах опускали щиты и оглядывались. Джим и его люди выстрелили и поехали вдоль рядов, держа наготове вторые мушкеты. Головные уборы нгуни дрожали, перья раскачивались, как трава на ветру. Второй залп обрушился на воинов, свинцовые пули ударяли в живую плоть. Люди качались и падали.

Эхо этого залпа еще отражалось от соседних холмов, когда вперед выехала Луиза, Зама, Баккат и Мунту сразу за ней. Передние ряды нгуни увидели их и дрогнули. Они повернулись и уперлись щитами в тех, кто стоял за ними. Передние кричали:

– Эмувал! Назад!

Но стоявшие сзади отвечали:

– Шикелела! Вперед!

Толпа начала раскачиваться взад-вперед, люди дрались, мешали друг другу. Луиза и ее люди подъехали ближе и стреляли по этой массе. Стон отчаяния пронесся над толпой, и задние ряды повернулись и побежали назад по равнине, оставив мертвых и раненых, бросив щиты, копья и керри. Отряд Луизы поскакал за ними, стреляя в толпу.

Джим заметил опасность западни и поскакал следом. Драмфайр быстро догнал их.

– Назад! Прекратить преследование!

Луиза сразу повиновалась и отозвала своих людей. Поехали обратно. Как только все оказались в лагере, упряжка быков подтащила вязанки колючих веток и запечатала проход.

Казалось невероятным, что такая масса людей исчезла так быстро, но к тому времени как проход закрыли, воинов не было видно, и единственным следом схватки были лежащие тела и истоптанная, окровавленная трава перед лагерем.

– Мы причинили им большой ущерб. Они вернутся? – в тревоге спросила Луиза.

– Так же несомненно, как солнце сядет и снова поднимется над горизонтом, – мрачно ответил Джим и кивнул на заходящее солнце. – Вероятно, это был разведывательный отряд. Манатаси послала его, чтобы проверить нашу стойкость.

Он подозвал Тегване, и старик сразу пришел, стараясь не бередить свои раны.

– Воины затаились вблизи лагеря. Если бы Веланга не наткнулась на них, они подождали бы темноты и напали на нас. Ты ошибся, старик. Они нападают по ночам.

– Только Кулу-Кулу никогда не ошибается, – ответил Тегване, безуспешно стараясь держаться беспечно.

– Можешь загладить свою ошибку, – строго сказал Джим.

– Я сделаю все, что ты скажешь, – кивнул Тегване.

– Не все нгуни мертвы. Когда мы возвращались, я видел, что по меньшей мере один из них шевелится. Иди с Баккатом, который будет охранять тебя. Найди живых нгуни. Я хочу знать, где их королева. Хочу знать, где стоит их обоз, где слоновая кость и сокровища.

Тегване кивнул и высвободил нож для разделки туш на поясе. Джим хотел приказать ему оставить нож в лагере, но вспомнил женщин и детей из племени старика и то, как они умерли.

– Ступай немедленно, великий вождь. И возвращайся до темноты, пока гиены не добрались до раненых нгуни. – Он повернулся к Баккату: – Держи мушкет наготове. Никогда не доверяй нгуни, особенно мертвому.

Джим принялся рассматривать оборону лагеря. Трижды он поднимал голову, услышав звук выстрела на поле битвы. Он знал, что бушмен приканчивал раненого врага. Свет уже мерк, когда Баккат и Тегване вернулись в лагерь. Они несли с собой ассегаи и награбленные украшения из слоновой кости. У Тегване на руках была свежая кровь.

– Я говорил с раненым индуной перед его смертью. Ты был прав. Это только разведывательный отряд. Но Манатаси очень близко. И с ней все воины и скот. Она будет здесь через два дня.

– Что ты сделал с человеком, который рассказал тебе это?

– Я узнал его, – ответил Тегване. – Он командовал первым нападением на нашу деревню. В тот день погибли два моих сына. – Тегване немного помолчал и бледно улыбнулся. – Было бы бессердечно оставить такого смелого воина гиенам. Я умею быть милосердным.

За ужином возчики и другие слуги пришли от своих костров и окружили Джима и Луизу, держась на почтительном расстоянии. Возчики курили глиняные трубки с длинными чубуками. В душистом ночном воздухе пахло крепким турецким табаком. Происходило одно из неформальных совещаний, которые они называли индаба и которые за месяцы лагерной жизни превратились в традицию. Хотя многие больше слушали, чем говорили, каждый из присутствующих, от Смоллбоя, главного возчика, до Изезе, самого молодого подпаска, знал, что может высказать свое мнение, если желает.

Все нервничали. Даже самые обычные ночные звуки заставляли их вздрагивать и вглядываться в темноту за стенами лагеря. Крик шакала может оказаться сигналом передового отряда нгуни, а шорох ветра в колючих деревьях на берегу ручья – бренчанием их погремушек. Топот бегущих зверей, вспугнутых львиным прайдом, может превратиться в гром ассегаев о щиты, крытые сырой кожей. Джим знал, что его люди пришли к нему в поисках уверенности.

Хотя он был моложе всех прочих взрослых, кроме Замы, он говорил с ними как отец. Он напомнил о битвах, в которых они сражались, и перечислил всех по очереди, подчеркивая их стойкость в бою и рассказывая об их подвигах и страшном ущербе, который они причинили врагу. Он не забыл и об участии погонщиков и пастухов, и мальчики гордо улыбались.

– Вы доказали себе самим и мне, что нгуни бессильны против лошадей и мушкетов, пока мы сохраняем стойкость и мужество.

Когда все наконец разошлись от костра и улеглись спать на свои тюфяки, настроение изменилось. Все оживленно болтали, а смех не был принужденным.

– Они тебе доверяют, – негромко сказала Луиза. – И пойдут туда, куда ты поведешь. – Она помолчала и добавила так тихо, что он едва расслышал: – Я тоже. – Еще помолчала, сказала: «Идем!», взяла его за руку и повела в его фургон. Она слышала в темноте голоса и знала, что слуги наблюдают за ними. Но это ее не остановило.

– Возьми меня на руки, – сказала она, когда молодые люди подошли к ступенькам фургона. Джим наклонился и подхватил ее. Она обеими руками обняла его за шею и прижалась к ней лицом. Он заставил ее почувствовать себя по-детски маленькой и легкой, когда поднялся по ступенькам и внес через клапан в фургон.

– Я твоя женщина, – сказала Луиза.

– Да. – Он положил ее на кровать. – И я твой мужчина.

Распрямившись, он снял одежду. Тело его в свете лампы было светлым и сильным. Она видела, что он предельно возбужден, но не испытывала отвращения. Без всякого смущения взяла в руку его член, едва охватив большим и указательным пальцами его толщину. Он был твердым, словно вырезанным из железного дерева. Ее соски ныли от желания. Луиза села и развязала воротник платья.

– Ты мне нужен, Джим. О, как ты мне нужен, – сказала она, по-прежнему глядя на него. Он торопился, его желание было сильно. Он снял с нее сапоги, потом штаны. Потом остановился и с благоговением посмотрел на золотистые волосы у нее между бедер.

– Коснись меня, – хрипло попросила Луиза. Он впервые положил руку на вход в ее тело и душу. Она раздвинула бедра, и он ощутил жар, который едва не обжигал пальцы. Осторожно раздвинул мясистые губы и ощутил скользкие капли жидкости.

– Быстрей, Джим, – прошептала она, сжимая его. – Я не могу больше терпеть.

Она настойчиво тянула Джима к себе, и он лег на нее.

– О Боже, мой маленький Ежик, как я тебя люблю.

Голос его прерывался.

Взяв его член в руки, она попыталась ввести его в себя, но на мгновение ей показалось, что она слишком мала для него.

– Ну же! – вскрикнула Луиза и прижала ладони к ягодицам Джима. Она отчаянно тянула его к себе и чувствовала, как напряглись его жесткие мышцы, когда он двинул бедра вперед. Она невнятно вскрикнула, потому что он разрывал ее пополам. Это было наслаждение на грани боли. Она кричала, но когда он попытался отодвинуться назад, сцепила ноги и удержала его.

– Не уходи! – крикнула она. – Никогда не уходи. Всегда оставайся со мной.

Когда Джим проснулся, через занавес клапана пробивались первые лучи рассвета. Луиза не спала и смотрела на него, положив голову ему на обнаженную грудь. Увидев, что глаза у него открыты, она провела пальцем по его губам.

– Когда ты спишь, ты кажется маленьким мальчиком, – прошептала она.

– Я докажу, что я большой мальчик, – прошептал он в ответ.

– Я хочу, Джеймс Арчибальд, чтобы ты знал: я всегда приветствую твои доказательства.

Она улыбнулась, потом села и положила руки ему на плечи, не давая вставать. Одним гибким движением, словно садясь на Трухарт, она оседлала нижнюю часть его тела.

Их счастье было таким ярким, что осветило весь лагерь и изменило настроение всех его обитателей. Даже подпаски понимали, что произошло нечто значительное, и хихикали и подталкивали друг друга, когда видели Джима и Луизу вместе. У всех теперь было о чем посплетничать, и даже угроза Манатаси и ее воинов словно отступила перед этим событием.

Джим чувствовал, что люди в лагере расслабляются, и делал все, чтобы сохранить их бдительность и настороженность. По утрам он тренировал вооруженных мушкетеров, доводя до совершенства тактику боевого отступления, на которую сам натолкнулся случайно.

Потом он укреплял оборону лагеря. Каждый мушкетер получил свой пост на границе лагеря, к каждому прикрепили двух мальчиков, которые перезаряжали мушкеты. Джим и Луиза учили подпасков и погонщиков перезаряжать. К откидной доске своего фургона Джим прикрепил золотой гульден.

– В воскресенье утром, после того как Веланга почитает вам Библию, мы устроим соревнование – кто самая быстрая ружейная команда, – пообещал он и достал из кармана большие золотые часы с репетицией, которые на прощание подарили ему Том и Сара. – По этим часам я засеку время, и победитель получит золотой гульден.

Золотая монета – огромное состояние, какого мальчишки и представить себе не могли, и обещание так их подгоняло, что скоро они в проворстве не отставали от Луизы. Хотя некоторые были так малы, что вставали на цыпочки, загоняя шомполом заряд в длинный ствол, они приспособились наклонять оружие, чтобы легче доставать жерло. Они отмеряли порох из бочонков – это легче, чем из фляжки, брали в рот и так насыпали в ствол. И через несколько дней могли поддерживать постоянный огонь вдоль всей баррикады, подавая перезаряженные мушкеты почти с такой же скоростью, с какой мушкетеры из них стреляли. Джим считал, что стоит на это потратить порох и пули. Мальчики взволнованно ждали дня соревнования, а мужчины заключали пари на его исход.

Воскресным утром Джим проснулся еще затемно. Он сразу почувствовал: что-то не так. Не мог понять, в чем дело, но услышал, как в лагере тревожно переступают лошади и беспокоится скот.

«Львы?» – подумал он и сел. В этот миг залаяла собака, сразу к ней присоединились остальные. Джим вскочил с кровати и потянулся за штанами.

– В чем дело, Джим? – спросила Луиза. Судя по голосу, она еще не вполне проснулась.

– Собаки. Лошади. Не понимаю.

Он натянул сапоги, вышел из фургона и увидел, что лагерь уже не спит. Смоллбой подбрасывал дров в костер, а Баккат и Зама словом и лаской пытались успокоить встревоженных лошадей. Джим прошел к баррикаде и поговорил с двумя мальчиками, которые сидели там, дрожа от утреннего холода.

– Видели или слышали что-нибудь?

Они покачали головами, всматриваясь в темноту. Было еще слишком темно, чтобы различить вершины деревьев на фоне неба. Джим прислушался, но услышал только шелест ветра в траве. Тем не менее он встревожился не меньше лошадей и был рад, что приказал накануне вечером привести весь скот в лагерь. Лагерь был закрыт и защищен баррикадой.

Вышла Луиза и остановилась возле него. Она была полностью одета и куталась в шаль, а на волосы набросила покрывало. Они в ожидании стояли рядом, прислушиваясь. Трухарт заржала, другие лошади топали и звенели упряжью. Теперь в лагере никто не спал, но голоса звучали напряженно и приглушенно.

Неожиданно Луиза схватила Джима за руку и крепко сжала. Она раньше его услышала пение. Голоса, которые доносил мягкий утренний ветер, звучали негромко, но гортанно и низко.

От костра подошел Тегване, все еще хромая. Он остановился с другой стороны от Джима и послушал пение.

– Это песня смерти, – тихо сказал он. – Нгуни просят духов предков приготовить для них пир, когда они придут в землю теней. Они поют, что сегодня погибнут в бою или принесут великую честь своему племени.

Все молча слушали.

– Они поют, что сегодня вечером их женщины будут плакать или радоваться, а сыновья гордиться.

– Когда они придут? – спросила Луиза.

– С рассветом, – ответил Тегване.

Луиза по-прежнему сжимала руку Джима. Теперь она подняла голову и посмотрела ему в лицо.

– Я говорила это много раз, но должна сказать сейчас. Я люблю тебя, мой мужчина.

– Я говорил это много раз, но скажу снова, – ответил он. – Я люблю тебя, мой маленький Ежик.

– Поцелуй меня, – сказала она. Их объятие было долгим и страстным. Потом они оторвались друг от друга.

– Теперь иди на свое место.

Джим обратился ко всем:

– Манатаси пришла.

Пастушки принесли от костров завтрак, и все поели в темноте соленой свинины, стоя у ружей. Светало очень быстро. Вначале на светлеющем небе обрисовались вершины деревьев, потом стали видны очертания холмов. Неожиданно Джим резко выдохнул, а Луиза вздрогнула.

– Холмы черны, – прошептала она.

Свет прибывал, и пение превратилось в могучий хор. Стали видны бесчисленные отряды, как глубокая тень на траве. Джим разглядывал их в подзорную трубу.

– Сколько их? – тихо спросила Луиза.

– Тегване сказал, много. Пересчитать невозможно.

– А нас только восемь человек.

Голос ее дрогнул.

– Ты не считала мальчиков, – рассмеялся Джим. – Не забывай о них.

Джим прошел туда, где мальчики ждали у ружей, и поговорил с каждым. Щеки их оттопыривались от дроби, и они держали наготове шомполы, но улыбались и кивали. «Из детей получаются отличные солдаты, – подумал Джим. – Они не боятся, потому что считают это игрой, и подчиняются приказам».

Потом он прошел вдоль ряда мужчин, стоявших за баррикадой. Баккату он сказал:

– Нгуни увидят тебя издалека, потому что ты стоишь у них на пути, как гранитный холм, и внушаешь страх.

– Держите наготове свои длинные хлысты, – сказал он Смоллбою и остальным возчикам. – После этого боя вам придется гнать к побережью тысячи голов скота.

Он сжал плечо Замы.

– Я рад, что ты рядом со мной, как всегда. Ты моя правая рука, старый друг.

Когда он возвращался к Луизе, пение усилилось, взвилось крещендо, и к нему присоединилось топанье тысяч мозолистых ног, звучавшее как артиллерийский залп. Наступившая после этого тишина ошеломляла.

– Начинается, – сказал Джим и поднял подзорную трубу.

Черные ряды стояли как окаменевший лес. Единственным движением было шевеление перьев их головных уборов. Потом Джим увидел, как линия в центре раскрылась, как лепестки ночной орхидеи, и через этот проход выдвинулась колонна. Извиваясь, как змея, она направилась по травянистой равнине к лагерю. В отличие от массы воинов на этих были набедренные повязки из белой бычьей шкуры, а на головах белоснежные перья цапель. Колонну вели двадцать человек. У каждого них на бедре висел боевой барабан из выдолбленного обрубка ствола дерева. Ряды за ними несли трубы из рогов куду. В центре колонны несли массивные носилки, скрытые плотными занавесями. Носилки тащили на плечах двадцать мужчин, они шли покачиваясь и поворачиваясь.

Один из барабанщиков забил в басовом ритме, звучавшем как биение сердца самой земли, и воины начали раскачиваться, вторя ему. К первому барабанщику постепенно присоединялись другие, и звук все усиливался. Подняли свои инструменты трубачи, прогремели воинственные голоса рогов. Колонна растянулась в линию, в середине которой находились носилки, и остановилась как раз за пределами досягаемости с баррикады. Снова прозвучали трубы, эхом отразившись от холмов, и наступила сверхъестественная тишина.

К этому времени на отряды воинов упали первые лучи солнца, и яркими искрами отразились от лезвий ассегаев.

– Надо ударить сейчас, – сказала Луиза. – Выехать верхом и напасть на них первыми.

– Они уже слишком близко. Мы успеем сделать всего два-три залпа, прежде чем они загонят нас в лагерь, – мягко сказал Джим. – Пусть потратят силы на баррикады. Хочу поберечь лошадей для того, что будет потом.

Снова загремели трубы, и носильщики опустили носилки на землю. Новый трубный звук – и из носилок, как оса из гнезда, показалась темная фигура.

– Байетель! – загремели воины. – Байетель!

Приветствие королеве заглушило рога и барабаны. Джим торопливо схватил подзорную трубу и направил на мрачную фигуру.

Женщина, стройная и гибкая, ростом была выше своих телохранителей с их головными уборами. И совершенно нагая, но все ее тело было раскрашено фантастическими красками. Вокруг глаз – сверкающие белые круги. Прямая белая линия пробегала по горлу, подбородку и носу, между глаз и по бритому черепу, деля голову на полушария. Одна половина голубая, как небо, вторая – кроваво-красная. Женщина держала в правой руке маленький церемониальный ассегай с рукоятью, усаженной бусами и пучками волос из львиной гривы.

Белые завитки и окружности подчеркивали ее груди и венерин бугорок. Рисунок в виде ромбов и наконечников стрел заставлял ее стройные ноги и руки казаться еще длиннее.

– Манатаси, – негромко сказал Тегване. – Царица смерти.

Манатаси, двигаясь гипнотически медленно, как взбудораженная кобра, начала танцевать. Она грациозно и смертоносно спускалась по склону к лагерю. Там все стояли молча и неподвижно и как зачарованные смотрели на нее.

За ней двигались воины, словно она была головой дракона, а они – его чудовищным телом. Оружие сверкало на низком солнце, как чешуя рептилии.

Манатаси остановилась вплотную перед линией, которую Джим прокопал перед фургонами. Она стояла, расставив ноги, изогнув спину, выставив вперед бедра. За ее спиной снова загремели барабаны и резко протрубили рога куду.

– Сейчас она отметит нас на смерть.

Тегване говорил громко, чтобы все услышали, но Джим не понимал, что он имеет в виду, пока не увидел показавшуюся между ног Манатаси и направленную к лагерю струю желтой мочи.

– Она мочится на нас, – сказал Тегване.

Струя ослабла, последние желтые капли упали на землю, Манатаси громко закричала и высоко подпрыгнула. Приземлившись, она направила свой ассегай на лагерь.

– Булала! – закричала она. – Убейте их всех!

С громовым ревом воины устремились вперед.

Джим схватил одно из лондонских ружей и попытался взять королеву на мушку, но опоздал. Манатаси зачаровала его, как и всех остальных. И прежде чем он смог выстрелить, ее заслонила набегающая волна воинов. Индуна в высоком плюмаже встал перед королевой, и Джим с досады едва не застрелил его, но в последнее мгновение удержал палец на курке. Он знал, что вслед за ним начнут стрелять все остальные и первый тщательно рассчитанный залп пропадет впустую раньше, чем враг окажется на расстоянии успешных выстрелов. Он опустил ружье и прошел вдоль баррикады.

– Спокойней. Пусть подойдут ближе. Не жадничайте. На всех хватит.

Только Смоллбой рассмеялся его шутке. Смех был хриплым и принужденным.

Джим неторопливо и небрежно вернулся на свое место рядом с Луизой, давая пример мушкетерам и мальчишкам. Передний ряд воинов приближался к линии белых камней. Воины танцевали и пели, размахивали оружием и гремели погремушками, били блестящими клинками по щитам. Между черными щитами не было ни просвета.

«Я подпустил их слишком близко», – подумал Джим. На его лихорадочный взгляд, лезвия ассегаев уже готовы были вонзиться в плоть защитников лагеря. Но тут он увидел, что до камней нгуни еще не добрались. Справившись с собой, он крикнул вдоль линии:

– Ждите! Не стрелять!

Он выбрал индуну, который все еще находился в первом ряду. Индуна был весь в страшных шрамах, удар топора задел его глаз и щеку. Заживший шрам был гладким и блестящим, и пустая глазница словно смотрела прямо на Джима поверх черного щита.

– Ждите! – крикнул Джим. – Пусть подойдут ближе.

Он видел на щеках индуны отдельные капли пота, сверкавшие как серые жемчужины. Босые ноги вождя задели белый камень линии.

– Огонь! – закричал Джим, и единым громовым раскатом прозвучал первый залп. Пороховой дым закрыл видимость серым облаком.

На таком расстоянии щиты из сыромятной кожи не давали никакой защиты. Дробь пробивала их, и последствия были ужасны. Первый ряд словно растворился в дыму. Тяжелые свинцовые пули пронизывали плоть и кости и гремели о щиты и тела стоявших сзади. Второй ряд спотыкался о мертвых и умирающих. Воины, шедшие еще дальше, напирали в стремлении начать орудовать ассегаями. Они толкали щитами тех, кто был перед ними, лишая равновесия и сбивая с ног.

Один из пастушков выхватил из рук Джима ружье и сунул ему заряженный мушкет. Прогремел второй залп, почти такой же точный, как первый, но каждый следующий становился все более неслаженным: некоторые мушкетеры стреляли быстрее, и мальчики быстрее подносили им оружие.

Перед баррикадами росли груды мертвых и раненых, и воинам последних рядов приходилось карабкаться через них. Обмякшие тела были ненадежной опорой и замедляли продвижение, а мушкетеры продолжали быстро менять оружие, и от линии фургонов на воинов обрушивался непрерывный огонь.

Когда наиболее решительные нгуни добрались до баррикады, они попытались голыми руками убрать колючие ветки, но огонь не ослабевал. Воины перебирались через мертвых и пытались залезть на фургоны. Безжалостные залпы отбрасывали их на шедших следом.

Узкое пространство между речными омутами и высоким глиняным берегом стеснило воинов, и они приближались сплошной массой. И каждый залп, словно удар серпа, прорезал в этой массе бреши.

Ветер дул с реки в сторону нападающих, пороховой дым накатывался на них, как густое облако, ослепляя и сбивая с направления. Тот же ветер расчищал перед обороняющимися поле огня.

Один из воинов, пользуясь спицами колеса как лестницей, перебрался через опускную доску центрального фургона. Джим был занят нгуни непосредственно перед собой, когда услышал крик Луизы. Когда он обернулся, воин из-за угла фургона ударил Луизу. Она отпрыгнула, но стальное острие разрезало лиф ее платья.

Джим выронил пустой мушкет, схватил саблю, которую воткнул в древесину фургона, чтобы была под рукой, и пробил грудь воина, нацелив удар под его правую руку. Когда воин начал падать, Джим вытащил саблю, снова воткнул в доску и потянулся за заряженным мушкетом, который уже подавал ему мальчик.

– Молодец, – сказал он и застрелил следующего нападавшего, который пытался подняться по стенке фургона. Джим взглянул направо и увидел, что Луиза вернулась на свое место рядом с ним. Платье ее было распорото, и сквозь прореху виднелась нежная кожа.

– Ты не ранена?

Он ободряюще улыбнулся ей. Лицо и руки Луизы почернели от порохового дыма, и глаза по контрасту казались туманно-голубыми. Она без улыбки кивнула и взяла из рук мальчика ружье. Подождала, давая возможность следующему воину начать подъем на баррикаду, и выстрелила. Качнулась от отдачи, но воин закричал – дробь разорвала ему лицо и горло – и опрокинулся на того, кто стоял за ним.

Джим потерял представление о ходе времени. Все смешалось в дыму, поту и ружейном огне. Дым душил, пот тек в глаза, выстрелы оглушали. И вдруг, совершенно неожиданно, воины, которые мгновение назад роились, как пчелы в улье, исчезли.

Защитники удивленно смотрели им вслед, отыскивая мишени; они ошеломленно увидели, что воины бегут вверх по склону, унося с собой раненых.

– На лошадей! Надо догнать их! – крикнула Луиза Джиму.

Он был поражен ее агрессивностью и пониманием тактики.

– Подожди! Они еще не разбиты. – Он показал на отступающих. – Смотри. Половина сил Манатаси еще в резерве.

Луиза заслонила глаза. И увидела под вершиной холма ровные ряды: воины сидели на щитах в ожидании приказа наступать.

Подбежали пастушки с бутылками воды. Все глотали, давились, пили снова, в спешке расплескивая воду. Джим торопливо прошел вдоль линии, расспрашивая людей.

– Вы не ранены? Все в порядке?

Невероятно, но никто не был ранен. Ближе всех к ранению оказалась Луиза: ассегай разрезал ее платье.

Она прошла в свой фургон и вскоре появилась снова. Лицо и руки она отскоблила докрасна. На ней было чистое платье, волосы обвязаны выглаженным платком. Она помогла Заме снова разжечь костер и наскоро приготовить защитникам еду. Джиму она принесла оловянную тарелку с ломтями хлеба, кусками жареной оленины и маринованными овощами.

– Нам повезло, – сказала она, глядя, как он поглощает еду. – Я не раз была уверена, что нас уничтожат.

Джим покачал головой и с набитым ртом ответил:

– Даже самые храбрые воины не устоят под ружейным огнем. Не бойся, Ежик, нам трудно, но мы выдержим.

Она видела, что он хочет убедить ее, хотя сам сомневается, и улыбнулась.

– Что бы ни пришло, мы встретим это достойно.

В это время на холмах снова зазвучало пение. Защитники, лежавшие в тени фургонов, встали и заняли свои места на баррикаде. Свежие воины выступили вперед, сменив раненых и утомленных, рассеянных по полю боя. Перед наступающими когортами танцевала Манатаси в сопровождении барабанщиков.

Джим снял со стойки свое лучшее лондонское ружье. Проверил заряд. Луиза наблюдала за ним.

– Если я убью волчицу, стая растеряется, – сказал Джим.

Он отошел от фургона и измерил расстояние. Дальность чересчур большая даже для этого ружья. Поднялся ветер, он изменит траекторию даже тяжелой пули. Пыль ухудшает обзор, а Манатаси вьется змеей. Джим передал подзорную трубу Луизе.

– Отметь, куда я попаду, – попросил он и собрался, высоко держа ружье и выжидая. Ветер резко свистел у его щеки, потом стих. В то же мгновение в облаке пыли образовался просвет, и Манатаси подняла руки над головой и застыла в драматичной позе. Джим приподнял ствол и поймал Манатаси в поле прицела. Он не пытался удержать ее там, но равномерно повел мушку по раскрашенному телу. В то же время указательным пальцем он выбрал слабину спускового крючка и выстрелил, целясь чуть выше, чтобы компенсировать падение пули в полете.

На мгновение отдача и дым лишили Джима возможности видеть, потом его взгляд снова сфокусировался. Пуля преодолела расстояние в одно мгновение, и Джим увидел, как Манатаси повернулась и упала.

– Ты попал! – возбужденно закричала Луиза. – Она упала.

Воины заворчали, как рассерженный зверь.

– Это подорвет их боевой дух, – воскликнул Джим. Но тут же разочарованно сказал: – Милосердный Иисус! Глазам своим не верю!

Манатаси встала. Даже издалека Джим видел розовое на ее коже, алый лепесток крови потянулся по ее боку.

– Пуля скользнула по ребрам, – сказала, глядя в подзорную трубу, Луиза. – Она только легко ранена.

Манатаси повернулась перед воинами, показываясь им, доказывая, что жива. Они ответили радостными криками и подняли щиты, приветствуя ее.

– Байетель! – ревели воины.

– Зии! – кричала королева. – Зии! Амадодал!

И она завыла. От этого звука воины обезумели.

– Зии! – призывали они себя и окружающих, надвигаясь на фургоны, как лава из жерла вулкана. Манатаси продолжала приплясывать в голове колонны.

Джим схватил второе, парное ружье и снова выстрелил, стараясь выделить извивающуюся стройную фигуру на фоне черной стены. Индуна в высоком уборе из перьев, бежавший рядом с королевой, высоко вскинул руки и упал, пораженный пулей, но Манатаси продолжала плясать. Распаляясь от гнева, она с каждым мгновением казалась все более сильной.

– Стойте спокойно и ждите возможности, – призывал Джим своих людей.

Первый ряд нападающих преодолел открытое пространство и начал перебираться через груды мертвых и умирающих.

– Пора! – крикнул Джим. – Огонь! Задайте им перцу!

Первый ряд воинов словно наткнулся на каменную стену, но бегущие сзади отбрасывали мертвых и раненых и устремлялись навстречу новому залпу. Стволы мушкетов обжигали пальцы. Сталь так раскалилась, что могла воспламенить порох, когда его насыпали в ствол. Мальчики окунали ружья в воду, чтобы охладить их, стволы шипели, поднимая пар. Но даже в спешке мальчики старались не погружать в воду затворы и не промочить фитили.

Необходимость охлаждать ружья сказалась на шквальности огня. Защитники баррикад отчаянно кричали, требуя заряженные мушкеты. Некоторые из младших мальчиков сильно устали и впали в панику. Луиза оставила свое место у баррикады и побежала назад, успокаивая и ободряя их.

– Помните, чему вас учили! Работайте спокойно, не торопитесь!

Сквозь пороховой дым Джим поверх голов нападающих снова увидел Манатаси. Она бежала сразу за первыми воинами, посылая их вперед, в атаку, дикими криками и воплями призывая их к еще большим стараниям. Многие воины уже перебрались через груды тел и оказались под баррикадой, на которой стоял Джим. В их ноздрях держался запах крови, на лицах было хищное выражение. От их крика цепенели души и слабели руки защитников.

Не в состоянии под непрерывным огнем преодолеть баррикады, воины принялись раскачивать центральный фургон. Пятьдесят человек объединили свои усилия, и фургон начал опасно ходить из стороны в сторону. Джим видел, что скоро фургон достигнет критической точки и опрокинется. И в оставленную им брешь ворвутся воины. Их ассегаи напьются крови, и бой в несколько минут кончится.

Манатаси видела эту возможность и чувствовала, что победа близка. Она взобралась на груду камней, чтобы видеть поверх голов нападающих.

– Зии! – кричала она. – Зии!

Воины ответили ей и навалились плечами на фургон. Он качался на грани равновесия и, казалось, в любой момент грозил перевернуться, но потом снова опустился на четыре колеса.

– Шекелелал! – кричали индуны. – Еще раз!

Воины собрались и снова ухватились за оси и раму фургона.

Джим смотрел на Манатаси. Она стояла на той самой груде камней, которую Джим лично сложил над бочонком с порохом. Он заглянул под передние колеса фургона. Конец запального шнура по-прежнему был прикреплен к одной из спиц, а сам шнур уходил под раму, под груды тел, туда, где стояла Манатаси. Фитиль Джим прикрыл только тонким слоем земли. И видел, что местами ноги нападающих потревожили эту землю и фитиль выступает наружу. Может быть, второй конец фитиля еще входит в отверстие в бочонке.

«Есть только один способ узнать», – мрачно сказал он себе. Схватил поданный ему очередной мушкет, взвел курок и нырнул под раскачивающийся фургон.

«Если фургон сейчас перевернется, меня раздавит колесами, как лягушку», – подумал он, но отыскал конец фитиля и положил его на полку мушкета. Одной рукой удерживая фитиль на полке, он потянул курок. Из кремня вылетел сноп искр; выпустив столб дыма, загорелся черный порох. Мушкет подпрыгнул в руках, и выстрел ушел в землю прямо под ноги Джима. Но вспышка пороха подожгла фитиль. Фитиль зашипел и почернел, пламя пробежало вдоль него и исчезло в земле, как змея в норе.

Джим спрыгнул с рамы все сильнее раскачивающегося фургона и посмотрел на Манатаси. Тонкая струйка крови стекала по ее боку из оставленной пулей раны. Манатаси увидела его и показала на него ассегаем. Ее гротескно разрисованное лицо исказилось от ненависти, слюна брызгами срывалась с губ и облаком блестела на солнце: королева выкрикивала смертное проклятие.

Джим увидел, что на последнем ярде истоптанной земли перед королевой фитиль лежит на поверхности. Быстрое пламя пронеслось по нему; фитиль горел, чернея и извиваясь. Джим стиснул зубы в ожидании взрыва. Несколько ужасных мгновений взрыва все не было, а фургон наконец перевернулся, в баррикаде образовалась брешь. Воины торжествующе закричали и бросились вперед.

– Булала! – кричали они. – Убивайте!

И тут бочонок под ногами Манатаси взорвался. Выше деревьев поднялся мощный столб пыли и камней. Взрыв разорвал тело королевы на три части. Одна ее нога вращалась высоко в воздухе. Другая, с частью тела, полетела в ряды воинов, обрызгав их кровью. А голова, как пушечное ядро, пролетела над баррикадами и упала в пределах лагеря.

Взрыв ударил в нгуни, перевернувших фургон и пробиравшихся в брешь. Он убивал и калечил воинов, нагромождая новые груды на уже лежащие тела.

Корпус перевернувшегося фургона защитил Джима от взрыва. Наполовину оглохший, одурелый, он встал. Первой его заботой была Луиза. Она оставалась со своим заряжающим и от взрыва упала, но тут же вскочила и побежала к нему.

– Джим, ты ранен! – закричала она, и он почувствовал, как что-то теплое течет с его носа в рот. Вкус соленый и металлический. Летящий обломок камня рассек ему переносицу.

– Царапина, – ответил он и прижал ее к груди. – Но, слава Богу, ты невредима.

Держась друг за друга, они смотрели через брешь в баррикаде на бойню, учиненную взрывом. Мертвые воины лежали вповалку грудой высотой по пояс. А живые бежали назад, к травянистым холмам. Большинство побросало щиты и ассегаи. Их голоса были полны сверхъестественного ужаса, они кричали:

– Колдуны бессмертны!

– Манатаси мертва!

– Ее убила молния колдуна.

– Колдовство пожрало большую черную корову.

– Бегите! Мы не можем с ними справиться.

– Они призраки, духи крокодилов!

Джим оглянулся на лагерь. Смоллбой опирался на баррикаду. В полном оцепенении от усталости он смотрел на бегущих врагов. Остальные сидели, некоторые молились, все еще держа дымящиеся мушкеты. Только Баккат был неутомим. Он взобрался на фургон и выкрикивал вслед бегущим воинам оскорбления:

– Я испражняюсь на ваши головы, мочусь на ваше семя. Пусть у вас рождаются двухголовые сыновья! Да отрастят ваши жены бороды, а огненные муравьи сожрут ваши яйца!

– Что говорит им этот маленький дьявол? – спросила Луиза.

– Прощается с ними и желает счастья и долгих лет жизни, – ответил Джим и с облегчением услышал ее смех.

– По коням! – закричал он своим людям. – Садитесь верхом! Пришел наш час.

Все не понимая смотрели на него, и он подумал, что его не слышат, потому что в его ушах тоже еще звучали звуки выстрелов.

– Пойдем, – сказал он Луизе. – Надо повести их.

Они побежали к лошадям, Баккат спрыгнул с фургона и последовал за ними. Лошади были уже оседланы. Ждали именно этой минуты. Джим и Луиза садились верхом, и в это время подбежали остальные.

Баккат подобрал голову Манатаси и насадил на острие ассегая. Он нес голову высоко, как римский знак с орлом. Лиловый язык королевы вывалился из угла рта, один глаз был закрыт, второй злобно смотрел.

Отряд всадников прошел через брешь в баррикаде, проделанную нгуни; у каждого с собой были два мушкета: один в руках, второй в чехле. У каждого через плечо – пояса с пулями, к луке седла привязана фляжка с порохом. Сзади на неоседланных лошадях сидели мальчики, каждый вел запасную лошадь с бочонком пороха, мешком пуль и бутылками с водой.

– Держитесь вместе, – приказывал Джим. – Не расходитесь. Нгуни, как загнанные в угол шакалы, очень опасны.

Наступая на тела и упавшие щиты, лошади добрались до открытой травянистой местности и поскакали вперед, но Джим опять предупредил всадников:

– Спокойней. Двигайтесь шагом. Стемнеет еще не скоро. Не утомляйте лошадей.

Растянувшись широкой цепью, они прочесали вельд и догнали бегущих воинов. Снова загремели мушкеты. Большинство воинов потеряло оружие и головные уборы. Услышав за собой топот копыт, они побежали, но ноги отказывали им. Они падали в траву и, как глупые антилопы, ждали залпов.

– Я не могу, – в отчаянии сказала Луиза Джиму.

– Тогда завтра они вернутся и сделают это с тобой, – предупредил он.

Смоллбой и его люди убивали с удовольствием. Подпаскам пришлось пополнять фляжки с порохом и мешки с пулями. Баккат размахивал в воздухе головой Манатаси и возбужденно кричал, догоняя очередную отбившуюся от остальных группу испуганных воинов.

– Кровожадный леший, – говорила Луиза, скача следом. Видя голову королевы, воины кричали в отчаянии и в знак покорности бросались на землю.

Перед всадниками-мстителями показались невысокие пологие холмы – именно к ним бежали разбитые отряды нгуни. Джим не разрешил своим людям ускорить темп, и по мере приближения к холмам выстрелы звучали реже: воины разбегались, целей становилось меньше.

Джим и Луиза остановились на вершине и посмотрели вниз, на широкую долину, по дну которой протекала еще одна медленная река. Склоны долины покрывали леса с великолепными деревьями и открытые луга. В воздухе стоял дым множества лагерных костров. С военной точностью на траве располагались сотни небольших крытых тростником хижин. Они были пусты. Оставшиеся в живых воины бежали: хвост удирающей армии исчез на противоположном склоне долины.

– Лагерь Манатаси! – воскликнула Луиза. – Здесь она собрала своих воинов перед нападением на нас.

– А это, клянусь всем святым, ее стада! – показал Джим. Под деревьями, на обоих берегах реки, на травянистом блюдце долины – везде пасся пятнистый скот.

– Это сокровище Манатаси. Богатство ее народа. Нам остается только спуститься и подобрать его. – Джим смотрел на скот, и глаза его блестели. Каждое стадо состояло из животных одной расцветки. Черный скот образовал темное пятно на золотом вельде и был широким пространством отделен от рыже-коричневых и пятнистых животных.

– Их слишком много, – покачала головой Луиза. – Мы не управимся с таким количеством.

– Мой милый Ежик, есть вещи, которых никогда не бывает слишком много. И среди них любовь, деньги и скот.

Джим приподнялся в стременах и направил подзорную трубу сначала на стада, затем на последних убегающих воинов. Потом опустил трубу.

– Они разбиты и сломлены. Можно прекратить преследование и подсчитать добычу.

Хотя тела нгуни усеивали все пространство, никто из людей Джима не пострадал. Только у маленького Изезе в затворе мушкета, который он перезаряжал, застрял палец, и мальчик потерял первый сустав. Луиза перевязала ему руку, а Джим объявил рану почетной. Всем, кто соглашался посмотреть, Изезе гордо показывал белую повязку на пальце.

Взглядом прирожденного скотовода Джим осматривал добычу, объезжая захваченные стада. Животные жилистые, выносливые, с массивными горбами на плечах и широкими рогами. Ручные и доверчивые, они не проявляли никакой тревоги, когда Джим подъезжал к ним. Все были в превосходном состоянии, кожа блестела, на крестцах выпирал жир. При первом осмотре Джим не заметил признаков заражения глистами, не видел слепых глаз. Но с удовлетворением увидел на горле зажившие шрамы сонной болезни, что означало невосприимчивость к ней. Он был убежден, что весь скот «просолен», то есть получил прививку от сонной болезни, иначе не выжил бы в таких количествах.

– Они гораздо ценнее, чем скот, привезенный из Европы, – объяснил он Луизе. – Невосприимчивы к африканским болезням, и нгуни вырастили их с любовью. Тегване говорил, нгуни любят скот больше собственных детей.

Зама отделился от всадников и исчез среди хижин покинутого лагеря. Неожиданно он вернулся с гримасой возбуждения на лице. Он даже не мог говорить от волнения и знаком пригласил Джима поехать за ним.

Он провел Джима к ограде из свежесрубленных стволов. Отодвинули засов, вошли в ворота, и Джим остановился в изумлении. Перед ним была сокровищница Манатаси. Грудами в рост человека лежали бивни слонов, рассортированные по длине и толщине. Незрелые бивни, некоторые толщиной с запястье, были перевязаны полосками коры и собраны в вязанки; каждая такого веса, чтобы удобно было нести быку. Крупные бивни также перевязаны веревками из коры таким образом, что их удобно привязывать к седлам для перевозки. Некоторые бивни были очень большие, но Джим не видел равных той паре, что он забрал у большого самца.

Пока Смоллбой и остальные расседлывали лошадей и отводили их к реке поить, Джим и Луиза бродили по кладовой слоновой кости. Она смотрела на его лицо, пока он радовался сокровищам. И когда подошел к ней и взял за руку, она подумала: «Он похож на маленького мальчика в Рождество».

– Луиза Левен, – очень церемонно заговорил Джим, – наконец я разбогател.

– Да. – Она старалась не улыбаться. – Я вижу. Но, несмотря на все свое богатство, ты очень неплохой парень.

– Я рад, что ты это заметила. Раз уж мы достигли такого взаимопонимания, спрошу тебя: ты выйдешь за меня замуж и разделишь со мной мои богатства и очарование?

Смех замер у нее на устах.

– О Джим! – прошептала она, и тут сказалось напряжение битвы и преследования. Луиза разрыдалась. Слезы текли по ее вымазанным сажей и пылью щекам. – О да, Джим! Не могу придумать ничего, что было бы мне радостней, чем стать твоей женой.

Он обнял ее и прижал к себе.

– Это будет самый счастливый день моей жизни. – Он крепко поцеловал ее. – А теперь вытри слезы, Ежик. Я уверен, мы найдем где-нибудь священника, не в этом году, так в следующем.

Одной рукой обнимая Луизу, другую собственнически положив на груду бивней, Джим смотрел на свои вновь приобретенные стада, которые занимали половину долины. Выражение его лица начало медленно меняться: перед ним встала вечная проблема богатого человека.

«Как, во имя сатаны, мы сохраним завоеванное, если все звери и все люди Африки готовы отнять это у нас?» – подумал он.

Лишь на закате Джим смог оторваться от созерцания своих богатств. Оставив Заму и половину своего крохотного войска караулить слоновую кость и стада, они направились назад в лагерь. Дорогу освещал изумительный звездный полог. Перед лошадьми разбегались гиены и шакалы, пировавшие на телах павших воинов нгуни.

Почти подъехав к лагерю, все остановили лошадей и с благоговением и страхом посмотрели в ночное небо. На восточном горизонте полыхнуло таинственное сияние, так ярко осветив мир, что они видели удивленные, обращенные кверху лица своих спутников. Словно солнце встало не в той стороне. Огромный огненный шар поднялся в небо и неслышно пролетел над головой. Кое-кто из мальчишек-подпасков всхлипывал и натягивал на голову каросс.

– Это всего лишь падающая звезда. – Джим взял Луизу за руку, успокаивая. – В африканском небе они бывают часто. Эта просто больше других.

– Это дух Манатаси! – воскликнул Смоллбой. – Она начала свой путь в землю теней.

– Смерть королей! – взвыл Баккат. – Гибель племен. Война и смерть.

– Очень дурное предзнаменование, – покачал головой Зама.

– А я думал, что сделал из тебя цивилизованного человека, – рассмеялся Джим, – но в глубине души ты по-прежнему суеверный дикарь.

Гигантское небесное тело пролетело на запад, оставив за собой яркий хвост, когда исчезло за горизонтом. Этот след всю ночь и много последующих ночей был заметен на небе.

В его призрачном свете они достигли лагеря. Старик Тегване с копьем в руке, с прекрасной внучкой рядом, сторожил лагерь, как бдительный и верный пес.

Хотя все смертельно устали, Джим снова поднял лагерь на рассвете. С помощью упряжки быков, под крики и хлопанье бичей они поставили перевернутый фургон на колеса. Прочный экипаж почти не пострадал, и через несколько часов все его содержимое было заново установлено и он был готов тронуться в путь. Джим знал, что нужно немедленно покинуть поле боя. Трупы на солнце скоро начнут разлагаться, а со зловонием придет зараза.

По его приказу впрягли всех быков. Потом Смоллбой и остальные возчики щелкнули длинными хлыстами, быки натянули постромки, и фургоны двинулись из страшного лагеря на открытую равнину.

Вечером лагерь разбили среди опустевших хижин нгуни, в окружении огромного стада горбатого скота, надежно поместив слоновую кость внутри самого лагеря.

На следующее утро после завтрака Джим созвал своих людей на индабу. Он хотел объяснить им свои планы на будущее и рассказать, чего ожидает от них. Вначале он попросил Тегване объяснить, как нгуни привязывали бивни к быкам, когда начинали двигаться.

– Расскажи, как они размещали груз и закрепляли его на спинах животных, – приказал он.

– Не знаю, – ответил Тегване. – Я наблюдал за их продвижением только издалека.

– Смоллбой сможет сам разработать крепления, – решил Джим, – но было бы лучше делать так, как привык скот. – Он повернулся к небольшой группе подпасков. – Можете ли вы, мужчины, – им нравилось, когда их называли мужчинами, – управиться с таким количеством скота?

Они разглядывали огромное стадо, рассыпавшееся по всей длине долины.

– Их не так уж много, – сказал наконец старший, всегда выступавший от лица всех.

– Мы управимся с гораздо большим стадом, – добавил другой.

– Мы победили в бою нгуни, – пропищал Изезе, самый маленький и самый бойкий, еще не начавшим ломаться голосом. – Мы справимся с их скотом и с их женщинами, когда захватим их.

– Наверное, Изезе, – имя, которое дал мальчику Джим, означало «маленькая муха», – твой хлыст еще недостаточно велик для такого дела.

– Покажи его нам! – закричали остальные и попытались поймать мальчика, но, как и его тезка, он был проворен и неуловим. – Покажи нам оружие, которым ты приведешь в ужас женщин нгуни.

Изезе вцепился в набедренную повязку, чтобы уберечь свою скромность, и, преследуемый мальчишками, убежал.

– Все это не приближает нас к решению проблемы, – заметил Джим, когда они с Луизой вечером в последний раз обходили лагерь перед тем как лечь.

Хотя казалось очевидным, что нгуни разбежались и не вернутся, Джим не рисковал. Он поставил на ночь часовых, а на следующее утро все схватились за оружие.

– Милосердное небо! – воскликнул Джим, когда рассвело. – Они вернулись!

Он схватил Луизу за руку и показал на ряд темных фигур, сидящих перед лагерем вне досягаемости выстрела из мушкета.

– Кто это? – прошептала Луиза, хотя в глубине души знала ответ.

– Кто еще, если не нгуни, – мрачно ответил он.

– Я думала, все кончено. Это сражение и все убийства. Видит Бог, этого довольно.

– Скоро узнаем, – ответил он и послал за Тегване. – Окликни их! – сказал он старику. – Скажи, что я нашлю на них молнию, как на Манатаси.

Тегване, шатаясь, поднялся на фургон и крикнул в открытое пространство. Один из нгуни ответил, и начался долгий разговор.

– Что им нужно? – нетерпеливо спросил Джим. – Разве они не знают, что их королева мертва, а войско разбежалось?

– Они хорошо это знают, – ответил Тегване. – Они видели, как ее голову несли на ассегае по полю битвы, и видели, как ее огненный дух пролетел по небу на встречу с предками.

– Так чего они хотят?

– Они хотят говорить с колдуном, который ударил их королеву молнией.

– Переговоры, – объяснил Джим Луизе. – Похоже, это уцелевшие в битве.

– Поговори с ними, Джим, – посоветовала она. – Может, ты сумеешь предотвратить новое кровопролитие. Все, что угодно, лучше этого.

Джим повернулся к Тегване:

– Скажи их индуне, их вождю, что он должен прийти в лагерь, один и без оружия. Я его не трону.

Индуна пришел в простой юбке из кожаных полосок, без оружия и головного убора. Это был красивый мужчина средних лет, с закаленным телом воина и приятным лунообразным лицом шоколадного цвета, как только что срезанная древесина дерева мабанга. Войдя в лагерь, он сразу узнал Джима – должно быть, видел его на поле битвы. Он почтительно опустился на одно колено, хлопнул в ладоши и заговорил:

– О величайший из воинов! О могучий колдун, который приходит по большой воде! Пожиратель воинов и убийца Манатаси! Более великий, чем все наши отцы!

– Скажи, что я его вижу и он может подойти, – приказал Джим. Он понимал значение и важность этого визита и вел себя достойно, принимая посла с высокомерием. Индуна опустился на четвереньки и подполз к нему. Взял правую ногу Джима и поставил себе на склоненную голову. Джим от неожиданности едва не потерял равновесие, но быстро пришел в себя.

– Великий белый слон, – заговорил индуна, – юный годами, но богатый силой и мудростью, помилуй меня.

От отца и дяди Джим достаточно знал об африканских церемониях, чтобы понимать, как себя вести.

– Твоя бесполезная жизнь принадлежит мне, – сказал он. – Я могу отобрать ее у тебя – или пощадить. Почему бы мне не отправить тебя по небу той же дорогой, по которой я отправил Манатаси?

– Я дитя без отца и матери. Сирота. Ты отнял у меня моих детей.

– О чем он говорит? – гневно спросил Джим у Тегване. – Мы не убиваем детей.

Индуна по его тону понял, что нанес оскорбление. Он прижался лицом к земле. И когда отвечал на вопросы Тегване, его голос из-за пыли в горле звучал хрипло. Джим воспользовался возможностью снять ногу с головы индуны: стоять на одной ноге неудобно и недостойно.

Наконец Тегване повернулся к Джиму.

– У Манатаси он был хранителем королевских стад. Скот он называет своими детьми. Он умоляет убить его или предоставить ему честь быть хранителем твоих стад.

Джим изумленно посмотрел на индуну.

– Он хочет быть моим главным пастухом?

– Он говорит, что с детства жил со стадами. Он знает каждое животное по имени, знает, какую корову покрывал какой бык. Знает возраст и характер каждого животного. Знает лекарства и средства лечения всех болезней скота. Больше того…

Тегване замолчал, чтобы перевести дыхание.

– Достаточно, – торопливо остановил его Джим. – Я верю ему. Но как остальные? – Он показал на сидящих за пределами лагеря. – Кто они?

– Его пастухи. Как и он, с детства посвятили свою жизнь хранению королевского скота. Без стад их жизнь бессмысленна.

– Они все тоже предлагают себя?

Джиму трудно было освоиться с размерами своей удачи.

– Все они хотят стать твоими людьми.

– Чего они ждут от меня?

– Что ты убьешь их, если они будут плохо выполнять свои обязанности, – заверил его Тегване. – Так поступила бы Манатаси.

– Это не совсем то, что я имел в виду, – сказал по-английски Джим, и Тегване в замешательстве посмотрел на него. Джим быстро продолжил: – Чего они ждут в обмен на свою работу?

– Сияния твоего удовольствия, – ответил Тегване. – Как и я.

Джим задумчиво потянул себя за ухо, и индуна повернул голову и поглядел ему в лицо: он боялся, что его просьба будет отвергнута и колдун поразит его, как поразил королеву. Джим думал, во что обойдется ему прибавление индуны и пятидесяти или шестидесяти его товарищей к и без того уже многочисленному войску. Однако никаких дополнительных расходов он пока не видел. По рассказам Тегване он знал, что пастухи живут на крови и молоке животных, они также будут есть добытое им мясо. В ответ он наверняка получит преданность и верность. Все это искусные скотоводы и бесстрашные воины. У него будет собственное племя воинов. С мушкетерами-готтентотами и нгуни, вооруженными ассегаями, он может ничего не опасаться в этой дикой свирепой земле. Он будет королем.

– Что означает его имя? – спросил он Тегване.

– Его зовут Инкунзи, потому что он бык в королевских стадах.

– Скажи Инкунзи, что я благосклонно отношусь к его просьбе. Отныне он и его пастухи – мои люди. Их жизнь в моих руках.

– Байетель! – радостно закричал Инкунзи, услышав эти слова. – Ты мой господин и мое солнце.

Он снова поставил правую ногу Джима себе на голову, и его люди, увидев это, поняли, что приняты.

Они вскочили, забили ассегаями в щиты и закричали:

– Байетель! Мы твои люди! Ты наше солнце!

– Скажи им, что солнце может согреть человека, а может и сжечь, – с серьезным видом предупредил Джим. Потом повернулся к Луизе и объяснил, что произошло.

Луиза посмотрела на отряд воинов и вспомнила, что только вчера они с пением нападали на лагерь.

– Им можно верить, Джим? Может, надо их разоружить?

– Я знаю традиции этого народа. Если они дают клятву верности, я могу доверить им свою жизнь.

– И мою тоже, – негромко заметила она.

На следующий день Джим в полдень отметил положение солнца и нанес местоположение лагеря на отцовскую карту.

– Согласно моим расчетам, мы всего на несколько градусов южнее торгового порта Кортни в заливе Рождества. До него примерно тысяча миль на восток – три месяца пути. Возможно, мы встретим там один из наших кораблей или по крайней мере найдем под почтовым камнем письмо отца.

– Мы направляемся туда, Джим? – спросила Луиза. Он взглянул на пергамент карты и приподнял брови.

– Если у тебя нет лучшего предложения.

– Нет. – Она покачала головой. – Меня такой маршрут устраивает не меньше остальных.

На следующее утро лагерь свернули. Инкунзи и его пастухи привели захваченный королевский скот, и Джим с интересом наблюдал, как они грузят слоновую кость. Нгуни использовали простую упряжь из кожи, которую приспособили к горбатому скоту так, что она завязывалась за передними ногами. Груз вешали таким образом, чтобы его тяжесть равномерно распределялась по обе стороны животного, давая ему свободу движения. Инкунзи и его люди подбирали каждому животному груз, соответствующий по размерам и весу. Скот, подгоняемый пастухами, двинулся неторопливым шагом, словно не замечая поклажи. Разлившись по всей долине, как река в наводнение, животные на ходу довольно щипали траву. К тому времени как все стадо пришло в движение, передовая его часть уже преодолела несколько лиг.

Джим проверил по компасу направление марша и показал Инкунзи ориентиры на горизонте, куда нужно идти. Сам Инкунзи шел во главе стада, закутанный в кожаный плащ, с ассегаем в руке и со щитом на спине. На ходу он наигрывал на тростниковой флейте быстрый, но монотонный мотив, и скот шел за ним, как верный пес. Фургоны катили в арьергарде.

Каждое утро Джим, Луиза и Баккат выезжали вперед по маршруту, чтобы осмотреть местность, определить, не ждет ли опасность, и поискать стада слонов. Они намного опережали медленно идущий караван, выбирая проходы в холмах, броды и места с медленным течением на реках. Их поражало изобилие дичи, но они видели, что нгуни истребили всех живших здесь людей. Деревни выгорели дотла, видны были только почерневшие каменные фундаменты, а вельд вокруг был усеян белыми человеческими костями. И ни живой души.

«Мефекане», – называл эту великую бойню Тегване. Перемалывание племен, как мелют зерно кукурузы между каменными жерновами.

Инкунзи вскоре доказал свою ценность, занял высокое место в иерархии отряда и естественно присоединился к индабам у лагерного костра. Он по собственному опыту знал и мог рассказать об этих ужасных событиях. Он рассказал, что его племя – родом с далекого севера, из какой-то загадочной долины, которая называется Начало всех вещей.

Несколько поколений назад на его народ обрушилась катастрофа, другое мефекане, за которым последовал голод. И тогда племя со своим скотом начало долгое кочевье на юг, истребляя и грабя всех, кто встречался на пути. Скотоводы и кочевники, нгуни всегда были в пути, искали новые пастбища для скота, грабили и захватывали женщин. Это была трагическая сага.

– Мы никогда не узнаем, сколько людей погибло на этих прекрасных диких полях, – негромко сказала Луиза.

Даже Джим был потрясен трагедией, которая, как черная чума, пронеслась по континенту.

– Это свирепая земля. Чтобы она расцвела, ее нужно полить кровью людей и животных, – согласился он с Луизой.

Когда они выезжали вперед, опережая караван, Джим не переставал искать следы пребывания других нгуни и учил свою небольшую группу оборонительной тактике, на случай если на них нападут.

Он также искал неуловимые стада слонов, но проходили недели, позади оставались миля за милей бездорожья, а ни нгуни, ни слонов в помине не было.

Через три месяца после поворота на восток они подошли к крутому неровному хребту, который обрывался в пропасть.

– Похоже на край света, – выдохнула Луиза. Они стояли рядом и смотрели в удивлении. В чистом воздухе при ярком солнечном свете казалось, что они могут видеть все до самого горизонта. Посмотрев в подзорную трубу, Джим увидел, что земля вдали сливается с небом, окрашенным в неземной синий цвет, яркий и прозрачный, как полированная ляпис-лазурь.

Ему потребовалось какое-то время, чтобы понять, что он видит.

– Во имя всего святого и прекрасного, Ежик, – воскликнул он, – это океан! – Он протянул ей подзорную трубу. – Теперь ты поймешь, какой я хороший проводник: без ошибки привел к заливу Рождества в земле слонов.

* * *

Том и Дориан подъехали к главным воротам крепости. Их ждали; сержант гвардии приветствовал их и пропустил во двор. Они спешились. Подбежали конюхи и приняли их лошадей.

Братья Кортни привыкли к такому уважительному приему. Два самых достойных бюргера и самые процветающие купцы колонии, они были частыми гостями губернатора ван де Виттена. Секретарь губернатора, сам важный чиновник ВОК, выбежал из кабинета им навстречу и провел в личные комнаты губернатора.

Им не пришлось ждать в приемной, их сразу пропустили в просторный зал для совещаний. Длинный центральный стол и двадцать стульев вокруг него – из так называемого вонючего дерева (Celtis africana), дающего лучшую в Южной Африке древесину, искусно обработанного малайскими рабами-краснодеревщиками. Пол из желтых досок, натертых воском до блеска. В дальнем конце комнаты окна из витражного стекла, привезенного по Атлантическому океану из Голландии. Они выходят на Столовый залив с монументальной горой Львиная Голова за ним. Залив усеян кораблями и продувается юго-восточным ветром, который гонит волны с белыми гривами.

На обшитых деревом стенах семнадцать портретов членов совета ВОК в Амстердаме: серьезные мужчины с бульдожьими лицами, в черных шляпах, с кружевными воротниками, ослепительно белыми на фоне застегнутых до горла черных камзолов.

Двое мужчин встали из кресел в зале совещаний, приветствуя братьев. Полковник Кайзер был в походном мундире, который сам для себя изобрел. Мундир из алой парчи с перевязями на обоих плечах, синей и золотой. Его солидный стан опоясан ремнем, украшенным золотыми медальонами, а рукоять рапиры выложена полудрагоценными камнями. На груди – три большие бриллиантовые звезды. Самая большая из них – орден Святого Николая. Голенища начищенных сапог поднимаются выше колен. На голове шляпа с широкими полями, увенчанная плюмажем из страусовых перьев.

Губернатор ван де Виттен, напротив, в темном костюме, который служит большинству высших чиновников ВОК почти мундиром: черная бархатная шапочка, плотно облегающая голову, воротник из фламандских кружев и черная застегнутая на все пуговицы куртка. Худые ноги затянуты в черные шелковые чулки, а башмаки с квадратными носами украшены серебряными пряжками.

– Господа, – сказал губернатор с мрачным бледным лицом, – вы оказываете нам честь своим посещением.

– Это честь для нас. Мы пришли, как только получили ваше приглашение, – сказал Том, и братья одновременно поклонились. Том был одет в костюм из темного тонкого сукна с шелковистой отделкой, простой, но безупречно скроенный, работы лондонских портных. Дориан – в зеленом шелковом халате и просторных шароварах. Его сандалии – из кожи верблюда, а тюрбан соответствует по цвету халату и закреплен застежкой с бриллиантом. Короткая рыжая борода, аккуратно подстриженная и расчесанная, ничуть не похожа на роскошную, в серебряных прядках, бороду Тома. Никто, глядя на них, не догадался бы, что они братья. Вперед вышел полковник Кайзер, и братья снова поклонились.

– Как всегда, к вашим услугам, полковник, – сказал Том.

– Салям алейкум, полковник, – подхватил Дориан. Хотя в Хай-Уэлде, среди семьи, он об этом часто забывал, но за пределами ближнего круга, особенно в таких формальных обстоятельствах, он любил напомнить миру, что он приемный сын султана абд Мухаммада аль-Малика, калифа Маската. – Да пребудет с вами мир, полковник. – И добавил по-арабски так, словно это была часть приветствия: – Мне не нравится физиономия толстяка. Так улыбается тигровая акула.

Сказано это было исключительно для Тома: Дориан знал, что никто в комнате не понял ни слова из того, что он сказал.

Губернатор ван де Виттен указал на два кресла напротив своего, на другом краю блестящей поверхности стола.

– Господа, прошу садиться.

Он хлопнул в ладоши, и тут же возникла небольшая процессия малайских рабов с серебряными подносами с едой и кувшинами с вином и крепкими напитками.

Пока их обслуживали, губернатор и гости продолжали обмениваться комплиментами и незначительными репликами. Том и Дориан бросили всего один взгляд на загадочный предмет, лежавший перед ними на столе. Он был накрыт бархатной тканью, вышитой бисером. Том легко нажал на колено Дориана. Тот не посмотрел на него, но незаметно коснулся носа – сигнал, что он тоже заметил этот предмет. За долгие годы они стали так близки, что в случае необходимости легко читали мысли друг друга.

Наконец рабы, пятясь, вышли из зала совещаний, и губернатор повернулся к Тому.

– Минхеер Кортни, вы уже обсуждали с полковником Кайзером безответственное и достойное порицания поведение вашего сына Джеймса Арчибальда Кортни.

Том напрягся. И хотя ожидал этого, приготовился к продолжению. «Что еще придумал Кайзер?» – гадал он. Как указал Дориан, лицо у Кайзера было самодовольное и злорадное. Вслух он ответил:

– Действительно, губернатор, я помню нашу беседу.

– Вы заверили меня, что не одобряете поведение вашего сына, его вмешательство в осуществление правосудия, похищение арестантки и кражу собственности ВОК.

– Я хорошо это помню, – торопливо заверил Том, стремясь прекратить перечень обвинений в адрес Джима.

Однако ван де Виттен безжалостно продолжал:

– Вы заверили меня, что сообщите о местонахождении сына, как только оно станет вам известно. Вы обещали сделать все, что в ваших силах, и привести в крепость его и осужденную Луизу Левен, чтобы они лично ответили передо мной за свои преступления. Разве мы не договорились об этом?

– Да, договорились, ваше превосходительство. Я также припоминаю, что в доказательство искренности своих намерений и для компенсации ущерба, причиненного ВОК, я заплатил вам двадцать тысяч гульденов золотом.

Губернатор не обратил внимания на это нарушение приличий. Он официально не зарегистрировал это поступление, десять процентов которого пошли полковнику Кайзеру, а остальное – в его собственный кошелек. Он продолжал говорить, и лицо его становилось все печальнее.

– У меня есть основания считать, минхеер Кортни, что вы нарушили условия нашей сделки.

Том вскинул руки в театральном жесте недоуменного удивления, но не стал вслух отрицать обвинение.

– Хотите, чтобы я доказал сказанное? – спросил ван де Виттен, и Том осторожно кивнул. – Поскольку в этом деле меня официально представляет полковник Кайзер, я попрошу его рассказать, что он обнаружил. – Он посмотрел на полковника. – Не будете вы так любезны просветить этих господ?

– Конечно, ваше превосходительство, это мой долг и право.

Кайзер наклонился над столом и коснулся загадочного предмета под бархатом с бисером. Все взгляды устремились туда. Кайзер издевательски отвел руку и снова сел в кресло.

– Позвольте спросить вас, минхеер Кортни: в последние три месяца какой-нибудь фургон, принадлежащий вам или вашему брату, – он кивком указал на Дориана, – покидал пределы колонии?

Том немного подумал и повернулся к брату.

– Что-то не припомню. А ты, Дорри?

– Ни один фургон не получал разрешения ВОК уйти из колонии, – аккуратно обошел Дориан ответ на вопрос.

Кайзер снова наклонился над столом, но на сей раз снял ткань, и все увидели сломанную спицу колеса.

– На дереве клеймо вашей компании?

– Где вы это нашли? – изобретательно спросил Том.

– Офицер ВОК нашел это у следа четырех фургонов в верховьях реки Гариеп. Фургоны направлялись на север, в дикую местность.

Том покачал головой.

– Не могу это объяснить. – Он потянул себя за бороду. – А ты, Дориан?

– В прошлом году в марте мы продали фургон охотнику-готтентоту. Как же его звали? Умпи? Он сказал, что будет искать слоновую кость в пустынных местах.

– Клянусь небесами! – воскликнул Том. – Я совсем забыл об этом.

– У вас есть расписка на продажу? – раздраженно спросил Кайзер.

– Старина Умпи не умеет писать, – ответил Дориан.

– Что ж, проясним ситуацию. Вы никогда не выезжали за пределы колонии с четырьмя тяжело груженными фургонами и не передавали эти фургоны беглецу от правосудия Джеймсу Кортни? И не содействовали его бегству за пределы колонии без разрешения ВОК? Вы это утверждаете?

– Совершенно верно.

Том, не отводя взгляда, смотрел в глаза полковнику. Кайзер торжествующе улыбнулся и взглянул на губернатора ван де Виттена, прося разрешения продолжить. Губернатор кивнул, и Кайзер снова хлопнул в ладоши. Двойные двери распахнулись, и два капрала в мундирах ВОК втащили какого-то человека.

Сначала ни Том, ни Дориан его не узнали. На человеке были только штаны, покрытые запекшейся кровью и собственными высохшими экскрементами. Ногти на его ногах и руках были выдернуты кузнецкими щипцами. Спина от ударов хлыста превратилась в сплошное кровавое месиво. Лицо страшно распухло. Один глаз совершенно закрылся, второй смотрел из узкой пурпурной щели.

– Прекрасное зрелище, – улыбнулся Кайзер. Губернатор ван де Виттен поднес к носу маленькое саше с ароматными травами и цветочными лепестками. – Прошу прощения, ваше превосходительство. – Кайзер заметил этот жест. – Приходится так обращаться с животными. – Он снова повернулся к Тому. – Вы, конечно, знаете этого человека. Это один из ваших возчиков.

– Сонни! – Том вскочил было, но снова опустился в кресло. Дориан выглядел расстроенным. Сонни один из его лучших работников, когда трезв. Его уже с неделю не было видно в Хай-Уэлде, но все считали, что у него один из периодических запоев, после которых он всегда появлялся окруженный запахом дешевого бренди и еще более дешевых женщин, и раскаивался, извинялся и клялся могилой отца, что это больше не повторится.

– Да! – сказал Кайзер. – Вы его знаете. Он рассказывал нам любопытные подробности о передвижениях – ваших и других членов семьи. Он говорит, что в прошлом сентябре два ваших фургона, которые вел сын минхеера Дориана Кортни Мансур, отправились по прибрежной дороге на север. Я подтверждаю это, потому что сам повел за этими фургонами отряд моих людей. Теперь я знаю, что это было проделано, чтобы отвлечь мое внимание от других, более значительных событий. – Кайзер взглянул на Дориана. – Мне жаль, что такой прекрасный парень, как Мансур, был вовлечен в эту гнусность. Ему это тоже даром не пройдет.

Он сказал это небрежно, но угроза прозвучала вполне явственно.

Братья Кортни молчали. Том не смотрел на Сонни, опасаясь утратить самообладание и сорваться. Сонни был свободолюбив и, несмотря на свое поведение, пользовался уважением; Том считал, что в ответе за него.

Кайзер снова обратился к Тому.

– Этот человек также рассказал нам следующее: как только вы убедились, что два ваших ложных фургона сбили нас с толку и мои войска идут за ними, вы и мефрау Кортни на четырех тяжело груженных фургонах, с большим количеством лошадей и другого скота двинулись к реке Гариеп. Здесь вы в течение нескольких недель ждали, пока с гор к вам не спустились ваш сын Джеймс Кортни и беглая осужденная. Вы передали им фургоны и животных. Они ушли в дикую местность, а вы как ни в чем не бывало вернулись в колонию.

Кайзер откинулся в кресле и сложил руки на пряжке пояса. В комнате было тихо. Потом Сонни крикнул:

– Прости, Клиб! – Говорил он невнятно: губы были разбиты, покрыты полузажившими шрамами; во рту на месте выбитых зубов зияли черные дыры. – Я не хотел им говорить, но они били меня. Сказали, что убьют меня и займутся моими детьми.

– Это не твоя вина, Сонни. На твоем месте так поступил бы любой.

Кайзер улыбнулся и кивнул Тому.

– Вы великодушны, минхеер. Я бы не проявил такого понимания.

Вмешался губернатор ван де Виттен.

– Нельзя ли избавиться от этого негодяя, полковник? – раздраженно спросил он. – От него дурно пахнет, и он запачкал кровью и другими соками мой пол.

– Прошу прощения, ваше превосходительство. Он свое сделал.

По его кивку тюремщики в мундирах вытащили Сонни и закрыли за собой дверь.

– Если назначите залог, я заплачу его и увезу беднягу с собой в Хай-Уэлд, – сказал Том.

– Это предполагает, что вы двое возвратитесь в Хай-Уэлд, – заметил Кайзер. – Но увы, даже если бы это было так, я не позволил бы вам забрать ценного свидетеля. Он должен оставаться в крепостной тюрьме, пока ваш сын Джеймс и сбежавшая арестантка не предстанут перед судом губернатора. – Он расцепил пальцы и наклонился вперед. Улыбка исчезла с его лица, оно стало холодным и жестким, глаза свирепо сверкнули. – И пока не прояснится ваше собственное участие в этом деле.

– Вы арестуете нас? – спросил Том. – На основании неподтвержденного свидетельства готтентотского возчика? – Том взглянул на губернатора ван де Виттена. – Ваше превосходительство, согласно статье 152 Уголовного кодекса, утвержденного Советом в Амстердаме, раб или туземец не могут свидетельствовать против свободного бюргера колонии.

– Вы неправильно выбрали ремесло, минхеер. Ваши знания закона поразительны, – кивнул ван де Виттен. – Спасибо за напоминание о кодексе. – Он встал и, переступая ногами в черных чулках, прошел к одному из витражных окон. Сложил руки на груди и посмотрел на залив. – Я вижу, оба ваши корабля вернулись в порт.

Братья молчали. Ответ был не нужен. Из кабинета губернатора были хорошо видны оба стоявшие на якоре корабля Кортни. Они пришли в конвое два дня назад и еще не разгрузились. «Йоркская дева» и «Дар Аллаха» – прекрасные шхуны. Построены на верфи в Тринкомали по чертежам Тома. Быстрые и послушные, с мелкой осадкой и хорошо вооруженные, отлично подходящие для прибрежной торговли, способные заходить в устья и мелкие заливы опасного и враждебного побережья.

Сара родилась в Йорке, и Том один из кораблей назвал в ее честь. Дориан и Ясмини выбрали имя для своего корабля.

– Прибыльное плавание? – спросил ван де Виттен. – Так я по крайней мере слышал.

Том слегка улыбнулся.

– Мы благодарим Господа за то, что имеем, но были бы рады иметь немного больше.

Ван де Виттен с кислой улыбкой принял шутку и вернулся в свое кресло.

– Вы спрашиваете, арестованы ли вы. Ответ, минхеер Кортни, отрицательный. – Он покачал головой. – Вы столп нашего маленького сообщества, человек безупречной репутации, изобретательный и работящий. Вы платите налоги. Формально вы не вольный голландский бюргер, а гражданин другого государства. Однако вы заплатили за свой вид на жительство и имеете равные с бюргерами права. Мне и в голову бы не пришло арестовать вас.

По выражению лица Кайзера ясно было, что он задумался бы над такой возможностью.

– Благодарю вас, ваше превосходительство. – Том встал, и Дориан последовал его примеру. – Ваше доброе мнение очень много для нас значит.

– Прошу вас, господа. – Ван де Виттен вытянул руки, останавливая их. – Прежде чем вы уйдете, нужно обсудить некоторые незначительные затруднения.

Братья снова сели.

– Я просил бы вас и всех членов вашей семьи не покидать пределы колонии без моего личного позволения, пока дело не разрешится окончательно. Это относится и к вашему сыну Мансуру Кортни, который виновен в том, что сознательно увлек кавалерию ВОК на бесплодные поиски к северным границам колонии. – Он посмотрел на Дориана. – Я ясно выразился?

Дориан кивнул.

– Это все, ваше превосходительство? – спросил Том с преувеличенной вежливостью.

– Нет, минхеер. Вовсе нет. Я решил, что вы должны заплатить номинальную страховку, дабы я был уверен, что вы и члены вашей семьи не покинете пределы колонии.

– И каков залог?

Том напрягся в ожидании.

– Сто тысяч гульденов. – Губернатор обошел стол и налил в их бокалы со спиральными ножками мадеру цвета золота и меда. В комнате повисла тяжелая тишина. – Я учитываю, что вы, как иностранцы, могли не вполне понять меня. – Ван де Виттен вернулся на свое место. – Повторю. Я требую от вас залог в сто тысяч гульденов.

– Это очень большие деньги, – сказал наконец Том.

– Да, думаю, этого достаточно, – кивнул губернатор. – Но это относительно скромная сумма, если учесть прибыль от вашего последнего плавания.

– Мне понадобится время, чтобы собрать такое количество наличными, – сказал Том. Лицо его оставалось почти бесстрастным, возбуждение выдавало лишь слегка дергающееся веко.

– Да, я это понимаю, – согласился ван де Виттен. – Однако, готовясь уплатить залог, не забудьте, что через несколько недель вы должны внести новую плату за право проживания. Было бы неплохо, если бы обе суммы вы заплатили одновременно.

– Еще пятьдесят тысяч гульденов, – сказал Том, пытаясь скрыть отчаяние.

– Нет, минхеер. С учетом этих непредвиденных обстоятельств я вынужден пересмотреть плату за ваш вид на жительство. Я повышаю ее до ста тысяч гульденов.

– Да это разбой! – воскликнул Том, на мгновение теряя выдержку, но сразу опомнился. – Прошу прощения, ваше превосходительство, я беру свои слова обратно.

– Вы должны прекрасно разбираться в делах разбойников, в особенности морских, минхеер Кортни, – печально вздохнул ван де Виттен. – Именно за это преступление был казнен ваш дед. – Он показал за окно. – На площади, прямо под окнами этой комнаты. Молитесь, чтобы другие члены вашей семьи не встретили такой плачевный конец.

Угроза прозвучала неявно, но нависла над собравшимися, как тень виселицы.

Впервые вмешался Дориан.

– Плата в сто тысяч гульденов за вид на жительство и такой же залог разорят нашу компанию.

Ван де Виттен повернулся к нему.

– Думаю, вы все же меня не поняли. Плата за вид на жительство семьи вашего брата сто тысяч гульденов, а за вашу семью – еще сто тысяч. Такая сумма обеспечит вашу благонадежность.

– Триста тысяч гульденов! – воскликнул Том. – Это невозможно.

– Я уверен в обратном, – возразил ван де Виттен. – В крайнем случае вы можете продать свои корабли и содержимое складов. Это даст нужную сумму.

– Продать корабли? – Том вскочил. – Что за безумие? Да ведь они плоть и кровь нашей компании.

– Уверяю вас, это не безумие. – Ван де Виттен покачал головой и улыбнулся полковнику Кайзеру. – Думаю, вы должны объяснить этим господам их положение.

– Конечно, ваше превосходительство. – Кайзер сел на край кресла и повернулся к окну. – Отлично! Как раз можно проиллюстрировать нашу точку зрения.

На берегу под стенами крепости выстроились два взвода солдат ВОК. К их мушкетам были прикреплены штыки, солдаты несли с собой полные ранцы. Зеленые мундиры четко выделялись на белом песке. На глазах у Тома и Дориана солдаты садились в два открытых лихтера у кромки моря, добираясь до кораблей вброд по колено в воде.

– Я предусмотрительно размещаю охрану на борту обоих ваших кораблей, – объявил Кайзер, – исключительно для того, чтобы обеспечить выполнение вами распоряжения губернатора. – Кайзер снова поглубже сел в кресло. – До дальнейшего распоряжения вы оба ежедневно в полдень обязаны являться в крепость, чтобы я убедился, что вы не сбежали из колонии. Конечно, выплатив всю сумму и получив письменное разрешение губернатора, вы будете вправе покидать пределы колонии. Однако боюсь, что вернуться назад вам будет нелегко.

– Пожалуй, мы злоупотребили здешним гостеприимством, – сказал Том и с улыбкой осмотрел собравшихся.

Вся семья сидела в помещении бухгалтерии на складе компании.

Сара Кортни пыталась за строгостью скрыть свое неодобрение, но опущенные ресницы не могли скрыть выражения покорности судьбе. «Он никогда не перестанет меня удивлять, мой муж, – думала Сара. – Он наслаждается обстоятельствами, которые другого привели бы в отчаяние».

– Думаю, Том прав, – сказал Дориан между затяжками кальяна. – Мы, Кортни, все плавали по океанам и путешествовали по континентам. Двадцать лет на одном месте для нас – слишком много.

– Мы говорим о моем доме, – возразила Ясмини, – о месте, где я провела половину жизни, где родился мой единственный сын.

– Мы найдем для тебя и Сары новый дом и дадим вам больше сыновей, если это сделает вас счастливыми, – пообещал Дориан.

– Ты не лучше своего брата, – набросилась на него Сара. – Вам не понять женское сердце!

– Или женский ум, – усмехнулся Том. – Послушай, милая, если мы останемся здесь, ван де Виттен разорит нас. Однажды ты уже вынуждена была все бросить и бежать. Помнишь, как мы в пять минут должны были убраться из форта Провидения, когда за нами гнались люди Заяна аль-Дина?

– Я этого никогда не забуду. Ты выбросил за борт мой клавесин, чтобы разгрузить корабль, когда мы проходили речные отмели.

– Да, но я купил тебе другой.

Все посмотрели на треугольный инструмент, стоящий у внутренней стены комнаты. Сара встала и подошла к нему. Открыла крышку, села за клавесин и заиграла начальные такты «Испанок». Том напевал припев.

Неожиданно Сара захлопнула крышку и встала. В ее глазах стояли слезы.

– Это было давно, Том Кортни; я тогда была молодой и глупой.

– Молодой? Да. Глупой? Ты никогда не была глупой.

Том подошел к ней и обнял за плечи.

– Том, я слишком стара, чтобы все начинать заново, – прошептала она.

– Вздор. Ты как никогда молода и сильна.

– Мы станем бедняками, – жаловалась Сара. – Нищими бездомными бродягами.

– Если ты так считаешь, ты знаешь меня хуже, чем думаешь.

По-прежнему обнимая жену, он взглянул на брата.

– Покажем им, Дорри?

– Если не покажем, мира не будет, – пожал плечами Дориан. – Наши женщины сварливы и придирчивы.

Ясмини приподнялась и дернула его за курчавую рыжую бороду.

– Я всегда была тебе покорной мусульманской женой, аль-Салил. – Она назвала мужа его арабским именем – Обнаженный Меч. – Как ты смеешь обвинять меня в непочтительности? Немедленно откажись от своих слов, иначе будешь лишен всех прав и привилегий до следующего Рамадана.

– Ты прекрасна, полная луна моей жизни. И с каждым днем становишься все прекрасней и покорней.

– Принимаю это как извинение.

Она улыбнулась, и ее большие темные глаза сверкнули.

– Хватит! – приказал Том. – Спор разрывает нашу семью и наши сердца. – Все рассмеялись, даже женщины, и Том воспользовался преимуществом. – Вы знаете, что мы с Дорианом никогда не были так глупы, чтобы доверять этим разбойникам и ворам, из которых набирают губернаторов ВОК.

– Мы всегда знали, что в колонии нас едва терпят, – продолжил Дориан. – Голландцы смотрят на нас как на дойных коров. За последние двадцать лет они досуха выдоили наше вымя.

– Ну, не совсем досуха, – заметил Том и прошел к шкафу в конце комнаты, доходившему до потолка. – Помоги, брат, – сказал он, и Дориан подошел. Шкаф, забитый тяжелыми переплетенными в кожу томами, был поставлен на ролики, искусно скрытые под темными деревянными бортами. Под нажимом братьев шкаф под протестующий скрип роликов отъехал в сторону и открыл маленькую дверь в задней стене, забранную железными прутьями с огромным висячим замком.

Том снял книгу, на переплете которой золотом было вычеканено «Чудовища южных океанов». Открыл переплет: внутри, в особом углублении, лежал ключ.

– Принеси лампу, – сказал он Саре, открывая замок и отодвигая железные прутья.

– Как ты мог скрывать это от нас все годы? – спросила Сара.

– С большим трудом.

Том взял ее за руку и провел в маленькую комнату размерами с большой шкаф. Дориан и Ясмини последовали за ними. В комнате едва хватило места для них и аккуратной груды небольших деревянных ящиков у дальней стены.

– Семейное состояние, – объяснил Том. – Прибыль за двадцать лет. Мы были недостаточно смелы, а может, у нас хватало здравого смысла не доверять полностью банку в Батавии, который принадлежит нашим старым друзьям в Амстердаме – компании ВОК.

Он открыл верхний ящик, до краев заполненный небольшими холщовыми мешочками. И передал каждой женщине по мешочку.

– Какой тяжелый! – воскликнула Ясмини, едва не уронив свой.

– Тяжелее не бывает, – согласился Том.

Открыв мешочек, Сара ахнула.

– Золотые монеты? Все три ящика полны золота?

– Естественно, моя дорогая. Расходы мы оплачиваем серебром, а прибыль держим в золоте.

– Том Кортни, ты темная лошадка. Почему ты никогда не говорил нам об этом сокровище?

– До сих пор не было причины. – Он рассмеялся. – Это знание заставило бы тебя тревожиться, а сейчас снимает камень с твоего сердца.

– Сколько вы с белкой Дорри запасли здесь? – спросила Ясмини.

Том по очереди постучал костяшками по каждому ящику.

– Похоже, все три полны. Это большая часть наших сбережений. Вдобавок у нас есть неплохая коллекция сапфиров с Цейлона и бриллиантов из знаменитой шахты Коллур на реке Кришны в Индии. Все камни крупные и чистой воды. Если и не королевская сокровищница, то для раджи подходит. – Он усмехнулся. – По правде сказать, и это не все. Оба наши корабля тяжело нагружены ценными товарами.

– Не говоря уже о двух взводах солдат ВОК на борту, – ядовито сказала Сара, выходя из тайной сокровищницы.

– Это представляет любопытную проблему, – согласился Том, закрывая дверь. Дориан помог ему вернуть на место шкаф с книгами. – Но ее можно решить. – Он сел на прежнее место и похлопал по соседнему стулу. – Садись рядом, Сара Кортни. Мне понадобится твой острый ум и знаменитая эрудиция.

– Полагаю, пора пригласить на семейный совет Мансура, – предложил Дориан. – Он достаточно взрослый, и, что еще важнее, жизнь его изменится так же решительно, как наша, когда мы отплывем из Столового залива. Вероятно, расставание с домом детства его огорчит.

– Хорошо! – согласился Том. – Но сейчас быстрота – самое главное. Наш исход должен застать ван де Виттена и Кайзера врасплох. Они не ждут, что мы бросим Хай-Уэлд со всем, что в нем есть. Нужно многое сделать, но мы должны установить себе границы. – Он взглянул на Дориана. – Три дня?

– Нелегко будет. – Дориан задумчиво нахмурился. – Но да, через три дня мы можем быть готовы к отплытию.

* * *

Эти три дня были заполнены лихорадочной деятельностью, тщательно скрываемой от остального мира. Было важно, чтобы даже самые доверенные слуги не знали об истинных намерениях хозяев. Верность не обязательно означает скрытность: служанки – известные сплетницы, а горничные того хуже. У многих были романтические связи с мужчинами в поселке, в том числе с солдатами и младшими офицерами в крепости. Чтобы развеять подозрения, Сара и Ясмини говорили, что сортировка и упаковка одежды – обычная сезонная чистка в этом разбросанном хозяйстве. В бухгалтерии Том и Дориан подвели годовой баланс на три месяца раньше, чем обычно.

В заливе стоял английский корабль из Восточной Индии, его капитан был давним верным другом Тома. Они вели дела уже двадцать лет. Том пригласил его на обед, на котором взял с него клятву хранить тайну и рассказал о своих планах покинуть Добрую Надежду. Потом продал ему все содержимое своего склада в Хай-Уэлде за часть настоящей цены. В ответ капитан пообещал не вступать во владение до тех пор, пока корабли Кортни не покинут залив. Деньги он обещал внести на счет ТКБК в банке Коттса на Пиккадилли сразу по возвращении в Лондон.

Земля и здания Хай-Уэлда приносили ВОК постоянную ежегодную ренту. Минхеер ван де Вельде, другой процветающий бюргер колонии, многие годы назойливо упрашивал Тома и Дориана продать ему поместье.

После полуночи братья, одетые в черное, с лицами, закрытыми полями шляп и высокими воротниками плащей, подъехали к его поместью на берегах Черной реки и постучали в ставни спальни ван де Вельде. После первоначальной тревоги, гневных криков и угроз хозяин вышел в ночной рубашке, размахивая заряженным коротким ружьем. Он фонарем осветил их лица.

– Во имя собаки, это вы! – воскликнул он и провел их в свою бухгалтерию. Когда первые лучи рассвета озарили небо и голуби заворковали на дубах у окон, они договорились и пожали друг другу руки. Том и Дориан подписали документ о продаже Хай-Уэлда, и ван де Вельде, торжествующе улыбаясь, передал им кредитное неотменяемое письмо в адрес банка Батавии за сумму вполовину меньше той, что готов был отдать несколько месяцев назад.

В вечер намеченного отплытия, когда солнце зашло, стемнело и со стен крепости их невозможно было увидеть, Мансур с небольшим отрядом поплыл к стоящим на якоре кораблям. На борту каждого Кайзер разместил по шесть солдат-готтентотов во главе с капралом. Проведя пять дней на кораблях, раскачивающихся под крепким юго-восточным ветром, те солдаты, что не лежали в морской болезни, страдали от скуки и совсем не интересовались своим делом. Вдобавок они видели огни таверн на берегу, а через пространство темной, продуваемой ветром воды к ним доносились обрывки песен и пьяных свар.

Прибытие Мансура внесло приятное разнообразие, и солдаты столпились у борта, обмениваясь с гребцами шутками и дружескими оскорблениями. Мансур был любимцем готтентотской общины колонии. Его прозвали Шпехт – Дятел – за яркие волосы на голове.

– Тебе нельзя подниматься на борт, Шпехт, – строго сказал капрал. – Приказ полковника Кайзера. Никаких посетителей.

– Не волнуйся, я не собираюсь подниматься на борт. Не хотел бы, чтобы меня видели в обществе таких головорезов! – крикнул в ответ Мансур.

– Как скажешь, старина Шпехт, но что ты тогда здесь делаешь? Учил бы девушек в деревушке вышивать.

Капрал захохотал собственной шутке. Слово naai имело два значения: не только шить, но и совокупляться. Рыжие волосы и красота Мансура делали его неотразимым для прекрасного пола.

– Сегодня мой день рождения, – ответил Мансур, – и я привез вам подарок. – Он пнул бочонок капского бренди, лежавший на дне шлюпки. – Спускай грузовую сеть.

Все торопливо принялись за дело, и бочонок уплыл на палубу.

Капитан «Дара Аллаха», мусульманин, вышел из своей каюты, чтобы не допустить дьявольский напиток, запрещенный пророком, на свой корабль.

– Да будет мир с тобой, Батула, – сказал ему по-арабски Мансур. – Эти люди мои друзья.

Батула в прошлом был копьеносцем Дориана, когда они сражались в пустыне; они много лет провели вместе, и связь между ними была прочней железа. Батула знал Мансура со дня его рождения. Он сразу узнал его голос и смягчился. Он утешал себя тем, что экипаж состоит из правоверных; в отличие от солдат-каффиров, их не соблазнит напиток сатаны.

Капрал готтентотов выбил затычку из бочки и подставил оловянную кружку. Сделал глоток крепкого пойла и шумно выдохнул через нос.

– Yis moar! – воскликнул он. – Dis kkerl! Прекрасно!

Его солдаты передавали друг другу полные кружки, а капрал пожалел о проявленной строгости и крикнул вниз Мансуру:

– Эй, Шпехт! Поднимайся на борт. Выпьем вместе!

Мансур виновато развел руками, и шлюпка направилась ко второму кораблю.

– В другой раз! – крикнул Мансур. – Мне еще надо отвезти подарок людям на «Йоркской деве».

Мужья строго приказали Саре и Ясмини ограничить багаж двумя большими дорожными сундуками. Том категорически запретил Саре брать на корабль клавесин. Но как только мужья оказались заняты в другом месте, добрые жены велели слугам погрузить в коляску десять заранее приготовленных больших ящиков, и клавесин поставили на верх перегруженного экипажа. Колеса коляски просели под тяжестью груза.

– Сара Кортни, ты меня поражаешь. Не знаю, что сказать.

Вернувшись, Том Кортни увидел проклятый инструмент.

– Тогда ничего не говори, Том. А когда построишь мне обещанный новый дом, я сыграю тебе «Испанок» так, что заслушаешься.

Это была его любимая песня, и Том в гневе отправился присматривать за погрузкой остальных экипажей.

В этот последний час известие об их отъезде никак не могло вовремя достичь ушей полковника Кайзера, чтобы он смог вмешаться, поэтому, собрав слуг, Том и Дориан сообщили им, что семья навсегда покидает Хай-Уэлд. На борту двух кораблей не было места для всех слуг поместья и освобожденных рабов. Те, кого выбрали для отплытия с семьей, получили право отказаться и остаться в колонии. Никто не отказался. Им дали час собрать пожитки. Те, что оставались, печальной группой стояли в конце широкой веранды. Женщины тихо плакали. Все члены семьи Кортни прошли вдоль ряда знакомых лиц, поговорили с каждым человеком и обняли его. Том и Дориан передали каждому по кошельку, а также документ об освобождении от рабства и увольнении со службы вместе с похвальными рекомендациями.

– Где Сузи? – спросила Сара, дойдя до конца ряда и оглядываясь в поисках одной из старших служанок. Сузи была замужем за погонщиком фургонов Сонни, который все еще находился в тюрьме крепости.

Остальные слуги удивленно переглядывались.

– Сузи была здесь, – ответил один. – Я видел ее в конце веранды.

– Вероятно, ее потрясло известие о нашем отъезде, – предположила Ясмини. – Я уверена, она опомнится и захочет проститься с нами.

Дел было столько, что Саре пришлось забыть об исчезновении Сузи.

– Она не уйдет, не сказав нам ни слова, – решила она и отправилась проверять, готова ли коляска с ее сокровищами к отъезду на берег.

К тому времени как фургоны были готовы выехать из поместья, взошла луна. Она осветила Сузи, торопливо шагавшую по дороге в крепость. На голову женщина набросила шаль и прикрыла ею нижнюю часть лица. Ее лицо вымокло от слез, и на ходу она говорила себе: «Они не думают обо мне и Сонни. Нет, они оставляют моего мужа в руках буров, чтобы его пытали и убили. И бросают меня с тремя малышами, чтобы мы умирали с голоду, когда они будут далеко». Двадцать лет доброго отношения Сары Кортни выскользнули из ее памяти, и Сузи плакала при мысли о жесткости своих работодателей.

Она пошла быстрее. «Что ж, если они не думают о нас с Сонни и о наших детях, почему я должна думать о них? – Она говорила все решительнее. – Я договорюсь с бурами. Если они выпустят из тюрьмы Сонни, я скажу им, что делают сегодня Клиб и его жена».

Сузи не стала тратить время на поиски полковника Кайзера в крепости. Она направилась прямо к маленькому домику за огородами компании. Все члены готтентотской общины были тесно связаны друг с другом, а Шала, постоянная женщина полковника, была младшей племянницей Сузи. Связь с полковником ставила Шалу на важное место в семье.

Сузи постучала в ставни задней комнаты. После некоторой возни в темной спальне за ставнями загорелась лампа, и Шала сонно спросила:

– Кто там?

– Шала, это я, Сузи Танник.

Шала открыла ставни. Свет лампы падал на ее нагое тело; когда она наклонилась, через подоконник свесились груди цвета меда.

– Тетя? Который час? Что тебе нужно в такое время?

– Он здесь, девочка? – Вопрос был лишним: храп полковника в темной комнате напоминал дальний гром. – Разбуди его.

– Он побьет меня, если я его разбужу, – возразила Шала. – И тебя тоже, он изобьет и тебя.

– У меня для него важная новость, – выпалила Сузи. – Когда он услышит, он наградит нас обеих. От этого зависит жизнь твоего дяди Сонни. Буди немедленно.

Когда цепочка фургонов выехала из поместья и направилась к берегу моря, даже те, кто не ехал с семьей, пошли следом за ней. Добравшись до берега, они помогли перегрузить багаж в лихтеры, которые уже ждали на краю прибоя. Прежде чем все фургоны спустились с дюн, обе лодки были тяжело загружены.

– В такой прибой мы рискуем перевернуться, если возьмем больше, – решил Том. – Мы с Дорианом отвезем этот груз на корабли и позаботимся об охране. – Он повернулся к Саре и Ясмини. – Если бренди Мансура их усыпило недостаточно, на борту может подняться шум. И я не хочу, чтобы вы в этом участвовали. Ждите здесь, и я отвезу вас на корабли в следующий заход.

– Тележка с нашим багажом еще не подошла.

Сара тревожно всматривалась в темные дюны.

– Скоро будет, – заверил ее Том. – Пожалуйста, ждите здесь, не уходите с Ясси бродить бог знает где. – Он обнял ее и прошептал на ухо: – И я был бы тебе очень обязан, если бы ты хоть раз сделала, как я прошу.

– Как ты можешь так дурно думать о своей бедной жене? – прошептала она в ответ. – Иди. Когда вернешься, я буду здесь. Верная, как золото.

– И вдвое прекрасней, – добавил он.

Мужчины сели в лихтеры и взялись за весла. Прибой был сильный, а лодки тяжело нагружены. Брызги сразу промочили всех насквозь. Когда наконец оказались в более спокойной воде рядом с «Даром Аллаха», никто не окликнул их с борта. Том поднялся по лестнице на корабль, Дориан и Мансур – следом за ним. Они обнажили оружие, готовые к нападению солдат ВОК, но у трапа их ждал только капитан Батула.

– Да пребудет с вами Господень мир, – с глубоким уважением приветствовал он владельцев корабля. Дориан тепло обнял его. Том прошел к трапу и спустился по нему. В кабине пахло спиртом и другими, менее приятными вещами. Солдаты ВОК во главе с капралом спали в лужах собственной рвоты.

Том спрятал саблю.

– Эти джентльмены на какое-то время вполне счастливы. Свяжите их, и пусть отдыхают, пока мы не будем готовы отплыть. Надо перенести на борт ящики с золотом и остальной груз.

Как только ящики с золотом оказались в безопасности в главной каюте, Том оставил Дориана и Мансура присматривать за разгрузкой лихтера. А сам на втором лихтере поплыл к «Йоркской деве». Солдаты ВОК здесь были не в лучшем состоянии, чем их товарищи на «Даре Аллаха».

– Солнце встает в восемь, и к тому времени мы уже должны быть в океане, – сказал Том Кумре, капитану-арабу. – Как можно быстрей подними груз на борт.

Экипаж принялся за работу. Когда поднимали последний тюк, Том взглянул на второй корабль и увидел, что Дориан прикрепил к мачте «Дара Аллаха» фонарь – сигнал, что первый лихтер разгружен и возвращается на берег за женщинами и остальным грузом.

Как только все тюки были уложены, Том приказал экипажу перенести солдат ВОК с юта и, связанных, как цыплят, погрузить в ожидающий у борта лихтер. К этому времени к некоторым из них вернулось сознание, но из-за кляпов и связанных рук и ног они могли выражать свое негодование только закатывая глаза.

Оттолкнулись от борта корабля, и Том взял руль и направил лихтер к берегу вслед за лодкой Дориана. Подплывая, они увидели, что лихтер Дориана уже на песке, но никто возле него не работает на погрузке. Толпа взбудораженных слуг собралась у подножия дюн. Том спрыгнул в мелкую воду и вброд добрался до берега. Он побежал по песку и увидел, что Дориан спорит с главным возчиком.

– Что случилось? – И тут он увидел, что Сары и Ясмини нет. – Где женщины?

– Этот олух позволил им вернуться, – раздраженно ответил Дориан.

– Вернуться? – Том замер и посмотрел на брата. – Как – это вернуться?

– Тележка с их багажом застряла в дюнах. Ось сломалась. Сара и Ясмини повели туда пустые фургоны за грузом.

– Сумасшедшие! – взорвался Том и с огромным усилием взял себя в руки. – Хорошо, надо исправить положение. Мансур, пусть пленников перенесут на песок выше границы прилива. Не развязывайте их. Пускай их утром найдет Кайзер. Потом погрузите остальные товары в первый лихтер. – Он показал на остававшиеся на песке ящики и корзины. – Отправь их на корабли с экипажем с «Йоркской девы». Слава Богу, золото мы перевезли в первом лихтере.

– Что мне делать потом? – спросил Мансур.

– Оставайся здесь, на причале. Жди вторую лодку. Будь готов к погрузке, как только мы вернемся с женщинами. – Мансур побежал выполнять распоряжения, а Том снова повернулся к Дориану. – Пойдем, брат, надо вернуть этих милых кур в клетку.

Они пошли к лошадям.

– Высвободи саблю, Дорри, и убедись, что твои пистолеты заряжены. Мне такой поворот совсем не нравится, – сказал Том, когда они садились верхом. Он и сам последовал собственному совету: высвободил голубую шпагу из ножен, достал из кобуры на седле пистолеты, проверил их и сунул обратно.

– Вперед! – сказал он, и они вдвоем поскакали по песчаной дороге. Том в любой миг ожидал увидеть застрявшую коляску, но даже когда они спустились с дюн и двинулись по дороге к поместью, ничего не увидел.

– Если коляска отъехала недалеко, – сказал Дориан, – нельзя винить возчика. Она застряла из-за горы женского багажа.

– Надо было грузить все в большой фургон.

– Женщины не хотели, – напомнил Дориан. – Не хотели, чтобы их сокровища смешивались с обычными вещами.

– Не вижу причин для смеха, брат. Время уходит.

Том посмотрел на восточную часть неба: рассвет еще не заметен.

– Вот они!

Они увидели впереди свет фонарей и темные очертания фургона рядом с меньшими – опрокинутой тележки. Всадники погнали лошадей галопом. И когда подъезжали, на дорогу с фонарем в руке вышла Сара, Ясмини – рядом с ней.

– Ты как раз вовремя, муж мой, – рассмеялась Сара. – Все уже благополучно погружено в фургон.

И тут Том увидел, как возчик взмахивает длинным хлыстом, готовясь стегнуть по спинам быков.

– Убери руки, Хенни, проклятый придурок! Хлопок услышат в крепости. Ты приведешь сюда полковника и его людей, как голодных львов.

Хенни виновато опустил хлыст; он и его помощники пошли рядом с быками, похлопывая их по спинам и заставляя двигаться. Фургон неуклюже покатил к берегу. На самом верху груды вещей раскачивался клавесин. Том сердито посмотрел на него.

– Чтоб он упал и разбился на тысячу кусков! – проворчал он.

– Я делаю вид, что ничего не расслышала, – сказала Сара, – потому что знаю: ты говорил несерьезно.

– Садись за мной, милая. – Том наклонился в седле, чтобы подсадить ее. – Я отвезу тебя на берег, и ты мигнуть не успеешь, как окажешься на борту.

– Благодарю от всего сердца, но нет, я предпочитаю остаться с фургоном и проследить, чтобы с моим багажом больше ничего не случилось.

Том раздраженно ударил переднего быка ножнами шпаги.

Они добрались до склона первой дюны, Том оглянулся и почувствовал уколы тревоги. Вокруг поместья, где совсем недавно было совершенно темно, горели огни.

– Взгляни-ка на это, брат, – сказал он тихо Дориану. – Что скажешь?

Дориан повернулся в седле.

– Всадники с факелами. Идут по холму со стороны колонии. Большой отряд, движется колонной. Должно быть, кавалерия.

– Кайзер! – согласился Том. – Стефанус Кайзер! Больше некому. Каким-то образом пронюхал, что происходит.

– Как только он поймет, что в поместье нас нет, тут же отправится на берег.

– Он догонит нас раньше, чем мы сможем погрузить багаж в лодки, – согласился Том. – Надо бросить фургон и уходить на берег.

Он поскакал назад, туда, где рядом с упряжками шли Сара и Ясмини. Они сорвали ветки с кустов у дороги и помогали возчикам подгонять быков.

– Гасите лампы. Кайзер пришел! – крикнул Том Саре и показал назад. – Скоро он погонится за нами.

– Бросайте фургон. Надо бежать, – поддержал его Дориан.

Сара рукой прикрыла стекло лампы и задула ее. Потом повернулась к мужу.

– Ты не можешь точно знать, что это Кайзер, – вызывающе сказала она.

– Кто еще поведет в это время ночи отряд кавалерии к Хай-Уэлду?

– Он не знает, что мы направляемся на берег.

– Он, может, толст, но это не делает его слепым или глухим. Конечно, он пойдет за нами.

Сара покачала головой.

– Уже близко. Мы доберемся до берега раньше его.

– Груженый фургон и быки против кавалерии? Не мели чушь, женщина!

– Тогда ты должен что-нибудь придумать, – сказала она, ни секунды не колеблясь. – Ты всегда придумываешь.

– Да, я уже придумал. Садись за мной, и мы поскачем так, словно дьявол дышит нам в спину.

– А он дышит, – подхватил Дориан и обратился к Ясмини: – Давай, дорогая, убираться отсюда.

– Можешь идти, Ясси, – сказала Сара, – а я останусь.

– Я не могу тебя бросить, Сара, мы слишком давно вместе. Я остаюсь с тобой. – Ясмини подошла к ней поближе. Они непреодолимой стеной встали перед мужчинами. Том еще немного помедлил, потом повернулся к Дориану.

– Если я что-то и усвоил в жизни, так это. Их не сдвинешь. – Он достал из кобуры на луке седла пистолеты. – Проверь заряд, Дориан. – Повернулся к Саре и строго сказал ей: – Из-за тебя нас всех убьют. Может, тогда ты будешь довольна. Торопитесь. Когда доберетесь до берега, вас будет ждать Мансур с лихтером. Грузите багаж и будьте готовы отчалить. Когда вы увидите нас с Дорри в следующий раз, мы будем очень спешить.

Он уже собирался отъехать, но ему в голову пришла неожиданная мысль. Наклонившись, он снял со скобы позади фургона запасную цепь. Такая цепь была в каждом фургоне; ее использовали, если упряжку нужно было удвоить.

– Что ты собираешься с ней делать? – спросил Дориан. – Добавочная тяжесть для твоей лошади.

– Может, ничего. – Том прикрепил цепь к луке седла. – Но с другой стороны, может пригодиться.

Последний раз призвав жен как можно быстрее добраться до берега, они оставили фургон и поскакали вверх по холму. Чем ближе они подъезжали, тем ярче факелы освещали происходящее. На краю загона, на самой границе поместья, они спешились и провели лошадей в глубокой тени под деревьями. Сразу стало видно, что всадники – солдаты в мундирах. Многие спешились и с саблями наголо бегали по комнатам. Тому и Дориану отчетливо были видны их лица.

– Вон Кайзер, – воскликнул Дориан, – и, клянусь бородой пророка, с ним Сузи.

– Вот кто предатель, – мрачно сказал Том. – Почему она нас предала?

– Иногда невозможно объяснить предательство тех, кого любишь и кому доверяешь, – ответил Дориан.

– Кайзер не станет долго обыскивать поместье, – сказал Том, развязывая сыромятный ремень, которым крепилась к луке его седла цепь. – Вот что ты должен сделать, Дорри.

Он быстро объяснил свой план. Дориан мгновенно ухватил его суть.

– Ворота главного крааля, – согласился он.

– Когда закончишь, оставь их открытыми, – предупредил Том.

– У тебя ум дьявола, брат Том, – усмехнулся Дориан. – В такие минуты я рад, что мы на одной стороне.

– Иди быстрей, – сказал Том. – Кайзер уже обнаружил, что конюшня пуста и птичка улетела.

Он сознательно смешал метафоры.

Дориан оставил Тома под деревьями и поехал по развилке, которая вела к главному загону для скота над лагуной. Том заметил, что Дориан едет по обочине, где густая трава заглушает стук копыт. Он смотрел Дориану вслед, пока тот не исчез в темноте, потом переключил внимание на то, что происходит у строений Хай-Уэлда.

Солдаты прекратили поиски и торопливо возвращались к своим лошадям. На передней веранде поместья Сузи стояла перед Кайзером, который гневно кричал на нее. Гневный тон был отчетливо различим, но Том стоял слишком далеко, чтобы разбирать слова.

«Наверное, у Сузи приступ угрызений совести», – подумал Том, глядя, как Кайзер ударил женщину по лицу хлыстом для верховой езды. Сузи упала на колени, и Кайзер снова изо всей силы ударил ее по плечам. Сузи с воплем показала в сторону дюн.

Кавалеристы быстро сели в седла и колонной двинулись вслед за Кайзером. При свете их факелов Том наблюдал, как они приближаются к загону. Звон упряжи, стук сабель в ножнах и карабинов становился все громче. Когда они были так близко, что слышно стало дыхание лошадей, Том пришпорил свою лошадь и выскочил из темноты на середину дороги.

– Кайзер, коварный мешок сала! Будь проклято твое черное сердце, и сифилис на твои ссохшиеся гениталии! – закричал он. Кайзер был так ошеломлен, что остановил лошадь. Всадники за ним натыкались друг на друга. На мгновение в колонне воцарилась суматоха.

– Ты никогда меня не возьмешь, Кайзер, большой круглый сыр! Особенно на осле, который заменяет тебе лошадь.

Том поднял двуствольный пистолет и прицелился в полковника чуть выше плюмажа из страусовых перьев. Пуля просвистела над ним, и Кайзер пригнулся.

Том повернул лошадь и поскакал по дороге к краалю. Сзади он услышал ответный пистолетный выстрел и яростный крик Кайзера:

– Схватите этого человека! За ним! Мне он нужен живым или мертвым! Живым, если удастся, или мертвым, если придется.

Кавалерийский отряд поскакал за Томом. Вокруг, как стая куропаток, вспорхнувших из укрытия, свистели пули из карабинов кавалеристов; Том пригнулся к спине лошади и ослабил повод.

Он оглянулся из-под руки, чтобы определить расстояние до ближайшего преследователя, и, когда увидел, что уходит от погони, чуть замедлил движение, позволяя Кайзеру приблизиться. Возбужденные крики кавалеристов подсказали Тому, что преследователи его видят. Каждые несколько секунд раздавался выстрел, пули пролетали так близко, что Том слышал звук их полета. Одна попала в седло в нескольких дюймах от его ягодицы и с визгом отскочила в ночь. Если бы попала в него, причинила бы серьезную рану, и все было бы кончено.

Хотя Том знал, где ворота, и нарочно отыскивал их в темноте, они показались перед ним совершенно внезапно. Том сразу увидел, что Дориан сделал все, как он просил, и оставил ворота широко раскрытыми. Живая изгородь по обе стороны от ворот высотой по плечо, густая, плотная и вся усеяна острыми шипами. У Тома было лишь одно мгновение, чтобы отвернуть от ворот и направиться к изгороди. Настраивая нажатием колен и рук лошадь на прыжок, Том краем глаза увидел блеск стали. Концы цепи Дориан обернул вокруг воротных столбов, туго натянув ее поперек ворот на уровне пояса.

Том позволил лошади выбрать момент для прыжка, передвинулся вперед и помог взлететь в воздух. Они пронеслись над изгородью и приземлились на другой стороне. Восстановив равновесие и успокоив лошадь, Том повернулся и посмотрел назад. Один из всадников опередил колонну и попытался последовать за Томом через изгородь, но его лошадь заупрямилась и отказалась прыгать. Она понесла, всадник перелетел через ее голову, пролетел над изгородью, клубком ног и рук ударился о землю и лежал неподвижно, как мешок бобов.

Полковник Кайзер увидел это падение, замахал саблей над головой и закричал:

– За мной! Через ворота!

Он понесся к воротам, эскадрон тесной группой последовал за ним. Цепь с металлическим звоном натянулась, когда в нее ударила тяжесть людей и лошадей. Мгновенно вся колонна оказалась на земле, лошади падали одна на другую. Кости их ног лопались с треском, как сухие ветки. Их тела забили ворота бьющейся, борющейся, кричащей массой. Люди оказывались под их тяжестью, и их крики увеличивали общую сумятицу.

Даже Том, который все это придумал, был поражен результатами. Он невольно повернул лошадь назад, на мгновение почувствовав желание помочь жертвам. Дориан подъехал от стены крааля, у которой скрывался, и остановился рядом с Томом. Они смотрели в ужасе. Потом Кайзер почти под носом у их лошадей с трудом встал на ноги.

Лошадь Кайзера первой попала в западню, и полковника выбросило из седла, как камень из пращи. Он ударился о землю и покатился, но каким-то образом удержал в руке саблю. Теперь он в замешательстве стоял и не веря свои глазам смотрел на массу людей и лошадей. Потом закричал, и в его крике гнев смешивался с отчаянием. Подняв саблю, он бросился на Тома.

– За это я сдеру с тебя кожу и вырежу сердце! – кричал он. Движением шпаги Том выбил из его руки саблю, та отлетела на десять шагов и вонзилась в землю.

– Не будьте идиотом. Для одного дня ущерба достаточно. Помогите своим людям. – Том посмотрел на Дориана. – Пойдем, Дорри, нам пора.

Они повернули лошадей. Не вполне опомнившийся Кайзер вновь схватил саблю и закричал им вслед:

– Это не конец делу, Том Кортни! Я приду за тобой, и со мной будут все силы и возможности ВОК. Ты не уйдешь от моего гнева!

Ни Том, ни Дориан не оглядывались, а он бежал за ними, выкрикивая оскорбления. Наконец расстояние между ними и полковником стало очень велико, и он остановился перевести дух. Тяжело дыша, Кайзер бросил им вслед саблю.

– Я найду тебя и уничтожу – тебя и все твое семя!

Когда они исчезали в ночи, Кайзер выкрикнул последнюю угрозу:

– Котс уже изловил твоего сына-ублюдка. Он везет голову Джима Кортни и голову сбежавшей шлюхи в бочонке бренди.

Том остановился и оглянулся.

– Да, Котс поймал его! – с диким хохотом закричал Кайзер.

– Он лжет, брат. Он говорит это, чтобы причинить тебе боль. – Дориан положил руку на руку Тому. – Как он может знать, что там произошло?

– Ты, конечно, прав, – прошептал Том. – Джим ушел от них.

– Надо быстрей вернуться к женщинам и благополучно доставить их на борт, – настаивал Дориан. Они поехали дальше. Крики Кайзера постепенно стихали позади.

Тяжело дыша, Кайзер повернул назад, к куче-мале людей и лошадей. Солдаты с трудом поднимались, многие сидели, держась за голову или осматривая раны.

– Найдите мне лошадь! – крикнул Кайзер.

Его собственная лошадь, как и большинство прочих, сломала ноги, ударившись о цепь, но несколько лошадей смогли встать и теперь, потрясенные, стояли и дрожали. Кайзер перебегал от одной к другой, ощупывая их ноги. Выбрал самую сильную, сел в седло и крикнул своим людям, которые могли ходить:

– Вперед! Найдите себе лошадей и скачите за мной. Мы еще можем поймать их на берегу.

Том и Дориан застали последний фургон, когда он спускался с дюны. Женщины шли рядом с ним. Сара снова зажгла фонарь и высоко подняла его, услышав топот приближающихся лошадей.

– Что ты копаешься, женщина?

Том был так возбужден, что закричал еще издалека.

– Мы торопимся, – ответила Сара, – а твой язык моряка-невежи не заставит нас идти быстрей.

– Мы ненадолго задержали Кайзера, но скоро он снова погонится за нами. – Том понял ошибку: нельзя разговаривать с ней резко – и, несмотря на возбуждение, попытался смягчить тон: – Мы ввиду берега, и все ваши вещи в безопасности. – Он показал вперед. – Сейчас ты позволишь мне посадить тебя в шлюпку, дорогая?

Сара взглянула на него и даже при слабом свете лампы заметила, какое у него напряженное лицо. Она смягчилась.

– Подними меня, Том.

Она подняла к нему руки, как маленькая девочка к отцу. А когда он подхватил ее и посадил за собой, прижалась к нему и прошептала в густые завитки волос на затылке:

– Ты лучший супруг, какого Бог давал земным женщинам, а я – самая счастливая из жен.

Дориан подсадил Ясмини, и вслед за Томом они поскакали туда, где на краю воды ждал у лихтера Мансур. Женщин посадили в лодку. С громыханием подъехал фургон и на нескольких последних футах увяз по ступицы колес в мокром песке. Но это лишь облегчило перенос груза в лодку. Как только фургон опустел, быки смогли вытащить его.

Между тем Том и Дориан то и дело оглядывались в темноту, ожидая, что осуществятся худшие угрозы Кайзера, но вот наконец и громоздкий клавесин установили на дне лодки и накрыли от брызг брезентом.

Мансур и моряки, толкавшие лодку, еще стояли по пояс в воде, когда с дюн донесся гневный крик и выстрел из карабина. Пуля ударила в транец лодки, и Мансур вскочил в нее.

Еще один выстрел – и вторая пуля ударилась в борт. Том толкнул женщин вниз, так что они уселись на палубу, прямо в трюмную воду в дюйм глубиной, защищенные от пуль грудой багажа.

– Очень прошу не поднимать головы. Достоинства моего предложения обсудим позже. Однако уверяю вас, это настоящие мушкетные пули.

Оглянувшись, он едва различил на фоне светлого песка фигуру Кайзера, но его разъяренный голос был слышен хорошо:

– Ты не уйдешь от меня, Том Кортни! Я увижу тебя повешенным и четвертованным на той самой виселице, на которой был казнен проклятый пират – твой дед! Отныне все голландские порты во всем мире закрыты для тебя!

– Не обращай внимания на его слова, – сказал Том Саре; он боялся, что Кайзер повторит страшное описание участи Джима, и это причинит ей ужасное страдание. – С досады он лжет. Давай попрощаемся с ним песней.

И, чтобы заглушить угрозы Кайзера, он от всего сердца, хотя и фальшиво затянул «Испанок»; остальные подхватили. Голос Дориана, как всегда, звучал великолепно, а Мансур унаследовал от отца звонкий тенор. Сладко зазвучало сопрано Ясмини. Сара прислонилась к Тому и пела вместе с ним.

«Прощайте, прекрасные испанки, прощайте, женщины Испании. Мы получили приказ плыть в старую Англию, но надеемся скоро снова вас увидеть.

И пусть каждый мужчина нальет полный стакан

И выпьет его.

Потому что мы будем веселиться и прогоним печаль…»

Ясмини рассмеялась и захлопала в ладоши.

– Дорри научил меня этой ужасной песне. Помнишь, как я в первый раз пела ее тебе, Том?

– Клянусь, я никогда этого не забуду. – Том усмехнулся, направляя лодку к «Йоркской деве». – В этот день ко мне вернулся Дорри, которого я потерял много лет назад.

Поднявшись на борт «Йоркской девы», Том отдал приказ:

– Капитан Кумра, как можно быстрей поднимите на борт последний груз. – Подойдя к поручню, он взглянул на Дориана, оставшегося на лихтере. И крикнул ему: – Как только окажешься на борту «Дара Аллаха», погаси все огни и поднимай якорь: мы должны еще до рассвета уйти в море. Не хочу, чтобы Кайзер и наблюдатели в крепости видели, куда мы уходим. Пусть гадают, на восток или на запад. Или, может, на юг до самого полюса.

Последним с лихтера подняли на борт клавесин Сары. Когда клавесин повис на тросах, Том крикнул морякам за лебедкой:

– Гинею тому, кто бросит эту проклятую штуку в дар Дэви Джонсу.

Сара резко толкнула его под ребра, а моряки остановились и переглянулись. Они никогда не знали, говорит ли Том серьезно или шутит. Том обнял жену и добавил:

– Конечно, когда получите эту гинею, я из почтения к жене должен буду бросить вас за этой штукой.

Матросы неуверенно засмеялись и подняли клавесин на борт. Том снова прошел к борту.

– Тебе пора уходить, брат! – крикнул он Дориану.

Экипаж лихтера оттолкнулся от корпуса корабля, и Дориан прокричал в ответ:

– Если разойдемся в темноте, встреча, как всегда, у мыса Хэнгклип?

– Как всегда, Дорри.

Два корабля отошли с интервалом в несколько минут и первые два часа еще были способны идти рядом. Но потом ветер усилился почти до штормового, а последний отблеск луны пропал за тучами. И в темноте они потеряли контакт друг с другом.

Когда рассвело, «Дева» была одна, и в ее снастях свистел юго-восточный ветер. На севере низкой голубой полосой виднелась земля, ее почти закрывали высокие волны и пена.

– Маловероятно, чтобы голландцы разглядели нас в такую погоду! – прокричал Том Кумре; полы его брезентового плаща обвивались вокруг ног, корабль резко раскачивался. – Но отойди подальше и веди корабль к мысу Хэнгклип.

Убрав большую часть парусов, они на следующее утро добрались до мыса Хэнгклип и увидели перед собой «Дар». Дальше, опять конвоем, двинулись на восток и обогнули мыс Агульяс – южную оконечность Африки. Дул устойчивый восточный ветер. Много дней пришлось лавировать, обходя предательские мели, которые подстерегают у Агульяса, и пробиваясь на восток. Наконец корабли смогли обогнуть мыс и повернули на север, держась ввиду изрезанного негостеприимного берега.

Три недели спустя после того, как семья оставила Хай-Уэлд, корабли наконец миновали серые скалы, которые охраняют вход в большую Слоновью лагуну. Бросили якоря в благословенно спокойных водах, чистых, как добрый голландский джин, и изобилующих рыбными косяками.

– Здесь мой дед Фрэнки Кортни вел последний бой с голландцами. Здесь они взяли его в плен и отвезли на мыс Доброй Надежды, чтобы повесить, – рассказывал Том Саре. – Они были крепкими старыми дьяволами, эти мои предки! – с гордостью продолжал он.

Сара улыбнулась ему.

– Ты хочешь сказать, что по сравнению с ними ты бедняк и не виски, а молочный коктейль? – Заслонив глаза, она вглядывалась в невысокий холм над лагуной. – Это и есть твой знаменитый почтовый камень?

На полпути вниз по склону, на большом сером камне величиной со стог, алой краской была изображена косая буква П, видная с любого корабля в лагуне.

– Немедленно отвези меня на берег. Я уверена, там нас ждет письмо от Джима.

Том подумал, что ее ждет разочарование, но они отправились на берег в шлюпке. Сара первой перебралась через борт, когда вода еще была ей по пояс, и вымочила всю юбку. Том с трудом поспевал за ней, когда она, приподняв мокрую юбку, пустилась вверх по склону.

– Смотри! – крикнула она. – Кто-то положил на камень пирамиду из булыжников. Это знак, что нас ждет письмо.

Под почтовым камнем была приготовлена ямка, вход в которую был закрыт камнем поменьше. Сара отодвинула этот камень и обнаружила массивный пакет. Завернутый в прочный брезент, он был зашит и запечатан смолой.

– Я знала! Да, я знала! – распевала Сара, вытягивая пакет из укрытия. Но когда прочла надпись, выражение ее лица изменилось. Не сказав больше ни слова, она протянула пакет Тому и пошла вниз по холму обратно.

Том прочел надпись. Почерк неразборчивый и грубый, много ошибок. «Привет тебе, кто найдеш это. Отвези это с собой в горад Лондон и отдай Николасу Уотту эсквайру на Уокер стрит, 51, возле дока Ист Хиндии. Он даст тебе за это гинею. Не открывай этот пакет. Если откроеш, я згною твои яйца и вырву глаза. И пусть твой конец никада не фстанет, проклятый Богом негодяй». Послание было подписано: «Кап. Ной Калдер, на борту брига «Петушиная шпора» по пути в Бомбей, 21 мая 1731 года Господа нашего Иисуса».

– Слова хорошо подобраны, да и чувства выражены верно. – Том улыбнулся, снова помещая пакет в углубление и заваливая вход камнем. – Я не иду в Лондон, поэтому не стану рисковать тяжелыми последствиями. Письму придется подождать храбреца, который идет в том направлении.

Он пошел к берегу и увидел, что Сара печально сидит на камне. Когда он сел рядом, она отвернулась и попыталась подавить всхлипы. Том взял ее лицо в широкие ладони и повернул к себе.

– Нет, нет, любовь моя. Не огорчайся. Наш Джим в безопасности.

– О, Том, я была так уверена, что это письмо нам, а не от какого-то осла-моряка!

– Едва ли он придет сюда. Он, конечно, пошел дальше на север. Я считаю, что его цель – залив Рождества. Мы найдем его и малютку Луизу там. Попомни мои слова. Ничего не может случиться с нашим Джимом. Он Кортни ростом в десять футов и сделан из стальных слитков, покрытых слоновьей шкурой.

Она рассмеялась сквозь слезы.

– Том, глупец. Тебе следовало играть в театре.

– Даже мастер Гаррик не мог бы платить мне должную цену. – Он рассмеялся вместе с ней. – Пойдем, моя милая девочка. Слезами горю не поможешь, а нас, если мы собираемся ночевать на берегу, ждет работа.

Они спустились к заливу и увидели, что Дориан со своими людьми уже высадился на берег. Мансур нагрузил в шлюпку бочки. Он заполнит их пресной водой из ручья у северного конца лагуны. Дориан со своими людьми строил убежище на опушке леса, сплетая стены из ветвей. Крышу крыли тростником, только что срезанным у края воды. Запах сладкого сока заполнил воздух.

После нескольких недель на море в плохую погоду женщинам требовалось удобное помещение, где они могли бы прийти в себя. Прошло больше года с тех пор, как братья в последний раз посетили это место во время торгового плавания на север вдоль побережья. Отплывая, они сожгли построенную тогда хижину, потому что сейчас она была бы заселена скорпионами, осами и другими неприятными летающими насекомыми и ползучими тварями.

В конце лагуны послышались выстрелы, вызвавшие недолгую тревогу, но Дориан всех быстро успокоил:

– Я велел Мансуру принести свежего мяса. Должно быть, он нашел дичь.

Вернувшись с полными бочками, Мансур привез с собой тушу теленка-буйвола. Несмотря на юный возраст, животное было размером со взрослого быка. Когда мясо закоптят и засолят, его хватит на всех на несколько недель. Затем с другого конца лагуны вернулась вторая шлюпка: Том посылал пятерых матросов за рыбой. На дне шлюпки лежали серебряные груды; рыба еще билась.

Сара и Ясмини со слугами принялись готовить достойный пир, чтобы отметить прибытие. Ели при свете звезд, искры костра столбом поднимались в темное небо. После еды Том послал за Батулой и Кумрой. Они приплыли со стоявших на якоре кораблей и сели, поджав ноги, на свои молитвенные коврики у костра.

– Прошу прощения, если проявил неуважение, – приветствовал Том капитанов. – Следовало скорее услышать новости, которые вы привезли. Но нам пришлось поспешно уплывать с Доброй Надежды, и буря развела нас, подходящей возможности не было.

– Как скажешь, эфенди, – ответил старший капитан Батула. – Мы твои люди, и никакого неуважения не усмотрели.

Слуги принесли от костра кофе в медных котелках, и Дориан и арабы зажгли свои кальяны. С каждой затяжкой ароматным турецким табаком в чашечках их кальянов булькала вода.

Вначале поговорили о торговле и о товарах, которые капитаны набрали во время долгого плавания вдоль побережья. Как арабы, они могли бывать там, куда не допускались купцы-христиане. Мимо Ормузского Рога они заходили в Красное море до самой Медины, великого города пророка.

На обратном пути они разошлись. Кумра на «Деве» повернул на восток, чтобы зайти в порты империи Великих Моголов и там поговорить с продавцами алмазов из шахт Коллура и закупить шелковые ковры на соуках Бомбея и Дели. Тем временем Батула поплыл вдоль Коромандельского побережья и загрузил свой корабль чаем и пряностями. Затем корабли встретились в гавани Тринкомали на Цейлоне. Здесь они приняли на борт гвоздику, шафран, зерна кофе и отборные партии голубых сапфиров. Потом вместе вернулись к мысу Доброй Надежды и встали на якорь у Хай-Уэлда.

Батула мог по памяти перечислить все приобретенные товары вместе с их количеством, ценами и состоянием рынков.

Том и Дориан тщательно и подробно расспрашивали капитанов, а Мансур все это записывал в журнал ТКБК. Эта информация жизненно важна для процветания фирмы: любая перемена в состоянии и условиях рынков, в количестве и качестве товаров могла принести предприятию большую прибыль или, наоборот, привести к катастрофическим последствиям.

– Самую большую прибыль по-прежнему приносит торговля рабами, – осторожно сказал Кумра, оба капитана старались не смотреть в глаза Тому. Они знали его взгляды на этот промысел, который он называл «позором перед лицом Бога и человека».

Вполне предсказуемо Том набросился на Кумру:

– Единственным куском человеческого мяса, какой я продам, будут твои волосатые ягодицы; продам первому, кто заплатит пять рупий.

– Эфенди! – воскликнул Кумра; выражение его лица было шедевром игры трагика. – Я скорее сбрею бороду и буду лакомиться свининой, чем продам в рабство хоть одного человека.

Том уже собирался напомнить Кумре, что торговля рабами была его главным занятием перед поступлением в компанию, но тут вмешался Дориан, как всегда, в роли миротворца:

– Я соскучился по новостям о своем прежнем доме. Расскажите, что происходит в Омане и Маскате, на Ламу и на Занзибаре.

– Добрые капитаны, расскажите все, что узнали, – попросила Ясмини. До сих пор она молча, как положено доброй мусульманской жене, сидела позади мужа. Однако больше она не могла сдерживаться: они ведь говорили о ее родине и ее семье. Хотя они с Дорианом бежали с Занзибарского побережья больше двадцати лет назад, в мыслях она часто возвращалась туда и тосковала по годам своего детства.

Конечно, не все ее воспоминания были счастливыми. Были времена одиночества в заточении женского зенана, хотя Ясмини была принцессой, дочерью султана абд Мухаммада аль-Малика, калифа Маската. У ее отца было больше пятидесяти жен. Его интересовали только сыновья, и он даже не помнил, сколько у него дочерей и как их зовут. Ясмини знала, что султан едва помнит о ее существовании, и не могла вспомнить ни одного сказанного ей слова, ни прикосновения его руки, ни взгляда. По правде говоря, она и видела его только во время официальных событий или в редкие посещения им зенана. И то лишь издали, и закрывала лицо и дрожала в ужасе перед его величием и богоподобием. И все равно, когда известие о смерти отца достигло африканской глуши, куда они с Дорианом бежали, она сорок дней и ночей, предписанных пророком, постилась и носила траур.

Мать Ясмини умерла, когда девочка была еще ребенком, и она ее совсем не помнила. Взрослея, она узнала, что унаследовала от матери поразительную белую прядь, разделяющую густые черные волосы. Ясмини все детство провела в зенане на острове Ламу. Вся материнская любовь, какую она знала, досталась ей от Тахи, старой рабыни, вырастившей ее и Дориана.

Вначале Дориан, приемный сын ее отца, жил с ней в зенане. Это было до того, как он достиг половой зрелости и подвергся обрезанию. Как приемный старший брат, он защищал ее от кровных братьев, часто кулаками и пинками. Особенно мучил ее Заян аль-Дин. Защищая Ясмини, Дориан стал его смертельным врагом, и эта вражда прошла через всю их жизнь. Ясмини и сегодня в мельчайших подробностях помнила противостояние мальчиков.

Дориану и Заяну оставалось несколько месяцев до достижения половой зрелости, и их ждало прощание с зенаном, вступление в мужскую жизнь и военная служба. В тот день Ясмини одна играла у могилы древнего святого в конце сада зенана. Это было одно из тех тайных мест, где она могла скрыться от жестоких братьев и спокойно мечтать и фантазировать. С Ясмини была ее обезьянка Шайтанка. Заян аль-Дин и Абубакер, ее сводные братья, отыскали их там.

Тучный, коварный и злобный, Заян чувствовал себя более храбрым, когда с ним был кто-нибудь из приспешников. Он вырвал из рук Ясмини обезьянку и бросил в открытую цистерну для дождевой воды. Хотя Ясмини закричала во весь голос, вцепилась ему в спину, колотила кулаками и царапала, он, не обращая на нее внимания, начал топить Шайтанку. Стоило голове обезьянки показаться на поверхности, как он снова ее погружал.

Дориан услышал крики Ясмини и прибежал по лестнице из сада. Одним взглядом окинул эту картину и бросился на двух рослых мальчиков. До плена у арабов брат Том обучил Дориана боксировать, но Заян и Абубакер никогда не сталкивались с дракой на кулаках. Абубакер в страхе сбежал от нападения, нос Заяна от первого удара выбросил фонтан алых брызг, а второй удар послал его кувырком со ступенек лестницы. Ударившись о землю, он сломал кость правой ноги. Кость срослась плохо, и Заян до конца жизни был обречен хромать.

После ухода из зенана Дориан стал полноправным принцем и знаменитым воином. Ясмини вынуждена была оставаться в зенане во власти евнуха Куша. Даже спустя много лет чудовищная жестокость евнуха жила в ее памяти. Пока Дориан сражался в арабских пустынях далеко на севере с врагами своего приемного отца, Ясмини стала красивой молодой женщиной. Увенчанный славой, Дориан вернулся на Ламу, но к тому времени он почти забыл о своей приемной сестре и возлюбленной своего детства. И тут к нему во дворец пришла Тахи, старуха-рабыня, и напомнила, что Ясмини по-прежнему чахнет в зенане.

При посредничестве Тахи они устраивали опасные свидания. Став любовниками, они совершили двойной грех, от наказания за который не защитило бы даже высокое положение Дориана. Они ведь были приемными братом и сестрой, и в глазах Бога, калифа и совета мулл их связь была грешной и кровосмесительной.

Куш узнал их тайну и подготовил для Ясмини такое чудовищно жестокое наказание, что она до сих пор содрогалась при воспоминании о нем, но Дориан вмешался и спас ее. Он убил Куша и похоронил в той могиле, которую евнух выкопал для Ясмини. Потом Дориан одел Ясмини мальчиком и увел из гарема. Вместе они бежали на Ламу.

Много лет спустя, отравив своего отца абд Мухаммада аль-Малика, Заян, по-прежнему хромая из-за нанесенной Дорианом раны, воссел на Слоновый трон Омана. И одним из первых своих приказов послал Абубакера поймать Дориана и Ясмини. Когда Абубакер догнал любовников, произошла страшная битва, в которой Дориан убил Абубакера. Ясмини и Дориан снова ушли от мести Заяна и воссоединились с Томом. Но Заян аль-Дин и по сей день сидел на троне в Маскате и был калифом Омана. И они знали, что всегда должны опасаться его ненависти.

И вот сейчас, сидя у костра на диком африканском берегу, Ясмини протянула руку и коснулась Дориана. Он словно прочел ее мысли, потому что взял ее руку и крепко сжал. Она почувствовала, как сила и смелость перетекают к ней от него, как мягкое действие куси, пассата Индийского океана.

– Рассказывайте! – приказал Дориан капитанам. – Сообщите все новости из Маската. Что слышно о калифе Заяне аль-Дине?

– Все наши новости – о Заяне аль-Дине. Аллах наш свидетель, он больше не калиф в Маскате.

– Что ты сказал? – вздрогнул Дориан. – Неужели Заян наконец умер?

– Нет, мой принц. Шайтана убить трудно. Заян аль-Дин жив.

– Где же он? Я должен все о нем знать.

– Прости меня, эфенди. – Батула в знак глубокого уважения коснулся губ и сердца. – На корабле есть человек, который знает все лучше меня. Он близкий человек Заяна аль-Дина и был его доверенным министром и советником.

– В таком случае он мне не друг. Его хозяин много раз пытался убить меня и мою жену. Именно Заян вынудил нас отправиться в изгнание. Он мой смертельный враг и поклялся убить нас.

– Все это я хорошо знаю, господин, – ответил Батула, – ибо был с тобой с того самого счастливого дня, когда калиф, твой святой приемный отец аль-Малик, сделал меня твоим копьеносцем. Разве ты забыл, что я был рядом с тобой, когда ты пленил Заяна аль-Дина в битве при Маскате и притащил этого предателя на веревке за своим верблюдом, чтобы он познал гнев и справедливость своего отца?

– Я никогда не забуду этого, как не забуду твою верную службу мне все эти годы. – Лицо Дориана стало печальным. – Жаль, что гнев моего отца оказался столь коротким, а справедливость слишком милосердной. Ибо он простил Заяна аль-Дина и прижал к груди.

– Клянусь святым именем Господа! – Гнев Батулы был так же силен. – Твой отец умер из-за проявленного милосердия. Изнеженная рука Заяна поднесла к его губам чашу с ядом.

– И жирные ягодицы Заяна уселись на Слоновый трон, когда умер мой отец. – Красивое лицо Дориана исказила ярость. – И ты просишь меня принять в число моих людей прихлебалу и приспешника этого чудовища?

– Нет, о великий. Я сказал, что этот человек был когда-то приспешником Заяна, но ныне это не так. Как и всех окружающих, его воротило от чудовищной жестокости Заяна. Он видел, как Заян терзает плоть и само сердце народа. Он беспомощно наблюдал, как Заян кормит своих любимых акул мясом благородных людей; эти акулы так растолстели, что едва плавают. Он пытался протестовать, когда Заян передал право наследования Блистательной Порте – турецким тиранам в Константинополе. И в конце концов стал одним из главных участников заговора, который привел к свержению Заяна и изгнанию его из Маската.

– Заян свергнут? – Дориан изумленно смотрел на Батулу. – Он двадцать лет был калифом. Я думал, он останется им, пока не умрет от старости.

– Некоторым очень злым людям свойственна не только свирепость волка, но и звериный инстинкт выживания. Этот человек, Кадем аль-Джури, расскажет тебе всю историю, если ты позволишь.

Дориан взглянул на Тома, который с напряженным вниманием прислушивался к каждому слову.

– Как ты считаешь, брат?

– Давай послушаем этого человека, – сказал Том.

Должно быть, Кадем аль-Джури ждал приглашения, потому что спустя несколько минут пришел от бивака экипажа в лесу. Все поняли, что не раз видели его во время нелегкого перехода от мыса Доброй Надежды. И хотя не знали, как его зовут, но им было известно, что это нанятый Батулой новый корабельный писец и казначей.

– Кадем аль-Джури? – приветствовал его Дориан. – Ты гость в моем лагере. И находишься под моей защитой.

– Твоя милость освещает мою жизнь, словно восход солнца, принц аль-Салил ибн аль-Малик. – Кадем простерся перед Дорианом. – Да будет мир Господа и любовь его истинного пророка сопровождать все дни твоей долгой и славной жизни.

– Много лет меня никто не называл этим титулом. – Дориан благодарно кивнул. – Встань, Кадем, и займи место в моем совете.

Кадем сел рядом с Батулой, своим поручителем. Слуги принесли ему кофе в серебряной чаше, а Батула передал слоновой кости мундштук своего кальяна. Том и Дориан внимательно разглядывали этого нового человека, а он наслаждался проявлениями их внимания и благосклонности.

Кадем аль-Джури молод, немногим старше Мансура. У него благородное лицо. Его черты напомнили Дориану внешность его приемного отца. Конечно, вполне возможно, что он незаконный сын царской крови. Поистине, калиф был мужчиной – и весьма плодовитым. Он пахал и сеял там, где понравится.

Дориан незаметно улыбнулся, потом отбросил эту мысль и снова внимательно осмотрел Кадема. Кожа цвета полированного тика. Лоб высокий и широкий, глаза ясные, темные и проницательные. Он спокойно встретил взгляд Дориана, и Дориану показалось, что, несмотря на все проявления верности и уважения, он видит в этом взгляде смущающий блеск фанатизма. «Этот человек живет только словом Аллаха», – подумал он. Такой человек не ценит закон и мнения людей. Дориан хорошо знал, как опасны могут быть такие люди. Обдумывая следующий вопрос, он посмотрел на руки Кадема. На пальцах и на правой ладони у него красноречивые мозоли. Дориан узнал воина, хорошо знакомого с тетивой лука и рукоятью меча. Он снова взглянул на плечи и руки и увидел развитые мышцы, как после долгих часов упражнений с луком и клинком. Но Дориан не позволил этим мыслям проявиться во взгляде, когда с серьезным видом спросил:

– Ты служил калифу Заяну аль-Дину?

– С самого детства, господин. Я был сиротой, и он взял меня под свою защиту.

– Ты поклялся на крови в верности ему, – настаивал Дориан. Впервые взгляд Кадема чуть дрогнул. Он ничего не ответил. – Однако ты изменил своей клятве, – настаивал Дориан. – Батула сказал, что ты больше не человек калифа. Это правда?

– О великий, клятву верности я принес почти двадцать лет назад, в день обрезания. Тогда я был мужчиной только по имени, но на деле всего лишь ребенком, незнакомым с истиной.

– А теперь, я вижу, ты стал мужчиной. – Дориан продолжал оценивать этого человека. Предположительно, Кадем писец, то есть человек бумаги и чернил, но он так не выглядит. В нем, как в соколе на насесте, чувствуется скрытая свирепость. Дориан был заинтригован. Он продолжал: – Но, Кадем аль-Джури, разве это освобождает тебя от клятвы верности?

– Господин, я считаю, что клятва верности – обоюдоострый кинжал. Тот, кто принимает клятву, тоже ответствен перед тем, кто ее дает. Если он пренебрегает своим долгом и обязанностями, долг погашен.

– Слишком замысловато. Мне трудно это осмыслить. Для меня клятва – всегда клятва.

– Господин осуждает меня? – Кадем говорил вкрадчиво, но его взгляд был жестким, как обсидиан.

– Нет, Кадем аль-Джури. Решение и осуждение я предоставляю Богу.

– Бисмилля! – провозгласил Кадем, и Батула и Кумра пошевелились.

– Нет Бога, кроме Аллаха, – сказал Батула.

– Мудрость Божья превосходит понимание, – подхватил Кумра.

Кадем прошептал:

– Но я знаю, что Заян аль-Дин твой кровный враг. Поэтому я пришел к тебе, аль-Салил.

– Да, Заян мой приемный брат и мой враг. Много лет назад он поклялся убить меня. С тех пор в своей жизни я много раз чувствовал его зловещее влияние, – согласился Дориан.

– Я слышал, он говорил своим придворным, что хромает из-за тебя, – продолжал Кадем.

– Он обязан мне еще и многим другим, – улыбнулся Дориан. – Я получил огромное удовольствие, когда надел ему на шею веревку и притащил к калифу, чтобы он познал гнев отца.

– И все последующие поколения, и Заян аль-Дин никогда не забудут этот твой подвиг, – кивнул Кадем. – Отчасти это причина того, почему мы решили обратиться к тебе.

– Сначала было «я», а теперь уже «мы».

– Есть и другие, отказавшиеся от клятвы верности Заяну аль-Дину. Мы обращаемся к тебе, потому что ты последний в линии абд Мухаммада аль-Малика.

– Как это возможно? – спросил Дориан, неожиданно рассердившись. – У моего отца было несметное число жен, которые принесли ему много сыновей, а те, в свою очередь, дали жизнь сыновьям и внукам. Семя моего отца было плодотворно.

– Было! Заян сорвал все плоды, выращенные его отцом. В первый день Рамадана произошла бойня, которая стала позором в глазах Господа и поразила весь исламский мир. Жнецы Заяна собрали двести твоих братьев и племянников. Они умирали от яда, этого оружия трусов, и от стали, веревки и воды. Кровь их промочила пески пустыни и окрасила море в розовый цвет. В этот святой месяц погибли все, кто обладал правами на Слоновый трон в Маскате. Убийство тысячу раз отягощено святотатством.

Дориан смотрел на него, не веря услышанному, а Ясмини еле сдерживала всхлипы: среди мертвых – и ее братья и родственники. Забыв о своем горе, Дориан стал утешать жену. Он гладил серебряную прядь, которая, как диадема, сияла в ее черных волосах, и что-то негромко шептал Ясмини, прежде чем снова обратиться к Кадему.

– Горькая и жестокая новость, – сказал он. – Нужны большие усилия, чтобы осознать такое зло.

– Мой господин, и мы не смогли смириться с таким злом. Поэтому мы отказались от своей клятвы верности и поднялись против Заяна аль-Дина.

– Значит, было восстание?

Хотя Батула уже предупредил его об этом, Дориан ждал подтверждения от Кадема: все это казалось слишком невероятным.

– Много дней в стенах города шел бой. Заян аль-Дин и его приспешники отступили в крепость. Мы считали, что они там погибнут, но, увы, под стенами оказался тайный проход, который ведет к старой пристани. Заян ушел по этому проходу, и его корабли уплыли.

– Куда же он бежал? – спросил Дориан.

– Он отправился к месту своего рождения – на остров Ламу. С помощью португальцев и работников Английской Ост-Индской компании в Занзибаре он захватил большую крепость и все крепости и все имущество Омана на Берегу Лихорадок. Под угрозой английских пушек он заставил все эти поселения сохранить ему верность, и они не поддержали наши усилия свергнуть тирана.

– Во имя Господа, этот твой тайный совет в Маскате должен подготовить флот, чтобы развить успех и напасть на Заяна на Ламу и на Занзибаре. Разве не так? – спросил Дориан.

– Мой господин принц, наши ряды ослаблены разногласиями. Нет наследника царской крови, который возглавил бы наш совет. Поэтому народ Омана не поддерживает нас. В особенности племена пустыни не решаются выступить против Заяна и присоединиться к нам.

Лицо Дориана застыло, стало почти враждебным: он понял, к чему ведет Кадем.

– Без вождя наше дело с каждым днем слабеет, возникает все больше разногласий, а между тем Заян становится все сильней. Он хозяйничает на всем побережье Занзибара. Мы узнали, что он отправил послов к Великому Моголу, императору Дели, и Блистательной Порте в Константинополь. Его давние союзники объединяются, чтобы поддержать его. Скоро против нас объединятся весь ислам и все христианство. Наша победа уйдет в песок, как весенний дождь.

– Чего же ты хочешь от меня, Кадем аль-Джури? – тихо спросил Дориан.

– Нам нужен вождь, обладающий правами на Слоновый трон, – ответил Кадем. – Нужен опытный воин, который возглавил бы в битве племена пустыни: саар, дам, караб, бейт-катир и авамир, но прежде всего харасис: это племя держит в своих руках равнины Маската. Без этого мы не сможем победить.

Дориан сидел неподвижно, но когда он слышал, как Кадем перечисляет эти славные имена, его сердце начинало биться сильнее. Мысленно он снова видел армию, блеск стали в облаках пыли, развевающиеся знамена. Слышал воинственные крики всадников: «Аллах акбар! Бог велик!» и рев верблюдов, несущихся по пескам Омана.

Ясмини чувствовала, как дрожит под ее рукой его рука, и сердце ее сжалось. «В глубине души я верила, что темные дни остались в прошлом, – думала она, – что я больше никогда не услышу боя боевых барабанов. Надеялась, что муж всегда будет со мной и больше не уйдет на войну».

Все молчали, каждый думал о своем. Кадем сверкающим, почти гипнотическим взглядом наблюдал за Дорианом.

Встряхнувшись, Дориан вернулся к настоящему.

– Ты уверен, что все это правда? – спросил он. – Или это лишь видение, навеянное пустыней?

Кадем ответил прямо, не опуская взгляда:

– Мы совещались с шейхами пустыни. Они, обычно говорящие не в лад, на сей раз были едины. Они говорят: «Пусть аль-Салил возглавит наши армии, и мы пойдем за ним, куда бы он ни повел».

Дориан неожиданно встал и отошел от костра. Никто не пошел за ним, даже Том и Ясмини. Он прошел к краю воды – романтическая фигура в длинном одеянии, высокая и поблескивающая в лунном свете.

Том и Ясмини перешептывались, остальные молчали.

– Не позволяй ему уйти, – негромко сказала Сара Тому, – ради нас и ради Ясмини. Ты один раз уже терял его. И не можешь потерять снова.

– Но я не могу остановить его. Это между Дорианом и его Богом.

Батула набил чашку кальяна свежим табаком, и тот почти весь превратился в пепел, прежде чем Дориан вернулся к костру. Он сел, скрестив ноги, уперся локтями в колени и подпер подбородок руками; он смотрел в огонь костра.

– Мой господин, – прошептал Кадем, – дай мне ответ. Пассаты нам благоприятствуют, и, если мы отплывем немедленно, к началу Пира Огней ты воссядешь на Слоновый трон в Маскате. Для начала твоего правления не может быть более благоприятного дня.

Дориан молчал, и Кадем продолжал, но не упрашивая: голос его был сильным и уверенным:

– О великий, как только вы вернетесь в Маскат, муллы провозгласят джихад, священную войну, против тирана. За вами будет Бог и весь Оман. Вы не можете отказаться от своей судьбы.

Дориан медленно поднял голову. Ясмини затаила дыхание. Ее ногти впились в жесткие мышцы его предплечья.

– Кадем аль-Джури, – ответил Дориан, – это тяжелое решение. Я не могу принять его один. Я должен молиться в поисках руководства.

Кадем пал ниц, распростершись на песке перед Дорианом. Он широко раскинул руки.

– Бог велик! – сказал он. – Без Его благоволения не может быть победы. Я буду ждать твоего ответа.

– Я отвечу завтра, в это же время и на этом же месте.

Ясмини медленно перевела дух. Но она чувствовала, что это только отсрочка.

На следующее утро Том и Сара поднялись на серые скалы, охранявшие вход в лагуну, и нашли нишу, где можно было спрятаться от ветра, но открытую солнцу. Под ними расстилался Индийский океан в полосах желтой пены. Над зелеными водами, как воздушный змей, на простертых крыльях парила морская птица. Неожиданно она сложила крылья и стала падать с высоты, коснулась блестящей поверхности воды, подняв брызги, и почти сразу поднялась снова, держа в клюве бьющуюся серебряную рыбу. На скале выше их укрытия сидел даман, похожий на пушистого коричневого кролика, и смотрел на них огромными любопытными глазами.

– Я хочу серьезно поговорить с тобой, – сказала Сара.

Том откинулся на спину, сцепил пальцы за головой и улыбнулся жене.

– Какой же я дурак! А я-то думал, что ты привела меня сюда потешить мою плоть.

– Том Кортни, неужели ты никогда не можешь быть серьезным?

– Конечно, девочка, могу, и сейчас ты в этом убедишься.

Он потянулся к Саре, но она ударила его по рукам.

– Предупреждаю тебя, я закричу.

– Ну хорошо, смирюсь и перестану – хотя бы на время. О чем ты хочешь поговорить?

– О Дорри и Ясси.

– Почему меня это не удивляет?

– Ясси уверена, что он примет приглашение и отправится в Маскат, чтобы занять трон.

– Уверен, мысль стать королевой ей нравится. Да и какой женщине это не понравилось бы?

– Это погубит всю ее жизнь. Она мне объяснила. Мы понятия не имеем об интригах и заговорах, которые устраиваются при восточных дворах.

– Правда? – Он приподнялся на локте. – Я двадцать лет прожил с тобой, мое сердце, и это дает мне некоторое представление.

Сара продолжала, как будто он ничего не сказал:

– Ты его старший брат. Запрети ему уезжать. Это предложение Слонового трона – смертельно опасный дар, который погубит их и нас заодно.

– Сара Кортни, неужели ты серьезно веришь, что я могу что-то запретить Дориану? Решение должен принять только он сам.

– Ты снова потеряешь его, Том. Помнишь, каково тебе было, когда его продали в рабство? Ты считал, что он умер, и вместе с ним умерла часть тебя самого.

– Я хорошо это помню. Но это не рабство и не смерть. Это корона и неограниченная власть.

– Я думаю, тебе нравится то, что он уйдет, – обвиняюще сказала Сара.

Том быстро сел.

– Нет, женщина! Он моей крови. Я хочу ему только добра.

– Думаешь, это и есть добро?

– Это жизнь и судьба, к которой он готов. Со мной он стал купцом, но в глубине души я всегда знал, что его сердце не лежит к этому. Для меня наше дело – плоть и кровь, но Дориан стремится к большему. Разве ты никогда не слышала, как он говорит о своем приемном отце и о днях, когда командовал армиями в Омане? Разве не видишь порой печаль и сожаление в его взгляде?

– Том, ты ищешь то, чего нет, – возразила Сара.

– Ты меня хорошо знаешь, любимая. – Он помолчал, потом продолжил: – В моем характере подавлять окружающих. Даже тебя.

Она рассмеялась – весело и легко.

– Только попробуй.

– Я попробовал с Дорри, и с ним получилось лучше, чем с тобой. Он мой послушный младший брат, и все эти годы я так с ним и обращался. Быть может, он все время ждал приглашения в Маскат.

– Ты снова его потеряешь, – повторила она.

– Нет, между нами будет только немного воды, а у меня есть быстроходный корабль. – Он снова лег на траву и надвинул шляпу на глаза, чтобы защитить их от солнца. – К тому же для дела совсем неплохо иметь брата, который выдаст моим кораблям разрешение заходить во все запретные порты Востока.

– Том Кортни, ты алчное чудовище. Я тебя ненавижу! – Она насела на него и заколотила кулаками в грудь. Он легко перевернул ее на спину и задрал юбки. Ноги у Сары все еще сильные и стройные, как у девушки. Она решительно свела их.

– Прекрати немедленно, похотливый негодяй! На нас смотрят.

Она сопротивлялась, но не сильно.

– Кто? – спросил он.

– Они.

Сара показала на стадо скальных кроликов.

– Брысь! – крикнул им Том, и кролики побежали по норам. – Больше не смотрят.

Сара раздвинула ноги.

Собравшиеся у костра этим вечером были серьезны и беспокойны, все испытывали неуверенность и тревогу. Никто из членов семьи не знал, что решил Дориан. Ясмини, сидевшая рядом с мужем, ответила на вопросительный взгляд Сары, бессильно пожав плечами.

Один Том был подчеркнуто весел и беззаботен. Пока все ели жареную на решетке рыбу с ломтями свежеиспеченного хлеба, он рассказывал историю своего деда Фрэнсиса Кортни, который захватил голландский ост-индский галеон в водах у мыса Агульяс почти шестьдесят лет назад. Он объяснил, что Фрэнсис спрятал сокровища голландцев в пещере выше по ручью, у того места, где Мансур накануне подстрелил буйвола. Потом, рассмеявшись, показал на траншеи и заросшие ямы, выкопанные голландцами в попытках найти и вернуть себе утраченные сокровища.

– Пока они здесь потели и бранились, наш отец Хэл Кортни умыкнул эти сокровища.

Все уже так часто слышали эту историю, что никто не выразил удивления. В конце концов даже Том подчинился общей тишине и, вместо того чтобы развлекать собравшихся, набросился на жаркое из буйвола, которое женщины подали после рыбы.

Дориан ел мало. До того как с углей принесли серебряный кофейник, он обратился к Тому:

– Если не возражаешь, брат, я сейчас поговорю с Кадемом и сообщу ему о своем решении.

– Конечно, Дорри, – согласился Том. – Пора покончить с этим. Женщины со вчерашнего вечера словно сидят на муравейнике. – Он крикнул Батуле: – Скажи Кадему, что он может присоединиться к нашему совету, если хочет.

Кадем поблизости расхаживал по берегу. Он подошел – воин пустыни, гибкий, длинноногий и длиннорукий – и простерся перед Дорианом.

Мансур нетерпеливо наклонился вперед. Они с Дорианом сегодня ушли из лагеря и много часов провели наедине в лесу. И только они знали, о чем говорили. Ясмини посмотрела на сияющее лицо сына, и сердце ее упало. «Он так молод и прекрасен, – подумала она, – так силен и умен. Конечно, он тоскует о приключениях, какие видит в этой возможности. Он знает лишь романтическое освещение битвы. И мечтает о славе, о силе и о троне. Потому что в зависимости от сегодняшнего решения Дориана Слоновый трон Омана может когда-нибудь принадлежать ему».

Ясмини закрыла лицо вуалью, чтобы скрыть страх. «Мой сын не понимает, какую боль, какие страдания принесет в его жизнь корона. Он ничего не знает о чашах яда и клинках убийц. Он не понимает, что халифат – это рабство, более тяжкое, более гнетущее, чем цепи раба на галере или в шахтах Мономатапы».

Ее мысли прервало приветствие Кадема.

– Да будет на тебе благословение пророка и мир Господа, о великий. Пусть Господь благословит твои начинания.

– Рано говорить о великих, Кадем аль-Джури, – предостерег его Дориан. – Подожди, пока не услышишь мое решение.

– Твое решение уже принято за тебя пророком и святым аль-Алламой. Он умер на девяносто девятом году жизни в мечети острова Ламу, до последнего дыхания славя Господа.

– Я не знал, что он умер, – опечалился Дориан, – хотя, по правде сказать, в его почтенном возрасте трудно было ожидать другого. Поистине это был святой человек. Я хорошо его знал. Его рука обрезала меня. Он был для меня мудрым советником и вторым отцом.

– В свои последние дни он думал о тебе и сделал пророчество.

Дориан склонил голову.

– Повтори слова пророчества святого муллы.

Кадем обладал ораторским даром, и голос у него был сильный и приятный.

– Сирота из моря, завоевавший для своего отца Слоновый трон, воссядет на этом троне после смерти отца и наденет корону из красного золота. – Кадем развел руки. – Великий, сиротой из пророчества можешь быть только ты. Ибо ты и сейчас коронован красным золотом, и ты победил в битве, которая дала твоему приемному отцу калифу абд Мухаммад аль-Малику Слоновый трон.

После этих звонких слов наступило долгое молчание; Кадем стоял скрестив руки, как сам пророк.

Наконец Дориан нарушил тишину.

– Я слышал твою мольбу и сообщу решение, которое ты должен передать шейхам Омана. Но сначала я объясню, как пришел к нему.

Дориан положил руку на плечо Мансура.

– Это мой сын, мой единственный сын. Мое решение глубоко затрагивает его. Мы с ним обсудили его во всех подробностях. Его горячее молодое сердце стремится к приключениям, как стремилось мое в его возрасте. Он просил меня принять приглашение шейхов.

– Твой сын необычайно мудр для своего возраста, – сказал Кадем. – Если такова воля Аллаха, он вслед за тобой будет править Маскатом.

– Бисмилля! – одновременно воскликнули Батула и Кумра.

– Если пожелает Господь! – с радостным выражением подхватил по-арабски Мансур.

Дориан поднял правую руку, и все снова замолчали.

– Есть еще один человек, которого глубоко затрагивает мое решение. – Он взял за руку Ясмини. – Принцесса Ясмини все эти годы была моим товарищем и женой. Давным-давно я дал ей клятву, клятву на крови. – Он повернулся к ней. – Ты помнишь мой брачный обет?

– Помню, господин мой муж, – негромко ответила она, – но я думала, что ты мог забыть.

– Я дал тебе две клятвы. Первая: хотя закон и пророки дозволяют это, у меня не будет других жен, кроме тебя. Я сдержал эту клятву.

Ясмини не могла говорить, она только кивнула, и от этого движения слеза сорвалась с ее ресниц и упала на шелк, покрывающий ее грудь, оставив мокрое пятно.

– В тот день я дал и вторую клятву: не причинять тебе боли, если в моих силах предотвратить ее.

Ясмини снова кивнула.

– Да будет известно всем присутствующим, что если бы я принял приглашение шейхов Омана воссесть на Слоновый трон, это причинило бы принцессе Ясмини боль страшней самой смерти.

Звонкость повисшей тишины была подобна весеннему грому. Дориан встал и раскинул руки.

– Вот мой ответ. Да услышит Господь мои слова. Да станут святые пророки ислама свидетелями моей клятвы.

Том поразился преображению младшего брата. Теперь это был поистине король. Но следующие слова Дориана разрушили все иллюзии.

– Передай, что моя любовь и восхищение по-прежнему с ними, как в битве под Маскатом и во все последующие дни. Тем не менее бремя, которое они хотят возложить на меня, слишком тяжело для моего сердца и моих плеч. Они должны найти другого человека для Слонового трона. Я не могу принять халифат, не нарушив при этом клятву принцессе Ясмини.

Мансур невольно вскрикнул в отчаянии. Он вскочил и убежал в темноту. Том встал и побежал бы за ним, но Дориан схватил его за руку и остановил.

– Пусть идет, брат. Разочарование его велико, но оно пройдет.

Он снова сел и с улыбкой повернулся к Ясмини. На ее прекрасном лице было восхищение.

– Я сдержал свою клятву тебе, – сказал Дориан.

– Мой господин! – прошептала она. – Сердце мое!

Кадем встал, лицо его было бесстрастно.

Он низко поклонился Дориану.

– Как прикажет мой принц, – негромко сказал он. – Я не могу называть тебя великим. Это печалит мое сердце, но путь будет так. Воля Господа свершилась.

И он ушел в темноту, в сторону, противоположную той, куда побежал Мансур.

* * *

Наступил час вечерней молитвы, и человек, называвший себя Кадемом аль-Джури, совершил ритуальное омовение в соленых водах лагуны. Очистившись, он поднялся на холм над океаном. Разложил молитвенный коврик, прочел первую молитву и в первый раз простерся.

Но ни эта молитва, ни покорность воле Господа не могли смягчить гнев, кипевший в его груди. Потребовались все его самообладание и одержимость, чтобы закончить молитвы, не дав волю чувствам. Закончив, он развел небольшой костер из хвороста, собранного по пути на холме. Костер разгорелся, Кадем сел на коврик, скрестив ноги, и смотрел сквозь мерцающий от жары воздух на горящее дерево.

Слегка раскачиваясь, словно на быстроходном верблюде в пустыне, он прочел двенадцатую мистическую суру Корана и стал ждать голоса в ночи. Он слышит эти голоса с детства, со дня своего обрезания. Он ясно слышал их после молитвы и поста. И знал, что это голоса ангелов Божьих и пророков. Первым послышался голос, которого он боялся больше всех.

– Ты не выполнил свою задачу.

Он узнал голос Джабраила, ангела мести, и дрогнул под этим обвинением.

– Высочайший из высоких, аль-Салил не мог отказаться от наживки, столь тщательно для него приготовленной, – прошептал он.

– Выслушай меня, Кадем ибн-Абубакер, – сказал ангел. – Тебя привела к неудаче твоя самонадеянность и гордость. Ты был слишком уверен в своих силах.

Ангел назвал его настоящим именем, потому что Кадем был сыном паши Абубакера, того самого военачальника, которого Дориан убил в битве на реке Лунге больше двадцати лет назад.

Паша Абубакер был сводным братом и другом детства калифа Омана Заяна аль-Дина. Они выросли вместе в зенане на острове Ламу, и их судьба с самого начала переплелась с судьбой Дориана и Ясмини.

Гораздо позднее, во дворце в Маскате, когда умер их царственный отец и Заян аль-Дин стал калифом, он назначил Абубакера высшим военачальником и пашой на службе халифата. И послал Абубакера с армией в Африку, найти и схватить Дориана и Ясмини, сбежавшую кровосмесительную пару.

Во главе эскадронов кавалерии Абубакер догнал беглецов, когда те пытались уйти вниз по реке Лунга в открытое море на маленьком корабле Тома «Ласточка». Абубакер напал на них, когда корабль застрял на мели в устье реки. Бой был яростным и кровавым, кавалеристы Абубакера устремились на отмель. Но корабль был вооружен пушками, и Дориан поднес фитиль к одному из орудий. Ядро оторвало паше Абубакеру голову, и его армия отступила в беспорядке.

Хотя в год смерти отца Кадем был ребенком, Заян аль-Дин взял его под свое покровительство и выказывал любовь и привязанность скорее как к сыну, чем как к племяннику. И тем самым превратил Кадема в своего верного человека. Что бы ни говорил Кадем Дориану у костра, его верность Заяну аль-Дину требовала того же, что и месть убийце его отца. Это был священный долг, кровная месть, завещанная ему Богом и его собственным сердцем.

Заян аль-Дин, который мало кого любил, любил своего племянника Кадема. Он держал его при себе, а когда Кадем стал испытанным воином, сделал его начальником своей личной гвардии. Из возможных наследников калифа только Кадем не погиб в бойне на Рамадан. В последовавшем восстании Кадем сражался как лев, защищая своего калифа, и именно Кадем провел Заяна аль-Дина по лабиринту подземных переходов под стенами крепости к кораблям, ожидающим в гавани. И благополучно доставил своего господина во дворец на острове Ламу на Берегу Лихорадок.

Кадем во главе армии покорил крепости на побережье и предотвратил их попытки поддержать совет мятежников в Маскате. Кадем провел переговоры с английским консулом на Занзибаре и уговорил своего хозяина отправить послов в Константинополь и Дели, чтобы получить поддержку. Во время кампании на Берегу Лихорадок Кадем захватил большинство предводителей отрядов, противостоявших Заяну аль-Дину. Все эти вожаки были отданы в руки палачей, которые извлекли из них все сведения, какие только смогли.

Именно так, разумно чередуя вопросы и применение ударов палками по пяткам и удавки в виде струны, они добыли драгоценную жемчужину: узнали, где искать аль-Салила, убийцу паши Абубакера и кровного врага калифа.

Вооружившись этим знанием, Кадем умолял калифа разрешить ему стать орудием мести. Заян согласился, и Кадем решил, что не может доверить этот священный долг никому из подчиненных. Он сам разработал план завлечения аль-Салила во владения калифа, представившись послом мятежников, которые по-прежнему держат в своих руках город Маскат.

Когда Кадем объяснил свой план калифу, Заян аль-Дин восхитился и благословил это предприятие. Он пообещал Кадему титул паши, какой был у его отца, и любые другие награды, о каких тот попросит, если Кадем сумеет привезти кровосмесителей аль-Салила и его жену обратно на остров Ламу, дабы месть свершилась. Кадем попросил лишь одну награду: когда аль-Салилу придет время умереть, он задушит его собственными руками. Он пообещал Заяну аль-Дину, что удавление будет медленным и болезненным. Заян улыбнулся и пообещал и это.

От палачей Кадем узнал, что корабль «Дар Аллаха», который часто заходит в порты Берега Лихорадок, принадлежит аль-Салилу. Когда корабль в очередной раз остановился в порту Занзибара, Кадем втерся в доверие к Батуле, прежнему копьеносцу аль-Салила. И до последней минуты план Кадема осуществлялся очень гладко. Но в самый решительный миг, когда добыча была, казалось, в руках, последовал непостижимый отказ аль-Салила заглотить наживку. И теперь Кадему приходилось отвечать на обвинения Божьего ангела.

– Высочайший из высоких, я действительно впал в грех гордости.

Кадем в знак раскаяния вытер лицо открытыми ладонями, как бы смывая грех.

– Ты поверил, что без божественного вмешательства один сможешь доставить грешника на суд. Это тщеславие и глупость.

Обвинение гремело в голове так громко, что Кадему показалось, будто у него лопнут барабанные перепонки. Но он стоически перенес боль.

– О милосердный, мне казалось, что ни один смертный не откажется от трона. – Кадем простерся перед огнем и ангелом. – Скажи, что мне сделать, чтобы загладить высокомерие и глупость. Приказывай, о высочайший из высоких.

Ответа не было. Кадем слышал только грохот прибоя на скалах внизу и крики чаек над головой.

– Говори со мной, святой Джабраил, – умолял Кадем. – Не покидай меня сейчас, после стольких лет, когда я исполнял твои повеления.

Он извлек из-за пояса кинжал. Это было великолепное оружие. Клинок дамасской стали, рукоять из рога носорога покрыта филигранью из чистого золота. Кадем прижал кончик кинжала к подушечке большого пальца, потекла кровь.

– Аллах! Аллах! – воскликнул он. – Заклинаю тебя этой кровью: пошли мне указание.

И только сейчас сквозь боль он расслышал голос, но другой, не громовой голос Джабраила, а мягкий и мелодичный, размеренный. Кадем знал, что это голос самого пророка, ужасающий в своей простоте. Он задрожал и стал слушать.

– Счастлив ты, Кадем ибн-Абубакер, – сказал пророк, – ибо я услышал твою исповедь и меня тронул твой плач. Я дам тебе еще одну возможность спастись.

Кадем бросился лицом вниз на землю, не смея отвечать этому голосу. Голос снова зазвучал:

– Кадем ибн-Абубакер, ты должен омыть свои руки в крови сердца убийцы твоего отца, предателя и еретика, грешника и кровосмесителя аль-Салила.

Кадем забился головой о песок, плача от радости и проявленного пророком милосердия. Потом сел и вытянул руки с растопыренными пальцами. Кровь из нанесенной им самим раны продолжала капать.

– Бог велик, – прошептал он. – Яви мне знак своей милости, умоляю тебя. – Он вытянул руку и поднес ее к языку пламени. Пламя охватило руку. – Аллах! – распевал Кадем. – Единственный!

В огне поток крови иссяк и высох. Рана чудотворно закрылась, как рот морского анемона. Плоть исцелилась прямо на глазах.

Кадем извлек руку из огня, по-прежнему прославляя Господа, и поднял ее над головой. От раны не осталось и следа. Ни красноты, ни волдырей. Кожа гладкая и безупречная. Тот знак, о котором он просил.

– Аллах велик! – воскликнул он. – Нет Бога кроме Аллаха, и Мухаммад пророк его!

* * *

Поужинав со всей семьей, Дориан и Ясмини удалились. Ясмини сначала обняла Сару, потом своего сына Мансура. Она поцеловала его в глаза и погладила волосы, которые в свете костра блестели, как расплавленная медь.

Том так крепко обнял Дориана, что у того затрещали ребра.

– Будь прокляты мои глаза, Дорри! Я-то думал, что наконец мы от тебя избавились и можем отправить в Оман.

Дориан обнял его в ответ.

– Тебе не везет. Я еще некоторое время буду отравлять тебе жизнь.

Хотя Мансур обнял отца, он ничего не сказал и не смотрел ему в глаза, а его рот был сжат, что говорило о горьком разочаровании. Дориан печально покачал головой. Он знал, что Мансур стремится к славе и отец отнимает у него такую возможность. Боль слишком сильная, чтобы утолить ее словами. Дориан успокоит его позже.

Дориан и Ясмини отошли от костра и вдвоем пошли по берегу. Как только они оказались за пределами освещенного пространства, Дориан обнял ее. Они молчали, потому что каждый уже сказал все. Физический контакт полнее слов выражал их любовь друг к другу. За песчаной дюной, где в сушу вдавался глубокий пролив, Дориан разделся и размотал тюрбан. Передав одежду Ясмини, он обнаженный вошел в воду. Прилив сильно толкал между скалами воду, прохладную памятью об открытом океане. Дориан нырнул в пролив и вынырнул, отдуваясь и фыркая от холода.

Ясмини сидела на песке и смотрела на него. Она не разделяла его любви к холодной воде. Держа на руках его одежду, она украдкой погрузила в нее лицо. Вдохнула запах мужа – даже после стольких лет она не могла им надышаться. Его запах позволял ей чувствовать себя в безопасности. Дориан всегда смеялся, когда она поднимала его сброшенную на ночь одежду и надевала, предпочитая своей ночной рубашке.

– Я бы надела твою кожу, если бы это было возможно, – с серьезным видом ответила она на его мягкое поддразнивание. – Так я могла бы стать ближе к тебе, быть частью твоего одеяния, частью твоего тела.

Наконец Дориан направился к берегу. Фосфоресцирующий планктон лагуны сверкал на его теле, и Ясмини радостно воскликнула:

– Даже природа украшает тебя бриллиантами. Бог любит тебя, аль-Салил, но не так сильно, как я.

Он наклонился, поцеловал ее солеными губами, взял тюрбан и стал им вытираться. Потом обмотал им талию, как набедренной повязкой, и отбросил длинные влажные волосы за спину.

– Ночной ветер закончит работу еще до того, как мы дойдем до хижины, – сказал он, и они пошли по песку к лагерю. Когда они проходили мимо сторожевого костра, часовой приветствовал их и призвал на них Божье благословение. Их хижина стояла отдельно, вдалеке от дома Тома и Сары. Мансур предпочитал спать вместе с офицерами и людьми своего отца.

Дориан зажег лампу, а Ясмини отнесла ту, что у нее была с собой, за занавеску в дальнем конце комнаты. Она убрала хижину персидскими коврами, шелковыми занавесями, шелковыми тюфяками и подушками, набитыми пухом диких гусей. Дориан услышал, как льется из кувшина в миску вода; Ясмини мылась и негромко напевала. Дориан почувствовал напряжение в паху: именно так Ясмини готовилась к занятиям любовью. Он отбросил одежду и влажный тюрбан и лег на тюфяк. Ему виден был силуэт Ясмини: ее тень ложилась на рисунок птиц и цветов, украшавший китайскую ширму. Она сознательно так поставила лампу, зная, что муж наблюдает за ней. Когда она встала в миску и принялась мыть у себя между ног, то повернулась так, чтобы ему удобнее было наблюдать этот театр теней, видеть, что она готовит путь для него.

Выйдя наконец из-за ширмы, она скромно опустила голову, так что темное серебро волос занавесом закрыло ее лицо. Обеими руками она прикрывала срам, потом чуть наклонила голову и одним глазом взглянула на Дориана сквозь волосы. Глаз был огромный и горел страстью.

– Ты аппетитная порочная маленькая гурия, – сказал он, полностью возбуждаясь. Ясмини видела, что сделала с ним, и засмеялась. Опустила руки, и – о диво – ее срам оказался безволосым. Это была гладкая ровная щель под изгибом слоновой кости живота. Груди у нее были маленькие и свежие, как у молодой девушки.

– Иди ко мне! – приказал он, и Ясмини радостно подчинилась.

Много позже, уже ночью, Ясмини почувствовала, как он шевельнулся рядом с ней, и сама мгновенно проснулась. Она всегда была чувствительна к его настроениям и желаниям.

– Ты здоров? – прошептала она. – Тебе что-нибудь нужно?

– Спи, малышка, – прошептал в ответ Дориан. – Просто твой друг и пылкий поклонник требует, чтобы его взяли в руку.

Он встал.

– Пожалуйста, передай моему другу мои почтительные саламы и готовность исполнять обязанности жены, – прошептала она. Он сонно усмехнулся и поцеловал ее, прежде чем отойти. Дориан пользовался горшком только в случае крайней необходимости. Садиться на корточки – это по-женски. Он вышел через заднюю дверь и пошел к отхожему месту за деревьями, на краю леса, в пятидесяти ярдах от хижины. Песок под его босыми ногами был прохладным, ночной воздух мягок и пронизан ароматом цветов и запахом волнующегося океана. Облегчившись, Дориан пошел назад. Но вдруг остановился, не дойдя до входа в хижину. Ночь была так прекрасна, блеск звезд так ослепителен, что они зачаровали Дориана. Он смотрел на небо и чувствовал, как его охватывает глубокое ощущение мира.

До этого мгновения его все еще одолевали сомнения. Может, решение отказаться от Слонового трона эгоистично по отношению к Мансуру? Неужели он не исполнил свой долг перед народом Омана, страдающим под жестоким ярмом Заяна аль-Дина? В глубине души Дориан знал, что это Заян убил их отца. Разве законы Бога и человека не требуют возмездия за ужасное преступление – отцеубийство?

Теперь, когда он стоял под звездами, все эти сомнения рассеялись. Хотя ночь была прохладной, а он совершенно обнажен, как новорожденный. Ему было тепло от рук единственной женщины, которую он любил. Он удовлетворенно вздохнул. «Даже если я согрешил, это не самый тяжкий грех. Мой главный долг – перед живыми, а не перед мертвыми, а Ясмини нуждается во мне не меньше, а может, и больше, чем остальные.

Он пошел к хижине и в этот момент услышал крик Ясмини. В нем смешивалось удивление, ужас и смертельная боль.

Когда Дориан вышел из хижины, Ясмини села и вздрогнула. Ночь холодная, гораздо холоднее, чем должна быть. Она подумала, естественный ли это холод или холод зла. Может, над ними навис какой-то злой дух? Ясмини безоговорочно верила в мир иной, который тесно охватывает этот, – мир, населенный ангелами, джиннами и шайтанами. Она снова вздрогнула, на этот раз не от холода, а от страха. И сделала большим и указательным пальцами знак, отвращающий зло. Потом встала с тюфяка и подкрутила фитиль лампы, чтобы Дориану, когда он вернется, было светло. Подошла к одеянию Дориана, висевшему на ширме, и набросила на свое нагое тело. Усевшись на тюфяк, она обмотала голову его тюрбаном. Поднесла полу его платья к носу и погрузилась в запах мужа. Она с удовольствием вдохнула, и это утешило ее и прогнало предчувствия затаившегося зла. Оставалась только легкая тревога.

– Где Дорри? – прошептала она. – Почему его нет так долго?

Она уже собралась позвать его через плетеную стену, как услышала сзади тихий звук. Обернувшись, она увидела высокую фигуру в черном, с лицом, закрытым черной кефией. Казалось, это какое-то злое привидение, джинн или шайтан, а не человек. Должно быть, он вошел через другую дверь. Липкая эманация чистого зла заполнила комнату. В правой руке пришельца, отразив тусклый свет лампы, блеснул длинный кривой кинжал.

Ясмини отчаянно закричала и хотела встать, но существо подскочило к ней. Она даже не увидела удара кинжалом, настолько он был быстрым. Почувствовала, как клинок входит в ее тело и мягкая плоть не оказывает сопротивления. Только – глубоко в груди – пустота.

Убийца стоял над ней, а она, внезапно лишившись сил, упала. Он не делал попытки извлечь длинный клинок. Напротив, напряг запястье и так повернул его, что лезвие встало вертикально. Он позволил клинку самостоятельно искать выход, расширяя рану, разрезая мышцы, вены и артерии. Когда лезвие наконец высвободилось, Ясмини рухнула на тюфяк. Темная фигура оглянулась в поисках мужчины, которому следовало быть здесь, но которого не оказалось. Он понял, что его жертва – женщина, только когда она закричала, но тогда было уже поздно. Он наклонился и отбросил ткань кефии с лица Ясмини. Посмотрел на прекрасное лицо, теперь белое и неподвижное, словно вырезанное из слоновой кости.

– Святым именем Господа, сделана только половина моей работы, – прошептал он. – Я убил лисицу, но не нашел лиса.

Он повернулся и кинулся к двери, через которую вошел. В это мгновение вбежал обнаженный Дориан.

– Охрана! – закричал он. – На помощь! Ко мне! Сюда!

Кадем ибн-Абубакер узнал этот голос и мгновенно повернул обратно. Вот кого он искал – мужчину, а не женщину в одежде мужчины. Он набросился на Дориана; тот промедлил, но успел поднять правую руку, отражая удар. Лезвие распороло тело от плеча до локтя. Хлынула темная в свете лампы кровь, и Дориан снова закричал и опустился на колени. Руки его бессильно повисли, и он жалобно посмотрел на человека, который убивал его.

Кадем знал, что жертва вдвое старше его, и по первой реакции видел, что годы замедлили движения Дориана – сейчас он беспомощен. Была возможность быстро все закончить… и он не раздумывая бросился вперед. Но ему не следовало забывать о воинской доблести аль-Салила. Кадем ударил вниз, целясь в сердце, но его встретили две стальные руки, быстрые, как нападающая гадюка. Он обнаружил, что его кинжал зажат классическим приемом блока запястья.

Дориан встал, разбрызгивая кровь из длинной раны на руке, и они сцепились. Кадем пытался вырваться, чтобы ударить снова. Дориан отчаянно старался удержать его и звал на помощь.

– Том! – кричал он. – Том! Ко мне! Ко мне!

Кадем зацепил сзади ногой ногу Дориана и попробовал свалить его, но Дориан перенес тяжесть на другую руку и извернулся, одновременно поворачивая стиснутое мертвой хваткой запястье, так что напрягались сухожилия и связки. Кадем захрипел от боли и отступил на шаг перед этой неумолимой силой. Он разорвал хватку Дориана и отбросил его к стене. Как хорек на кролика, набросился он на Дориана; тот, отступая, едва успел перехватить руку с ножом. Они снова сошлись грудь к груди, но теперь Кадем был сверху, и начинала сказываться разница в годах и силах. Кадем безжалостно приближал острие кинжала к груди Дориана. Лицо убийцы по-прежнему скрывала черная ткань. Только глаза блестели среди складок всего в нескольких дюймах от лица Дориана.

– Ради памяти моего отца, – прохрипел Кадем; дыхание вырывалось из его груди с трудом. – Я выполняю свой долг.

Вся тяжесть Кадема была за этим кинжалом, и Дориан больше не мог его удерживать. Нож проколол кожу и начал погружаться, все глубже, до самой рукояти.

– Я осуществил правосудие! – торжествующе закричал Кадем.

Но не успел стихнуть его крик, в комнату ворвался Том, свирепый и могучий, как лев с черной гривой. Он одним взглядом окинул происходящее и взмахнул тяжелым пистолетом, не решаясь стрелять, чтобы не задеть брата. Стальная рукоять ударила Кадема в затылок. Тот без звука упал на Дориана.

Когда Том, наклонившись, стаскивал араба с неподвижного тела брата, в палатку влетел Мансур.

– Ради любви Господа, что случилось?

– Эта свинья напала на Дорри.

Мансур помог Тому усадить Дориана.

– Отец, ты ранен?

Оба увидели страшную рану в обнаженной груди. И в ужасе смотрели на нее.

– Ясси! – простонал Дориан. – Что с ней?

Том и Мансур повернулись к маленькой фигуре на тюфяке. До сих пор они ее не замечали.

– С Ясси все в порядке, Дорри. Она спит, – сказал Том.

– Нет, Том, она смертельно ранена. – Дориан попытался освободиться от удерживающих его рук. – Помогите мне. Я должен заняться ею.

– Я посмотрю, что с мамой. – Мансур вскочил и бросился к тюфяку. – Мама! – воскликнул он и попытался поднять ее. И тут же откинулся, глядя на руки, испачканные кровью Ясмини.

Дориан с трудом пополз по тюфяку, добрался до него и взял Ясмини на руки. Голова ее безжизненно повисла.

– Ясси, пожалуйста, не оставляй меня. – Он в отчаянии заплакал. – Не уходи, моя дорогая.

Он звал напрасно: дух Ясмини был уже далеко.

Шум разбудил Сару, и она пришла к Тому. Быстрый осмотр показал, что сердце Ясмини не бьется и помочь ей невозможно. Подавив горе, она повернулась к Дориану. Он был жив, но жизнь едва теплилась в нем.

По отрывистому приказу Тома Батула и Кумра вытащили Кадема из хижины. Ремнями из сыромятной кожи ему связали руки за спиной. Подтянули лодыжки к запястьям и тоже связали. Спина его болезненно изогнулась; ему надели на шею железный рабский ошейник и цепями привязали к дереву в центре лагеря. Как только страшная весть об убийстве разошлась по лагерю, женщины собрались вокруг Кадема, в гневе и отвращении они проклинали его и оплевывали: все любили Ясмини.

– Держи его под охраной. Не позволяй убить, пока я не прикажу, – мрачно сказал Том Батуле. – Ты привел к нам этого убийцу. Теперь это твой долг. Отвечаешь головой.

Он вернулся в хижину, чтобы помочь, чем можно. Но нужно было немногое – все взяла на себя Сара. Она хорошо владела искусством врачевания. И почти всю жизнь лечила раненых и умирающих. Его сила понадобилась ей, только чтобы плотнее затянуть бинты и остановить кровотечение. Остальное время Том тревожно слонялся поблизости, проклиная себя за то, что сглупил, недооценил опасность и не принял предосторожностей против нее.

– Я не малое дитя. Я должен был догадаться.

Его жалобы мешали, а не помогали, и Сара выгнала его.

Когда она перевязала раны Дориана и устроила удобнее, Тому было разрешено вернуться. Она сказала, что, хоть его брат серьезно ранен, клинок не затронул сердце, насколько она может судить. Но ей кажется, что пробито легкое: на губах Дориана кровавая пена.

– Я видела, как менее сильные люди, чем Дориан, оправлялись от более серьезных ран. Теперь все в руках Бога и времени.

Больше она ничем не могла утешить Тома. Сара дала Дориану опия и, как только снадобье подействовало, оставила с Томом и Мансуром. А сама начала готовить тело Ясмини к погребению.

Ей помогала малайская служанка, тоже мусульманка. Они отнесли Ясмини в хижину Сары в дальнем конце лагеря, положили на низкий стол и загородили ширмой. Сняли окровавленную одежду и сожгли на костре. Закрыли дивные черные глаза, блеск которых поблек. Вымыли детское тело Ясмини и натерли ароматным маслом. Перевязали единственную смертельную рану, пробившую сердце. Одели в чистое белое платье и уложили на погребальные носилки. Ясмини словно спала.

Мансур и Сара, любившие больше Ясмини только Дориана, выбрали в лесу место погребения. Вместе с экипажем «Дара» Мансур остался копать могилу, потому что закон ислама требовал, чтобы Ясмини похоронили до захода солнца в день ее смерти.

Когда носилки с Ясмини подняли и выносили из хижины, плач женщин привел в себя Дориана; очнувшись от наркотического забытья, Дориан слабо окликнул Тома, который подбежал к нему.

– Принеси ко мне Ясси, – прошептал Дориан.

– Нет, брат, тебе нельзя двигаться. Любое движение может серьезно осложнить твое положение.

– Если не принесешь, я сам пойду к ней.

Дориан попытался сесть, но Том мягко удержал его и крикнул Мансуру, чтобы погребальные носилки принесли к постели.

По настоянию Дориана Том и Мансур поддержали его, чтобы он в последний раз смог поцеловать жену в губы. Потом Дориан снял с пальца золотое кольцо, над которым произнес брачный обет. Кольцо слезло с трудом: Дориан его никогда не снимал. Мансур поддерживал руку отца, и тот надел кольцо на тонкий палец Ясмини. Кольцо было велико, но Дориан согнул палец, чтобы оно не соскользнуло.

– Иди с миром, любовь моя. И пусть Аллах примет тебя в свое лоно.

Как и предупреждал Том, усилия изнурили Дориана, и он опустился на тюфяк. Повязка на груди покраснела от свежей крови.

Ясси отнесли к могиле и осторожно опустили туда. Сара закрыла ей лицо шелковым платком. Том и Мансур никому не доверили закапывание могилы. Сара была с ними, пока они не закончили. Затем взяла Тома и Мансура за руки и отвела их в лагерь.

Том и Мансур сразу отправились к дереву, к которому был привязан Кадем. Том мрачно хмурился, подбоченясь и стоя над пленником. От удара рукоятью пистолета на голове Кадема вскочила большая шишка. Кожа на голове лопнула, черная кровь уже начинала сворачиваться в ссадине. Однако Кадем пришел в себя и был настороже. Он смотрел на Тома взглядом фанатика.

Подошел Батула и распростерся перед Томом.

– Господин Клиб, я заслуживаю твоего гнева. Твои обвинения справедливы. Я привел эту тварь в твой лагерь.

– Да, Батула. Ты действительно виноват. Чтобы заслужить прощение, потребуется весь остаток твоей жизни. А может, и сама жизнь.

– Как скажет господин. Я готов платить долг, – покорно сказал Батула. – Убить этого пожирателя свинины немедленно?

– Нет, Батула. Сначала он должен рассказать, кто он такой на самом деле и кто его хозяин, пославший на подлое деяние. Может быть, заставить его говорить окажется нелегко. Я по глазам вижу, что этот человек не живет полностью на земле, как другие.

– Да, им управляют демоны, – согласился Батула.

– Заставь его говорить, но позаботься, чтобы он умер не прежде, чем все расскажет, – подчеркнул Том.

– Как прикажешь, господин.

– Отведите его куда-нибудь, чтобы его крики не пугали женщин.

– Я пойду с Батулой, – сказал Мансур.

– Нет, парень. Это грязная работа. Тебе незачем на это смотреть.

– Принцесса Ясмини была моей матерью, – ответил Мансур. – Я не только буду смотреть – я буду наслаждаться каждым его криком и радоваться каждой капле его крови.

Том с удивлением смотрел на племянника. Куда подевался славный красивый мальчуган, каким Том знал его с детства? За один час Мансур стал суровым мужчиной.

– Что ж, иди с Батулой и Кумрой, – согласился наконец Том, – и записывай ответы Кадема аль-Джури.

Кадема в шлюпке отвезли вверх по ручью примерно на милю от лагеря и нашли другое дерево, чтобы привязать. Лоб ему обвязали кожаным ремнем и туго затянули за стволом, так что Кадем не мог шевельнуть головой. Мансур спросил, как его на самом деле зовут. Кадем плюнул на него. Мансур посмотрел на Батулу и Кумру.

– То, что мы должны сделать, справедливо. Во имя Господа, начнем, – сказал он.

– Бисмилля! – ответил Батула.

Пока Мансур караулил пленника, Батула и Кумра отправились в лес. Они знали, где искать, и через час нашли гнездо свирепых муравьев-солдат. Насекомые были ярко-красные, чуть крупнее рисового зерна. Блестящая голова вооружена парой ядовитых челюстей. Стараясь не раздавить их и еще больше стараясь не попасть им в челюсти, Батула по одному брал муравьев из гнезда бамбуковыми щипцами.

Когда вернулись, Кумра срубил на берегу ручья стебель тростника и старательно срезал один конец трубки, чтобы вставить в ухо Кадему.

– Посмотри на это маленькое насекомое. – Держа муравья щипцами, Батула поднял его. – Яд этого укуса заставляет льва кататься по земле и реветь от боли. Скажи, называющий себя Кадемом, кто ты и кто послал тебя совершить это злодеяние.

Кадем взглянул на дергающееся насекомое. Между его зубчатыми челюстями блестела чистая капелька яда. Она пахла – резко, химически. Этот запах привлекал других насекомых и приводил их в исступление.

– Я правоверный последователь пророка, – ответил Кадем, – и послан Богом исполнять Его божественное решение.

Мансур кивнул Батуле.

– Пусть муравей ясней прошепчет наш вопрос на ухо этому правоверному последователю пророка.

Кадем скосил глаза на Мансура и снова попытался плюнуть, но рот у него пересох. Батула вложил отверстие трубки ему в ухо и заткнул свободный конец комком влажной земли.

– Ты услышишь, как муравей идет по трубке, – сказал Батула Кадему. – Его шаги покажутся тебе топотом копыт. Потом ты почувствуешь, как он ползет по твоей барабанной перепонке. Он будет трогать внутреннюю перепонку твоего уха острыми концами усиков. Потом он ужалит тебя.

Они смотрели на лицо Кадема. Его губы дергались, глаза закатились, так что виднелись только белки, все лицо сморщилось.

– Аллах! – прошептал он. – Укрепи меня против этих богохульников!

Пот крупными каплями выступил из его пор, как дождь, принесенный муссоном; Кадем затряс головой, когда шаги муравья в его ухе тысячекратно усилились. Но ремень держал его голову как тисками, не давая пошевелиться.

– Отвечай, Кадем, – сказал Батула. – Я еще могу извлечь муравья до того, как он ужалит. Но отвечать ты должен быстро.

Кадем закрыл глаза, чтобы не видеть лицо Батулы.

– Кто ты? Кто тебя послал? – Батула подошел ближе и шептал в открытое ухо. – Быстрей, Кадем, или боль превзойдет даже твое безумное воображение.

Но вот в глубине уха муравей изогнул спину, и между его жвалами показалась свежая капля яда. Он вонзил заостренные концы в мягкую плоть в том месте, где слуховой нерв ближе всего подходит к поверхности.

Волны боли обрушились на Кадема, гораздо более сильной боли, чем предупреждал Батула. Кадем закричал – это не был крик человека, кричало существо из ночного кошмара. От боли мышцы его горла и голосовые связки оцепенели; он так сильно стиснул челюсти, что один из гнилых зубов в глубине рта лопнул, заполнив рот осколками и гноем. Глаза закатились под лоб, как у слепца. Спина так изогнулась, что Мансур испугался, как бы не сломался позвоночник: тело Кадема так напряглось, что узы глубоко врезались в него.

– Он умрет, – с тревогой сказал Мансур.

– Шайтана убить трудно, – ответил Батула. Все трое сидели перед Кадемом на корточках и смотрели на его страдания. И хотя видеть это было трудно, сочувствия никто не испытывал.

– Смотри, господин, – сказал Кумра. – Первая спазма прошла.

Он был прав. Спина Кадема расслабилась, и хотя конвульсии продолжались, каждая последующая была слабее предыдущей.

– Все кончено, – сказал Мансур.

– Нет, господин. Если Бог справедлив, муравей скоро ужалит снова, – негромко ответил Батула. – Так быстро это не кончается.

Он не ошибся: маленькое насекомое ужалило снова.

На этот раз, когда челюсти Кадема сомкнулись, между ними оказался его язык. Кадем прокусил его, и кровь полилась по подбородку. Он содрогнулся и натянул цепь. Внутренности расслабились, хлынула зловонная жижа. Даже стремление Мансура к мести ослабло, темная завеса ненависти и горя разошлась, и сквозь нее проглянуло невольное стремление к человечности.

– Хватит, Батула. Кончим на этом. Убери муравья.

Батула достал земляную пробку из конца тростинки и набрал в рот воды. Через тростинку он впрыснул воду в ухо Кадема; вода вынесла муравья и потекла вместе с насекомым по напряженной шее.

Измученное тело Кадема постепенно расслабилось, и он повис на своих путах. Дыхание его было быстрым и мелким, и каждые несколько минут он делал хриплый выдох – полувздох, полустон.

Все снова полукругом присели на корточки и внимательно наблюдали за ним. Позже, когда солнце уже коснулось вершин деревьев, Кадем снова застонал. Он открыл глаза, и его взгляд медленно сфокусировался на Мансуре.

– Батула, дай ему воды, – приказал Мансур.

Рот Кадема почернел и покрылся запекшейся кровью. Рваный язык торчал из зубов, как кусок гнилой печени. Батула поднес ко рту убийцы горлышко фляги, и Кадем, захлебываясь, начал пить. Его вырвало черно-желтой смесью желчи с проглоченной кровью, но потом он снова стал пить.

Мансур позволил ему отдохнуть до заката, потом приказал Батуле дать ему еще воды. Теперь силы отчасти вернулись к Кадему, и он следил за их движениями. Мансур велел расслабить путы, чтобы восстановилось кровообращение, иначе гангрена уничтожит плоть. Боль, вызванная притоком крови, должна быть чудовищной, но Кадем стоически перенес ее. Немного погодя кожаные ремни затянули снова.

Мансур подошел и остановился над ним.

– Ты хорошо знаешь, что я сын убитой тобой принцессы Ясмини, – сказал он. – В глазах Бога и людей моя месть справедлива. Твоя жизнь принадлежит мне.

Кадем смотрел на него.

– Если ты мне не ответишь, я прикажу Батуле поместить другого муравья в твое здоровое ухо.

Кадем моргнул, но лицо его оставалось бесстрастным.

– Ответь на мои вопросы, – требовал Мансур. – Кто ты и кто послал тебя в наш дом?

Разбухший язык заполнял рот Кадема, поэтому его ответ почти нельзя было разобрать.

– Я правоверный последователь пророка, – сказал он, – и послан Богом исполнять Его божественное решение.

– Ответ прежний, но не тот, что нужен мне, – сказал Мансур. – Батула, возьми другого муравья. Кумра, помести тростинку ему в ухо.

Когда все было сделано, Мансур сказал Кадему:

– На этот раз боль убьет тебя. Ты готов к смерти?

– Благословен мученик, – ответил Кадем. – Всем сердцем жажду быть принятым в рай Аллахом.

Мансур отвел Батулу в сторону.

– Он не сдастся, – сказал он.

Батула колебался. И неуверенно ответил:

– Господин, другого способа нет.

– Думаю, есть. – Мансур повернулся к Кумре. – Тростник нам больше не понадобится. – Потом обоим: – Оставайтесь с ним. Я скоро вернусь.

И он погреб назад по ручью. Когда он достиг лагеря, было почти темно, но полная луна, показавшись над вершинами деревьев, уже залила восточную часть неба великолепным золотым сиянием.

– Даже луна спешит нам на помощь, – прошептал Мансур, выходя на берег ниже лагеря. Он увидел свет в хижине отца и пошел туда.

Дядя Том и тетя Сара сидели у тюфяка, на котором лежал Дориан. Мансур наклонился к отцу и поцеловал его в лоб. Тот шевельнулся, но не открыл глаза.

Мансур наклонился к Тому и совсем тихо прошептал:

– Дядя, убийца ничего не сказал. Нужна твоя помощь.

Том встал и кивком позвал Мансура за собой. Снаружи Мансур быстро объяснил, что ему нужно, а в конце просто сказал:

– Я бы сделал это сам, но ислам запрещает.

– Понимаю. – Том кивнул и посмотрел на луну. – Это благоприятное обстоятельство. Я видел недалеко в лесу место, где они каждую ночь едят клубни аронника. Расскажи тете Саре, зачем я пошел, и пусть не беспокоится. Я ухожу ненадолго.

Том направился в арсенал и взял большое двуствольное немецкое ружье. Извлек заряд и перезарядил ружье горстью очень крупной дроби для охоты на львов. Потом проверил кремень и кресало, убедился, что на поясе висит нож, и высвободил его в ножнах.

Выбрав десять человек, он велел им ждать приказа, но из лагеря вышел один: ему нужно было идти в тишине, крадучись. Перейдя вброд ручей, он наклонился, подобрал горсть черной глины и вымазал лицо: белая кожа видна в лунном свете, а его добыча осторожна и хитра. Хотя он охотится на крупное животное, по своим привычкам и образу жизни оно ночное, и потому мало кто из людей его видел.

Том прошел по противоположному берегу ручья с милю. У болота, в котором рос аронник, он пошел медленнее и каждые пятьдесят шагов останавливался и внимательно прислушивался. На краю болота он присел, держа тяжелое ружье на коленях. Том терпеливо ждал, ни разу не шевельнувшись чтобы прогнать москитов, жужжавших над головой. Луна поднялась выше, свет ее стал ярче, а тени у деревьев и кустов резче.

Неожиданно совсем рядом послышались хрюканье и визг, и сердце Тома забилось чаще. Он ждал, неподвижный, как ствол мертвого дерева. Снова наступила тишина. Потом послышалось хлюпанье грязи, снова хрюканье, звуки, с какими свиньи клыками вырывают корни из ила.

Том чуть подвинулся в направлении звуков. Звуки неожиданно стихли, так же внезапно, как начались, и Том застыл. Он знал, что таково обычное поведение кистеухой свиньи. Все стадо мгновенно застывает и прислушивается в ожидании хищников. И хотя Том стоял на одной ноге, он застыл в этом движении, неподвижный, как неуклюжая статуя. Снова тишина. Потом хрюканье, и звуки кормления возобновились.

Том с облегчением опустил ногу: напряженные мышцы горели, – и снова пополз вперед. И увидел стадо: несколько десятков свиней с темными горбатыми спинами; свиньи выкапывали корни, поросята бегали вокруг. Все они были недостаточно велики, взрослых кабанов среди них не было.

Том с бесконечной осторожностью добрался до более твердого возвышения на краю болота и пригнулся, выжидая, когда из леса выйдут крупные самцы. Луну закрыло облако, и в полной темноте Том вдруг ощутил присутствие зверя. Он сосредоточился и с трудом разглядел поблизости движение чего-то массивного. Так близко, что он мог бы коснуться его стволом ружья. Том осторожно поднес приклад к плечу, но не решался взвести курок. Зверь слишком близко. Он услышит щелчок при движении спускового крючка. Том продолжал смотреть в темноте, не вполне уверенный, что это не игра его воображения. Но вот облако сместилось, и луна снова ярко засветила.

Прямо перед Томом возвышался огромный кабан. Вдоль его гороподобной спины поднималась жесткая щетина, растрепанная и черная в лунном свете. Челюсти кабана вооружены кривыми мощными клыками, такими острыми, что легко разрывают живот человеку или разрезают бедренную артерию в паху, так что человек за считанные минуты теряет всю кровь.

Том и кабан увидели друг друга одновременно. Том взвел курок, а кабан завизжал и бросился прямо на него. Том выстрелил из первого ствола в грудь, и тяжелые свинцовые пули ударили в плоть и кости. Кабан пошатнулся и осел на передние ноги, но через мгновение снова встал и продолжил нападение. Том выстрелил из второго ствола, потом пустым ружьем ударил кабана по морде, а сам отскочил в сторону. Один клык, острый, как бритва, разрезал его одежду, но не затронул кожу. Тяжелое плечо зверя нанесло скользящий удар, однако настолько сильный, что Том покатился в грязь.

Сжимая в правой руке нож, он с трудом встал, готовый встретить следующее нападение. Вокруг неслись темные тела, слышался тревожный визг: свиньи убегали в лес.

Как только они исчезли, воцарилась тишина. Потом Том расслышал более тихие звуки: в болотном тростнике раздавались тяжелое дыхание, хрип и удары задних ног: кабан издыхал. Том осторожно пошел на эти звуки и увидел лежащего кабана. Тот в последний раз дернул ногами.

Том быстро вернулся в лагерь. Десять отобранных им людей ожидали его вызова. Среди них не было мусульман, поэтому религия не запрещала им прикасаться к свинье. Том отвел их в болото, и они привязали тушу к палкам для переноски. Потребовались усилия всех десятерых, чтобы перетащить тяжелую тушу туда, где по-прежнему был привязан к дереву Кадем, а рядом с ним ждали Мансур, Батула и Кумра.

Уже брезжил рассвет. Кадем посмотрел на свиную тушу, которую бросили перед ним. Он ничего не сказал, но на его лице проступили ужас и отвращение.

Матросы, которые несли кабана, прихватили с собой и лопаты. И по приказу Мансура сразу начали копать могилу рядом с тушей. Никто из них не заговаривал с Кадемом; работая, они даже не смотрели на него. Но Кадем на них смотрел, и его волнение усиливалось. Он снова покрылся потом и задрожал, но укусы муравья были ни при чем. Он начал понимать, какую участь уготовил ему Мансур.

Когда могила стала достаточно глубокой, матросы по приказу Тома отложили лопаты и собрались вокруг кабана. Двое взялись за разделочные ножи, а остальные перевернули тушу на спину и развели ноги, чтобы облегчить работу тех, кто ее разделывал. Люди были опытные, и вскоре толстая шкура была разделена, обнажились розовые и пурпурные мышцы и белое сало на брюхе. Наконец сняли всю шкуру и разложили на земле.

Мансур и оба капитана держались в стороне, стараясь, чтобы на них не попала ни капля крови или сала грязной твари. Их отвращение было таким же явным, как и у пленника. В утреннем воздухе остро пахло жирной плотью кабана, и Мансур сплюнул, чтобы очистить рот от этого вкуса, прежде чем впервые с тех пор, как принесли тушу, заговорил с Кадемом:

– О безымянный, называющий себя правоверным последователем пророка, посланным исполнять божественное решение, нам больше не интересен ни ты, ни твое предательство. Твоя жизнь на этой земле подошла к концу. – Кадем выказал большее возбуждение и отчаяние, чем после болезненных укусов муравья. Он забормотал, как безумец, и выкатил глаза. Мансур, не обращая внимания на его протесты, безжалостно продолжал: – По моему приказу тебя зашьют в эту влажную вонючую шкуру свиньи и заживо похоронят в могиле, которую мы приготовили для тебя. Поверх тебя мы положим тушу этой твари, чтобы ты захлебнулся в ее крови и сале, которые будут капать тебе на лицо. А когда ты и свинья сгниете, ваши телесные жидкости сольются и вы станете одним целым. Ты будешь осквернен отныне и навеки. Бог и пророки вечно будут отворачивать от тебя лица.

Мансур сделал знак поджидавшим людям, и те выступили вперед. Мансур развязал цепи Кадема, но оставил связанными его запястья и лодыжки. Матросы отнесли его к шкуре и уложили на нее. Корабельный парусный мастер приготовил иглу и нить и надел кожаный фартук, готовясь зашить Кадема в шкуру.

Почувствовав прикосновение влажной жирной шкуры, Кадем закричал, как проклятая душа, брошенная в вечный мрак:

– Меня зовут Кадем ибн-Абубакер, я старший сын паши Сулеймана Абубакера. Я пришел отомстить за смерть отца и исполнить волю моего господина калифа Заяна аль-Дина ибн аль-Малика.

– Какова воля твоего господина? – настаивал Мансур.

– Казнь принцессы Ясмини и ее любовника аль-Салила, кровосмесителей.

Мансур повернулся к Тому, присевшему рядом на корточках.

– Это все, что нам нужно знать, дядя. Можно мне убить его?

Том встал и отрицательно покачал головой.

– Его жизнь принадлежит не мне, а твоему отцу. К тому же, если мы хотим отомстить за смерть твоей матери, этот убийца может нам еще понадобиться.

С поврежденным внутренним ухом Кадем не мог сохранять равновесие и упал, когда его сняли со шкуры, разрезали путы и поставили на ноги. Том приказал привязать его к стволам, на которых притащили тушу кабана. И носильщики, как мертвую дичь, поволокли его к берегу лагуны.

– С корабля ему будет трудней сбежать. Отвезите его на «Дар», – сказал Том Батуле. – Прикуйте на нижней палубе, и пусть его днем и ночью караулят твои самые надежные люди.

Сорок дней траура по Ясмини провели в лагере на берегу лагуны. Первые десять дней Дориан находился на грани смерти, переходя от беспамятства ко сну, иногда приходя в себя. Том, Сара и Мансур по очереди дежурили у его постели.

На десятое утро Дориан открыл глаза и посмотрел на Мансура. Он проговорил слабо, но отчетливо:

– Твою мать похоронили? Прочли все молитвы?

– Ее похоронили, и я молился на ее могиле за себя и за тебя.

– Это хорошо, сын мой.

Дориан забылся, но спустя час снова пришел в себя и попросил еды и питья.

– Ты выживешь, – сказала Сара, которая принесла чашку с бульоном. – Ты едва не умер, Дориан Кортни, но теперь ты будешь жить.

Успокоенный насчет судьбы Дориана, Том разрешил Саре и остальным женщинам заботиться о нем, и они с Мансуром занялись делами.

По приказу Тома Кадема каждый день выводили с нижней палубы и позволяли гулять под солнцем на свежем воздухе. Том проверял, хорошо ли его кормят и заживает ли рана на голове. Он не испытывал сочувствия к пленнику, но хотел сохранить его в хорошей форме: Кадем был важной составляющей планов Тома на будущее.

Том также приказал засолить свиную шкуру и подвесить к реям «Дара». Он почти ежедневно на беглом арабском допрашивал Кадема, заставляя того стоять в тени шкуры, висящей над его головой. Это служило постоянным напоминанием о судьбе, которая ждет Кадема, если он откажется отвечать.

– Как ты узнал, что корабль принадлежит мне и моему брату? – спросил он, и Кадем назвал имя купца на Занзибаре, который сообщил ему эти сведения, прежде чем удавка прервала его жизнь.

Том рассказал об этом Дориану, который уже настолько окреп, что мог сидеть без посторонней помощи.

– Итак, о нас известно шпионам Заяна аль-Дина на всех пристанях побережья от Доброй Надежды до Ормузда и Красного моря.

– И голландцы о нас знают, – согласился Дориан. – Кайзер пообещал, что все порты ВОК на Востоке будут для нас закрыты. Надо изменить очертания кливеров.

И Том занялся изменением внешности кораблей. Один за другим корабли вытаскивали на берег. Пользуясь приливом и отливом, Том наклонял корабли на суше. Вначале соскребали водоросли, наросшие на днище, и уничтожали проникших в древесину морских червей. Некоторые из этих отвратительных тварей были толщиной в большой палец человека и длиной в руку. Черви могут так проесть корпус, что он начнет походить на сыр и в ненастье способен переломиться. Дно кораблей покрыли смолой, и там, где полосы меди оказались сорваны, что и позволило червям проникнуть, обновили медное покрытие. Медное покрытие – единственное действенное средство. Затем Том сменил мачты и оснастку. На «Даре» он установил бизань-мачту. Они с Дорианом давно об этом говорили: добавочная мачта полностью изменила вид и ход корабля. Когда Том вывел корабль в открытое море на ходовые испытания, «Дар» легко маневрировал против ветра и дал добавочные два узла скорости. Том и Батула радовались успеху и рассказали об этом Дориану, который настоял на том, чтобы его отвели на берег и дали взглянуть самому.

– Во имя Господа, корабль снова свеж, как девственница.

– Надо дать ему новое имя, брат, – согласился Том. – Каким оно будет?

Дориан ни мгновения не колебался.

– «Месть».

Том видел по выражению лица Дориана, о чем тот думает, и не стал спорить.

– Прекрасное имя. – Он кивнул. – Наш прапрапрадед плавал с сэром Ричардом Гренвиллем на старой «Мести».

Корпус перекрасили в небесно-голубой цвет, потому что только такую краску прихватили с собой в изобилии; орудийные порты сделали темно-синими. Это придало «Дару» вызывающий, дерзкий вид.

Потом начали работу над «Йоркской девой». Этот корабль всегда был капризен, способен выйти из ветра, когда тот сильный и противный. Том воспользовался случаем и добавил десять футов к грот-мачте и наклонил ее на пять градусов. Он также удлинил бушприт и переместил опоры кливера и стакселя чуть вперед. Чтобы изменить осадку, он переставил в трюме бочки с водой. Все это не только изменило вид корабля, но он стал лучше слушаться руля; нос перестал перевешивать.

Корпус окрасили, в противоположность корпусу «Дара», в темно-синий цвет, а порты – в небесно-голубой.

– Корабль был назван «Йоркской девой» в твою честь, – напомнил Том Саре. – Будем справедливы, ты должна дать ему новое имя.

– «Дух воды», – сразу ответила она, и Том удивленно заморгал.

– Как это тебе пришло в голову? Необычное название.

– А я необычная женщина, – рассмеялась Сара.

– Это правда. – Он тоже рассмеялся. – Но просто «Дух» было бы лучше.

– Кто называет корабль, ты или я? – мягко спросила Сара.

– Давай скажем: мы оба.

Сара, сдаваясь, развела руками.

Когда миновали сорок дней траура по Ясмини, Дориан настолько окреп, что мог самостоятельно доходить до конца пляжа и переплывать пролив. Хотя силы почти вернулись к нему, его отличали одиночество и глубокая печаль. Когда Мансур мог оторваться от своих обязанностей, он сидел с Дорианом, и они негромко разговаривали.

По вечерам семья собиралась у костра и обсуждала планы на будущее. Вскоре стало очевидно, что никто не хочет делать эту лагуну своим новым домом. Поскольку у них не было лошадей, разведывательные экспедиции Тома и Мансура не могли пройти далеко в глубь суши, поэтому они не встретили ни одного племени, населяющего эти земли. Все деревни на их пути были сожжены и покинуты.

– Если не с кем торговать, торговля невозможна, – говорил Том.

– Это нездоровое место. Лихорадка уже унесла одного моряка, – поддержала его Сара. – Я очень надеялась встретить здесь нашего мальчика, Джима, но за все это время никаких его следов нет. Должно быть, он пошел дальше на север. – Джим мог не появиться по сотне других причин, но Сара предпочитала об этом не думать. – Там мы его найдем, – решительно заключила она.

– Я тоже не могу здесь оставаться, – сказал Мансур. В последние несколько недель он вполне естественным образом стал полноправным членом семейного совета. – Наш с отцом священный долг – найти человека, который приказал убить маму. Теперь я знаю, кто он. И моя судьба на севере, в королевстве Оман.

Он вопросительно взглянул на отца.

Дориан медленно кивнул.

– Убийство Ясмини все изменило. Я разделяю с тобой священный долг мести. Мы вместе отправимся на север.

– Значит, решено, – сказал от имени всех Том. – Когда достигнем залива Рождества, примем следующее решение.

– Когда мы отплывем? – нетерпеливо спросила Сара. – Назовите день.

– Корабли почти готовы, мы тоже. Через десять дней. На следующий день после Страстной пятницы, – предложил Том. – Вполне подходящий день.

Сара сочинила письмо Джиму. Написанное ее изящным мелким почерком, оно заняло двенадцать листов плотного пергамента. Письмо она зашила в брезент, раскрасила пакет небесно-голубой корабельной краской и запечатала горячей смолой. Свое имя она написала белым, а черным, большими буквами, – «Джеймсу Арчибальду Кортни, эсквайру». Потом отнесла на холм и своей рукой вложила в углубление под почтовым камнем. Наверху камня оставила груду булыжников, чтобы дать знать Джиму, когда он придет за ожидающим его письмом.

Мансур охотился в глубине долины и убил еще пять капских буйволов. Женщины засолили, замариновали и высушили мясо, потом наготовили для предстоящего путешествия острой колбасы. Под присмотром Мансура оба экипажа заполнили бочки свежей пресной водой. Когда это было сделано, Том с обоими капитанами-арабами на шлюпке обошел корабли, проверяя их осадку. Оба корабля были тяжело нагружены, но хорошо держались на воде. В новой краске они выглядели удивительно элегантными.

Кадема аль-Джури в цепях, под сильной охраной, каждый день на несколько часов выводили на палубу. Том и Дориан по очереди допрашивали его. Стоя в тени высохшей свиной шкуры, Кадем отвечал на все вопросы – хоть и не добровольно, но по крайней мере с некоторым уважением. Однако его взгляд оставался неприятно фанатичным и упорным. Хотя Том и Дориан ставили вопросы по-разному, ответы Кадема всегда были одинаковы, и он ловко уходил из расставленных ловушек. Закон не позволял Мансуру и Дориану проявлять милосердие: когда они на него смотрели, Кадем видел в их взглядах смерть и мог только надеяться на быструю и достойную казнь, без расчленения и ужасной свиной шкуры.

За долгие недели заключения у Кадема на нижней палубе выработался собственный распорядок. По ночам его караулили трое матросов-арабов, каждый по четыре часа. Их старательно отобрал Батула, и вначале они точно исполняли приказания. Сами молчали, но доносили Батуле даже о самых незначительных замечаниях Кадема. Однако ночи были долгими, а обязанности охранников скучными; тяжело было не засыпать. Самые известные муллы королевского дома Омана обучили Кадема диалектике и мастерству религиозных споров. То, что он нашептывал по ночам своим стражникам, пока остальной экипаж спал или находился на берегу, сильно действовало на набожных молодых людей. Истины, сообщаемые им, оказывались слишком ранящими и трогательными, чтобы передавать их Батуле. Стражники не могли не слушать, хотя вначале внимали, как он рассказывал об истине и красоте пути Бога, со страхом и благоговением. Постепенно, вопреки собственному желанию, они начали отвечать на его слова. По огню в глазах они поняли, что Кадем святой человек. Мало-помалу его страстность и непоколебимая логика начали их убеждать. Постепенно они попадали в рабство к Кадему ибн-Абубакеру.

Тем временем общее волнение перед приближающимся отплытием нарастало. Из хижин на краю леса на корабли переправили последние тюки с мебелью и вещами. В Страстную пятницу Том и Мансур поднесли горящие факелы к опустевшим хижинам. Высохший тростник сразу занялся. На следующий день в утреннюю вахту, когда Том был в состоянии разглядеть пролив, корабли отплыли. Ветер дул с берега, и маленькая флотилия вышла из лагуны в открытое море.

В полдень, когда земля низкой голубой полосой лежала на западе, кто-то в страшном волнении прибежал с нижней палубы. Том и Дориан были на юте. Дориан сидел в низком кресле, которое соорудил для него Том. Вначале братья не поняли, о чем дико кричит этот человек.

– Кадем! – наконец понял Том. Он сбежал по трапу на нижнюю палубу. Запертый в деревянной клетке, которую соорудили для него плотники, Кадем свернувшись спал на соломенном тюфяке. Его цепи были надежно прикреплены к кольцам в палубе. Том схватил за край одеяло, с ног до головы закрывавшее пленника, отбросил его в сторону и пнул лежавший под одеялом манекен. Он был искусно сооружен из двух набитых паклей мешков, связанных короткими кусками старой веревки, и напоминал под одеялом очертания человеческого тела.

Корабль быстро обыскали с кормы до носа. Том и Дориан с саблями в руках обошли все палубы, заглядывали во все уголки.

– Нет еще троих, – доложил пристыженный Батула.

– Кого? – спросил Дориан.

Батула с трудом собрался с силами для ответа:

– Рашида, Пинны и Хаббана, – хрипло сказал он, – тех самых, кому я поручил его охранять.

Том изменил курс и сблизился с «Местью». Он через рупор окликнул Мансура, который командовал вторым кораблем. Корабли повернули и опять направились в лагуну. Но теперь ветер, который помогал им отойти, мешал войти в проход. Несколько дней они маневрировали у входа. А когда Том раздраженно приказывал войти в пролив, дважды едва не налетали на рифы.

Только через шесть дней после отплытия они снова бросили якорь в лагуне. С самого отплытия шли сильные дожди, и, сойдя на берег, они не увидели ни следа беглецов: все было смыто.

– Но они могли пойти только в одном направлении. – Том показал вверх по долине. – Они опередили нас почти на девять дней. Если мы хотим догнать их, выступать нужно немедленно.

Он приказал Батуле и Кумре проверить содержимое оружейных ящиков и арсеналов. Капитаны сконфуженно доложили, что не хватает четырех мушкетов, стольких же абордажных сабель, мешков с пулями и фляжек с порохом. Том не стал бранить капитанов: они и так были достаточно пристыжены.

Дориан яростно заспорил, когда Том доказывал, что он должен остаться – присматривать за кораблями и Сарой, пока остальные преследуют беглецов. В конце концов Сара убедила его, что он еще недостаточно окреп для вылазки, которая потребует тяжелых переходов и еще более тяжелых схваток. Том взял с собой десять лучших моряков, тех, кто был особенно искусен в обращении с мушкетом, саблей и пистолетом.

Через час после того, как ступили на сушу, все было готово. Том поцеловал Сару, и отряд направился в глубину местности. Во главе вооруженных моряков шли Том и Мансур.

– Хотел бы я, чтобы с нами был маленький Баккат, – говорил Том. – Он пошел бы по их следу, даже если бы у них выросли крылья и они полетели бы на высоте десять футов над землей.

– Ты знаменитый охотник на слонов, дядя Том. Я с детства слышал твои рассказы.

– Ну, это было годы назад, – Том печально улыбнулся, – и не нужно запоминать все, что я говорю. Хвастовство подобно долгам и возлюбленным молодости: оно часто возвращается и преследует того, кто хвастал.

На третий день в полдень они остановились на вершине горного хребта, который непрерывной стеной уходил на север и на юг. Склоны под ними были покрыты зарослями лилового вереска. Это была линия разлома между прибрежной литоралью и внутренним плато континентального щита. За ними до самого океана зеленым ковром тянулся лес. Впереди – скалистые острые холмы и бесконечные равнины, уходящие к горизонту, голубые на расстоянии. Теплый ветерок переносил облачка пыли, поднятые стадами дичи.

– Люди, которых мы преследуем, могли пойти в любую сторону, но их следы стерты стадами, – сказал Том Мансуру. – И все же я сомневаюсь, что они направились в эту бескрайнюю пустыню. У Кадема хватит здравого смысла поискать человеческое жилище.

– Капская колония?

Мансур посмотрел на юг.

– Скорее арабские крепости на Берегу Лихорадок или на португальской территории в Мозамбике.

– Земля так велика, – нахмурился Мансур. – Они могли пойти куда угодно.

– Подождем возвращения охотников, прежде чем решать, что делать дальше.

Том послал на юг и на север своих лучших людей с приказом искать след Кадема. Он не стал говорить Мансуру, но понимал, что шансы отыскать этот след ничтожны. Кадем слишком сильно их опередил, а земля, как заметил Мансур, велика.

Том выбрал местом встречи с разведчиками холм, похожий на надвинутую шляпу, видный с любого направления за двадцать лиг. Лагерь разбили на южном склоне этого холма, на самом краю леса, и ночью один за другим возвращались разведчики. Никто не видел человеческого следа.

– Они ушли, парень, – сказал Том племяннику. – Думаю, нам остается только вернуться на корабли. Но я хотел бы выслушать твое мнение. Твой долг перед матерью должен подсказать, что нам делать дальше.

– Кадем был просто исполнителем, – ответил Мансур. – Я скорее должен отомстить его хозяину Заяну аль-Дину. Согласен, дядя Том. В погоне толка нет. Лучше потратить силы на что-нибудь другое.

– Подумай еще вот о чем, парень. Кадем направится прямо к своему хозяину, как голубь на насест. Когда найдем Заяна, Кадем, если его раньше не сожрут львы, будет рядом.

Лицо Мансура прояснилось, плечи распрямились.

– Во имя Господа, дядя, я об этом не подумал! Конечно, ты прав. Нет, Кадем не погибнет в глуши: звериная цепкость и фанатичная вера помогут ему выжить. Я уверен, мы с ним еще встретимся. Он не уйдет от моей мести. Давай быстрей вернемся к кораблям.

Сара оставила свою крошечную каюту на «Духе» еще до рассвета. Потом, как ежедневно с ухода Тома, отправилась на берег и поднялась на холм над лагуной. Там она ждала возвращения мужа. Она издалека узнала его высокую прямую фигуру во главе отряда и раскачивающуюся походку. Глаза ее наполнились слезами радости и облегчения.

– Слава тебе, Господи, ты услышал мои молитвы! – вслух воскликнула она и побежала вниз по склону прямо в объятия Тома.

– Я так тревожилась, что ты опять попадешь в неприятности, Том Кортни. Ведь я не могла приглядывать за тобой.

– Как ни жаль, но у меня не было шансов нажить неприятности, – ответил Том, крепко обнимая ее. Он взглянул на Мансура. – Ты проворней меня, парень. Беги вперед и предупреди отца, что мы возвращаемся; пусть будут готовы отплыть, сразу как я ступлю на палубу.

Мансур тотчас убежал.

Как только он достаточно удалился, Сара сказала:

– Ты хитрец, Томас. Не хочешь сообщать Дорри печальную новость, что убийца Ясси не отмщен?

– Это долг Мансура больше, чем мой, – легко ответил Том. – Дорри не хотел бы иного. Одна польза от этой резни: отец с сыном стали ближе, а ведь они и так были близки.

* * *

Они отплыли с отливом. Ветер был попутный, и еще до наступления темноты они далеко отошли от берега. Корабли шли на расстоянии двух кабельтовых друг от друга. «Месть», демонстрируя свою новую скорость, начала опережать «Дух». Лишь с большой неохотой Том приказал укоротить паруса на ночь. Ему казалось неправильным не использовать в полной мере попутный ветер, который быстро нес корабль к заливу Рождества.

– Но я купец, а не военный, – утешал себя Том. Отдавая приказ укоротить на ночь паруса, он увидел, что на «Мести» Мансур свернул стаксель и укоротил бизань и грот. Оба корабля прикрепили к верхушкам грот-мачт фонари, чтобы ночью видеть друг друга.

Том готов был передать палубу Кумре и спуститься в небольшую каюту: он слышал запах ужина, который готовила Сара, узнавал свои любимые блюда, и у него потекли слюнки. Еще несколько минут он проверял установку парусов и давал указания рулевым. Удовлетворенный, он наконец повернулся к трапу и неожиданно замер.

Он смотрел на темный горизонт на востоке и бормотал:

– Там какой-то большой огонь. Горит корабль? Нет, что-то гораздо большее. Извержение вулкана?

Экипаж на палубе тоже это увидел, и моряки столпились у борта, переговариваясь и тыча пальцами в ту сторону. И тут, к изумлению Тома, над восточным горизонтом поднялся огромный шар небесного огня. Он озарил темную поверхность моря. Призрачное освещение окрасило паруса «Мести» в розовый цвет.

– Комета, клянусь Господом! – удивленно закричал Том и топнул по палубе над каютой. – Сара Кортни, иди сюда немедленно! Ты такого никогда не видела и не увидишь.

Сара взбежала по лестнице, за ней вышел Дориан. Они остановились и удивленно смотрели на великолепное зрелище, не в силах сказать ни слова. Потом Сара подошла к Тому и оказалась в надежном кольце его объятий.

– Это знак, – прошептала она. – Благословение прежней жизни, которую мы оставили на мысе Доброй Надежды, и обещание новой жизни, что ждет нас впереди.

Дориан оставил их, медленно прошел по палубе до самого носа и опустился на колени. Он поднял лицо к небу.

– Дни траура прошли, – сказал он. – Твое время на земле со мной кончилось. Ступай, Ясмини, моя дорогая малышка, предаю тебя в руки Господа, но знай, что моя любовь и мое сердце с тобой.

Мансур Кортни увидел комету за темной водой, подбежал к грот-мачте и стал подниматься на реи. Он быстро карабкался, пока не достиг вершины. Здесь он рукой обхватил мачту, легко балансируя на раскачивающейся опоре, хотя шестьдесят футов, отделяющие его от палубы, увеличили размах колебаний. Он поднял лицо к небу, и ветер отбросил назад его длинные густые волосы.

– Смерть королей! – воскликнул он. – Гибель тиранов! Все это предвещает перст Господа, пишущий по небу! – Набрав полную грудь воздуха, он крикнул в ветер: – Услышь меня, Заян аль-Дин! Я возмездие, и я иду к тебе!

День за днем два маленьких корабля шли на север, и ночь за ночью комета поднималась все выше, словно освещая им путь, пока они не увидели впереди высокий темный горб, выступающий из воды, как спина чудовищного кита. У северной оконечности мыса пасть кита открывалась. Через нее они вошли в большой, окруженный сушей залив, гораздо больший, чем Слоновья лагуна. Один берег залива был крутой и обрывистый, другой занимали обширные мангровые заросли, но между ними располагалось красивое устье реки в окружении мягких пологих пляжей, где было прекрасное, созданное природой место для причала.

– Мы здесь не впервые. Мы с Дорианом бывали здесь много раз. Туземцы называют эту реку Умбило, – сказал Том Саре, направляя корабль к берегу и бросая якорь на глубине три сажени. Глядя за борт, они видели, как зарылись в светлое песчаное дно стальные лапы якоря; мириады разноцветных мелких рыбок, потревоженных якорем, возобновили охоту за маленькими крабами и креветками.

Все паруса спустили. Том и Сара стояли у борта и смотрели, как Мансур, стремясь исследовать новое окружение, плывет в шлюпке к берегу.

– Нетерпение молодости, – сказал Том.

– Если нетерпение – признак юного возраста, тогда ты младенец, мастер Том, – ответила Сара.

– Это нечестно, – усмехнулся он, – но так и быть, тебе это сойдет с рук.

Заслонив глаза, она разглядывала линию берега.

– А где почтовый камень?

– Вон там, у подножия холма, но не слишком надейся.

– Конечно, нет, – выпалила она, но подумала: «Ему не нужно защищать меня от разочарования. Я материнским чутьем знаю, что Джим близко. Даже если он еще не добрался до этого места, скоро доберется. Нужно только терпеливо ждать, и мой сын вернется ко мне».

Том сменил тему, примирительно протягивая оливковую ветвь:

– Что ты думаешь об этом месте на глобусе, Сара Кортни?

– Оно мне очень нравится. Может быть, понравится еще больше, если ты позволишь мне провести здесь не одни сутки.

Она с улыбкой приняла предложение мира.

– Тогда мы с Дорианом немедленно начнем выбирать место для постройки крепости и торговой фактории.

Том поднес к глазу подзорную трубу. Большую часть работы они с Дорианом проделали во время прошлого посещения залива Рождества. Он осмотрел место, которое они тогда выбрали. Это был мыс у излучины реки. Воды Умбило омывают его с трех сторон, поэтому его легко оборонять. Обеспечен также постоянный приток пресной воды, и во всех направлениях открывается хорошее поле для обстрела. Вдобавок это место защищают пушки на кораблях, и это поможет при защите от нападения дикарей и других врагов.

– Да! – Он довольно кивнул. – Отлично подходит для наших целей. Завтра же начнем работы, а ты должна сделать чертеж нашего дома, как двадцать лет назад в форте Провидения.

– В наш медовый месяц, – с жаром подхватила она.

– Да, девочка, – улыбнулся ей Том. – А здесь у нас будет второй.

Небольшой отряд всадников медленно двигался по вельду; бесконечный окружающий простор делал его крошечным. Всадники вели в поводу вьючных лошадей, а несколько запасных шли за ними своим ходом. И люди и животные исхудали и закалились в трудном путешествии. Одежда у них была рваная и залатанная, сапоги давно изношены и выброшены, их заменила грубая обувь, сшитая из шкур антилоп куду. Упряжь лошадей порвалась и истерлась из-за того, что часто приходилось пробиваться сквозь колючий кустарник, седла отполировали потные зады всадников.

Лица и руки троих голландцев загорели и стали такими же темными, как у готтентотов. Ехали молча, вытянувшись цепочкой за маленькой фигурой бушмена Ксиа. Все дальше и дальше, по следам колес, которые, как бесконечная змея, ползли по равнинам и холмам.

Солдаты давно отказались от скрытности. Их удерживала вместе не только одержимая решимость предводителя, но и тысячи лиг дикой местности, которые они уже оставили позади. Они знали, что у одинокого всадника нет шансов вернуться в колонию. Что они пленники не только безумия капитана Котса, но и огромных пустынных пространств.

Кожаная куртка и штаны Котса покрыты заплатами и пятнами пота, дождя и красной пыли. Длинные волосы падают на плечи. Они выгорели на солнце, и их концы грубо подрезаны охотничьим ножом. Из-за худого, потемневшего от солнца лица и светлых устремленных вперед глаз он кажется одержимым.

Для самого Котса заманчивость вознаграждения давно поблекла: его гнала вперед потребность утопить свою ненависть в крови жертвы. И он не позволит никому – ни человеку, ни зверю, ни горящим просторам – помешать ему достичь конечной цели.

Он ехал, опустив подбородок на грудь, но вдруг поднял голову и посмотрел вперед, сузив глаза под бесцветными ресницами. На горизонте повисло темное облако. Оно поднялось высоко в небо и покатилось по равнине. Котс натянул поводья и спросил у Ксиа:

– Что это в небе? Не похоже на пыль или дым.

Ксиа засмеялся и пустился в радостный пляс, топая и переваливаясь. Ни расстояния, ни трудности пути не утомили его: он рожден для такой жизни. Стены и общество множества людей раздражали его и подрывали дух. Дикая местность – его дом, открытое небо – крыша.

Он снова начал расхваливать себя и бранить безумного, жестокого хозяина, но так, что только он один из всех присутствующих понимал свои слова.

– Скользкий белый червь, тварь с кожей цвета гноя и скисшего молока, разве ты что-нибудь знаешь об этой земле? Неужели Ксиа, могучий охотник и убийца слонов, должен нянчиться с тобой, как со слепым пискливым младенцем? – Ксиа высоко подпрыгнул и сознательно выпустил газы с такой силой, что словно ветер шевельнул сзади его набедренную повязку. Он знал, что это разозлит Котса. – Неужели Ксиа, который так высок, что его тень приводит врагов в ужас, Ксиа, под чьим членом женщины визжат от радости, вечно должен водить тебя за руку, как ребенка? Ты не понимаешь того, что написано на этой земле, не понимаешь, что сверкает на небе.

– Перестань болтать, как обезьяна! – закричал Котс. Он не понимал слов, но чувствовал насмешку и знал, что Ксиа выпустил газы, чтобы досадить ему. – Закрой свой грязный рот и отвечай мне прямо.

– Как я могу закрыть рот, но отвечать на твои вопросы, великий господин? – Ксиа перешел на жаргон колонии – смесь множества языков. – Неужели я волшебник?

За месяцы вынужденного общения они научились гораздо лучше, чем вначале, понимать слова и намерения друг друга.

Котс коснулся рукояти длинного хлыста из шкуры гиппопотама, висевшего на луке его седла. Еще один жест, который оба понимали отлично. Ксиа сразу сменил тон и выражение лица и отскочил за пределы досягаемости хлыста.

– Господин, это дар Кулу-Кулу. Сегодня мы будем спать с набитыми животами.

– Птицы? – спросил Котс, глядя на приближающееся облако. Его всегда поражали огромные стаи мелких птиц, но это по протяженности и высоте значительно их превосходило.

– Не птицы, – сказал Ксиа. – Саранча.

Котс забыл о своем гневе. Откинувшись в седле, он пытался определить размеры приближающегося роя. Тот заполнил половину небесной чаши от горизонта до горизонта. Шум крыльев походил на шелест ветра в листве, но он быстро усиливался, превратился в рокот, в рев и, наконец, в гром. Огромная туча насекомых образовала сплошной занавес, края которого волочились по земле. Интерес Котса превратился в тревогу, когда первые насекомые ударили его по груди и лицу. Он пригнулся и закричал – ведь задние лапки саранчи вооружены острыми красными шипами. На щеке Котса появилась кровавая царапина. Его лошадь заржала и встала на дыбы, и Котс спрыгнул с седла и ухватился за узду. Он развернул лошадь в сторону приближающегося роя и крикнул своим людям, чтобы они сделали то же самое.

– Держите вьючных лошадей и стреножьте запасных, чтобы не убежали от этой напасти.

Солдаты заставили лошадей опуститься на колени, потом криками и ударами уложили на траву. Котс укрылся за своей лошадью. Шляпу он натянул на уши и поднял воротник кожаной куртки. Несмотря на частичную защиту, которую предоставлял корпус лошади, летучие насекомые непрерывным градом били по всем открытым частям тела; каждый удар был так силен, что боль ощущалась сквозь ткань.

Остальные последовали примеру Котса и лежали за лошадьми, укрываясь, как от мушкетных пуль противника. Только Ксиа, казалось, не замечал ударов жестких тел. Он сидел на открытом месте и хватал насекомых, наткнувшихся на него и ошеломленных ударом. Ксиа отрывал им ноги и пучеглазые головы и засовывал тела в рот. Панцири хрустели у него на зубах, сок табачного цвета тек по подбородку.

– Ешьте! – говорил он, не переставая жевать. – После саранчи приходит голод.

С полудня до заката рой саранчи тек над ними, как воды большой реки в разлив. Небо так потемнело, что сумерки наступили гораздо раньше времени. Аппетит Ксиа казался неутолимым. Он глотал насекомых живьем, пока его живот не раздулся, и Котс подумал, что жадность бушмена поутихнет. Однако пищеварительный тракт у Ксиа был как у дикого зверя. Когда живот надулся и стал напоминать блестящий шар, Ксиа встал и отошел на несколько шагов. Потом, по-прежнему на виду у Котса, причем ветер дул Котсу прямо в лицо, Ксиа задрал свою набедренную повязку и присел.

Казалось, изобилие пищи лишь ускорило работу его желудка. Он громко и обильно испражнился, продолжая хватать насекомых и засовывать их в рот.

– Отвратительное животное! – крикнул Котс и вытащил пистолет, но Ксиа знал, что хоть Котс регулярно бьет его, но убить в тысячах миль от колонии и цивилизации не может.

– Хорошо!

Ксиа улыбнулся Котсу и жестом пригласил присоединиться к пиру.

Котс сунул пистолет в кобуру и прикрыл нос рукой.

– Когда он нам больше не будет нужен, я собственными руками задушу эту скотину, – пообещал он себе, и его едва не вырвало от вони.

Когда наступили сумерки, огромный рой опустился на землю. Насекомые садились куда попало. Оглушительное гудение крыльев стихло, и Котс встал и осмотрелся.

Насколько он мог видеть, землю, куда ни глянь, покрывал густой слой шевелящихся тел, красновато-коричневых в свете заходящего солнца. Деревья в лесу изменили форму ввиду великого множества повисших на них насекомых. Они превратились в бесформенные стога из живой саранчи, и эти стога непрерывно росли, потому что все новые насекомые садились сверху на уже сидящих. С треском, подобным мушкетным залпам, под тяжестью начали обламываться главные ветви ближайших деревьев. Облепленные насекомыми, они падали на землю, а саранча продолжала пожирать их листву.

Из своих нор и берлог выбрались хищники, пировать в этом изобилии. Котс с удивлением смотрел, как гиены, шакалы, леопарды осмелели от жадности, набросились на груды насекомых и принялись пожирать их. Даже львиный прайд присоединился к пиршеству. Звери прошли совсем рядом с Котсом, но как будто даже не заметили людей и лошадей, настолько все были заняты пиром. Как пасущийся скот, разошлись они по равнине, опустив носы к земле, пожирая кишащие груды саранчи, размалывая их огромными челюстями. Львята с набитыми животами вставали на задние лапы и сбивали насекомых в воздухе, если те пытались взлететь.

Солдаты Котса расчистили участок и развели костер. Они жарили на лопатах саранчу, которая становилась хрустящей и коричневой. Потом они пожирали насекомых почти с таким же удовольствием, как Ксиа. Даже Котс присоединился к ним и отведал жареных кусочков. Когда наступила ночь, люди попробовали уснуть, но насекомые продолжали валиться на них. Они ползали по лицам, царапали все открытые участки кожи и не давали уснуть.

На следующее утро взошедшее солнце осветило странный допотопный тусклый ландшафт. Лучи солнца быстро согрели оцепеневших от ночного холода насекомых. Саранча задвигалась, начала расправлять крылья и гудела, как проснувшийся улей. Неожиданно, словно по сигналу, вся масса поднялась в воздух и полетела на восток, несомая утренним ветром. Много часов над головой струился темный поток, но, когда солнце достигло зенита, рой улетел. Небо снова стало безупречно голубым и чистым.

Но пейзаж неузнаваемо изменился. Деревья начисто лишились листвы, обломанные ветви покрывали землю у стволов. Казалось, пожар пожрал всю зелень – каждый листок и каждый побег. Исчезла золотая трава, которая раскачивалась на ветру, как волнующийся океан. Место травы заняла каменистая пустыня.

Лошади принюхивались к голой земле и камням и стояли безутешно, в их пустых животах уже урчало. Котс поднялся на ближайший холм и в подзорную трубу осмотрел каменистую пустыню. Исчезли стада антилоп куду и квагги, которые еще накануне были видны повсюду. Очень далеко Котс разглядел облако пыли, должно быть, поднятое исходом последних стад из этого опустошенного вельда. Животные уходили на юг в поисках других пастбищ, еще не тронутых саранчой.

Котс спустился с холма. Оживленно спорившие люди замолчали при его приближении. Наливая себе кофе из черного котелка, Котс разглядывал их лица. Последние крупинки сахара были истрачены несколько недель назад. Котс сделал глоток и рявкнул:

– Да, Удеман! Что тебя тревожит? У тебя выражение лица старухи с почечуем, будь он неладен!

– Лошадям негде пастись, – выпалил Удеман.

Котс сделал вид, что это откровение его изумило.

– Сержант Удеман, я благодарен за то, что ты указал мне на это. Без твоего острого глаза сам бы я не заметил.

Услышав насмешку, Удеман мрачно нахмурился. Он был достаточно разговорчив и образован, чтобы не уступать Котсу в речистости.

– Ксиа говорит, что дикие стада знают путь к ближайшим пастбищам. Если мы пойдем за ними, они нас приведут.

– Пожалуйста, продолжайте, сержант. Я никогда не устаю наслаждаться перлами вашей мудрости.

– Ксиа говорит, что стада еще с вечера двинулись на юг.

– Да. – Котс кивнул и шумно подул на горячий кофе. – Ксиа прав. Я видел это с вершины того холма. – Он показал чашкой.

– Мы должны идти на юг, чтобы найти пастбище для лошадей, – упрямо продолжал Удеман.

– Один вопрос, сержант. В какую сторону ведут следы фургонов Джеймса Кортни?

И он опять с помощью кружки показал на глубокие рытвины, которые сейчас, когда их не закрывала трава, стали еще заметнее.

Удеман приподнял шляпу и почесал лысину.

– На северо-восток.

– Если мы пойдем на юг, поймаем мы Кортни? – ласково спросил Котс.

– Да, но…

Удеман замолчал.

– Что – но?

– Капитан, сэр, без лошадей мы не сможем вернуться в колонию.

Котс встал и выплеснул кофе из чашки на землю.

– Мы здесь, Удеман, для того чтобы поймать Кортни, а не для того, чтобы возвращаться в колонию. По коням! – Он посмотрел на Ксиа. – Ну, желтый бабуин, снова бери след и глотай ветер.

В ручьях и реках, которые они пересекали, была вода, но травы в вельде не было. Проехали пятьдесят, потом сто лиг без пастбищ. В более крупных реках встречались водные растения и стебли лилий под поверхностью. Солдаты входили в воду, штыками нарезали растения и кормили лошадей. В одной узкой долине с крутыми стенами не вся листва на деревьях оказалась съеденной. Они карабкались на деревья и срубали ветви с листвой, которые сами не обломились под тяжестью саранчи. Лошади жадно поедали зеленую листву, но это не был их обычный корм, и они мало что получали от него.

К тому времени у всех лошадей были заметны признаки истощения, но решимость не оставила Котса. Он вел свой отряд по опустошенной местности. Лошади так ослабели, что всадники на всех подъемах вынуждены были спешиваться, чтобы беречь силы животных.

Люди тоже голодали. Дичь исчезла вместе с травой. Некогда кишевший жизнью вельд превратился в пустыню. Съели остатки продовольствия из кожаных мешков и перешли на падалицу, какую удавалось отыскать в загубленном вельде.

Ксиа камнем из пращи убивал синеголовых ящериц, живших среди камней с незапамятных времен; раскапывали норы кротов и полевых крыс, питавшихся уцелевшими корнями. Добычу жарили, не снимая шкуру и не свежуя – ведь это означало бы потерю бесценной пищи. Тушки целиком бросали на уголья и ждали, пока шерсть выгорит, кожа почернеет и тушка раскроется. Потом руками хватали полусырое мясо с мелкими костями. Отброшенные кости, как гиена, пожирал Ксиа.

Он обнаружил сокровище – покинутое гнездо страуса. В углублении на земле лежали семь яиц цвета слоновой кости. Каждое размером почти с голову самого Ксиа. Бушмен возбужденно запрыгал у гнезда.

– Еще одно сокровище, которое нашел для вас мудрый Ксиа. Страус – мой тотем, и он оставил это для нас. – Ксиа менял тотемы с такой же легкостью, с какой брал бы новую женщину. – Без Ксиа вы давно бы умерли с голоду.

Он выбрал одно из яиц, поставил его вертикально на землю, потом обернул тетиву лука вокруг древка стрелы. Острие стрелы он приставил к верхушке яйца. И принялся быстро тянуть тетиву туда-сюда, быстро вращая при этом стрелу. Острие аккуратно разрезало толстую скорлупу. Когда скорлупа лопнула, зашипел выходящий газ и из яйца в воздух поднялся желтый фонтан, как шампанское из бутылки, которую сильно встряхнули. Ксиа припал ртом к отверстию яйца и принялся сосать содержимое.

Окружающие с тревожными возгласами отскочили: до них донесся отвратительный запах.

– Клянусь матерью бешеной собаки! – воскликнул Котс. – Эта штука протухла.

Ксиа от удовольствия выкатил глаза, но не отрывался от яйца, чтобы желтая жидкость не пролилась на землю и не пропала. Он жадно глотал ее.

– Эти яйца после сезона спаривания полгода пролежали здесь на солнце. Они так протухли, что отравят и гиену.

Удеман подавился и отвернулся. Сидя у гнезда, Ксиа выпил два яйца подряд; он только рыгал и довольно смеялся. Затем сложил оставшиеся яйца в кожаный мешок. Надел мешок на плечо и снова пошел по следу каравана Джима Кортни.

С каждым днем люди и лошади все больше худели и слабели. Только Ксиа оставался полным, и его кожа сияла здоровьем и жизнью. Тухлые страусиные яйца, совиные объедки, помет львов и шакалов, горькие корни и травы, личинки мясных мух и ос – только его желудок был способен переварить эту пищу.

Отряд устало поднялся на очередной лишенный растительности хребет и увидел остатки еще одного лагеря Кортни. Но этот лагерь отличался от сотни других, найденных ранее. Фургоны стояли достаточно долго, чтобы можно было построить хижины из веток и травы и установить стойки для копчения мяса над кострами, от которых теперь осталась только черная зола, большую часть которой разнес ветер.

– Здесь Сомойя убил своего первого слона, – объявил Ксиа, бросив беглый взгляд на покинутый лагерь.

– Откуда ты это знаешь? – спросил Котс, с трудом спешиваясь. Он стоял, прижимая кулаки к ноющей спине, и смотрел по сторонам.

– Знаю, потому что я умен, а ты глуп, – ответил Ксиа на языке своего племени.

– Никакой обезьяньей болтовни! – рявкнул Котс. Но он слишком устал, чтобы ударить бушмена. – Отвечай прямо!

– На этих стойках закоптили гору мяса, а эти кости – бабки слона: из них варили похлебку. – Он поднял с травы кость. К ней еще крепилось несколько обрывков сухожилий, и Ксиа пожевал их, потом продолжил: – Остальные кости найду поблизости.

Он исчез, как клок желтого дыма: эта его способность не переставала удивлять Котса. Только стоял прямо перед тобой, а в следующее мгновение исчез. Котс опустился на землю в скудной тени голого дерева. Ждать долго не пришлось: Ксиа появился снова, так же неожиданно, как исчез, с большой бедренной костью взрослого слона.

– Большой слон! – подтвердил он. – Сомойя стал великим охотником, как и его отец. Он срезал бивни с черепа. По отверстиям в челюсти я могу сказать, что каждый бивень длиной в двух человек, одного на плечах другого. И толщиной они в мою грудь.

И он раздул грудь, иллюстрируя свои слова.

Котса эта тема не заинтересовала. Кивком он показал на заброшенные хижины.

– Сколько дней Сомойя стоял здесь лагерем?

Ксиа взглянул на толщину слоя золы в ямах для костров, на кучи мусора и протоптанные между хижинами тропинки и дважды показал все пальцы на руках.

– Двадцать дней.

– Значит, мы их догоняем, – сказал Котс с мрачным удовлетворением. – Найди нам чего-нибудь поесть перед дорогой.

Под руководством Ксиа солдаты поймали долгонога и дюжину кротов. Эта деятельность привлекла внимание пары птиц с белыми воротничками, и Удеман убил их одним выстрелом из мушкета. Мясо кротов походило на цыплячье, но вороны были отвратительны, они пахли падалью, которой питались. Только Ксиа с удовольствием ел их.

Все страшно устали, седла натерли тело, и, утолив голод скудными порциями мяса, они на закате завернулись в одеяла. Всех разбудил возбужденный крик Ксиа. Котс с пистолетом в одной руке и саблей в другой вскочил, еще не проснувшись окончательно.

– К оружию! Ко мне! – закричал он. – Примкнуть штыки!

И замолчал, глядя на восточную часть неба. Ее заливал причудливый желтый свет. Готтентоты в суеверном страхе завопили и закрыли головы одеялами.

– Это предостережение, – говорили они друг другу, но говорили тихо, чтобы Котс не услышал. – Мы должны отказаться от этой безумной погони и повернуть в колонию.

– Это горящий глаз Кулу-Кулу, – запел Ксиа и начал танцевать в честь сияющего божества над собой. – Он смотрит на нас. Он обещает дождь и возвращение стад. Снова будут свежая зеленая трава и сладкое красное мясо. Скоро, очень скоро.

Трое голландцев невольно придвинулись друг к другу.

– Эта звезда вела трех мудрых волхвов в Вифлеем. – Сам Котс в Бога не верил, но знал, что остальные двое набожны, поэтому искусно обратил небесное явление себе на пользу. – Теперь она указывает путь нам.

Удеман хмыкнул, но побоялся возражать капитану. Рихтер украдкой перекрестился, потому что оказался тайным католиком в компании лютеран и язычников.

Одни в страхе, другие с фанатизмом смотрели на величественное шествие кометы по небу. Звезды побледнели, потом совсем исчезли: их затмило это великолепие.

К рассвету след кометы пересекал весь небосвод от края до края. Потом и его неожиданно закрыли темные тучи, накатившиеся с востока, от теплого Индийского океана. С рассветом над холмами раскатился гром, яркая молния разорвала тучи. Пошел дождь. Лошади повернулись хвостами по ветру, а люди жались под брезентом, прячась от ледяных потоков. Только Ксиа сбросил набедренную повязку и голый плясал под дождем; он открывал рот и ловил им воду с неба.

Весь день и всю ночь непрерывно шел дождь. Земля под ногами растворялась, и каждое ущелье, каждый овраг превратились в быструю реку, каждое углубление в земле, каждая впадина – в озера. Дождь барабанил без устали, раскаты грома оглушали, как канонада из тяжелых орудий. Кутаясь в одеяла, люди дрожали от сырости и холода, в пустых животах урчало. Иногда дождь замерзал, не долетев до земли, и тогда градины размером с костяшки пальцев били по брезенту, повергая лошадей в панику. Несколько лошадей порвали привязь и бежали перед надвигающимся серым шквалом.

На второй день тучи разошлись и разлетелись серыми клочьями, снова вышло яркое жаркое солнце. Все собрались, сели верхом и отправились на поиски сбежавших лошадей, которые на лиги разошлись по вельду. Одну лошадь убили два молодых льва. Две большие кошки по-прежнему лежали на туше, и Котс с Удеманом в порыве мести застрелили их. Прошло целых три дня, прежде чем Котс смог возобновить преследование. Хотя дождь местами уничтожил след, Ксиа ни разу не усомнился и безошибочно вел отряд.

Вельд радостно откликнулся на дождь и на пришедшее за ним горячее солнце. Уже через день суровые очертания холмов покрыл мягкий зеленый пух, и деревья подняли поникшие безлистые ветки. Не прошли и ста лиг, как животы лошадей снова были набиты сладкой свежей травой; начала попадаться вернувшаяся дичь.

Ксиа издалека заметил стадо из пятидесяти бубалов – коровьих антилоп; каждое животное было величиной с пони, их рыжая шерсть блестела на солнце, толстые рога уходили назад, высокие, как епископская митра. Трое голландцев поскакали к стаду. Лошади уже восстановили силы, и люди быстро догнали животных. На равнине загремели мушкетные выстрелы.

Туши разделывали на месте и рядом разводили костры. Бросали на угли окровавленные куски, потом, почти обезумев от голода, пожирали жареное мясо. Хотя Ксиа не голодал, был хорошо упитан и ростом вдвое меньше обычного солдата, ел он вдвое больше, и на этот раз даже Котс не ворчал на него.

Кадем пригнулся за упавшим деревом на берегу взбухшего от дождя ручья. Мушкет он положил на дерево, подсунув под него свернутый тюрбан. Без этой подушки мушкет мог при выстреле подскочить, и пуля не попала бы в цель. Мушкет был из числа тех, что они похитили из арсенала «Мести». Рашид сумел украсть только четыре небольших бочонка с порохом. Сильный дождь, целые сутки поливавший их, промочил и испортил почти весь порох. Остатки Кадем перебрал пальцами, но смог спасти только небольшой мешочек драгоценного вещества. Чтобы растянуть его подольше, он использовал всего половину необходимого для заряда количества.

Сквозь ветви речных кустов он смотрел, как кормится небольшое стадо антилоп импала. Это была первая после пролета саранчи увиденная им дичь. Животные щипали свежую траву, выросшую после дождя. Кадем выбрал из стада одного самца, золотисто-коричневое животное с изогнутыми, как лира, рогами. Кадем искусно владел мушкетом, но зарядил его только половиной нужного количества пороха и несколькими крупными свинцовыми дробинами. Чтобы выстрел был успешным, животное нужно было подпустить ближе. Этот миг наступил, и Кадем выстрелил. Сквозь облако дыма он увидел, как самец пошатнулся и с жалобным блеянием побежал по кругу; его передняя нога, разбитая в плечевом суставе, бессильно болталась. Кадем уронил мушкет и с саблей в руке бросился вперед. Он оглушил самца ударом тяжелой рукояти по голове, потом быстро перевернул его и искусно перерезал горло еще живому животному.

– Во имя Господа. – Он благословил добычу, и теперь ее плоть не нечестива, мясо могут есть правоверные. Кадем негромко свистнул, и на берег из укрытия вышли три его спутника. Они быстро освежевали тушу, потом полосы мяса, вырезанные с обеих сторон спины, положили на угли небольшого костра, который позволил развести Кадем. Как только мясо поджарилось, Кадем приказал уничтожить все следы костра. Даже в этой глуши он старался не оставлять следов. Это была часть его подготовки как воина пустыни, где почти каждое племя ведет кровавую войну с соседями.

Поели быстро и немного, потом завернули оставшееся жареное мясо в тюрбаны и обернули вокруг пояса.

– Во имя Господа, идем дальше.

Кадем встал и повел троих последователей по берегу ручья. Ручей прорезал крутой рваный барьер холмов. К этому времени одежда у всех была грязная, полы ее так истрепались, словно их грызли крысы, и едва прикрывали колени. Из шкур животных, которых удалось убить до появления саранчи, они изготовили себе грубые сандалии. Земля под ногами была каменно-твердой. Отдельные участки заросли «дьявольскими рогами» – растением с тремя шипами, один из которых всегда направлен вверх. Шип, подобный бураву, протыкал даже самую твердую кожу подошвы.

К тому времени дождь исцелил почти все раны, нанесенные саранчой. Но у арабов не было лошадей, и они каждый день с восхода до заката шли пешком. Кадем решил, что они должны идти на север и попытаться добраться до одного из прибрежных оманских центров торговли за рекой Понгола до того, как кончится порох. От цели их отделяло еще не меньше тысячи лиг.

В полдень снова остановились, потому что даже неутомимые путники должны молиться в назначенное время. У них не было с собой молитвенных ковриков, но Кадем по положению полуденного солнца определял направление на Мекку, и они простирались прямо на голой земле. Вел молитвы Кадем. Они подтверждали, что Бог един и что Мухаммад его истинный пророк. Они не просили ничего в обмен на свою веру. Закончив молитву, они сели в скудной тени и поели еще жареного мяса. Кадем вел неторопливый разговор. Он наставлял спутников в религиозных и философских вопросах. Наконец он снова взглянул на солнце.

– Во имя Господа, продолжим путь.

Они встали, подпоясались и застыли, услышав далекий, но весьма определенный звук – выстрел из мушкета.

– Значит, здесь есть цивилизованные люди, с мушкетами и порохом, – прошептал Кадем. – Чтобы уйти так далеко от побережья, они должны иметь лошадей. Это все, что нам нужно, чтобы не погибнуть в этом страшном месте.

Снова послышались выстрелы. Кадем наклонил голову и прищурил глаза, пытаясь определить направление. И повернулся в ту сторону.

– Идите за мной. Будьте как ветер, быстрыми и невидимыми, – сказал он. – Они не должны узнать о нас.

В середине дня Кадем нашел след множества лошадей. Он вел на северо-восток. Копыта, подкованные сталью, оставляли четкие отпечатки на влажной от дождя земле. Быстрым шагом они пошли по следу через равнину, на которой плясали и дрожали миражи. Позже они увидели впереди черный столб дыма над костром. Дальше пошли осторожно. В сгущающихся сумерках под дымом стали видны красные языки пламени. Подошли еще ближе, и Кадем разглядел у костра движущиеся фигуры.

Дневной ветер стих, а ночной подул в другом направлении. Кадем принюхался и безошибочно уловил запах аммиака.

– Лошади! – возбужденно прошептал он.

Котс прислонился к дуплу дерева и осторожно набивал трубку крошками табака. Кисет у него был сделан из мошонки большого буйвола, перевязанной высохшим сухожилием. Кисет наполовину пуст, и Котс ограничивал себя половиной трубки в день. Он прикурил от уголька из костра и негромко, с удовольствием закашлялся, когда крепкий дым наполнил легкие.

Солдаты лежали под деревьями; каждый выбрал себе место, где разложить меховой каросс. Животы солдат набиты мясом бубала – впервые за месяц с лишним они поели досыта. Чтобы они получше насладились пиром, Котс приказал пораньше встать лагерем. Оставался еще час дневного света. Обычно они останавливались, только когда след колес становился не виден в темноте.

Краем глаза Котс уловил движение, насторожился, но тут же успокоился. Это всего лишь Ксиа. На глазах у Котса Ксиа исчез в темнеющем вельде. Всю жизнь окружающее представляет для бушмена угрозу, поэтому он не ложится спать, пока не осмотрит свой след. Котс знал, что Ксиа сделает широкий круг по местности, которую они преодолели. И если за ними идет враг, Ксиа обнаружит его следы.

Наслаждаясь каждым вдохом, Котс докурил трубку. Потом с сожалением выбил пепел. Со вздохом лег на каросс и закрыл глаза. Он не знал, долго ли спал, но проснулся от легкого прикосновения к щеке. Ксиа негромко поцокал, успокаивая его.

– В чем дело?

Котс невольно заговорил шепотом.

– Чужаки, – ответил Ксиа. – Идут за нами.

– Ну и что?

Котс еще не очнулся от сна. Ксиа даже не стал отвечать на такую глупость.

Котс сел.

– Кто они? И сколько их?

Ксиа свернул пучок сухой травы. Прежде чем зажечь его, он приподнял край каросса Котса, загораживаясь от наблюдателя. Потом поднес пучок к гаснущим углям костра. Подул на угли, и когда трава вспыхнула, заслонил огонь собственным кароссом и своим телом. В свободной руке он держал что-то. Котс всмотрелся. Это был клочок грязной белой ткани.

– Шип сорвал с одежды человека, – объяснил Ксиа. Потом показал следующий трофей – прядь черных волос. Даже Котс понял, что это волосы человека, но слишком черные и жесткие, чтобы происходить с головы европейца-северянина, и слишком прямые, чтобы принадлежать бушмену или другому обитателю Африки.

– Клочок с длинной одежды, какие носят мусульмане. Волосы с головы этого человека.

– Мусульманин? – удивленно спросил Котс, и Ксиа утвердительно поцокал.

– Сколько их?

– Четверо.

– Где они сейчас?

– Залегли поблизости. Следят за нами.

Ксиа бросил догоравший пучок и своей детской ладонью потушил последние искры.

– Где они оставили своих лошадей? – спросил Котс. – И почему их лошади не ржали, когда почуяли наших?

– Лошадей нет. Они пришли пешком.

– Арабы пешком! Тогда, кем бы они ни были, вот что им нужно! – Котс натянул сапоги. – Наши лошади.

Стараясь не приподниматься, Котс пополз туда, где негромко храпел Удеман, и потряс его. Проснувшись, Удеман быстро понял, что случилось, и выслушал приказ Котса.

– Никаких выстрелов! – повторил Котс. – В темноте легко попасть в наших лошадей. Только холодная сталь.

Котс и Удеман по очереди разбудили остальных и шепотом отдали приказы. Солдаты свернули одеяла и неслышно отошли туда, где стояли лошади. С обнаженными саблями они залегли в кустах.

Сам Котс расположился на южной границе лагеря, дальше всего от гаснущего костра. Он лежал, прижимаясь к земле, чтобы силуэт приближающегося человека четко виднелся на фоне звезд и следа большой кометы, который теперь призраком висел в западной части неба. Хвост кометы больше не затмевал Орион: в это время года Орион стоит над головой ниже полоски Млечного Пути. Котс закрыл глаза, чтобы они скорее привыкли к темноте. Он внимательно слушал и открывал глаза лишь на мгновение, чтобы их не слепил свет.

Время тянулось медленно. Котс измерял его по перемещению небесных тел. Любому другому человеку трудно было бы так долго сохранять сосредоточенность, но Котс был воином. Он отгородился от привычных звуков, которые издавали лошади, когда тяжело переминались или срывали клочки травы.

Свет большой кометы почти исчез на горизонте, когда Котс услышал звук удара камешка о камешек. Все нервы в его теле напряглись. Минутой позже и гораздо ближе послышался шорох кожаной сандалии о землю. Не поднимая головы, Котс увидел на фоне звезд очертания фигуры.

«Подходит, – подумал он. – Пусть начнет распутывать веревки».

Дойдя до лошадей, чужак остановился. Котс видел, как он медленно поворачивает голову. На голове тюрбан, борода курчавая. Постояв минуту, незнакомец направился туда, где к стальным кольцам были привязаны ремни, удерживающие лошадей. Две лошади, освободившись, подняли головы: ремень проскользнул через их кольца.

Поняв, что чужак занялся распутыванием следующего узла, Котс привстал и двинулся к нему. Но потерял его из виду и присел, чтобы не выделяться на линии неба. Чужака не было там, где Котс ожидал его увидеть, и неожиданно Котс натолкнулся на него в темноте. Он крикнул, предупреждая своих людей, и они вдвоем сцепились грудь к груди, слишком близко, чтобы Котс мог воспользоваться саблей.

Котс сразу понял, что человек, с которым он схватился, – опасный соперник. Тот вывернулся из его хватки, как угорь, и Котс почувствовал под рукой жесткие мышцы и сухожилия. Он попытался ударить коленом в пах, но едва не выбил себе коленную чашечку: удар пришелся не в мягкие гениталии, а в твердую мышцу бедра. В мгновенном ответном выпаде человек ребром руки ударил Котса под челюсть. Голова дернулась назад, и Котс упал: ему показалось, что у него сломана шея. Он видел пригнувшегося чужака, видел блеск клинка, нацеленного ему в голову. Он инстинктивно поднял свою саблю, клинки встретились, и сталь загремела о сталь.

Чужак отскочил и исчез в темноте. Котс поднялся, наполовину оглушенный. Вокруг слышались крики и звуки ударов; Удеман и Рихтер выкрикивали приказы и подбадривали своих людей. Потом прогремел пистолетный выстрел. Это привело Котса в себя.

– Не стреляйте, дураки! Лошади! Позаботьтесь о лошадях!

Он встал и услышал за собой топот копыт. Обернувшись, он увидел всадника, галопом несущегося прямо на него. В звездном свете тускло блеснул клинок, и Котс пригнулся. Сабля свистнула у щеки, и он разглядел проносящегося мимо всадника в тюрбане и с бородой.

Котс огляделся безумными глазами. Рядом на темном фоне виднелось пятно – серая кобыла, самая сильная и быстрая лошадь во всем табуне. Сунув саблю в ножны, проверив пистолет на поясе, Котс побежал к ней. Сев верхом, он прислушался к звуку копыт, коленями развернул кобылу и пустил ее галопом.

Каждые несколько минут в течение следующего часа он останавливался и прислушивался к стуку копыт лошади беглеца. Хотя араб часто поворачивал и петлял, пытаясь сбить преследователя с толку, он направлялся на север. За час до рассвета Котс вообще перестал его слышать. Тот либо снова повернул, либо перешел на шаг.

«Север! Он направляется на север!» – решил Котс.

Повернувшись так, что большой Южный Крест нависал над плечом, он двинулся на север легким галопом, стараясь не утомлять кобылу. С поразительной стремительностью занялся рассвет. Тьма отступила, горизонт расширился, и сердце Котса дрогнуло: впереди, на расстоянии пистолетного выстрела, он увидел темную фигуру. Он сразу понял, что это не антилопа: на светлеющем вельде видна была фигура всадника на спине лошади. Котс быстрей погнал кобылу и начал быстро догонять. Всадник еще не подозревал о его присутствии и вел лошадь шагом. Котс узнал гнедого жеребца, хорошую, сильную лошадь, почти не уступающую его собственной.

– Сын шлюхи! – торжествующе рассмеялся он. Жеребец захромал. Неудивительно, что ему пришлось перейти на шаг.

Даже в слабом свете забрезжившего дня было хорошо видно, что жеребец бережет правую переднюю ногу. Должно быть, в стрелку копыта попал острый камень или шип, и идти лошади трудно. Котс поскакал к нему, и беглец обернулся. Это был араб с суровым лицом и курчавой бородой. Он бросил быстрый взгляд на Котса и пустил лошадь тяжелым галопом.

Котс был достаточно близко, чтобы рискнуть и закончить все пистолетным выстрелом. Он поднял пистолет и выстрелил, целясь в широкую спину противника. Должно быть, пуля пролетела близко, потому что араб пригнулся и крикнул:

– Сабли, неверный! Как мужчина с мужчиной!

Младшим офицером Котс провел год в армии ВОК на Востоке. Он хорошо владел разговорным арабским.

– Отличные слова! – крикнул он в ответ. – Остановись и позволь мне засунуть их тебе в горло.

Через двести ярдов жеребец остановился. Араб соскользнул с его спины и повернулся лицом к Котсу, держа в правой руке морскую абордажную саблю. Котс понял, что у него нет огнестрельного оружия; если мушкет и был, при нападении на лагерь он его потерял. Он пеший, у него сабля и, конечно, кинжал. У араба всегда есть кинжал. У Котса огромное преимущество, и никакие донкихотские жесты в его планы не входили. Наклонившись в седле, он понесся на араба.

Но араб оказался проворнее, чем он предполагал. Поняв намерения Котса, он сделал вид, что уклоняется от удара, но в последнее мгновение нырнул под правую руку противника с зажатой в ней саблей и едва коснулся бока скачущей лошади с легкостью, с какой тореадор уходит от нападающего быка. Одновременно он поднял обе руки, вцепился в кожаную куртку Котса и повис на ней всей тяжестью. Это произошло так внезапно и стремительно, что Котс был захвачен врасплох. Он слишком далеко отклонился, не пользовался стременами или уздой, чтобы вернуть себе равновесие, и начал падать с лошади.

Но Котс тоже был боец. Он, как кошка, приземлился на ноги, не выпуская из руки сабли. Араб снова нанес удар справа, нацеленный в голову. И сразу после этого нанес второй, попытавшись разрубить ахиллово сухожилие. Первый удар Котс отразил движением запястья. Но второй был таким быстрым, что ему пришлось подпрыгнуть, чтобы уклониться от лезвия. Он приземлился, потерял равновесие и ударил прямо в темные блестящие глаза араба. Араб отвернул голову, позволив клинку просвистеть над плечом, но он прошел так близко, что срезал клок его бороды под ухом. Они отпрыгнули друг от друга и принялись кружить. Оба даже не запыхались: два воина в превосходной форме.

– Как тебя зовут, сын лживого пророка? – спросил Котс. – Хочу знать, кого я убью.

– Меня зовут Кадем ибн-Абубакер аль-Джури, неверный, – спокойно ответил араб, но глаза его, когда он услышал оскорбление, сверкнули. – А как зовут тебя, если не считать Пожиратель Дерьма?

– Я капитан Эрминиус Котс на службе армии ВОК.

– Ага! – сказал Кадем. – Твоя слава опережает тебя. Ты женат на красивой маленькой шлюхе по имени Нелла, с который спят все мужчины, посещающие мыс Доброй Надежды. Даже я за несколько гульденов получил ее за садами компании, когда недавно был в колонии. Поздравляю тебя. Она знает свое дело, и оно ей нравится.

Оскорбление было таким язвительным и внезапным, что Котс ахнул. Араб знает его имя! От неожиданности его рука дрогнула. Кадем мгновенно набросился на него, и Котсу пришлось торопливо отступать, чтобы уйти от нападения. Они снова начали кружить, сошлись, и Котсу удалось задеть левое плечо противника. Но клинок лишь царапнул кожу, и несколько алых капель упали на грязный рукав одеяния Кадема.

Они обменялись еще десятком ударов, не коснувшись друг друга, потом Кадему повезло и он рассек Котсу бедро, но только кожу. Из-за обилия крови рана казалась, хотя и не была, тяжелой. Тем не менее Котс впервые отступил, и у него заныла правая рука. Вот когда он пожалел о потраченном зря пистолетном выстреле. Кадем улыбался тонкогубой змеиной улыбкой, и вдруг, как и ожидал Котс, в его левой руке появился кривой кинжал.

Кадем начал быстро наступать, выставив вперед правую ногу, его клинок превратился в ослепительный солнечный луч, и Котс отступал перед ним. Попав каблуком в ямку, он едва не упал, но сохранил равновесие и отпрыгнул в сторону так резко, что заболела спина. Кадем подбирался к нему слева. Он точно предвидел действия Котса. Левая сторона была у него слабей. Кадем не знал, что много лет назад во время боя под Яффной Котсу в левую ногу попала пуля. Нога заболела, и он начал дышать тяжелее. Кадем непреклонно и безжалостно теснил его.

К этому времени Котс менее уверенно держал саблю, он перестал нападать прямо и снизил напор. Он слышал собственное свистящее дыхание. И знал, что долго не выдержит. Пот жег глаза, и лицо Кадема начало расплываться.

Неожиданно Кадем отступил и опустил саблю. Он смотрел за плечо Котса. Это могла быть ловушка, и Котс не стал на нее реагировать. Он смотрел на кинжал в левой руке Кадема, стараясь собраться с силами.

И тут услышал за собой стук копыт. Медленно повернулся и увидел Удемана и Рихтера, верхом и в полном вооружении. Их привел Ксиа. Кадем выронил кинжал и саблю, но продолжал стоять, высоко подняв голову и расправив плечи.

– Убить эту свинью, капитан? – спросил Удеман, подъезжая. Карабин он держал на седле перед собой. Котс едва не отдал приказ. Он был потрясен и рассержен. Он понимал, как близко был к смерти, к тому же Кадем назвал Неллу шлюхой. Это, конечно, правда, но смерть ждала всякого, кто так говорил в присутствии Котса. Но капитан сдержался. Этот человек говорил о Доброй Надежде. От него можно кое-что узнать, а позже Котс убьет его своими руками. Это даст ему больше удовольствия, чем если он прикажет сделать это Удеману.

– Я хочу его допросить. Привяжи его за своей лошадью.

До лагеря было почти две лиги. Кадему связали руки и привязали другой конец веревки к кольцу на седле Удемана. Удеман вел Кадема быстрым шагом. Когда пленник падал, он рывком поднимал его, но каждый раз, падая на жесткую землю, Кадем сдирал кожу на коленях и локтях. И когда Удеман втащил его в лагерь, он был покрыт смесью грязи, крови и пота.

Котс спешился и пошел осматривать остальных пленных арабов, захваченных Удеманом.

– Как зовут? – спросил он у двоих, как будто бы не раненых.

– Рашид, эфенди.

– Хаббан, эфенди.

В знак уважения и покорности они коснулись груди и губ. Котс подошел к третьему пленнику. Тот был ранен. Он лежал, свернувшись, как зародыш в чреве, и стонал.

– Как тебя зовут? – спросил Котс и пнул его в живот.

Раненый застонал громче, и свежая кровь потекла у него между пальцами, которыми он зажимал рану в животе. Котс взглянул на Удемана.

– Дурак Гоффель, – объяснил Удеман. – Слишком возбудился. Забыл о приказах и выстрелил в него. Попал в живот. До утра не доживет.

– Вот как! Что ж, лучше он, чем лошадь, – сказал Котс и снял с пояса пистолет. Взвел курок и прижал ствол к голове раненого. Раздался выстрел. Пленный застыл, глаза его закатились. Ноги судорожно задергались, и наконец он затих.

– Напрасная трата доброго пороха, – сказал Удеман. – Надо было позволить мне прикончить его ножом.

– Я еще не завтракал, а ты знаешь, какой я брезгливый. – Котс улыбнулся собственной шутке и убрал дымящийся пистолет в кобуру. Он взмахом руки показал на остальных пленных. – Дай каждому по десять ударов хлыстом по босым ступням, пусть они взбодрятся. После завтрака я снова поговорю с ними.

Котс наложил себе жареного мяса бубала и стал есть, наблюдая за тем, как Удеман и Рихтер бьют пленных по голым ступням.

– Сильные люди, – одобрительно заметил он: пленники при каждом ударе издавали лишь легкие звуки. Он знал, какую боль они испытывают. Котс пальцем вытер миску и, облизывая палец, подошел к Кадему и сел перед ним на корточки. Несмотря на порванную и пыльную одежду, на порезы и синяки, покрывавшие тело, Кадем совершенно явно был главным, и Котс не стал тратить время на остальных. Он взглянул на Удемана и показал на Рашида и Хаббана:

– Уведите этих свиней подальше.

Удеман понял, что Котс не хочет, чтобы они слышали его разговор с Кадемом. Позже он допросит их порознь и сравнит ответы. Котс подождал, чтобы солдаты-готтентоты отвели прихрамывающих арабов подальше и привязали к дереву. Потом снова повернулся к Кадему.

– Итак, ты побывал на мысе Доброй Надежды, возлюбленный Аллахом?

Кадем сверкающими на пыльном лице фанатичными глазами смотрел на него. Но в медлительном мозгу Удемана при упоминании места что-то шевельнулось. Он взял один из мушкетов, захваченных у пленников, и протянул капитану. Сначала Котс посмотрел на оружие рассеянно.

– Ложе, – направил его внимание Удеман. – Видите эмблему на дереве?

Глаза Котса сузились, губы сжались в твердую жесткую линию, когда он увидел рисунок, нанесенный раскаленным железом. Он изображал пушку, девятифунтовую, с длинным стволом, на лафете с двумя колесами. На ленте под пушкой стояли буквы ТКБК.

– Отлично! – Котс поднял голову и посмотрел на Кадема. – Ты один из людей Тома и Дориана Кортни?

И увидел в глубине темных глаз Кадема какую-то вспышку, но она была так быстро погашена, что он не мог сказать, какое чувство она выражает; однако капитан был уверен, что это сильное чувство. Возможно, верность, преданность, а может, что-то другое. Котс сидел и смотрел на пленника.

– Ты знаешь мою жену, – напомнил он, – и я мог бы оскопить тебя за то, как ты о ней говорил. Знаешь ли ты братьев Кортни, Тома и Дориана? Если знаешь, это может спасти твои яйца.

Кадем молча смотрел, и Котс приказал Удеману:

– Задери его одежду, чтобы я мог судить, какого размера нож нам понадобится.

Удеман улыбнулся и нагнулся к Кадему, но не успел до него дотронуться, как Кадем заговорил:

– Я знаю Дориана Кортни, но его арабское имя аль-Салил.

– Это рыжеголовый, – согласился Котс. – Да, я слышал, его так называют. А его брат Том? Тот, кого люди называют Клиб, ястреб.

– Я знаю их обоих, – подтвердил Кадем.

– Ты их приспешник, их холуй, их тварь, их лизоблюд?

Котс сознательно подбирал слова, чтобы вывести араба из себя.

– Я их непримиримый враг, – бросился в ловушку Кадем, ощетинившись от гордости. – И если Аллах добр, однажды я стану их палачом.

Он сказал это с такой яростью и искренностью, что Котс ему поверил. Но ничего не сказал, потому что часто молчание – лучший способ допроса.

А Кадем был так взбудоражен, что продолжал:

– Я носитель священной фатвы, возложенной на меня моим господином правителем Омана калифом Заяном аль-Дином ибн аль-Маликом.

– Как может такой благородный и могучий монарх доверить такую миссию куску протухшей свинины вроде тебя? – насмешливо спросил Котс. И хотя Удеман ни слова не понимал по-арабски, он подхватил издевательский смех капитана.

– Я принц королевской крови, – гневно ответил Кадем. – Мой отец был родным братом калифа. Я его племянник. Калиф доверил мне командование своими армиями, и я сотни раз доказал ему свою верность на войне и в мирное время.

– Однако ты не смог исполнить эту свою священную фатву, – насмехался Котс. – Твои враги по-прежнему преуспевают, а ты в отрепье, привязан к дереву и весь в грязи. Таков оманский идеал могучего воина?

– Я убил повинную в кровосмешении сестру калифа, что было частью моего задания, и так серьезно ранил аль-Салила, что он может умереть от раны. Но если он не умрет, я не буду знать отдыха до того дня, когда закончу свое дело.

– Все это безумный бред, – насмешливо сказал Котс. – Если тобой движет священный долг, почему ты бродишь, как нищий, в глуши, одетый в грязные тряпки, стреляешь из мушкета с эмблемой аль-Салила и пытаешься украсть наших лошадей?

Котс искусно извлекал из пленника сведения. Кадем похвастал, как сумел проникнуть на борт «Дара Аллаха». Как стал ждать возможности и как нанес удар. Он описал убийство принцессы Ясмини и как едва не убил аль-Салила. Потом рассказал, как с помощью трех последователей сбежал с корабля Кортни, когда тот стоял в лагуне, как они ушли от погони и наконец наткнулись на отряд Котса.

В этом рассказе очень многое для Котса было ново, особенно сообщение о том, что братья Кортни бежали из колонии на Доброй Надежде. Должно быть, это произошло после того, как он начал долгую погоню за Джимом Кортни. Однако все звучало очень логично, и Котс не находил в рассказе никаких слабых мест, никаких попыток обмануть его. Все соответствовало тому, что он знал о Кайзере и его намерениях. К тому же именно такого поступка следовало ожидать от Тома и Дориана Кортни.

Он поверил Кадему, но не во всем. Ограничения есть всегда. «Да! – внутренне торжествовал он, никак не проявляя этого внешне. – Исключительная удача. Мне послан союзник, которого я могу привязать к себе стальной цепью – горячей ненавистью, рядом с которой бледнеет моя собственная решимость».

Котс внимательно смотрел на Кадема, принимая решение. Он долго жил среди мусульман, сражался за них и против них достаточно долго, чтобы понимать учение ислама и непреложный кодекс чести, который связывает правоверных.

– Я тоже неумолимый враг Кортни, – сказал он наконец. И увидел, как откровенная ненависть в глазах Кадема мгновенно скрылась за каким-то занавесом.

«Может, я слишком поторопился? – подумал он. – Может, слишком быстро раскрыл свою цель и спугнул добычу? – Он видел, что подозрительность Кадема растет. – Но я уже прыгнул в воду и возвращаться не могу».

Котс повернулся к Удеману.

– Развяжи его, – приказал он, – и принеси ему воды, напиться и умыться. Дай ему поесть, и пусть помолится. Но внимательно следи за ним. Едва ли он попытается сбежать, но не давай ему шансов.

Удемана приказ удивил.

– А что с его людьми? – неуверенно спросил он.

– Пусть остаются связанными и под охраной, – ответил Котс. – Не позволяй Кадему разговаривать с ними. Не подпускай его к ним.

Котс подождал, пока Кадем умоется, поест и совершит торжественный ритуал полуденной молитвы. Только тогда он послал за ним, чтобы продолжить разговор.

Котс вежливо приветствовал Кадема и тем самым сразу изменил его статус: из пленника тот превратился в гостя со всеми обязанностями, которые такой статус налагал на обоих. Потом продолжил:

– Причина, по которой ты нашел меня здесь, в дикой глуши, вдали от поселений человека, в том, что я веду тот же поиск, что и ты. Посмотри на эти следы фургонов. – Он показал, и Кадем посмотрел на них. Конечно, он уже заметил их, когда следил за лошадьми и подкрадывался к лагерю.

– Видишь? – настаивал Котс.

Лицо Кадема оставалось неподвижным как камень. Он уже сожалел о своей несдержанности. Не следовало позволять чувствам взять верх и развязать язык. Он слишком много сказал этому неверному. Он уже понял, что Котс умный и опасный человек.

– Эти следы оставлены четырьмя фургонами единственного сына Тома Кортни, которого ты называешь Клиб.

Кадем мигнул, но выражение его лица не изменилось. Котс позволил ему немного подумать. Потом объяснил, почему Джим Кортни вынужден был оставить колонию.

Кадем по-прежнему слушал молча, но хотя в его взгляде эмоций было не больше, чем в глазах кобры, он напряженно размышлял. Выдавая себя за простого матроса на берегу «Дара Аллаха», он слышал, как все это обсуждали другие моряки. Он знал о бегстве Джима Кортни из колонии.

– Если мы пойдем по этим следам, то обязательно придем на то место на побережье, где отец и сын встретятся, – закончил Котс, и они снова помолчали.

Кадем думал о том, что сказал ему Котс. Он всячески поворачивал его слова в уме, как ювелир поворачивает драгоценный камень в поисках изъяна. И не мог услышать ни одной фальшивой ноты в том, как Котс излагал события.

– Чего ты хочешь от меня? – спросил он наконец.

– У нас общая цель, – ответил Котс. – Я предлагаю договор, союз. Дадим перед лицом Бога и его пророка клятву. Посвятим себя уничтожению наших общих врагов.

– Согласен, – ответил Кадем, и в его взгляд вернулся безумный блеск, который он подавлял. Котсу это показалось более тревожным и угрожающим, чем сабля и кинжал в руках араба, когда они сражались сегодня утром.

Под широкими ветвями дерева верблюжьей колючки, на которых уже появилась свежая листва взамен сожранной саранчой, они дали клятву. Клялись на кинжале Кадема из дамасской стали. Каждый положил другому на язык щепотку крупной соли. Они разделили кусок мяса, каждый проглотил свою часть. Острым как бритва лезвием кинжала они вскрыли вены друг у друга на правом запястье и массировали руку, пока яркая кровь не полилась в их сведенные ладони. Тогда они сжали ладони, так что их кровь смешалась, и держали руки друг друга, пока Кадем произносил чудотворные имена Бога. И наконец обнялись.

– Ты мой брат по крови, – сказал Кадем, и голос его дрожал от могучей связующей силы этой клятвы.

– Ты мой брат по крови, – повторил Котс. Хотя голос его звучал твердо и решительно и он уверенно смотрел в глаза Кадема, клятва его не связывала. Котс не признавал никакого Бога, особенно чуждого Бога этой темнокожей низшей расы. Его интересовала только выгода, и он легко мог нарушить клятву и даже убить своего нового кровного брата без всяких угрызений совести, если сочтет необходимым. Но он знал, что Кадема связывает надежда на спасение и страх перед Божьим гневом.

Кадем в глубине души тоже понимал ненадежность их связи. Этим же вечером, когда они сидели у одного костра и вместе ели, он показал, насколько он проницателен. И предложил Котсу побудительный повод, куда более привлекательный, чем религиозная клятва.

– Я тебе говорил, что я любимец моего дяди калифа. Ты также знаешь силу и богатства Оманской империи. Это царство выходит на Великий океан и на Красное и Персидское моря. Дядя обещал щедро вознаградить меня, если я успешно доведу фатву до завершения. Мы с тобой стали братьями по крови и обещали посвятить себя одному делу. Когда это будет сделано, мы вернемся во дворец калифа на острове Ламу и испытаем его благодарность. Ты примешь ислам. Я попрошу дядю поставить тебя во главе всех армий на африканском побережье. Попрошу сделать тебя губернатором провинции Монаматапа, земли, из которой приходят золото и рабы Опета. Ты станешь большим и неисчислимо богатым человеком.

Словно бы течение подхватило Котса и быстро понесло.

Теперь они двигались по следам фургонов с удвоенной одержимостью. Даже Ксиа заразился этим стремлением к цели. Дважды пересекали они следы стада слонов, шедшего с севера. Возможно, каким-то чудесным образом слоны тоже знали об изобилии, которое принес этой земле дождь. Котс издалека в подзорную трубу наблюдал за стадами серых гигантов, но проявил к ним лишь беглый интерес. Он не позволит, чтобы добыча слоновой кости отвлекла его от главного поиска.

Он приказал Ксиа обойти стада, и они продолжали двигаться дальше, оставив слонов в покое. Котс и Кадем негодовали из-за каждого часа задержки и безжалостно подгоняли людей и лошадей.

Они пересекли широкую проплешину, оставленную саранчой, и миновали обширные равнины. И оказались в стране широких рек и густых лесов, где воздух был насыщен ароматом диких цветов.

Их окружала прекрасная, величественная природа, и обещание еще более богатых земель вело их вперед.

– Мы уже недалеко от фургонов, – сулил Ксиа, – и с каждым днем приближаемся.

Потом они подошли к слиянию двух рек: широкого глубокого потока и меньшего притока. Ксиа удивился увиденному. Он провел Котса и Кадема через поле гниющих, обожженных солнцем человеческих останков, изгрызенных и разбросанных гиенами и другими падальщиками. Ему не было необходимости показывать брошенные копья, ассегаи и щиты, обтянутые сыромятной кожей, многие – пробитые мушкетными пулями.

– Здесь была большая битва, – сказал Ксиа. – Эти щиты и ассегаи принадлежат воинам свирепого племени нгуни.

Котс кивнул. Нет человека, который бы жил и путешествовал по Африке и не слышал легенды о воинственном племени нгуни.

– Хорошо! – сказал он. – Расскажи, что еще ты здесь видишь.

– Нгуни напали на фургоны Сомойи, которые стояли здесь, на перешейке между двумя реками. Он хорошо выбрал место: его спина и бока защищены водой. Нгуни напали на него спереди. Он перебил их как цыплят.

Ксиа рассмеялся и восхищенно покачал головой.

Котс подошел к кратеру посреди опустошенного пространства, перед которым стояли фургоны.

– А это что? – спросил он. – Что произошло здесь?

Ксиа поднял с земли кусочек обожженного запального шнура и помахал им. Хотя он раньше видел и такой шнур, и взрывы, ему не хватало слов, чтобы описать это. Он изобразил поджигание шнура и с шипением пробежал дорогой, по которой распространялось пламя. Добежав до кратера, он закричал: «Ба-бууф!» и высоко подпрыгнул, чтобы изобразить взрыв. Потом упал на спину и забил ногами, трясясь от смеха. Это было так выразительно, что даже Котс засмеялся.

– Клянусь сифилитической дырой шлюхи, – хохотал он, – этот щенок Кортни заложил мину под воинов, когда те штурмовали фургоны. Нам придется поостеречься, когда нагоним его. Он вырос таким же хитрым, как его отец.

Ксиа потребовался весь остаток дня, чтобы до конца разгадать тайны поля битвы, занимавшего обширный участок вельда. Он показал, куда бежали воины и как Джим Кортни и его люди верхом преследовали их и стреляли в убегающих.

Наконец они подошли к заброшенному лагерю нгуни, и Ксиа едва не потерял дар речи, когда понял, сколько скота захватил Джим.

– Как трава! Как саранча! – пищал он, показывая на следы стад, которых гнали на восток.

– Тысяча голов? – гадал Котс. – Пять тысяч? Может, больше?

И попытался оценить примерную стоимость этого скота, если бы удалось довести его до Доброй Надежды.

«В банке Батавии не хватит гульденов, – решил он наконец. – Одно несомненно. Когда я его захвачу, Удеман и эти вонючие готтентоты не увидят ни сантима. Я скорее убью их, чем отдам хотя бы гульден. Когда я здесь закончу, губернатор ван де Виттен по сравнению со мной будет нищим».

Но это было еще не все. Когда вошли в лагерь, Ксиа провел их на дальний край, где стояло ограждение, сделанное из прочных древесных стволов, перевязанных веревками из коры.

Котс никогда не видел такого прочного сооружения, даже в постоянных поселках племен. «Может, это склад зерна?» – гадал он, спешиваясь и входя. Еще больше удивило его то, что внутри он обнаружил конструкции, похожие на стойки для сушки и копчения. Но под ними не было ни следа углей или пепла. Да и древесина, использованная в этих конструкциях, казалась чересчур массивной для такой цели. Было ясно, что стойки должны были выдерживать гораздо большую тяжесть, чем куски мяса.

Ксиа пытался сказать ему что-то. Он вспрыгивал на стойки и повторял слово «цыплята». Котс раздраженно нахмурился. Это не курятник, даже не страусятник. Он покачал головой. Ксиа начал новое мимическое представление, держа перед собой одну руку, как большой нос, а другой хлопая себя по виску, как большим ухом. Котс задумался, потом вспомнил, что на языке племени сан слова «цыпленок» и «слон» звучат почти одинаково.

– Слон? – спросил он и коснулся своего пояса, украшенного слоновой костью.

– Да! Да! Ты совсем глупый человек, – энергично кивнул Ксиа.

– Ты с ума сошел? – спросил Котс по-голландски. – Ни один слон сюда не войдет.

Ксиа спрыгнул со стойки и порылся под ней. Потом выполз оттуда. И показал Котсу, что нашел. Это был незрелый бивень, вырезанный у слоненка. Длиной всего в предплечье Ксиа и такой тонкий, что в самом толстом месте Ксиа мог охватить его большим и указательным пальцами. Когда опустошали склад, его, должно быть, просмотрели. Ксиа помахал им перед лицом Котса.

– Слоновая кость?

Котс начал понимать. Пять лет назад, когда он был адъютантом губернатора Батавии, губернатор нанес официальный визит султану Занзибара. Султан гордился своим собранием слоновьих бивней. Он пригласил губернатора и его свиту в свою сокровищницу. Там бивни держали почти на таких же стойках, чтобы уберечь их от сырости пола.

– Слоновая кость! – Котс тяжело дышал. – Это все были бивни!

Он представил себе загруженные стойки и попытался оценить стоимость такого сокровища.

– Клянусь черным ангелом, это еще одно сокровище, не меньше стад скота!

Он повернулся и вышел из склада.

– Сержант! – взревел он. – Сержант, пусть люди немедленно садятся верхом. Пните под коричневые задницы наших арабских друзей. Выезжаем немедленно. Надо догнать Джима Кортни раньше, чем он доберется до побережья и окажется под защитой пушек кораблей своего отца.

Они двигались на восток по следу стад – утоптанной дороге почти в милю шириной, на которой вся трава была съедена или прибита к земле.

– Идти по этому следу мог бы слепой в безлунную ночь, – сказал Котс Кадему, ехавшему с ним рядом.

– Этот поросенок станет отличной наживкой для большого кабана, – с мрачной решимостью согласился Кадем. Они ожидали, что в любой миг настигнут фургоны и стада угнанного скота. Однако день проходил за днем, но, хотя ехали они быстро и Котс пользовался любой возможностью, чтобы в подзорную трубу осмотреть местность впереди, ни следа фургонов или скота они не видели.

Каждый день Ксиа заверял, что они быстро догоняют беглецов. По следу он мог сообщить Котсу, что в дороге Джим охотится на слонов, пока его караван неторопливо движется.

– Это его задерживает? – спросил Котс.

– Нет-нет, он уходит вперед, перед караваном.

– Тогда мы можем застать караван врасплох, когда Кортни не будет и он не сможет его защищать.

– Сначала нужно его догнать, – предупредил Кадем, а Ксиа сказал, что если они слишком приблизятся к каравану, прежде чем будут готовы на него напасть, Баккат сразу обнаружит их присутствие.

– Точно так же, как я обнаружил этих коричневых бабуинов, – он презрительно показал на Кадема и остальных арабов, – когда они подбирались к нам. И хотя Баккат не сравнится с Ксиа, могучим охотником, в наблюдательности и колдовстве, он не дурак. Я видел его следы. Каждый вечер, когда фургоны останавливаются, он уходит назад по следу.

– Откуда ты знаешь, что это был Баккат? – спросил Котс.

– Баккат мой враг, и я узнаю его следы среди следов всех людей, живущих на земле.

Потом Ксиа указал на другие обстоятельства, которые Котс до сих пор не принимал во внимание. Следы ясно показывают, что Джим Кортни, помимо скота, добавил к своему каравану еще кое-что: людей, множество людей. Ксиа считал, что их не меньше пятидесяти, хотя может быть и сто; с ними придется биться при нападении на фургоны. Ксиа использовал все свои заклинания и весь свой ум, чтобы определить, что это за люди.

– Это большие, гордые мужчины. Об этом я сужу по их походке, по величине ступней и длине шагов, – сказал он Котсу. – Они вооружены. Это свободные люди, а не рабы или пленники. Они идут с Сомойей добровольно и охраняют его стада. Мне кажется, это нгуни, которые будут сражаться, как воины.

Котс по опыту уже знал, что мнению маленького бушмена можно доверять. До сих пор он никогда не ошибался в таких делах.

С прибытием к верховым мушкетерам подкрепления, такого многочисленного и опытного, Джим Кортни обзавелся значительной силой, и Котс не должен ее недооценивать.

– Их во много раз больше, чем нас. Схватка будет нелегкой.

Котс обдумывал новость.

– Внезапность, – сказал Кадем. – На нашей стороне внезапность. Мы можем выбрать время и место нападения.

– Да, – согласился Котс. К этому времени он уже высоко ценил араба как воина. – И мы не должны профукать это преимущество.

Одиннадцать дней спустя они оказались на краю крутого откоса. На юге возвышались покрытые снегом горные вершины, но впереди местность резко понижалась, переходя в путаницу холмов, ущелий и лесов. Котс спешился и положил подзорную трубу на плечо Ксиа. И вскрикнул, увидев вдалеке синеву, голубой оттенок океана.

– Да! – воскликнул он. – Я был прав. Джим Кортни направляется в залив Рождества, чтобы сесть на корабли отца. Впереди в сотне лиг – берег.

Прежде чем он сумел порадоваться, что так долго и настойчиво преследовал беглецов, его внимание привлекло нечто еще более значительное и привлекательное.

На широком просторе равнин и лесов под собой он увидел на большом пространстве светлые облака пыли, а когда направил на них подзорную трубу, разглядел под этими облаками большие движущиеся стада скота, медленные и темные, как пролитое на ковер вельда масло.

– Мать сатаны! – воскликнул он. – Вот они! Наконец-то они мои!

Он с трудом сдержал воинственное стремление немедленно поскакать вниз. И заставил себя думать обо всех обстоятельствах и непредвиденных случайностях, которые они с Кадемом обсуждали накануне вечером.

– Они передвигаются медленно, как стада на пастбищах. Мы можем позволить себе дать людям и лошадям отдых и подготовиться к нападению. Тем временем я пошлю Ксиа вперед, разведать диспозицию Джима Кортни, определить направление его движения, выяснить, кто его новые люди и в каком порядке размещены всадники.

Кадем, разглядывая местность впереди, согласно кивнул.

– Мы можем опередить их и залечь в засаде. Может, в каком-нибудь узком месте горного перевала или у брода на реке. Прикажи Ксиа подыскать такое место.

– Что бы ни случилось, нельзя позволить им добраться до залива Рождества: там их уже могут ждать корабли, – сказал Котс. – Надо напасть раньше, иначе против нас будут не только сабли и мушкеты, но пушки и картечь.

Котс опустил подзорную трубу и схватил Ксиа за затылок, чтобы тот понял серьезность приказа. Ксиа выслушал и понял по меньшей мере каждое второе слово из приказа Котса.

– Я найду вас здесь, когда вернусь, – согласился Ксиа, когда Котс закончил свое наставление. И не оглядываясь начал спускаться по откосу. Готовиться к выполнению задания ему не нужно было: все свое имущество Ксиа носил на спине.

Он вышел незадолго до полудня и на исходе дня настолько приблизился к стадам, что слышал низкое мычание животных. Ксиа старательно скрывал свой след и близко не подбирался. Несмотря на свое бахвальство, он уважал способности Бакката. Он принялся обходить стада по кругу, чтобы установить точное расположение фургонов Сомойи. Стада затоптали след колес, даже Ксиа было трудно его отыскать и прочесть.

Он поравнялся с фургонами, но примерно в лиге к северу от их маршрута, когда неожиданно остановился. Сердце его забилось, как копыта бегущих зебр. Он смотрел на изящный маленький отпечаток в пыли.

– Баккат, – прошептал Ксиа. – Мой враг. Я узнаю твой след повсюду, ибо он отпечатан у меня в сердце.

Он тут же забыл все приказы и наставления Котса и целиком сосредоточил силы на следе.

– Он идет быстро и с какой-то целью. Идет прямо, не останавливается и не медлит. Не проявляет осторожности. Если я когда-нибудь могу застать его врасплох, то именно сегодня.

Забыв обо всем, он отказался от первоначальной цели и пошел по следу Бакката, которого ненавидел больше всего на свете.

Рано утром Баккат услышал медовую птицу. Она порхала над вершинами деревьев, издавая тот своеобразный гудящий звук, который может означать только одно. У Бакката потекли слюнки.

– Приветствую тебя, мой сладкий друг, – сказал он и остановился под деревом, у которого птица заманчиво выписывала круги. Она увидела, что привлекла внимание Бакката, и ее движения стали более проворными. Оставив ветку, у которой кружила, птица перелетела к соседнему дереву.

Баккат колебался. Он взглянул на квадрат фургонов, вставших лагерем на противоположном конце поляны, примерно в миле от него. Если он побежит рассказать Сомойе, куда идет, птица может разочароваться и до его возвращения улететь. Сомойя может запретить ему идти за птицей. Баккат облизнул губы: он почти чувствовал сладкий, густой и липкий вкус меда на языке. Ему ужасно захотелось меда. «Я буду отсутствовать недолго, – успокаивал он себя. – Сомойя даже не заметит, что я уходил. Они с Веландой, наверно, играют в маленьких деревянных кукол».

Так Баккат называл резные шахматы, которые так часто занимали пару, заставляя забывать обо всем вокруг. И Баккат побежал за птицей.

Медовая птица увидела, что он идет, и запела, перелетая к соседнему дереву, а потом к следующему. Баккат, идя за ней, тоже запел:

– Ты ведешь меня к сласти, и я люблю тебя за это. Ты прекрасней нектарницы, мудрей совы, больше орла. Ты повелитель всех птиц.

Конечно, это неправда, но медовой птице будет приятно такое услышать.

Весь остаток утра Баккат бежал по лесу, и в полдень, когда на лес обрушилась жара и все звери и птицы смолкли и погрузились в дремоту, птица наконец села на верхние ветви дерева тамбути и мелодия ее песни изменилась.

Баккат понял, что птица говорит ему:

– Мы пришли. Здесь улей, он полон золотого меда. Теперь мы с тобой наедимся до отвала.

Баккат встал под деревом тамбути, закинул голову и посмотрел наверх. Он видел пчел, освещенных лучами солнца, как пылинки; пчелы влетали в дупло. Баккат снял с плеча лук и колчан, топор и кожаный походный мешок. Все это он осторожно уложил у подножия ствола. Медовая птица поймет это как обещание непременно вернуться. Однако, чтобы быть уверенным, что обойдется без недоразумений, Баккат объяснил птице:

– Подожди меня здесь, мой маленький друг. Мне нужно найти лиану, чтобы приманить пчел.

Нужное ему растение он нашел на берегу ближайшего ручья. Лиана поднималась по стволу свинцового дерева, обвиваясь вокруг него, как змея. Листья у нее как капельки слез, а крошечные цветы – ярко-алые. Баккат осторожно срывал листья, стараясь не повредить растение больше необходимого, потому что оно очень ценно. Убить его – грех против природы и племени сан.

С охапкой листьев в поясной сумке он пошел дальше и дошел до рощи хинных деревьев. Выбрал дерево подходящей для его целей толщины и кольцом надрезал кору. Потом содрал часть коры, скатал в трубку и перевязал веревкой из коры. Потом бегом вернулся к дереву с медом. Увидев, что он возвращается, медовая птица с облегчением разразилась лихорадочным чириканьем.

Баккат присел у ствола дерева и развел маленький огонек в трубе из коры. Он подул в один конец трубы, создавая тягу, и уголья горячо засверкали. Баккат бросил на них несколько листьев и цветов лианы. Сгорая, они превращались в острый ароматный дым. Баккат заткнул трубку, надел на плечо топор и принялся карабкаться по стволу. Поднимался он быстро, как мартышка. Непосредственно под дуплом обнаружил удобную ветку и сел на нее. Вдохнул восковой запах улья и прислушался к глубокому, басистому голосу роя в глубине пустого ствола. Изучив вход в улей, он наметил первый надрез, потом поместил один конец трубки из коры в дупло и осторожно дунул в него дымом. Немного погодя гудение стихло, пчелы словно уснули.

Баккат отложил трубку и приготовился, легко балансируя на ветке. Взмахнул топором. Когда удар сотряс ствол, из улья вылетели несколько пчел и зажужжали над головой Бакката, но дым листьев лианы притупил их воинственные инстинкты. Одна или две ужалили Бакката, но он не обратил на это внимания. Быстрыми сильными ударами он прорубил в стволе квадратное отверстие, обнажив сомкнутые ряды сотов.

Потом он спустился на землю и отложил топор. На ветку под дуплом он вернулся с кожаным мешком через плечо. Бросил на уголья еще листьев и вдул в расширенное отверстие густой ароматный дым. Когда рой снова замолчал, он просунул руку глубоко в дыру. Пчелы сидели у него на руках и плечах, а он по одному доставал соты и осторожно укладывал в мешок. Когда улей опустел, он поблагодарил пчел за щедрость и извинился за грубость.

– Скоро вы очнетесь от дыма, которым я вас одурил, и сможете починить улей и снова заполнить его медом. Баккат всегда будет вашим другом, он испытывает к вам глубокое уважение и благодарность, – сказал он пчелам.

Потом он спустился на землю и срезал с дерева тамбути кусок коры в форме подноса, чтобы выложить на него богатый дар медовой птице. Выбрал самый аппетитный, полный желтых личинок кусочек для своего маленького друга и сообщника: он знал, что птица любит их почти так же, как он.

Собрав свое имущество, Баккат повесил кожаный мешок через плечо. В последний раз поблагодарил птицу и попрощался. Как только он отошел, птица слетела с вершины дерева, села на полные золотистого меда соты и принялась поедать сочных личинок. Баккат улыбнулся и некоторое время снисходительно смотрел на нее. Он знал: она съест все, даже воск, потому что она единственная способна переварить эту часть богатства.

Он напомнил маленькой птице легенду о жадном человеке из племени сан, который очистил улей и ничего не оставил птице. В следующий раз птица привела его к дуплу, в котором свернулась большая черная мамба. Змея ужалила обманщика, и он умер.

– Когда мы встретимся в следующий раз, не забудь, что я обошелся с тобой хорошо и справедливо, – сказал Баккат птице. – Я снова найду тебя. Да заботится о тебе Кулу-Кулу.

И он пошел в сторону фургонов. По дороге он засовывал руку в мешок, отламывал кусочки сотов, совал себе в рот и счастливо распевал.

Пройдя полмили, у перехода через ручей, он резко остановился и изумленно посмотрел на отпечатки человеческих ног на глине. Люди, оставившие совсем недавно эти следы, не пытались их скрыть. Это были люди племени сан.

Сердце Бакката дрогнуло, как у газели. Только увидев эти свежие следы, он понял, как тоскует по своему племени. Он жадно разглядывал след. Их пятеро, двое мужчин и три женщины. Один мужчина старик, второй намного моложе. Баккат определил это по длине и энергичности шага. Одна женщина старая. Она с трудом хромает на кривых ногах. Вторая в расцвете сил, с сильным, решительным шагом. Она возглавляет шествие своей семьи.

Тут взгляд Бакката упал на последний, пятый след, и он почувствовал, как сильное желание стиснуло его сердце. Отпечатки изящные, пленительные, как рисунки художников его племени. Баккат почувствовал, что от их красоты способен заплакать. Пришлось сесть и немного посидеть, чтобы опомниться. Мысленно он видел девушку, оставившую эти следы, чтобы он ее нашел. Чутье подсказывало ему, что она очень молода, но изящна, гибка и девственна. Баккат встал и пошел по следам в лес.

На противоположном берегу он дошел до места, где мужчины отделились от женщин и ушли между деревьями на охоту. Отсюда женщины начали собирать дикий урожай вельда. Баккат видел, где они срывали плоды, где выкапывали заостренными палками, которые несли с собой, съедобные коренья.

Он шел по следу девушки и видел, как быстро и уверенно она работает. Не ошибалась при выкапывании, не тратила зря сил, и Баккату было ясно, что она знает каждое растение, каждое дерево, какое встречает. Ядовитые и безвкусные растения она не трогала, но срывала питательные и вкусные.

Баккат восхищенно хихикнул.

– Умная малышка. Тем, что она собрала после переправы через ручей, можно накормить всю семью. Настоящая жена для мужчины.

Впереди в лесу он услышал голоса: женщины за работой перекликались. У одной голос мелодичный и сладкий, как призыв иволги, этой золотой певицы лесных вершин.

Эти голоса вели его так же безошибочно, как птица во время охоты за медом. Неслышный и невидимый, шел он за девушкой. Она работала у густого куста. Он слышал, как она втыкает заостренную палку в землю. Наконец он оказался достаточно близко, чтобы, заслоненный ветвями и листвой, разглядеть ее движения. Неожиданно она вышла на открытое место, прямо напротив Бакката. Все одиночество долгих лет исчезло, как мусор, в мощном потоке новых переживаний.

Девушка великолепна, крошечная и совершенная. Кожа ее блестит, как полуденное солнце. Лицо – золотой цветок. Губы полные, в форме лепестков. Она подняла изящную руку, большим пальцем стерла капли пота над изогнутыми бровями и стряхнула их. Они сверкнули в воздухе. Баккат был так близко, что одна капля упала на его пыльную икру. Девушка, не подозревая о его присутствии, начала уходить. Поблизости одна из женщин спросила:

– Пить хочешь, Лети? Может, вернемся к ручью?

Девушка остановилась и оглянулась. Спереди на ней был только маленький кожаный передник, украшенный раковинами каури и бусами, сделанными из кусочков скорлупы страусовых яиц. Рисунок из раковин и бус сообщал, что она девственница, с ней еще не был мужчина.

– Во рту у меня сухо, как в пустыне. Пойдем.

Лети рассмеялась, отвечая матери. Зубы у нее маленькие и очень белые.

В это мгновение вся жизнь Бакката изменилась. Девушка уходила, весело подрагивали ее маленькие груди, покачивались обнаженные полные ягодицы. Баккат не делал попытки остановить или задержать ее. Он знал, что сможет найти ее везде и всегда.

Когда она исчезла, он медленно вышел из убежища. Потом вдруг высоко подпрыгнул и побежал делать любовную стрелу. На краю ручья выбрал ровный стебель тростника и приложил к нему все свои способности художника. Раскрасил мистическими рисунками и узорами. Для рисунков он выбирал из своего рога желтый, белый, красный и черный цвета. Стебель он украсил перьями бананоеда-турако, а острие стрелы прикрыл клочком дубленой шкуры антилопы-прыгуна и перьями нектарницы, чтобы стрела не ранила Лети и не причинила ей боли.

– Она прекрасна, – восхитился своей работой Баккат, когда закончил. – Но Лети прекрасней.

Ночью он отыскал стоянку семьи Лети. Семья временно заняла пещеру на скалистом берегу ручья. Баккат в темноте подполз близко и слушал обычный незначащий разговор. Из него он узнал, что старик и старуха – дед и бабушка Лети, а другая пара – ее отец и мать. Старшая сестра Лети недавно нашла себе хорошего мужа и покинула семью. Остальные члены семьи посмеивались над Лети. Первая менструация у нее случилась уже три месяца назад, но она все еще девственница и не замужем. Лети повесила голову: она стыдилась своей неспособности найти мужа.

Баккат отошел от входа в пещеру и выше по течению ручья нашел место для сна. Но еще до рассвета он вернулся, а когда женщины вышли из пещеры и направились в лес, тайком пошел за ними. Собирая дары природы, они перекликались и пересвистывались, но спустя какое-то время Лети отделилась от остальных. Баккат подбирался к ней со всем своим мастерством охотника.

Она выкапывала толстый корень растения тиски, разновидности дикого маниока. Наклонилась, поставив ноги прямо, и раскачивалась в такт движениям палки для копания. Между ее бедрами виднелись выступающие половые губы, пухлый маленький зад был поднят к небу.

Баккат подполз ближе. Дрожащими руками поднял маленький церемониальный лук и нацелился любовной стрелой. Но рука ему, как всегда, не изменила, и Лети взвизгнула от удивления и высоко подпрыгнула, когда любовная стрела ударила ее в зад. Она повернулась, обхватив себя обеими руками, и на лице у нее было выражение удивления и гнева. Тут она увидела у своих ног стрелу и осмотрела молчаливый буш. Потерла ягодицы, и зуд от удара стрелы унялся. Тут ее медленно охватила стыдливость.

Баккат появился так близко и неожиданно, что она удивленно ахнула. Она смотрела на него. Широкая сильная грудь. Крепкие ноги и руки. Она сразу увидела – по его осанке и по тому, как он держит оружие, – что он могучий охотник и будет хорошо снабжать семью. На поясе у него рог с красками – принадлежность художника, а это означает, что он занимает высокое положение в обществе сан и человек уважаемый. Лети скромно опустила глаза и прошептала:

– Ты такой высокий. Я вижу тебя издалека.

– Я тоже вижу тебя издалека, – ответил Баккат, – потому что твоя красота освещает лес, как восходящее солнце.

– Я знала, что ты придешь, – сказала она, – потому что твое лицо нарисовано у меня в сердце с самого рождения.

Лети робко подошла к Баккату, взяла его за руку и отвела к своей матери. В другой руке она несла любовную стрелу.

– Это Баккат, – сказала она и протянула матери стрелу. Мать закричала, и на крик явилась бабушка, кашляющая, как квохчет цесарка. Старшие женщины с песнями и танцами пошли вперед, в пещеру. Лети и Баккат двигались за ними, по-прежнему держась за руки.

Баккат подарил деду Лети кожаный мешок, полный дикого меда. Он не мог бы принести более ценный подарок. И не только потому, что все они любили сласти: подарок доказывал, что Баккат способен прокормить жену и детей. Семья поедала мед, но Баккат к нему не притронулся, ведь он даритель. После каждого глотка Лети облизывала губы и улыбалась ему. Они говорили при свете костра до темноты. Баккат рассказал, кто он, каков тотем его племени, перечислил предков. Дед многих из них знал и хлопал в ладоши, узнавая знакомые имена. Лети сидела с женщинами, которые не участвовали в разговоре мужчин. Наконец Лети встала и подошла туда, где между двумя мужчинами сидел Баккат. Она взяла его за руку и отвела в глубину пещеры, где расстелила свой тюфяк для сна.

Они ушли на следующий день ранним утром. Все имущество Лети было завернуто в ее тюфяк, и она без усилий несла этот сверток на голове. Баккат шагал впереди. Они шли быстро – так они могут без перерывов идти с утра до вечера. На бегу Баккат пел охотничьи песни своего племени, и Лети вплела в них свой милый детский голос.

Ксиа сидел в густых зарослях напротив входа в пещеру. Он видел, как вышла на рассвете пара. Весь предыдущий день он наблюдал за ухаживаниями Бакката. Несмотря на свою ненависть к Баккату, Ксиа захватил древний брачный ритуал. Во власти похотливой дрожи он смотрел, как мужчина и женщина исполняют свои роли. Ему хотелось увидеть заключительный акт совокупления, прежде чем он вмешается и отомстит Баккату.

– Баккат опять сорвал прекрасный цветок. – Тот факт, что Лети женщина его врага, делал ее еще желаннее для Ксиа. – Но он недолго будет наслаждаться им.

Ксиа радостно усмехнулся и позволил паре уйти в лес. Он не будет приближаться, потому что, хоть Баккат сейчас увлечен своей новой спутницей, он тем не менее опасный соперник. Но Ксиа не торопится. Он охотник, а главное достоинство охотника – терпение. Настанет время, когда девушка и Баккат разделятся, пусть даже ненадолго. Вот тогда пробьет его час.

Незадолго до полудня Баккат наткнулся на небольшое стадо буйволов. Ксиа видел, как он оставил свой мешок и имущество под присмотром Лети, а сам пополз вперед. Он выбрал полувзрослую телку, у которой мясо сладкое и нежное, не такое жилистое и с душком, как у животных постарше. К тому же телка не такая крупная, и яд на нее подействует быстрее. Держась против ветра, Баккат искусно перемещался, пока не оказался непосредственно за телкой. Отсюда он мог послать стрелу в тонкую кожу возле ануса и гениталий. В других местах толстую шкуру не удалось бы пробить стрелой. Сеть кровеносных сосудов вокруг телесных отверстий телки быстро донесет яд до сердца. Выстрел оказался точным, и встревоженная телка убежала вместе со всем стадом. Древко стрелы сломалось, но заостренный отравленный наконечник засел глубоко. Телка успела пробежать совсем немного: яд начал действовать, и она перешла на шаг.

Баккат и Лети терпеливо шли за ней. Солнце передвинулось по небу всего на несколько пальцев, а телка уже остановилась и легла. Баккат и его маленькая женщина присели поблизости. Наконец животное застонало и повернулось на бок. Баккат и Лети запели. В песне они восхваляли телку и благодарили ее за то, что она отдала им мясо, чтобы они могли наесться. Потом они подошли, чтобы освежевать тушу.

Вечером они остановились на привал еще при свете и развели костер.

Хотя на солнце мясо скоро начнет разлагаться, они будут оставаться здесь, отгоняя стервятников и других падальщиков, пока не съедят всю телку. Лети развела костер и поджарила куски печени и полоски мяса со спины. После еды Баккат отвел ее к спальному тюфяку и они совокупились. Ксиа подобрался поближе, чтобы не пропустить завершение ухаживания. Когда Баккат и Лети, вцепившись друг в друга, в один голос закричали, Ксиа согнулся и с дрожью одновременно с Баккатом выпустил струю спермы. И прежде чем Баккат пришел в себя, исчез в кустах.

– Дело сделано, – прошептал Ксиа, – и Баккату пришла пора умереть. Он смягчен любовью, он успокоился. Лучшего времени не может быть.

На рассвете Ксиа наблюдал, как Лети встала с тюфяка, где лежала рядом с мужем, и склонилась к углям, раздувая огонь. Когда пламя ярко разгорелось, она вышла из лагеря и направилась к кустам, у которых ждал Ксиа. Она тщательно осмотрелась, потом развязала нить своего передника, отложила его в сторону и присела. Пока она была занята, Ксиа подобрался к ней сзади. И как только она встала, набросился на нее. Ксиа был силен и стремителен. У Лети не было даже возможности крикнуть, прежде чем он зажал ей рот и нос ее же передником. Он легко держал ее, пока вставлял в рот кляп и связывал полосками коры, заготовленными с утра. Потом он взвалил ее на плечо и унес. Ксиа не пытался скрывать свой след. Девушка – приманка. Баккат пойдет за ней, и Ксиа будет его ждать.

Накануне вечером Ксиа тщательно разведал местность и точно знал, куда относит девушку. Он выбрал одинокий холм недалеко от лагеря. У холма крутые каменистые склоны, поэтому с высоты можно наблюдать за подходами со всех сторон. Ксиа обнаружил только одну тропу, ведущую наверх, и эта тропа на всем протяжении была открыта для лучника на вершине.

Девушка была маленькая и легкая. Ксиа бежал быстро и легко. Вначале она брыкалась и извивалась, но он смеялся и говорил ей:

– Каждый раз как ты будешь это делать, я буду тебя наказывать.

Она не обратила внимания на его предупреждение и продолжала пинаться. И при этом стонала и что-то бормотала сквозь кляп.

– Ксиа велел тебе молчать, – сказал он и ногтями прищемил сосок. Ногти были острые, как кремневые ножи, и из нанесенной ими раны закапала кровь. Лети пыталась кричать, ее лицо исказилось от усилий. Она продолжала извиваться и бороться, пробуя ударить его головой по лицу. Он взял ее второй сосок и так сжал ногти, что они почти встретились в ее нежной плоти. От боли Лети замерла, а он двинулся по крутой тропе на холм. Сразу под вершиной была расселина между двумя камнями. Ксиа уложил ее туда, потом осмотрел путы. Он связывал Лети впопыхах и теперь заново связал по ногам и рукам. Убедившись, что она связана прочно, он вытащил кожаный передник у нее изо рта. Она отчаянно закричала.

– Да, – рассмеялся он. – Покричи. Твой крик приведет ко мне Бакката, как писк раненой газели приводит леопарда.

Она зашипела и плюнула в него.

– Мой муж могучий охотник. Он убьет тебя за это.

– Твой муж трус и хвастун. Еще до того как сегодня зайдет солнце, я сделаю тебя вдовой. Ночью ты разделишь со мной тюфяк. А завтра снова будешь замужем.

Он сделал несколько танцевальных па и приподнял свою набедренную повязку, чтобы показать, что уже готов.

Ксиа спрятал среди камней свой топор, лук и колчан и теперь отыскал их. Он проверил тетиву, натягивая лук до предела. Потом открыл кожаную крышку колчана и извлек стрелы. Все они были из тонкого тростника, украшены орлиными перьями. Каждый наконечник был тщательно обмотан куском ткани и перевязан шнурком. Ксиа перерезал шнурок и снял ткань, очень осторожно. Наконечники стрел выточены из кости, они острые, как иголка, и снабжены шипами. И потемнели от яда, изготовленного из личинок определенного вида насекомых, которых варят до тех пор, пока варево не станет густым и липким, как мед. Царапина, оставленная такой стрелой, причиняет смерть, неотвратимую и мучительную, и Ксиа держал острия обмотанными, чтобы случайно не поцарапаться самому.

Лети узнала это смертельное оружие. Она видела, как ее отец и дед с его помощью убивали самую крупную дичь. С детства ее научили, что она не должна прикасаться даже к колчану со стрелами. И теперь она с ужасом смотрела на них. Ксиа поднес одну стрелу к ее лицу.

– Вот эту я выбрал для Бакката.

Он сделал вид, что бьет ее по лицу, остановив острие всего в пальце от ее глаза. Лети в ужасе прижалась к камню и снова закричала изо всех сил:

– Баккат, муж мой! Опасность! Тебя поджидает враг!

Ксиа стоял, прижав лук к мускулистому плечу, открытый колчан с ядовитыми стрелами под рукой.

– Меня зовут Ксиа, – сказал он Лети. – Скажи ему мое имя, и он будет знать, что его ждет.

– Ксиа! – закричала она. – Это Ксиа!

И эхо вернуло ей это имя:

– Ксиа! Ксиа!

«Ксиа!» Баккат услышал этот крик, который лишь подтвердил то, что Баккат уже прочел по следу. Звук голоса Лети наполнил его сердце радостью и ужасом: радостью от того, что она жива, и ужасом, потому что она в руках страшного врага. Он посмотрел на холм, с которого доносился крик. Увидел только один путь на вершину, и стремление броситься по этой тропе было так сильно, что он едва удержался. Баккат впился ногтями правой руки в ладонь, чтобы боль привела его в чувство, и принялся изучать каменистые склоны холма.

– Ксиа хорошо выбрал место, – произнес он вслух. Он снова обдумал единственный путь на вершину и понял, что это смертельная ловушка. Ксиа будет сидеть наверху и стрелять в него на всем пути.

Баккат обошел холм и на противоположной стороне наметил иной маршрут. Кое-где склон такой крутой и опасный, что, может быть, там не подняться: ошибка приведет к падению на камни внизу. Однако этот маршрут почти на всем протяжении скрыт от наблюдателя наверху и становится виден только перед самой вершиной. Лишь на последней части подъема Баккат будет виден наблюдателю на вершине холма.

Баккат бегом вернулся в лагерь. Он отложил лук и стрелы. Поднявшись на вершину, он окажется слишком близко к Ксиа, чтобы ими воспользоваться. Взял только топор и нож, лучше приспособленные к схватке. Потом разложил влажную шкуру буйвола и быстро вырезал из нее плащ с капюшоном, который покроет его голову и плечи. Толстая шкура на солнце уже начала пахнуть, но она обеспечит надежную защиту от тростниковых стрел. Баккат свернул тяжелый плащ и привязал к спине. Потом побежал к холму, но, чтобы подойти к намеченному маршруту подъема, обогнул его на почтительном расстоянии. Украдкой пробрался через кусты у подножия холма и вышел к склону, который не был виден сверху под карнизом. Баккат был почти уверен, что Ксиа его не увидел. Но с Ксиа никогда ничего нельзя было знать наверняка.

Он отдыхал всего несколько мгновений, собираясь с силами для подъема, но не успел сделать и шагу, как снова услышал высоко над собой крик Лети. А Ксиа крикнул вниз:

– Посмотри на меня, Баккат! Посмотри, что я делаю с твоей женщиной! А, да! Вот так! Мои пальцы глубоко в ней. Как здесь упруго и скользко!

Баккат пытался не слышать оскорблений Ксиа, но не мог.

– Послушай свою женщину, Баккат. Это пока только мои пальцы, но потом она почувствует что-то гораздо большее. Как она будет вопить, когда почувствует это!

Лети всхлипывала и кричала, а Ксиа смеялся. Каменные склоны холма усиливали эти звуки и разносили их эхо. Баккат заставлял себя хранить молчание. Он знал: Ксиа ждет, что он ответит и тем самым выдаст, где он. Ведь Ксиа не знает точно, какой дорогой Баккат решит подниматься на вершину.

Баккат подошел к стене из красного камня и начал подниматься. Вначале он двигался быстро, цепляясь за камни, как ящерица-геккон. Потом добрался до места, где наклон менялся на противоположный, и повис, отыскивая любую возможность упереться пальцами ног и поднимаясь исключительно благодаря силе рук. Топор и плащ с капюшоном из сырой шкуры затрудняли его движения, и постепенно продвижение вверх замедлялось. Под потерявшими опору ногами ждала опасная пропасть.

Баккат добрался до новой опоры, но когда вцепился в нее пальцами, земля подалась. Сверху сорвался камень вдвое больше его головы. Камень задел голову Бакката, отскочил от стены, полетел вниз и с грохотом приземлился далеко внизу у основания холма. Эхо его падения громом разнеслось по долине; ударяясь о стены, камень каждый раз поднимал тучу пыли и обломков.

Несколько страшных мгновений Баккат висел на пальцах одной руки. Второй рукой он отчаянно искал опору и наконец нашел. Повисел еще немного, пытаясь собраться.

Ксиа перестал насмешничать. Теперь он точно знал, где Баккат, и поджидал его на вершине, наложив на тетиву отравленную стрелу. У Бакката не было выбора. Отколовшаяся каменная плита изменила поверхность стены, отрезав отступление. Теперь перед ним всего один путь – вверх, туда, где ждет Ксиа.

С болезненной медлительностью Баккат преодолевал последние метры подъема, карабкаясь на выступ. В любое мгновение он может оказаться под вершиной, где его увидит Ксиа. И тут Баккат с облегчением увидел под самой вершиной узкий карниз. На нем едва хватало места, чтобы встать. Он присел на этом карнизе и провел так, казалось, целую вечность; постепенно в его онемевшие, дрожащие руки возвращались силы. Баккат осторожно развернул плащ и надел капюшон на голову и плечи. Убедился, что топор и нож по-прежнему висят на поясе. Баккат осторожно выпрямился на узком карнизе и всем телом прижался к стене, чтобы сохранить равновесие. Он стоял на цыпочках, пятки нависали над пропастью. Подняв руки, он постарался найти опору как можно выше. И нашел щель, достаточно широкую, чтобы просунуть пальцы обеих рук и прочно ухватиться. Баккат подтянулся, и его ноги оторвались от карниза. Бесконечно долго они тыкались в стену, не находя опоры. Потом он подтянулся достаточно высоко, чтобы одна его рука ухватилась за край вершины.

Подняв голову, Баккат увидел своего врага. Ксиа улыбался, щурясь: он целился. Лук был натянут, стрела наставлена в лицо Баккату. Она так близко, что Баккат видел все колючки, острые, как шип глазного зуба полосатой рыбы-тигра; между колючками густой пастой застыл коричневый яд.

Ксиа выпустил стрелу. Она с легким шелестом полетела, как стремительная ласточка. Баккат не мог увернуться или пригнуться. Казалось, стрела найдет отверстие в капюшоне и ударит Бакката в горло, но в последнее мгновение она отклонилась и попала в плечо. Баккат почувствовал толчок: острие застряло в складках толстой шкуры буйвола. Древко сломалось и упало, но наконечник засел в плаще. Угроза страшной смерти заставила Бакката замереть. Потом он преодолел последние несколько футов, но когда, шатаясь, остановился на краю пропасти, Ксиа всего в нескольких шагах от него наложил на тетиву вторую стрелу.

Баккат бросился вперед, и Ксиа выпустил вторую стрелу. И вновь она застряла в толстых складках плаща. Застрял наконечник, а древко отломилось. Ксиа потянулся к колчану за другой стрелой, но Баккат толкнул его и отбросил назад. Ксиа выронил колчан и вцепился в Бакката, в его руки, так что он не мог достать с пояса нож. Они боролись грудь к груди, поворачиваясь кругом, когда пытались сбить друг друга с ног.

Лети лежала там, где Ксиа ее оставил, услыхав звук падения камня, выдавший Бакката. Она по-прежнему была связана по рукам и ногам, самая нежная плоть там, где ее поранил острыми ногтями Ксиа, кровоточила. Лети смотрела на борьбу мужчин, не в силах помочь мужу. Потом увидела топор Ксиа – поблизости, где тот его оставил. Дважды быстро перекатившись, она добралась до топора. Пальцами ног повернула головку топора, так что острая кромка оказалась вверху. И, зажав топор ногами, принялась яростно пилить веревки из коры, связывавшие ее запястья.

Каждые несколько секунд Лети поднимала голову. Она увидела, что Ксиа сумел завести ногу за ногу Бакката и опрокинуть его. Оба тяжело упали на камни, Бакката придавило гибкое мускулистое тело Ксиа. Он не мог сбросить противника, и, не в силах вмешаться, Лети видела, как Ксиа потянулся к ножу на поясе.

И вдруг ни с того ни сего закричал и ослабил хватку. Он откатился от Бакката и посмотрел на свою грудь.

Баккату понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что случилось. Наконечник стрелы, застрявший в шкуре, оказался между ними, когда они боролись, и тяжесть Ксиа глубоко вогнала наконечник в его собственное тело.

Ксиа вскочил и попытался обеими руками выдернуть наконечник стрелы из своей плоти, но шипы держались прочно. Каждый раз как Ксиа дергал их, по его груди текла струйка крови.

– Ты мертвец, Ксиа, – прохрипел Баккат, поднимаясь на колени.

Ксиа снова закричал, но не в ужасе, а в гневе:

– Я возьму тебя с собой в землю теней!

Он достал с пояса нож и бросился на Бакката, еще стоявшего на коленях. Он занес нож, и Баккат попытался увернуться, но его ноги запутались в складках плаща, и он тяжело упал.

– Ты умрешь со мной! – Ксиа ударил соперника в грудь. Баккат бросился в сторону; нож задел его плечо. Ксиа приготовился нанести новый удар, но тут за ним оказалась Лети. Ноги ее были связаны, но руки свободны, и в них она держала топор. Она скакнула вперед и занесла топор. Лезвие скользнуло по черепу Ксиа, отрезав толстый кусок кожи и ухо, потом глубоко вонзилось в тело между плечом и рукой, державшей нож. Нож выпал из парализованных пальцев, рука бессильно повисла. Ксиа повернулся лицом к крошечной девушке, одной рукой зажимая рану на голове, из-под его пальцев фонтанами била кровь.

– Беги! – закричал Баккат Лети, вставая. – Беги, Лети!

Лети не обратила на него внимания. Хотя ее ноги были связаны, она прыгнула прямо на Ксиа. Бесстрашная, как медоед, она снова взмахнула топором. Ксиа отпрянул и вскинул руку, пытаясь защититься. Топор ударил по ней чуть выше локтя. Хрустнула кость.

Ксиа пошатнулся. Обе его руки были повреждены и бесполезны. Лети быстро наклонилась и разрезала веревки, связывавшие ее лодыжки. Прежде чем Баккат смог вмешаться, она снова набросилась на Ксиа. Он видел, как она приближается – маленькая фурия, голая и рассвирепевшая. Тяжело раненный, он качался на краю пропасти. Пытаясь уйти от следующего удара, он потерял равновесие и упал навзничь. Лишенный возможности ухватиться, Ксиа покатился к краю, оставляя на камне кровавый след, а потом перевалился через край и исчез из виду. Баккат и Лети слышали, как затихает его крик. Потом его оборвал тупой удар. Наступила тишина.

Баккат подбежал к Лети. Та выронила топор и бросилась к нему в объятия. Долгое время они стояли в обнимку, пока Лети не перестала дрожать. Тогда Баккат спросил:

– Пойдем вниз, женщина?

Лети кивнула.

Он отвел ее к началу спуска. Они спустились к подножию холма и остановились у трупа Ксиа. Он лежал на спине, его глаза были широко раскрыты. Наконечник его собственной стрелы еще торчал из груди, полуотрубленная рука подвернулась под невозможным углом.

– Этот человек был из племени сан, как и мы. Почему он хотел нас убить? – спросила Лети.

– Когда-нибудь я расскажу тебе эту историю, – пообещал Баккат, – но теперь оставим Ксиа его тотему – гиенам.

Они повернулись и пошли быстрым шагом, глотая ветер. Ни один из них не оглядывался.

Баккат вел свою новую женщину на встречу с Сомойей и Велангой.

Джим Кортни медленно проснулся в предрассветной полутьме и привольно развалился на кровати в фургоне. Потом безотчетно поискал Луизу. Та еще спала, но повернулась и положила руку ему на грудь. И что-то пробормотала: может, ласковые слова, а может, протестовала против раннего пробуждения.

Джим улыбнулся и крепче прижал ее к себе, потом шире открыл глаза и вздрогнул.

– Где, во имя Господа, тебя носило? – взревел он. Луиза рядом с ним села, и оба посмотрели на две маленькие фигуры, устроившиеся в ногах их кровати, как ласточки на изгороди.

Баккат весело рассмеялся. Так приятно вернуться и услышать рев Сомойи!

– Я вижу тебя и Велангу издалека, – поздоровался он.

Лицо Джима смягчилось.

– Я думал, до тебя добрались львы. Я поехал за тобой, но в холмах потерял твой след.

– Я так и не научил тебя идти по следу. – Баккат печально покачал головой.

Теперь Джим и Луиза обратили внимание на его спутницу.

– Кто это? – спросил Джим.

– Это Лети, моя жена, – ответил Баккат.

Лети услышала свое имя и улыбнулась солнечной ясной улыбкой.

– Она очень красивая и очень высокая, – сказала Луиза.

После бегства из колонии она научилась бегло говорить на широко распространенном койне. И знала все выражения вежливости, принятые в племени сан.

– Нет, Веланга, – возразил Баккат. – На самом деле она очень маленькая. Ради меня лучше не позволять Лети думать, что она высокая. Куда это может нас завести?

– Но разве она не прекрасна? – настаивала Луиза.

Баккат посмотрел на свою женщину и с серьезным видом кивнул:

– Да, она прекрасна, как птица-нектарница. Я страшусь дня, когда она впервые посмотрит в зеркало и увидит свою красоту. Этот день может означать начало моих бед.

Лети сказала что-то высоким звонким голосом.

– Что она говорит? – спросила Луиза.

– Что никогда не видела такой кожи и таких волос, как у тебя. И спрашивает, не призрак ли ты. Но довольно женской болтовни. – Баккат повернулся к Джиму. – Сомойя, произошло нечто необычное и ужасное.

– Что случилось?

Джим мгновенно посерьезнел.

– Здесь наши враги. Они нашли нас.

– Говори, – сказал Джим. – У нас много врагов. Которые из них?

– Ксиа, – ответил Баккат. – Ксиа выследил Лети и меня. Он пытался убить нас.

– Ксиа. – Лицо Джима оставалось серьезным. – Охотничий пес Кайзера и Котса? Неужели это возможно? Мы прошли три тысячи лиг с тех пор, как в последний раз его видели. Неужели он все время шел за нами?

– Он шел за нами, и можно не сомневаться, что он вел Кайзера и Котса.

– Ты их видел, этих двух голландцев?

– Нет, Сомойя, но они не могут быть далеко. Один Ксиа никогда бы не зашел так далеко.

– А где он сейчас?

– Ксиа мертв, Сомойя. Я его убил.

Джим удивленно поморгал, потом сказал по-английски:

– Значит, он не сможет ответить на мои вопросы. – И снова перешел на койне: – Уведи свою прекрасную женушку и дай нам с Велангой одеться, чтобы вы на нас не смотрели. Я поговорю с тобой потом, как только надену штаны.

Когда несколько минут спустя Джим вышел из фургона, Баккат ждал его у костра. Джим позвал его, и они вдвоем пошли в лес, где никто не мог подслушать их.

– Расскажи обо всем, что случилось, – приказал Джим. – Где и когда Ксиа напал на вас?

Он внимательно слушал Бакката. И к тому времени как маленький человек закончил, от спокойного самодовольства Джима не осталось и следа.

– Баккат, если люди Кайзера идут за нами, ты должен их найти. Можешь пройти по следу Ксиа и узнать, откуда он пришел?

– Это я уже знаю. Вчера, когда мы с Лети возвращались, я нашел старый след Ксиа. Он шел за нами несколько дней. С тех пор как я увидел медовую птицу и пошел за ней.

– А еще раньше? – спросил Джим. – Откуда он пришел до того, как начал следить за тобой?

– Оттуда. – Баккат показал на откос, который слабой голубоватой линией виднелся на фоне неба. – Он шел по следам фургонов и мог так идти с самой реки Гариеп.

– Возвращайся! – приказал Джим. – Узнай, были ли с ним Кайзер и Котс. Если были, я хочу знать, где они сейчас.

* * *

– Восемь дней как ушел Ксиа, – с горечью сказал капитан Эрминиус Котс. – Я думаю, он сбежал от нас.

– Зачем ему это? – рассудительно спросил Удеман. – Почему именно сейчас, когда мы на пороге успеха, после стольких трудных месяцев? Ведь обещанная награда почти у него в руках. – В глазах Удемана промелькнуло хитрое выражение. Пора напомнить Котсу о награде. – Мы все заслужили долю добычи. Неужели Ксиа именно сейчас откажется от своей?

Котс нахмурился. Разговоры о награде ему не нравились. В последние месяцы он старался не давать никаких обещаний на этот счет. Он повернулся к Кадему.

– Мы не можем дольше ждать здесь. Беглецы уйдут от нас. Придется идти за ними без Ксиа. Ты согласен?

С первой встречи эти двое быстро научились понимать друг друга. Котс не забывал обещание Кадема открыть перед ним дорогу военной службы у калифа и тем самым – к власти и богатству.

Кадем понимал, что для него Котс – единственный шанс снова найти Дориана Кортни.

– Думаю, ты прав, капитан. Нам больше не нужен этот маленький варвар. Мы нашли врага. Пойдем и нападем на него.

– Значит, договорились, – сказал Котс. – Поспешим и опередим Джима Кортни. Устроим засаду в таком месте, где у нас будет преимущество.

Котсу было легко идти по следу каравана Джима, не приближаясь к нему и не обнаруживая собственного присутствия. Пыль, поднятая стадами, была видна за много лиг. Убедив себя, что он больше не нуждается в Ксиа, Котс повел свой отряд вниз по откосу, потом дал широкий осторожный крюк на юг, чтобы обогнать караван на десять лиг. Затем они двинулись на перехват, в лоб. Таким образом Котс рассчитывал не оставить следа, по которому бушмен Джима Кортни заподозрил бы их присутствие раньше, чем они устроят засаду.

Местность им благоприятствовала. Было очевидно, что Джим Кортни идет по долине реки, текущей к океану. Здесь на всем пути попадались хорошие пастбища и много воды для скота. Однако в одном месте река проходила через узкое ущелье, прорезанное в неровных холмах. Котс и Кадем с высоты соседнего холма осмотрели узкий вход в ущелье.

– Им придется провести здесь фургоны, – сказал довольный Котс. – Другой путь через эти холмы означает четырехдневный крюк на юг.

– Им потребуется больше дня, чтобы пройти через ущелье, а значит, им хотя бы раз придется в нем заночевать, – согласился Кадем. – Мы сможем напасть на них ночью. Застанем врасплох. Воины нгуни, которые идут с ними, в темноте не воюют. Мы будем как лисы в курятнике. И еще до рассвета все будет кончено.

Они ждали наверху, наблюдая, как вереница фургонов неторопливо входит в ущелье под ними и по берегу реки углубляется в него. Котс узнал Джима Кортни и его женщину. Они сидели в первом фургоне. Улыбка Котса стала свирепой. Он видел, как они разбили лагерь и выпрягли быков. Котс обрадовался, заметив, что беглецы не пытаются выстроить фургоны защитным прямоугольником, просто оставляют их под деревьями на берегу реки далеко один от другого. За фургонами в ущелье начали вливаться стада. Они пили из реки, а пастухи-нгуни начали разгружать бивни, привязанные к спинам животных.

Котс впервые оказался так близко к каравану, что мог оценить размеры добычи. Он пытался пересчитать головы скота, но из-за пыли и толчеи это оказалось невозможным – все равно что пытаться пересчитать сардин в косяке. Тогда он повернул подзорную трубу к грудам слоновой кости, лежащим на берегу. Он и представить не мог, что сокровище так велико.

Он следил, как под присмотром пастухов-нгуни скот устраивается на ночлег. Потом, когда на закате свет стал убывать, Котс и Кадем покинули свое укрытие на холме и, пригибаясь, чтобы их не увидели на фоне неба, пошли туда, где сержант Удеман держал лошадей.

– Хорошо, Удеман, – сказал Котс, садясь верхом. – Превосходная позиция для нападения. Едем обратно, на соединение с остальными.

Они пересекли следующий хребет и по крутой звериной тропе спустились к реке.

* * *

Баккат смотрел, как они уходят. Он дождался, пока нижний край солнца коснется горизонта, и только тогда шевельнулся в своем укрытии на высоком холме по другую сторону ущелья. Он не хотел рисковать: вдруг Котс решит вернуться? В темноте он быстро и неслышно спустился в ущелье и пришел к Джиму.

Джим выслушал его рассказ до самого конца.

– Отлично, – довольно сказал он. – Они нападут сегодня ночью. Теперь, когда он видел скот и слоновую кость, ему не сдержать своей алчности. Иди за ними, Баккат. Следи за каждым их движением. Я буду прислушиваться к твоим сигналам.

Как только окончательно стемнело и наблюдатель ничего не мог увидеть с холмов, Джим приказал снова впрячь быков в фургоны и отвел их на участок, расположенный углом у подножия холмов, с трех сторон окруженный крутыми склонами. Работали молча, без криков и хлопанья кнутами. Эту позицию было легко защищать, и они поставили фургоны рядом и связали их колесо к колесу. Запасных лошадей загнали в центр этой площадки. Лошадей, которых предстояло использовать ночью, привязали снаружи фургонов; все они были оседланы, на всех мушкеты в чехлах и сабли в ножнах; все готовы к немедленному выступлению.

Потом Джим пошел туда, где ждали Инкунзи, главный пастух, и остальные нгуни. По приказу Джима они подняли скот и незаметно отвели его по ущелью на три кабельтовых вверх от того места, где под взглядом Котса животные на закате устраивались на ночлег. Джим поговорил с пастухами и точно объяснил, что ему от них нужно. Некоторые пастухи возражали: они смотрели на животных как на своих детей и очень пеклись об их благополучии, но Джим прикрикнул на них, и они смолкли.

Животные почувствовали настроение пастухов, они тревожились и раздражались. Инкунзи ходил между ними, наигрывая колыбельную на тростниковой флейте. Скот начал успокаиваться и ложиться на ночь. Однако держался вместе: в такие нервные моменты каждому животному требовалась поддержка всего стада.

Джим вернулся к фургонам и убедился, что люди поужинали, что они одеты и вооружены, готовы к выступлению. Потом они с Луизой поднялись на невысокий утес над лагерем. Здесь им будут слышны сигналы Бакката. Они сели рядом, укрывшись от ночной прохлады одной шерстяной накидкой, и негромко разговаривали.

– Они дождутся восхода луны, – предсказывал Джим.

– А когда это? – спросила Луиза. Немного погодя они вместе заглянули в альманах, но она спросила, просто чтобы услышать его голос.

– За несколько минут до десяти часов. Полнолуние через семь дней. Как раз достаточно света.

Наконец восточный горизонт посветлел от восходящей луны. Джим замер и отбросил накидку: на холме на противоположной стороне ущелья дважды крикнула орлиная сова. Орлиная сова никогда не кричит два раза подряд.

– Это Баккат, – тихо сказал Джим. – Они идут.

– По какому берегу реки? – спросила Луиза, вставая.

– По тому, где они видели фургоны на закате, вот по этому.

Орлиная сова снова крикнула, на этот раз гораздо ближе.

– Котс быстро приближается. – Джим свернул на тропу, ведущую к лагерю. – Пора подниматься.

Возле лошадей ждали люди, темные молчаливые фигуры. Джим негромко поговорил с каждым. Некоторые подпаски настолько выросли, что могли ездить верхом и стрелять из мушкета. Самые маленькие под предводительством Изезе, Мухи, поведут вьючных лошадей с запасным порохом, пулями и бутылками с водой на случай серьезного боя. Тегване во главе двадцати воинов нгуни остается сторожить фургоны.

Интепе, внучка Тегване, стояла рядом с Замой, помогая ему укрепить снаряжение на спине Вороны. В последнее время они часто бывали вместе. Джим подошел к ним и негромко заговорил:

– Зама, ты моя правая рука. Один из нас всегда должен находиться рядом с Велангой. Не отъезжай от нее.

– Пусть Веланга остается в лагере с остальными женщинами, – ответил Зама.

– Ты прав, старый друг, – улыбнулся Джим. – Она должна делать то, что я говорю, но пока мне не удалось найти слова, чтобы убедить ее в этом.

Орлиная сова крикнула снова – три раза.

– Они близко.

Джим взглянул на горб луны, плывущий над холмами.

– По коням! – приказал он.

Каждый знал, что делать. Все неслышно сели верхом. Джим и Луиза на Драмфайре и Трухарт повели их туда, где Инкунзи со своими воинами караулил спящих животных.

– Ты готов? – спросил Джим, подъезжая. Инкунзи держал щит на плече, в лунном свете блеснул его ассегай. Его люди плотной группой стояли за ним.

– Сегодня я приготовил пир для ваших клинков. Пусть едят и пьют вволю, – сказал им Джим. – Вы знаете, что делать. Начинаем.

Быстро и неслышно, привычными уверенными движениями воины растянулись длинным двойным рядом поперек всего ущелья, от берега реки до крутого склона. За ними расположились всадники.

– Мы готовы, великий господин! – тихо пропел Инкунзи.

Джим достал из кобуры на седле пистолет и выстрелил в воздух. И мгновенно ночь взорвалась шумом и криками. Нгуни ассегаями колотили по щитам и выкрикивали свои воинские кличи. Всадники стреляли из мушкетов и орали, как банши. Они устремились вперед по ущелью, и животные начали вставать. Тревожно заревели быки: они очень чувствительны к настроению своих пастухов. Жалобно замычали коровы, но когда цепь кричащих, барабанящих воинов надвинулась на них, они запаниковали и начали убегать.

Все это были крупные животные с большими горбами и свисающими подгрудками. Расстояние между их рогами вдвое больше длины раскинутых рук человека. Столетиями нгуни отбирали их именно по этому признаку, чтобы скот мог защищаться от львов и других хищников. Бегают они как дикие антилопы, а если им угрожают, защищаются этими огромными рогами. В темноте животные сплошной массой помчались по долине. Бегущие воины и всадники подгоняли их.

Котс был доволен тем, что удалось подобраться неслышно и пикеты Джима Кортни их не обнаружили. Луна светила достаточно ярко, и, если не считать обычных ночных криков птиц и мелких зверьков, повсюду царила тишина и неподвижность.

Котс и Кадем ехали шпора к шпоре. Они знали, что им предстоит проехать еще с милю, прежде чем они увидят место, где накануне вечером быков выпрягли из фургонов. Все готтентоты и трое арабов точно знали, что им делать. Еще до начала тревоги они должны рассеяться среди фургонов и расстреливать людей Джима Кортни, когда те начнут выбегать. Потом они смогут заняться нгуни. Хотя тех больше, но вооружены они только копьями и представляют меньшую угрозу.

– Никакой пощады, – приказал Котс. – Убейте их всех.

– А как быть с женщинами? – спросил Удеман. – Я с самой колонии не пробовал меда. Ты пообещал, что отдашь нам блондинку.

– Если успеешь немного насладиться, я не буду возражать. Но прежде чем спускать штаны, убедись, что все мужчины мертвы. Иначе получишь саблей в зад, пока передом взбиваешь масло.

Все рассмеялись. Иногда Котс умел разговаривать на понятном им языке.

Солдаты охотно шли вперед. Днем с высоты холмов некоторые видели скот, слоновую кость и женщин. Они рассказали об этом товарищам, и всех раззадорили обещания добычи и насилия.

Неожиданно впереди в темноте прогремел выстрел, и всадники, не дожидаясь приказа, натянули поводья. Все тревожно смотрели вперед.

– Сукин сын! – выругался Котс. – Кто стрелял?

Ответа ему пришлось ждать недолго. Неожиданно ночь наполнилась ревом и шумом. Никто из солдат раньше не слышал ударов ассегаем о щит, и это делало звук еще более страшным. Спустя мгновение грянул мушкетный залп, дикие крики и стоны, рев и мычание сотен животных, и в ночи на них понесся нарастающий грохот копыт.

В ненадежном лунном свете могло показаться, что двинулась сама земля: текучая масса, подобная черной лаве, катила на них по всей ширине ущелья, от стены до стены. Грохот копыт оглушал, горбатые спины в неверном свете были все ближе и ближе, луна блестела на рогах животных.

– Стадо понесло! – в ужасе закричал Удеман, и все подхватили его крик: – Стадо бежит!

Плотная группа развернулась, разъединилась, и всадники поскакали в разные стороны от сплошной стены рогатых голов и стучащих копыт. Через несколько шагов лошадь Гоффеля угодила передней ногой в нору. Нога сломалась, лошадь упала. Гоффеля бросило вперед, и он плечом ударился о землю. В ужасе он вскочил – сломанная рука повисла на осколках кости, – и в этот миг его настиг первый ряд несущихся животных. Один из быков ударил его рогами. Рог пробил тело между ребрами и вышел с противоположной стороны в области почек. Бык махнул головой, и Гоффеля высоко подбросило в воздух, он упал под копыта и превратился в нечто бескостное. Еще троих солдат прижало к утесам. Они попытались отвернуть, но стадо поглотило их, и их лошадей пробили рога быков.

Лошади в ужасе вставали на дыбы. Они сбросили всадников и вместе с ними оказались под множеством копыт.

Хаббан и Рашид скакали рядом, но когда лошадь Хаббана ступила в нору и упала со сломанной ногой, Рашид повернул назад и прямо перед рогами несущегося стада подхватил Хаббана и усадил за собой на седло. Они помчались дальше, но лошадь с двумя всадниками не могла бежать быстрее стада и была поглощена волной качающихся рогов и ревущих голов. Хаббан получил удар рогом в бедро, и его стащило с седла товарища.

– Скачи! – крикнул он Рашиду, падая на землю. – Со мной покончено! Спасайся!

Но Рашид попробовал повернуть, и его лошадь получила множество ударов рогами и тоже упала, путаясь в упряжи. Рашид на четвереньках пополз навстречу пыли и летящим копытам. Хотя его несколько раз ударили копытами, на его спине и груди рвались мышцы, трещали ребра, он добрался до упавшего товарища и затащил его за ствол большого дерева. Здесь они прижались, кашляя и задыхаясь от пыли, а стадо продолжало нестись мимо.

Даже после того как животные убежали, они не могли выйти, потому что за стадом неслась волна воющих нгуни. Когда казалось, что они вот-вот увидят двух прячущихся арабов, из укрытия выскочил пеший солдат-готтентот и попытался убежать. Нгуни устремились за ним, как собаки за лисой, и стали удаляться от Рашида и Хаббана. Воины били солдата копьями, омывая их кровью.

Котс и Кадем пустили лошадей галопом по ущелью, чтобы уйти от несущегося стада. Удеман держался за ними. Он знал, что у Котса звериный инстинкт выживания, и верил, что тот сумеет найти выход из бедственного положения. Неожиданно лошади наткнулись на густые заросли колючих растений и вынуждены были замедлить бег. Передовые животные без усилий прорывались сквозь эту поросль и быстро нагоняли их.

– В реку! – крикнул Котс. – Они не пойдут туда за нами.

Он повернул лошадь и направил ее за край обрыва. Они пролетели двенадцать футов и с громким всплеском погрузились в воду. Кадем и Удеман последовали за ним. Они вынырнули одновременно и увидели, что Котс уже на полпути через реку. Плывя рядом с лошадьми, они вслед за Котсом добрались до южного берега.

Выбрались на него и стояли промокшей усталой группой, глядя на бегущее по противоположному берегу стадо. Потом в лунном свете они увидели всадников Джима Кортни, скачущих за стадом, услышали грохот и увидели блеск мушкетных выстрелов. Там догоняли убегающих солдат Котса и снимали их выстрелами.

– Наш порох промок, – выдохнул Котс. – Мы не можем остаться и сражаться с ними.

– Я потерял мушкет, – сказал Удеман.

– Все конечно, – согласился Кадем, – но будет другой день и другое место, и мы закончим это дело.

Они снова сели верхом и быстро поехали на восток, подальше от реки, бегущего стада и мушкетеров врага.

– Куда мы едем? – спросил Удеман, но ему никто не ответил.

Пастухам нгуни потребовалось много дней, чтобы собрать разбежавшееся стадо. Тридцать два больших горбатых животных умерли или были безнадежно искалечены во время этого бегства. Одни упали в пропасть, другие попали ногой в нору, утонули в реке или были убиты львами, когда отделились от стада. Нгуни оплакивали их. Они с любовью собрали всех уцелевших после той ужасной ночи. Ходили между животными, успокаивали их и ласкали. Лечили их раны, оставленные рогами товарищей, сломанные ребра и ушибы о деревья и твердые предметы, на которые натыкались бегущие.

Инкунзи, старший пастух, выражал свой гнев в самых крепких выражениях, какие осмелился употребить.

– Я потребую, чтобы он остановился и оставался на месте, пока мы не соберем весь скот, – заверил он своих пастухов, и все решительно его поддержали. Несмотря на эти угрозы, просьба достигла ушей Джима в гораздо более мягкой форме, и он без споров согласился.

Как только рассвело, Джим и его люди поехали по полю битвы. Они нашли четырех мертвых лошадей Котса, проткнутых рогами, и еще двух так страшно искалеченных, что их пришлось прикончить. Но еще одиннадцать получили легкие раны или даже остались совсем невредимыми; их всех можно было вылечить и прибавить к лошадям Джима.

Нашли также тела пятерых людей Котса. Лица троих были так повреждены, что узнать их не представлялось возможным, но по одежде и снаряжению, по платежным книжкам, которые Джим нашел в карманах двоих, он заключил, что это кавалеристы ВОК, хотя и не в мундирах, а в гражданском. Все это были люди Кайзера.

– Он сам не пошел за нами, но послал своих людей, – сказал Джим Луизе.

Смоллбой и Мунту узнали кое-кого из погибших. Колония на мысе – маленькая община, и там все знают друг друга.

– Гоффель! Вот уж поистине плохой человек! – сказал Смоллбой, тыча ногой в изуродованный труп. Лицо у него было строгое, он покачал головой. Сам Смоллбой не был ангелом чистоты, и если уж он не одобряет Гоффеля, подумал Джим, тот должен быть воплощением греха.

– Не хватает пятерых, – сказал Баккат. – Ни следа Котса, лысого сержанта и троих арабов, которых мы видели с ними вчера. Я должен посмотреть на том берегу.

Баккат вброд перешел реку, и Джим видел, как он бегает по берегу и всматривается в землю. Неожиданно он остановился, как пойнтер, учуявший запах дичи.

– Баккат! Что ты там нашел? – крикнул через реку Джим.

– Три лошади, скакали быстро, – ответил Баккат.

Джим, Луиза и Зама переправились через реку, присоединились к Баккату и стали изучать следы лошадей.

– Можешь определить, кто эти всадники, Баккат? – спросил Джим.

Это казалось невозможным, но Баккат как ни в чем не бывало ответил. Он присел у следа.

– Две лошади – те самые, на которых вчера ехали Котс и лысый. Третья – араба в зеленом тюрбане, – уверенно сказал он.

– Откуда он знает? – удивленно спросила Луиза. – У всех лошадей стальные подковы. И следы у них одинаковые.

– Не для Бакката, – заверил Джим. – Он может судить по неровной посадке подковы и по углублениям и неровностям в металле. На его взгляд, у каждой лошади своя походка, и он отличает их одну от другой.

– Значит, Котс и Удеман ушли. Что ты собираешься делать, Джим? Пойдешь за ними?

Джим ответил не сразу. Чтобы оттянуть решение, он приказал Баккату пройти по следу и уточнить, куда тот ведет. Милей дальше след решительно повернул на север. Джим приказал остановиться и спросил мнение Бакката и Замы. Последовал долгий спор.

– Они едут быстро, – сказал Баккат. – Они опередили нас на полночи и на целый день. Потребуется много дней, чтобы догнать их. Если вообще удастся. Пусть уходят, Сомойя.

– Думаю, они побиты, – сказал Зама. – Котс не вернется. Но если ты догонишь его, он будет сражаться, как леопард в западне. И ты потеряешь людей.

Луиза задумалась. Среди убитых и раненых может оказаться и Джим. Она хотела вмешаться, но была уверена, что это только укрепит решимость Джима. Она уже знала, насколько он упрям.

Она не стала просить его остаться, но тихо сказала:

– Если ты поедешь за ним, я поеду с тобой.

Джим взглянул на нее. Воинственный блеск в его взгляде померк, и он улыбнулся, признавая свое поражение. Но это было поражение на определенных условиях.

– У меня такое чувство, что Баккат, как всегда, прав. Котс оставил свои враждебные намерения относительно нас. По крайней мере на время. Большинство его людей погибли. Но с ним еще значительные силы. Нет пятерых: Котса, Удемана и троих арабов. Если мы загоним их в угол, они будут отчаянно сражаться. Зама тоже прав. Мы не можем надеяться повторно уйти без потерь. Если мы их догоним, кого-нибудь из наших людей могут убить или ранить. С другой стороны, то, что кажется бегством, может быть уловкой, чтобы увести нас подальше от фургонов. Мы знаем, что Котс – коварный зверь. Если мы пойдем за ним, он может сделать круг и напасть на фургоны, когда мы не сможем вмешаться. – Он перевел дух и заключил: – Пойдем к берегу и посмотрим, что можно найти в заливе Рождества.

Они переправились через реку и двинулись назад по дороге, протоптанной стадом.

Теперь, зная, что Джим не уедет, Луиза была счастлива; она весело болтала, держась с ним рядом. Заме не терпелось вернуться к фургонам, и он поехал вперед и почти скрылся за деревьями.

– Торопится вернуться к прекрасной лилии, – рассмеялась Луиза.

– К кому? – удивился Джим.

– К Интепе.

– К внучке Тегване? Неужели Зама…

– Да, – подтвердила Луиза. – Какими слепыми бывают мужчины! Как ты мог не заметить?

– Я вижу только тебя, Ежик. Никого, кроме тебя, не вижу.

– Как прекрасно сказано, любимый. – Луиза наклонилась в седле и вытянула к нему губы. – В награду тебе полагается поцелуй.

Но получить награду Джим не успел: впереди послышался дикий крик и треск мушкетного выстрела. Лошадь под Замой встала на дыбы, а он сам лежал в седле.

– Зама в беде! – закричал Джим и поскакал вперед. Подъезжая, он увидел, что Зама ранен. Он свисал с седла, и сквозь его одежду проступила кровь. Прежде чем Джим добрался до него, Зама сполз с седла и упал на землю.

– Зама! – закричал Джим и заторопился к нему, но в это мгновение краем глаза заметил какое-то движение. Опасность – и Джим повернул Драмфайра ей навстречу. За стволом хинного дерева присел араб в рваной одежде, испятнанной грязью и кровью. Он лихорадочно перезаряжал длинноствольный мушкет, заталкивая пулю в ствол. Араб поднял голову и посмотрел на лошадь и всадника, несущихся к нему. И Джим узнал его.

– Рашид! – крикнул он. Один из моряков с семейной шхуны «Дар Аллаха»! Джим не раз с ним плавал, хорошо знал, однако теперь он вместе с врагами нападает на фургоны Кортни и стреляет в Заму.

В то же мгновение Рашид узнал Джима. Он бросил мушкет и побежал. Джим вытащил из ножен саблю и погнал Драмфайра за ним. Поняв, что ему не уйти, Рашид упал на колени и протянул руки в знак покорности.

Джим приподнялся над ним в стременах.

– Трус и предатель!

Он так рассердился, что готов был разбить Рашиду голову, но в последнее мгновение справился с собой, повернул саблю и ее плоской стороной ударил Рашида по виску. Сталь с такой силой ударилась о кость, что Джим испугался, что все же убил араба. Рашид лицом вниз упал на землю.

– Не смей умирать, – пригрозил Джим, спешиваясь, – по крайней мере пока не ответишь на мои вопросы. Тогда я устрою тебе достойные проводы.

Подъехала Луиза, и Джим крикнул:

– Позаботься о Заме! Думаю, он тяжело ранен. Я приду, как только обезврежу эту свинью.

Луиза послала Бакката в лагерь за помощью, и Заму унесли на носилках. Он получил рану в грудь, опасную, под острым углом, и Луиза опасалась за его жизнь. Как только добрались до лагеря, ей на помощь прибежала Интепе.

– Он ранен, но будет жить, – сказала Луиза плачущей девушке, когда они уложили Заму на кровать в свободном фургоне. Сара Кортни отдала Луизе книги по медицине и ящик с медикаментами, и благодаря большой практике Луиза за несколько месяцев, прошедших после отъезда от реки Гариеп, стала опытным врачом. Она тщательно осмотрела рану и с облегчением воскликнула:

– Пуля прошла через ткани и вышла с другой стороны. Это очень хорошо. Не нужно ее вырезать, и намного сокращается опасность гангрены и омертвения.

Джим предоставил Заму вниманию и заботе женщин, а сам сосредоточился на Рашиде. Его привязали к колесу фургона, широко расставив руки и ноги, так что он напоминал морскую звезду, и подняли колесо над землей. Джим ждал, пока он придет в себя.

Тем временем Смоллбой принес тело другого араба, найденное близ того места, где захватили Рашида. Этот араб умер от потери крови: рваная рана в паху, рассеченная артерия. Когда его повернули лицом вверх, Джим узнал еще одного матроса с «Дара».

– Это Хаббан, – сказал он.

– Действительно Хаббан, – подтвердил Смоллбой.

– Здесь произошло что-то такое, от чего несет, как от гнилой рыбы, – сказал Джим. – Не знаю, что именно, но вот он может дать нам ответы. – И он посмотрел на Рашида, который по-прежнему без сознания висел на колесе фургона. – Вылейте на него ведро воды.

Потребовалось не одно, а целых три ведра, чтобы привести его в чувство.

– Салам, Рашид, – приветствовал его Джим, когда тот открыл глаза. – Красота твоего лица радует мое сердце. Ты слуга моей семьи. Почему ты напал на фургоны и пытался убить Заму? Ты хорошо знаешь, что он мой друг.

Рашид стряхнул воду с бороды и длинных прямых волос.

Он молча смотрел на Джима, и выражение его глаз было достаточно красноречивым.

– Мы должны развязать тебе язык, любимец пророка. – Джим отступил и сделал знак Смоллбою. – Сто поворотов колеса.

Смоллбой и Мунту поплевали на руки и взялись за обод. Вдвоем они начали вращать колесо. Смоллбой считал обороты. Скорость быстро нарастала, и вращающееся тело Рашида начало расплываться перед глазами. После пятидесяти Смоллбой сбился со счета и должен был начать сначала. Когда он наконец насчитал сто оборотов и они остановили вращение, Рашид слабо дергался, его грязная одежда промокла от пота. Взгляд его плавал, и Рашида выворачивало от рвоты.

– Рашид, почему вы были с Котсом? Когда вы присоединились к его шайке? Кто тот незнакомый араб, что был с вами, человек в зеленом тюрбане?

Несмотря на свое отчаянное положение, Рашид постарался сфокусировать взгляд на Джиме.

– Неверный! – выпалил он. – Кафир! Я действую по священной фатве калифа Маската Заяна аль-Дина и по приказу его паши генерала Кадема ибн-Абубакера. Паша великий и святой человек, могучий воин и любимец Бога и Пророка.

– Значит, человек в зеленом тюрбане – паша? А каковы требования фатвы? – спрашивал Джим.

– Они слишком священны, чтобы рассказывать о них неверным.

– Рашид стал набожным, – печально покачал головой Джим. – Раньше я никогда не слышал, чтобы он нес такую фанатичную и злобную чепуху. – Он повернулся к Смоллбою. – Еще сто поворотов колеса, чтобы охладить его пыл.

Колесо снова завертелось, но Смоллбой не досчитал до ста: Рашид выпустил длинную струю зеленой рвоты. Смоллбой сказал Мунту:

– Не останавливайся!

Внутренности Рашида не выдержали, и их содержимое начало выходить с обоих концов тела, как из палубной помпы.

При счете «сто» колесо остановили, но сбитые с толку чувства Рашида не уловили разницы. Впечатление стремительного движения, казалось, стало сильнее; он стонал, и его продолжало рвать, пока не опустел желудок. Тогда его начало болезненно рвать всухую.

– Каковы требования фатвы? – настаивал Джим.

– Смерть кровосмесителям. – Голос Рашида был еле слышен, желтая желчь бежала по его подбородку в бороду. – Смерть аль-Салилу и принцессе Ясмини.

Джим вздрогнул, услышав эти два любимых имени.

– Моя дядя и тетя? Они умерли? Скажи, что они живы, иначе я буду вертеть тебя до тех пор, пока не выйдет твоя черная душа!

Рашид пришел в себя и опять попытался не отвечать на вопросы Джима, но постепенно колесо сломило его сопротивление, и он стал отвечать охотнее.

– Паша казнил принцессу Ясмини. Она умерла с пробитым сердцем, кровосмесительница. – Даже в своем теперешнем состоянии Рашид произнес эти слова с радостью. – И аль-Салил ранен и на краю смерти.

Гнев и печаль охватили Джима, и в этот день ему уже не хотелось допрашивать. Рашида сняли с колеса, но приковали и оставили на ночь под охраной.

– Я снова допрошу его утром, – сказал Джим и отправился к Луизе со страшной вестью.

– Моя тетя Ясмини была самим воплощением доброты. Хотел бы я, чтобы ты познакомилась с ней, – сказал он ночью, когда они лежали в объятиях друг друга. Ее ночная сорочка промокла от его слез. – Слава Богу, мой дядя Дориан, кажется, уцелел вопреки стараниям этого фанатика Кадема ибн-Абубакера.

Утром Джим приказал оттащить фургон подальше от лагеря, чтобы Луиза не слышала криков Рашида. Его привязали к спицам, но Рашид сломался после первого же поворота.

– Сжалься, эфенди! Хватит, Сомойя! Я расскажу все, что ты хочешь знать, только сними меня с этого проклятого колеса.

– Ты останешься на колесе, пока прямо и откровенно не ответишь на все вопросы. Если будешь вилять или лгать, колесо снова начнет вращаться. Когда эта тварь Кадем убил принцессу? Где это произошло? Как мой дядя? Он поправляется? Где сейчас моя семья?

Рашид отвечал на каждый вопрос так, словно от этого зависела его жизнь. Впрочем, так оно и было.

Когда Джим услышал весь рассказ о том, как его семья бежала с Доброй Надежды на двух шхунах и как поплыла на север, покинув Слоновью лагуну, его печаль, вызванная гибелью Ясмини, смягчили облегчение и предвкушение скорой встречи с семьей.

– Теперь я знаю, мои родители в заливе Рождества, и с ними Дориан и Мансур. В глубине души я считаю дни до встречи с ними. Завтра на рассвете мы возобновим движение.

Джима обуяло стремление побыстрее добраться до залива Рождества, и его желания и надежды неслись впереди медленной процессии фургонов и скота. Он хотел оставить караван и ехать к берегу. Просил Луизу сопровождать его, но рана Замы заживала небыстро. Луиза считала, что он нуждается в ее заботе, и не соглашалась оставить его.

– Поезжай вперед, – сказала она Джиму. Хотя Джим понимал, что на самом деле она не хочет остаться одна и ждет, что он откажется, он испытывал сильное искушение поймать ее на слове. Но потом вспомнил, что Котс, Удеман и араб-убийца Кадем могут быть поблизости и попробуют напасть. Оставлять Луизу одну нельзя. Каждое утро они с Баккатом уезжали далеко вперед, проверяя горную тропу, и Джим был уверен, что, вернувшись на закате, застанет в лагере Луизу.

Они выехали из горного ущелья в местность с просторными травянистыми равнинами, пологими холмами и редкими лесами; Баккат отыскал следы слонов, но недостаточно свежие, чтобы идти по ним. Так было пять дней после выхода из ущелья. Как обычно, Баккат намного опережал Джима, пролагая маршрут и выискивая следы животных. Неожиданно он повернул свою лошадь и остановил ее. Джим подъехал к нему.

– В чем дело?

Баккат молча показал на влажную землю с глубоко отпечатанными на ней следами. Джим почувствовал, как сердце у него забилось быстрее.

– Слоны!

– Три больших самца, – подтвердил Баккат, – и след совсем свежий. Они прошли здесь сегодня утром, совсем недавно.

Джиму очень хотелось продолжать путь к заливу Рождества.

– Большие, – сказал он, глядя на след.

– Один – царь всех слонов, – подтвердил Баккат. – Может, такой же большой, как первый, которого ты убил.

– Они не могут быть далеко от нас, – с надеждой предположил Джим.

Со времени битвы с воинами Манатаси на речном берегу он много раз удачно охотился. И каждый раз, сталкиваясь с огромными животными, Джим больше узнавал об их повадках и набирался опыта. Теперь он стал искусным охотником и наслаждался опасностями и захватывающими приключениями, которые связаны с охотой на эту благородную добычу.

– Сколько времени нам потребуется, чтобы догнать их? – спросил он у Бакката.

– Они по пути едят, поэтому идут медленно. – Баккат показал на сорванные ветви деревьев. – И идут они к берегу, нашей дорогой. Нам не понадобится уходить в сторону. – Баккат задумчиво плюнул и посмотрел на небо. Поднял правую руку и пальцами измерил высоту солнца. – Если боги охоты милостивы, мы догоним слонов еще до полудня и до захода солнца вернемся к фургонам.

В последние дни Баккат, как и Джим, не любил проводить ночи вдали от фургонов и золотого очарования Лети.

Джим разрывался между противоположными стремлениями. Любовь к Луизе и забота о ней пересиливали страсть к охоте. Он знал, что капризы охоты непредсказуемы. Преследование слонов может затянуть поход к океану на день или даже больше. Они могут не вернуться к фургонам до темноты. С другой стороны, после ночного нападения не было ни следа Котса и его арабского союзника. Баккат на многие лиги проверял обратный след. Он был чист. Казалось, в той стороне опасности нет. Но все равно – можно ли надолго оставлять Луизу?

Ему отчаянно хотелось пойти по следу. За месяцы охоты он научился хорошо читать след и представлял себе добычу. Он знал, что эти слоны великолепны. Какое-то время он колебался. Баккат терпеливо сидел на корточках возле большого овального отпечатка ноги и ждал, когда Джим примет решение.

Потом Джим вспомнил о небольшой армии, которая осталась с фургонами, чтобы защитить Луизу. Силы Котса разбиты и уничтожены. Он не может вернуться так скоро. Джим убедил себя, что Котс направился к территории португальцев или в Оман и не повернет назад ради нового нападения.

«Каждую минуту, пока я тут медлю, слоны уходят от меня».

Джим принял решение.

– Баккат, бери след и глотай ветер.

Они ехали быстро, и расстояние до слонов все сокращалось. След через низкие холмы и леса уверенно вел к берегу. Кое-где блестели, как зеркало, на расстоянии в кабельтов от них голые стволы, с которых слоны содрали кору, и тогда они с Баккатом пускали лошадей галопом. Незадолго до полудня они увидели большую груду губчатого желтого навоза, в основном из полупереваренной коры. Навоз лежал в луже мочи, которая еще не успела впитаться в землю. На навозе сидело множество бабочек с великолепными желтыми, белыми и оранжевыми крылышками.

Баккат спешился и сунул большой палец босой ноги во влажную груду, чтобы определить ее температуру. Бабочки облаком поднялись вокруг него.

– Навоз все еще теплый, – улыбнулся Баккат Джиму. – Если громко позвать этого самца по имени, он услышит твой голос.

Не успел он это сказать, как оба застыли и повернули головы.

– Ха! – хмыкнул Джим. – Он тебя услышал.

Недалеко впереди снова затрубил слон, высоко и чисто, как трубит горн. Баккат, проворный, как сверчок, прыгнул в седло.

– Что их встревожило? – спросил Джим, доставая из кобуры под коленом большое четырехфунтовое немецкое ружье. – Почему он трубит? Поймал наш запах?

– Ветер нам в лицо, – ответил Баккат. – Слоны почуяли не нас, но кого-то другого.

– Милосердная Мария! – удивленно воскликнул Джим. – Выстрелы из мушкета!

Впереди послышались гулкие раскаты, и эхо отразило их от окружающих холмов.

– Котс? – спросил Джим и сам себе ответил: – Не может быть. Котс, зная, что мы близко, ни за что не выдал бы себя. Кто-то чужой, и он нападает на наше стадо.

Джим почувствовал гнев: это его слоны, и у чужаков нет права мешать его охоте. Ему захотелось поскакать вперед, но он сдержал это опасное стремление. Он ведь не знает, кто эти другие охотники. Судя по выстрелам, их там несколько. А любой незнакомец в этой глуши может представлять смертельную опасность.

Неожиданно послышался другой звук – треск ломающихся ветвей и шум большого тела, несущегося к ним сквозь густой подлесок.

– Готовься, Сомойя! – настойчиво сказал Баккат. – Они погнали одного самца прямо на нас. Он может быть ранен и опасен.

Джим успел только повернуть Драмфайра на звук, и зеленая лесная стена перед ним раскололась, выпустив бегущего во весь опор рослого слона-самца. В миг неожиданной опасности время замедлилось, словно Джим запутался в паутине кошмара. Он видел высоко над собой кривые бивни, которые показались ему массивными, как толстые балки крыши собора, и уши, распущенные, как грот-парус военного корабля, рваный после участия в бою. По боку слона текла свежая кровь, его маленькие глаза, устремленные на Джима, были полны ярости.

Догадка Бакката была верной – гигантское животное ранено и сердито. Джим понял, что убегать смертельно опасно: в густом подлеске, который слон раздвигает без труда, Драмфайр не сможет проявить свою резвость. С седла Джим стрелять не мог: конь под ним ходил кругом и мотал головой. Эти движения не дадут Джиму прицелиться. Держа тяжелое ружье высоко над головой, чтобы оно не ударило его в лицо, когда он приземлится, Джим перекинул ногу через луку седла и спрыгнул, приземлившись, как кошка, лицом к слону.

В миг, когда его ноги коснулись земли, он взвел курок. В это мгновение он ничего не боялся, страх сменился необычным ощущением отчужденности: он словно со стороны смотрел, как стреляет ружье.

Не сознавая этого, он в то же время откуда-то знал, что даже если пуля пробьет сердце зверя, тот не замедлит бег. Он все равно разорвет Джима на части, легко, как мясник разрывает цыпленка, и пробежит еще милю, прежде чем упадет.

После первого опыта выстрела в голову, едва не приведшего его к гибели, Джим много часов и дней провел, вскрывая черепа убитых слонов и тщательно изучая их. И теперь мог четко представить себе, где именно в массивном черепе прячется мозг, – представить так, словно этот череп стеклянный. Когда приклад ружья прижимался к плечу, Джим видел словно не железный прицел, а ту крошечную точку на голове, в которую должна попасть пуля.

Прогремел выстрел. Джима на мгновение ослепило густое облако порохового дыма, он пошатнулся от отдачи. И тут из облака тумана на него навалилась серая лавина. Он упал под чудовищной тяжестью.

Тяжелое ружье вылетело у Джима из рук, самого его отбросило назад. Джим дважды перевернулся и ударился о низкий куст, который остановил его. Джим попытался встать; тут легкий ветерок разогнал дым, и Джим увидел у своих ног гигантские бивни, опущенные почти до земли; их концы были направлены в небо. Казалось, слон покорно склонился перед ним, будто прирученный, ожидающий, когда на него сядет погонщик. Он был неподвижен, как гранитный утес. Меж его глаз темнела круглая дыра. Она была так близко, что Джим протянул руку и коснулся ее пальцем. Закаленная свинцовая пуля весом в четверть фунта пробила массивную лобную кость и прошла через мозг. Палец Джима оказался измазан горчично-желтым мозгом.

Джим встал и тяжело оперся на один из бивней. Теперь, когда опасность миновала, он дышал тяжело и неровно и ноги у него дрожали так, что он с трудом стоял. Он стоял, держась за бивень, и покачивался. Подъехавший Баккат успел перехватить Драмфайра, который едва не убежал. Он подвел лошадь к Джиму и протянул повод.

– Мое учение начинает приносить плоды, – засмеялся Баккат. – Теперь ты должен поблагодарить добычу и проявить к ней уважение.

Прошло несколько минут, прежде чем Джим собрался с силами и мог завершить древний охотничий ритуал. Под одобрительным взглядом Бакката он сорвал ветку с сочными листьями и просунул ее между губами слона.

– Поешь в последний раз, чтобы подкрепиться перед путешествием в страну теней. Прими это с моим уважением, – сказал он. Потом отрезал слону хвост, как делал его отец.

Джим не забыл о мушкетных выстрелах. Наклонившись, чтобы поднять упавший мушкет, он снова заметил густую кровь на боку слона и увидел в его правом плече пулевую рану.

– Баккат, это животное было ранено до моего выстрела, – сказал он.

Не успел Баккат ответить, как послышался другой голос: в выкрике был вызов или вопрос. Голос прозвучал неожиданно, но был так знаком, что Джим молча стоял с пустым ружьем в руке и смотрел на высокую подтянутую фигуру, приближающуюся через подлесок. Белый, в штанах и куртке европейского кроя, в сапогах и широкополой шляпе.

– Эй, приятель! Какого дьявола ты так поступаешь? Я первый пустил кровь. Добыча моя.

Этот молодой веселый голос колоколом прозвенел в ушах Джима. Под полями шляпы незнакомца вихрилась борода, рыжая и дикая, как лесной пожар.

Джим пришел в себя и вызывающе ответил:

– Клянусь Богом, дерзкий нахал! – Ему требовались огромные усилия, чтобы не рассмеяться. – Тебе придется драться за добычу, и я пробью тебе башку, как делал пятьдесят раз раньше.

Дерзкий нахал застыл и уставился на Джима, потом с диким воплем бросился к нему. Джим отбросил мушкет и побежал ему навстречу. Они столкнулись с такой силой, что лязгнули зубы.

– Джим! Какая радость! Я думал, что больше никогда тебя не увижу.

– Мансур! Я едва узнаю тебя с этой роскошной рыжей бородой. Откуда, во имя дьявола, ты взялся?

Обнимаясь и колотя друг друга по плечам и спине, они нечленораздельно орали и пытались вырывать друг у друга клочья волос с головы и лица. Баккат смотрел на них, удивленно хлопал себя по бокам и качал головой.

– Ах ты, маленький озорник!

Мансур схватил Бакката, поднял и взял под мышку, потом снова обнял Джима. Прошло немало времени, пока они смогли нормально говорить, но вот они успокоились. Мансур поставил Бакката на ноги, а Джим освободил Мансура от захвата, в котором его держал.

Они сели рядом, в тени массивной туши, прислонившись к ней, и начали говорить, перебивая друг друга, не успевая дождаться ответа на один вопрос и тут же задавая другой. Время от времени Мансур тянул Джима за бороду, а Джим любовно колотил его по груди или хлопал по волосатой щеке. И хоть они об этом не говорили, оба были изумлены переменами, произошедшими за то короткое время, что они не виделись. Оба стали мужчинами.

Тут в поисках Мансура появились его сопровождающие. Все это были слуги из Хай-Уэлда или моряки со шхун. Они удивились, застав с хозяином Джима. Сердечно поздоровавшись с ними, Джим поручил им под руководством Бакката вырубать бивни. Они с Мансуром смогли продолжить обмен новостями, стремясь за минуты изложить и узнать все, что произошло с ними и семьей почти за два года после их последней встречи.

– А где Луиза, девушка, из-за которой ты убежал? Ты спровадил ее? – спросил Мансур.

– Ради Бога, брат. Это не девушка, а жемчужина. Скоро я отведу тебя к фургонам и познакомлю с ней. Ты не поверишь своим глазам, когда увидишь, как она расцвела. – Тут Джим смолк, и выражение его лица изменилось. – Не знаю, как лучше сказать тебе об этом, брат, но несколько недель назад мы встретили дезертира с «Дара Аллаха». Ты должен помнить этого негодяя. Его зовут Рашид. И когда я сумел заставить его говорить, он рассказал страшную и невероятную историю.

Мансур побледнел и с минуту молчал. Потом выпалил:

– Он должен был быть с двумя другими нашими матросами, тоже дезертирами, и с ними незнакомый араб.

– По имени Кадем ибн-Абубакер аль-Джури.

Мансур вскочил.

– Где он? Он убил мою мать и едва не убил отца.

– Знаю. Я вытянул это из Рашида. – Джим старался успокоить брата. – Мое сердце тоже разрывается. Я любил тетю Ясси почти так же, как ты. Но убийца сбежал.

– Расскажи мне все, – попросил Мансур. – Не упускай ни одной подробности.

Рассказывать нужно было так много, что они просидели почти до заката. Наконец Джим встал.

– Надо до ночи вернуться к фургонам. Луиза будет вне себя.

Луиза развесила на деревьях фонари, чтобы помочь Джиму отыскать лагерь, и, как только услышала лошадей, выбежала из фургона, в котором они с Интепе ухаживали за Замой. Она вырвалась из объятий Джима, заметив наконец незнакомца, который с нескрываемой любовью смотрел на них обоих.

– С тобой кто-то есть?

Она убрала пряди шелковых волос под шляпку и поправила смятую Джимом одежду.

– Не обращай внимания, – сказал Джим. – Это всего лишь мой двоюродный брат Мансур, о котором я тебе рассказывал и которого ты однажды видела. Мансур, это Луиза Левен. Мы с ней обручены.

– Я думал, ты преувеличиваешь ее достоинства, – Мансур поклонился Луизе и посмотрел на ее освещенное фонарем лицо, – но она еще прекраснее, чем ты уверял.

– Джим мне много о вас рассказывал, – застенчиво сказала Луиза. – Он любит вас больше чем брата. Когда мы виделись в прошлый раз, на борту «Золотой чайки», у меня не было возможности лучше узнать вас. Надеюсь, в будущем мы это исправим.

Луиза накормила мужчин, но как только они поели, она оставила их, и они без помех проговорили далеко за полночь. Уже после полуночи Джим присоединился к Луизе на постели в фургоне.

– Прости, Ежик, что я сегодня не уделял тебе достаточно внимания.

– Я бы и не хотела другого: я знаю, как вы были близки, – прошептала она, протягивая к нему руки. – Но теперь мое время быть к тебе ближе.

Все встали еще до восхода. Пока Луиза присматривала за приготовлением праздничного завтрака, чтобы отметить появление Мансура в лагере, Мансур сидел у постели Замы. К нему присоединился Джим, и они втроем болтали и вспоминали. Заму так приободрило появление Мансура, что он объявил, что готов подняться с постели.

Смоллбой и Мунту запрягли быков, и караван двинулся. Луиза перепоручила Заму заботам Интепе и впервые с тех пор, как был ранен Зама, оседлала Трухарт и поехала рядом с Джимом и Мансуром. Они проехали мимо стад, и Мансур поразился числу животных и количеству бивней, которые они несли на спинах.

– Хотя дядя Том и мой отец сумели прихватить с собой большую часть семейного богатства, ты во много раз увеличил его тем, что захватил. Расскажи, как это произошло. Расскажи о битве с королевой нгуни Манатаси и ее полчищами.

– Я рассказывал тебе вчера вечером, – возразил Том.

– Такую чудесную историю жалко услышать только раз, – настаивал Мансур. – Расскажи снова.

Несмотря на протесты Луизы, на этот раз Джим приукрасил ее роль в битве.

– Предупреждаю тебя, брат: сердить эту женщину опасно. Рассердившись, она становится настоящей валькирией. Не зря все ее боятся и называют Страшным Ежом.

Они поднялись на следующий гребень и посмотрели на океан. Он был так близко, что можно было различить, как ветер гонит с горизонта лошадей с белыми гривами.

– Далеко до залива Рождества? – спросил Джим.

– Я шел пешком трое суток, – ответил Мансур. – Теперь, когда подо мной добрая лошадь, я мог бы попасть туда до темноты.

Джим с тоской взглянул на Луизу, и она улыбнулась.

– Я знаю, о чем ты думаешь, Джеймс Арчибальд, – сказала она.

– И что ты думаешь о том, о чем я думаю, Ежик?

– Думаю, мы можем оставить Заму, фургоны и скот идти, как они могут, а сами будем глотать ветер.

Джим, счастливый, закричал:

– За мной, любовь моя! К заливу Рождества!

Потребовалось даже меньше времени, чем предсказывал Мансур, и солнце еще высоко стояло на небе, когда они натянули поводья лошадей на холме над заливом. В устье реки Умбило стояли на якоре две шхуны, и Джим шляпой заслонил глаза, чтобы уберечься от отражения солнца в воде.

– Форт Предзнаменования, – сказал Мансур и показал на недавно возведенные здания на берегу реки. – Название выбрала твоя мать. Она хотела назвать «Доброе Предзнаменование», но дядя Том сказал: «Достаточно одного слова; все мы знаем, что дурных предзнаменований не бывает». На том и порешили. Форт Предзнаменования.

Подъехав ближе, они увидели ограду из заостренных стволов, окружавшую возвышение, на котором стоял форт. Земля вокруг орудийных укреплений, которые занимали все подходы к порту, еще не слежалась.

– Наши отцы приняли все меры предосторожности против нападения Кайзера и других врагов. Большую часть пушек мы свезли с кораблей на берег, – объяснил Мансур.

Над оградой виднелись крыши зданий форта.

– Это казармы для слуг, и у каждой нашей семьи свой дом. – Они спускались с холма, и Мансур продолжал показывать. – Вот конюшни. Это склад, а здесь контора.

Крыши, покрытые свежим тростником, еще не высушились.

– У отца честолюбие Нерона, – усмехнулся Джим. – Он построил не торговую факторию, а настоящий город.

– Тетя Сара его не разубеждала, – усмехнулся Мансур. – В сущности, можно сказать, что она активная соучастница. – Он сорвал шляпу с головы и помахал ею. – А вот и она сама.

В воротах форта появилась женская фигура. Женщина смотрела на подъезжающих всадников. Как только Джим помахал ей, она, позабыв всякое достоинство, побежала к нему, как школьница после уроков.

– Джим! О, Джим, мой мальчик!

Ее крики эхом отражались от окружающих холмов. Джим галопом послал Драмфайра ей навстречу. На ходу спрыгнул с жеребца и обнял мать.

Услышав стук копыт Драмфайра, Дориан и Том Кортни тоже выбежали из ворот форта. Мансур и Луиза поотстали, чтобы не мешать семейной встрече.

Фургонам и скоту потребовалось еще пять дней, чтобы добраться до форта Предзнаменования. Вся семья стояла на платформе для стрельбы. Вначале прошел табун запасных лошадей, и Том с Дорианом радостно приветствовали их.

– Приятно снова сесть на лошадь! – восторженно сказал Том. – Без доброго коня у меня словно не хватает половины. Теперь мы сможем поездить по этой земле и сделать ее по-настоящему своей.

Потом они в пораженном молчании смотрели на темную массу скота, спускающегося к ним с холмов. Когда Инкунзи и пастухи начали сгружать перед воротами склада слоновьи бивни, Том по лестнице спустился с платформы и пошел между грудами бивней, поражаясь их количеству и размеру. Вернувшись, он сердито спросил у Джима:

– Ради любви ко всему святому, парень! Неужели у тебя нет ни капли скромности? Ты подумал, где нам хранить все это? Придется строить еще один склад, а виновник ты. – Он перестал хмуриться и рассмеялся собственной шутке, потом стиснул сына в медвежьем объятии. – После такой добычи у меня нет другого выбора, кроме как объявить тебя полноправным партнером компании.

Всем нашлась работа на многие месяцы вперед. К тому же нужно было планировать будущее и многое организовывать. Главные работы в форте были закончены, в том числе новый склад для размещения слоновой кости. Сара смогла перевезти на берег свою мебель. Она поставила клавесин в зале, который служил столовой и гостиной для обеих семей. Вечером она играла любимые мелодии, и все подпевали. Том, начисто лишенный слуха, возмещал этот недостаток громкостью пения, пока Сара тактично не отвлекла его, попросив переворачивать страницы ее нот.

Из-за недостатка пастбищ такое количество скота невозможно было держать в непосредственной близости к форту. Джим разделил скот на семь небольших стад и приказал Инкунзи переместиться на двадцать лиг от форта туда, где есть вода и хорошие пастбища. Пастухи нгуни построили свои деревни вблизи пасущихся стад.

– Они образуют буфер вокруг форта, – говорил Джим Тому и Дориану, – и предупредят нас о появлении врага задолго до того, как тот подойдет на двадцать лиг. – И добавил, словно это только что пришло ему в голову: – Конечно, мне придется время от времени бывать у них.

– Что даст тебе возможность охотиться на слонов, – мудро заметил Том. – Твоя преданность делам компании трогательна, парень.

Однако через несколько таких экспедиций слоны оценили внимание Джима и ушли из окрестностей форта дальше в глубь местности.

Через месяц после прибытия в форт Предзнаменования Джим и Луиза подстерегли Сару на кухне. После долгого живого обсуждения, в ходе которого обе женщины плакали от радости, Сара немедленно пошла к Тому.

– Клянусь, Сара Кортни, не знаю, что и сказать, – сказал Том. Сара знала, что это его самое сильное выражение удивления. – Ошибки быть не может?

– Луиза уверена. Женщины в таких делах редко ошибаются, – ответила Сара.

– Что ж, кто-то должен разрубить узел и сделать все правильно и по закону.

Том выглядел встревоженным.

– Ты капитан корабля, – язвительно ответила Сара, – и за тобой власть.

Чем больше Том думал об этом, тем больше ему нравилась мысль о внуке.

– Что ж, похоже, Луиза выдержала испытательный срок, – заключил он беззаботно.

Сара подбоченилась – штормовое предупреждение.

– Если это была шутка, Том Кортни, то она совершенно неуместна. Насколько дело касается меня, тебя и всех остальных в мире, Луиза – невеста-девственница, – сказала она.

Том быстро отступил.

– Я в этом убежден и буду драться с любым, кто возьмется утверждать иное. Как ты хорошо знаешь, в нашей семье обычны ранние браки. Луиза красивая и добрая девушка. Думаю, Джиму долго пришлось бы искать, чтобы найти лучше.

– Означает ли это, что ты согласен? – спросила Сара.

– Подозреваю, что у меня нет выбора.

– На этот раз ты подозреваешь верно, – сказала она, и Том поднял ее и расцеловал в обе щеки.

Том поженил их на юте «Духа». Места на палубе для всех не нашлось, поэтому непоместившиеся наблюдали за церемонией с борта «Мести» и с ограды форта. Джим и Луиза дали клятву и расписались в корабельном журнале. Когда Джим перевозил новобрачную на берег, Мансур и его люди дали салют из двадцати одного орудия форта, отчего воины нгуни в страхе разбежались, а с маленькой Лети приключилась истерика, и Баккат с трудом убедил ее, что небо на нее не падает.

– Что ж, – сказал довольный Том. – Это сойдет на какое-то время, пока не найдется священник, который проделает все более верно.

Он снял капитанскую шляпу и сменил роль священника на роль бармена, выбив пробку из бочонка доброго капского бренди.

Смоллбой забил быка, и его целиком поджарили на берегу под фортом. Праздник продолжался, пока бык не был съеден, а бочонок с бренди не опустел.

Джим и Луиза начали строить в пределах форта собственный дом. Множество желающих им помогало, и через неделю они покинули фургон, который так долго давал им кров, и переселились под тростниковую крышу дома с прочными стенами из просушенного на солнце кирпича.

Пришлось заниматься и менее приятными делами. Из подвала, который задумывался как погреб, привели закованного Рашида. Дориан и Мансур, которые по закону ислама были судьями и палачами, увели его в лес, так что из крепости нельзя было увидеть и услышать выстрел. Уходили они всего на несколько часов, но вернулись мрачные, и Рашида с ними не было.

* * *

На следующий день Том созвал семейный совет. Впервые на нем присутствовала Луиза Кортни, новый член клана. Как старейший в семье, Том объяснил, какое решение предстоит принять.

– Благодаря Джиму и Луизе у нас очень много слоновой кости. Лучший рынок сбыта кости – по-прежнему Занзибар, фактории на Коромандельском побережье или Бомбей в царстве Великих Моголов. Занзибар в руках калифа Заяна аль-Дина, так что этот порт для нас закрыт. Я останусь здесь, в форте Предзнаменования, чтобы вести дела компании, и мне потребуется помощь Джима. Дориан поведет корабли на север, взяв столько кости, сколько они выдержат, хотя сомневаюсь, чтобы они увезли хотя бы четверть общего количества. Когда кость будет продана, Дориан займется еще более важным делом, в Маскате. – Он посмотрел на младшего брата. – Попрошу объяснить Дориана.

Дориан, куривший кальян, вынул изо рта мундштук слоновой кости; зубы его все еще оставались белыми и ровными. Он осмотрел круг любимых лиц.

– Мы знаем, что Заян аль-Дин был изгнан бунтовщиками из Маската. Батула и Кумра получили тому подтверждения во время последнего плавания в Оман. Кадем ибн-Абубакер, – при упоминании имени убийцы Ясмини лицо Дориана потемнело, – принес мне предложение присоединиться к совету мятежников, свергнуть Заяна аль-Дина со Слонового трона и начать с ним войну. Мы не знаем, действительно ли совет пытается найти меня, или это была очередная ложь, чтобы заманить меня в когти Заяна. Во всяком случае, я отказался ради Ясмини, но эта попытка защитить ее привела к смерти.

Голос Дориана дрогнул, и Том грубовато вмешался:

– Ты слишком строг к себе, брат. Ни один живой человек не мог предвидеть последствий.

– Тем не менее Ясмини убита по приказу Заяна, и ее кровь на руках Кадема. И у меня нет более верного способа отомстить за ее смерть, как плыть в Оман и присоединиться к мятежникам в Маскате.

Мансур встал со своего места в конце стола и подошел к отцу.

– Если позволишь, я поплыву с тобой, отец, и займу место у твоей правой руки.

– Я не только позволю, я всем сердцем приветствую твое решение.

– Значит, решено, – решительно сказал Том. – Джим и его жена останутся здесь и будут помогать Саре и мне, поэтому мы можем отпустить Мансура. Когда собираешься отплывать, брат?

– Через шесть недель пассат сменится муссоном. К концу следующего месяца будет попутный ветер, – ответил Дориан. – У нас еще есть время подготовиться.

– Мы снимем с кораблей все оставшиеся пушки, чтобы было больше места для кости, – сказал Том. – Эти пушки укрепят нашу оборону. Никогда нельзя быть уверенным, что Кайзер не учуял нас. К тому же могут появиться разбойники-нгуни. Джим разогнал племя, которым правила Манатаси, но по рассказам беженцев, которые приходят к нам, мы знаем, что есть и другие такие же свирепые племена. Продав кость, вы сможете купить в Индии пушки. В Пенджабе есть отличные оружейники. Я видел их работу: они производят хорошие девятифунтовые пушки. Как раз нужного веса и длины ствола для наших кораблей.

Пушки сняли с кораблей вместе с запасами пороха и снарядами, переправили в шлюпках на берег, и упряжки быков установили их в земляных укреплениях вокруг форта.

– Хорошо получилось. – Том довольно разглядывал новые укрепления. – Чтобы покорить нас, потребуется целая армия с осадными машинами. Думаю, разбойничьи племена нам не страшны; и даже если о нас узнает Кайзер, он ничего не сможет с нами сделать.

Избавившись от веса пушек, шхуны поднялись в воде, демонстрируя медную обшивку днищ.

– Надо подыскать балласт, чтобы восстановить осадку, – сказал Дориан и приказал начать погрузку слоновой кости и заполнение бочек водой.

После смерти Ясмини у Дориана часто случались приступы глубокой меланхолии. Горе словно преждевременно состарило его. В его рыжей шевелюре и бороде появились новые серебряные пряди, глубокие морщины пересекли лоб. Но теперь, когда у него появилась определенная цель, а Мансур все время был рядом, Дориан будто помолодел и снова был полон энергии и решимости.

Начали грузить на шхуны слоновую кость, припасы и бочки с водой. Бочки для солонины заполнили мясом скота, и корпуса кораблей осели глубже. Дориан и оба капитана: Батула и Кумра – непрерывно следили за осадкой, добиваясь лучшего распределения груза, лучших скорости и управляемости.

– До тех пор, пока не установим новые пушки, придется рассчитывать на скорость, чтобы можно было уйти от врагов. Несмотря на усилия нашего отца и брата Тома двадцать лет назад, в Индийском океане все еще есть пираты.

– Держитесь подальше от африканского побережья, – советовал Том. – Муссон наполнит ваши паруса, и вы сможете перегнать любого пирата.

Все были очень заняты, женщины налаживали хозяйство в новых домах, Том и Джим занимались скотом и лошадьми, Дориан и Мансур готовили к выходу корабли, и дни летели стремительно.

– Не похоже на шесть недель, – сказал Джим Мансуру, когда они вдвоем стояли на берегу и смотрели на шхуны. Реи установлены, экипажи на бортах. Все готово к отплытию во время завтрашнего прилива.

– Только мы успели увидеться, как снова приходится расставаться, – согласился Мансур.

– У меня такое чувство, что на этот раз мы расстаемся надолго, – печально сказал Джим. – Я верю, что за голубым горизонтом тебя ждут приключения и новая жизнь.

– Тебя тоже, Джим. У тебя есть женщина, скоро будет сын, и ты сделал эту землю своей. А я одинок и все еще ищу страну своего сердца.

– Сколько бы лиг моря и суши ни пролегло между нами, душой я всегда буду рядом с тобой, – сказал Джим.

Мансур знал, каких усилий стоило Джиму произнести такие сентиментальные слова. Он крепко обнял брата. Джим так же крепко обнял его в ответ.

Шхуны вышли на рассвете, с приливом. Вся семья собралась на борту «Мести», когда корабли выходили из залива. В миле от берега Дориан положил корабль в дрейф, и Том и Сара, Джим и Луиза спустились в шлюпку и смотрели, как корабли отходят, уменьшаясь на удалении. Наконец они исчезли за горизонтом, и Джим повернул шлюпку к заливу.

Форт без Дориана и Мансура казался опустевшим, и в этот вечер, когда на семейном ужине Сара играла на клавесине, всем очень не хватало замечательных голосов уплывших.

Плавание по Индийскому океану прошло быстро и почти без происшествий. Мансур командовал «Духом», а Дориан «Местью», корабли не разлучались, и муссон щадил их. Помня об угрозах Кайзера донести голландскому губернатору Тринкомали об их преступлениях на мысе Доброй Надежды, они стороной обошли Цейлон и направились к Коромандельскому побережью на юго-востоке Индии, чтобы добраться туда до смены времен года. Не выдавая своей истинной принадлежности, они заходили в соперничающие фактории Англии, Франции и Португалии. Дориан и Мансур одевались как арабы и на публике говорили только по-арабски. В каждом порту Дориан старательно определял спрос на слоновую кость, чтобы не столкнуться с перенасыщением рынка. Торговля шла гораздо лучше, чем они с Томом предполагали. Набив сундуки корабельной казны серебряными рупиями и золотыми мохурами и сохранив при этом четверть запасов слоновой кости, они повернули на юг, обогнули южную оконечность Индии, прошли проливом между Цейлоном и материком, снова повернули вдоль побережья на север и наконец достигли территории Великих Моголов. Здесь, в Бомбее, где помещалась штаб-квартира Английской Ост-Индской компании, и в других западных портах рушащейся империи Великих Моголов они продали остатки слоновой кости.

Некогда могущественная империя, богатейшая и славнейшая из всех, какие знал этот огромный континент, пришла в упадок, пока менее значительные, чем Бабур и Акбар, императоры боролись друг с другом за господство. Несмотря на политические волнения, новое персидское влияние при дворе Дели создавало благоприятный торговый климат. Персы были купцами до мозга костей, и цена на слоновую кость превзошла ту, что была получена в Карнатике.

Теперь у Дориана была возможность перевооружить свои шхуны, заполнить пустые трюмы порохом и снарядами и превратить их из торговых в боевые корабли. Они проплыли еще дальше на север и встали на якорь у дороги на Хайдарабад, где великая индийская река течет в Аравийское море. Дориан и Мансур в сопровождении вооруженного отряда под командованием Батулы сошли на берег. На главном соуке они наняли экипаж и переводчика и отправились в предместья раскинувшегося на большом пространстве, полного людей города. На плоской, лишенной каких-либо примет равнине располагалась металлургическая фабрика одного из самых прославленных во всем Пенджабе и во всей Индии оружейников. Фабрикой владел сикх знатного рода по имени Пандит Сингх.

В течение нескольких следующих недель Дориан и Мансур выбрали из его запасов орудия – по двенадцати на каждый корабль. Все пушки были длинноствольные, калибра четыре дюйма и с длиной ствола одиннадцать футов; они стреляли девятифунтовыми ядрами. При такой длине ствола и относительно малом калибре они стреляли точно и на большое расстояние.

Дориан измерил длину и ширину ствола каждой пушки, чтобы убедиться – одни и те же снаряды подходят ко всем пушкам и в отливке нет никаких погрешностей. Затем, к большому недовольству Пандита Сингха, который отнес это на счет сомнений в его мастерстве, Дориан настоял, чтобы из всех отобранных им пушек выстрелили. Он хотел проверить качество металла. При первом же выстреле два ствола разорвало. Пандит Сингх объяснил, что это никак не связано с его работой и, несомненно, объясняется злым воздействием гоппы, самой вредной разновидности шайтанов.

Дориан заказал местным плотникам оружейные лафеты по собственным чертежам. Затем упряжки буйволов перетащили пушки на этих лафетах к гавани, и наконец орудия переправили в лихтерах на корабли. Пандит Сингх отлил несколько сотен круглых железных ядер, подходящих к новым пушкам, а также большой запас крупной картечи. Он также предоставил порох, поручившись за его качество. Дориан тем не менее открывал и проверял каждый бочонок и отверг половину, прежде чем перевезти остальное на шхуны.

Затем он обратил внимание на внешний вид кораблей – в этих морях он считался почти таким же важным, как вооружение. Он отправил Мансура на берег, и тот закупил на соуках Хайдарабада тюки зеленой и красной ткани лучшего качества. Парусные мастера изготовили из нее великолепные паруса, чтобы заменить поблекшее и рваное парусное вооружение шхун. Портные на соуках получили заказ на пошив соответствующих новым парусам костюмов для экипажей. Результат получился поразительный.

Близкий к Оману Хайдарабад был полон политических и военных слухов. Дориан и Мансур торговались с купцами, пили кофе и слушали сплетни. Дориан узнал, что совет мятежников все еще владеет Маскатом, но калиф Заян аль-Дин укрепил свое положение на Ламу, Занзибаре и в остальных портах Оманской империи. Все говорили, что Заян собирается напасть на Маскат, изгнать бунтовщиков и вернуть себе трон. В этом ему помогают Английская Ост-Индская компания и Блистательная Порта с центром Оттоманской Турецкой империи в Константинополе.

Дориан смог также узнать имена новых правителей Маската. Городом правил совет из десяти человек, большинство которых Дориан знал. С этими людьми он преломлял хлеб, с ними он много лет отправлялся на битвы. И его настроение улучшилось, когда корабли были готовы к выходу в море.

Но даже после отплытия Дориан не стал немедленно прокладывать курс на Маскат, который находился менее чем в семистах милях к западу вдоль тропика Рака, в Оманском заливе. Отплыв в море, чтобы их не видели с суши, Дориан начал обучать экипажи обоих кораблей стрельбе из новых пушек. Дориан не жалел ни пороха, ни ядер и добился того, что его моряки действовали почти так же быстро и надежно, как лучшие пушечные расчеты фрегата английского королевского флота.

Когда наконец флотилия вошла в гавань Маската, чистые паруса на бом-брам-стеньге и новые мундиры матросов произвели неизгладимое впечатление. Шхуны подняли на мачтах золотые и синие цвета царской династии Омана. Дориан приказал убрать паруса, и новые пушки дали приветственный салют дворцу и крепости. Расчетам нравился гром выстрелов. Они с энтузиазмом продолжали палить, пока энергичным использованием линьков их не убедили не тратить больше порох и ядра.

Все это вызвало на берегу большое волнение. В подзорную трубу Дориан наблюдал, как мечутся посыльные, а пушкари на парапете крепости готовят свои орудия к бою. Он знал, что пройдет немало времени, прежде чем совет решит, как откликнуться на приход незнакомой флотилии военных кораблей, и приготовился ждать.

Мансур спустился в катер и перебрался на корабль отца. Они вдвоем остановились у борта и разглядывали другие корабли, стоящие на якоре в гавани. В особенности их внимание привлек красивый, хорошо оборудованный трехмачтовый корабль под английским флагом, рядом с которым на грот-мачте развевался вымпел генерального консула его величества. Вначале Дориан решил, что корабль принадлежит Английской Ост-Индской компании, но уродливый символ показывал, что это частный, как и его, Дориана, корабль.

– Богатый владелец. Эта игрушка стоит не меньше пяти тысяч фунтов. – Он прочел название на корме: – «Арктур». Конечно, в этой гавани не найти корабля «Джон компани»: Английская Ост-Индская компания открыто поддерживает Заяна аль-Дина, – сказал Дориан сыну.

Офицеры в синих мундирах на палубе «Арктура» с не меньшим интересом разглядывали их в подзорные трубы. Они по большей части казались индийцами или арабами: бородатые, смуглые. По остроконечной шляпе и золотым нашивкам на рукавах Дориан выделил капитана. Он представлял собой исключение – краснолицый, гладко выбритый европеец. Мансур перевел трубу с носа на корму и удивленно воскликнул:

– У них на борту белые женщины!

По палубе прогуливались две женщины в сопровождении джентльмена в сюртуке и белых чулках. На голове у него была высокая черная шляпа, в руке трость с золотой рукоятью; джентльмен этой тростью что-то показывал женщинам.

– Вот и твой богатый владелец, – заметил Мансур, – одет как денди и очень собой доволен.

– Ты можешь определить с такого расстояния? – с улыбкой спросил Дориан, но сам внимательно разглядывал этого человека. Конечно, едва ли он видел его раньше, но что-то в нем кажется навязчиво знакомым.

Мансур рассмеялся.

– Посмотри, как он важно расхаживает, точно пингвин с зажженной свечкой в заднице. А сливовый пудинг в оборках и мишуре рядом с ним – его жена. Замечательная пара…

Мансур вдруг замолчал. Дориан опустил подзорную трубу и взглянул на сына. Глаза Мансура сузились, а загорелые щеки вдруг еще больше потемнели, стали цвета темной бронзы. Дориан редко видел, чтобы его сын краснел, но именно это сейчас с ним и происходило. Дориан снова поднял подзорную трубу и принялся разглядывать вторую женщину, которая, очевидно, стала причиной смущения его сына. Скорее девочка, чем женщина, подумал он, хотя и высокая. Талия как у песочных часов, но, вероятно, она может позволить себе дорогой французский корсет. Изящные манеры, упругая походка. Дориан спросил:

– А что скажешь о второй?

– Которой именно?

Мансур изобразил равнодушие.

– Тощей, в платье цвета капусты.

– Она не тощая, а цвет изумрудный, – яростно возразил Мансур и смутился, поняв, что его подловили. – Ну, мне все равно.

Человека в высокой шляпе, по-видимому, оскорбило столь откровенное разглядывание; он сердито посмотрел на отца с сыном, взял под руку пухлую спутницу и повел к трапу; девушка в зеленом платье немного помедлила и пошла за ними.

Мансур жадно смотрел ей вслед. Соломенная шляпа с широкими полями, должно быть, защищала ее лицо от тропического солнца. Хотя он был чересчур далеко, чтобы разглядеть подробности, он видел, что черты у нее правильные и пропорциональные. Светло-каштановые волосы, густые и блестящие, забраны на плечах в сетку. Лоб широкий, лицо серьезное и умное. Мансуру почему-то стало трудно дышать, и он пожалел, что не видит цвета ее глаз. Девушка нетерпеливо мотнула головой и подобрала зеленое платье. Вслед за старшей парой она спустилась по трапу и исчезла из поля зрения Мансура.

Мансур опустил подзорную трубу, чувствуя себя ограбленным.

– Ну, представление окончено, – сказал Дориан. – Я спущусь вниз. Позови меня, если будут перемены.

Прошел час, потом другой, прежде чем Мансур через окно в потолке кормовой каюты крикнул:

– От дворцового причала идет шлюпка.

Это была маленькая фелука с косым парусом и с экипажем из шести человек, на корме пассажир: в белоснежном одеянии и в тюрбане, на поясе – ятаган в золотых ножнах. Дориан разглядел на его тюрбане блеск крупного рубина. Важный человек.

Фелука подошла к борту «Мести», и один из матросов привязал ее к якорной цепи корабля. Вскоре гость поднялся на борт. Вероятно, он был чуть старше Дориана. У него резкие жесткие черты лица человека из пустынного племени и открытый прямой взгляд того, кто привык смотреть на дальний горизонт. Он пошел по палубе к Дориану пружинистыми широкими шагами.

– Мир тебе, бин-Шибам, – обратился к нему Дориан с дружеским приветствием: так здороваются товарищи по битвам. – Много лет прошло с тех пор, как ты стоял плечом к плечу со мной в проходе Пестрой Газели и не позволил врагу пройти.

Высокий воин застыл на полушаге и изумленно посмотрел на Дориана.

– Вижу, Бог благоприятствовал тебе. Ты так же силен, как когда мы были молоды. Ты по-прежнему обнажаешь копье против тирана и отцеубийцы? – продолжал Дориан.

Воин вскрикнул и бросился к ногам Дориана.

– Аль-Салил! Подлинный принц королевского дома калифа абд Мухаммада аль-Малика! Бог услышал наши молитвы. Пророчество муллы аль-Алламы осуществилось. Ты вернулся к своему народу в годину великих бед, когда мы так в тебе нуждаемся!

Дориан поднял бин-Шибама и обнял.

– Что делает старый пустынный ястреб в клоаке этого города? – Он отвел его на расстояние вытянутой руки. – Ты одет как паша. А ведь ты был боевым шейхом племени саар, самого свирепого из всех племен Омана.

– Мое сердце рвется в пустыню, аль-Салил, мне хочется почувствовать под собой бегового верблюда, – признался бин-Шибам. – А я провожу время здесь, в бесконечных спорах, когда должен был бы скакать на воле, потрясая копьем.

– Пойдем, старый друг. – Дориан повел его в каюту. – Пойдем туда, где сможем свободно поговорить.

В каюте они сели на ковры, и слуга принес им чашечки с кофе на патоке.

– К моей печали и неудовольствию, я сейчас член военного совета заговорщиков. Нас десять человек, по одному от каждого из десяти племен Омана. С тех пор как мы согнали этого убийцу, это чудовище Заяна аль-Дина со Слонового трона, я сижу здесь, в Маскате, и у меня болят челюсти и выворачивает кишки.

– Расскажи, о чем вы говорите, – попросил Дориан, и в течение следующих часов бин-Шибам подтвердил почти все, что уже было известно Дориану.

Он рассказал, как Заян аль-Дин перебил всех наследников и потомков приемного отца Дориана калифа аль-Малика. Он перечислил множество других жестокостей и несчастий, которые принес своему народу Заян.

– Во имя Бога, племена восстали против тирании. Мы сошлись с его приспешниками в бою и разбили их. Заян аль-Дин бежал из города и укрылся на Берегу Лихорадок. Нам следовало бы довести кампанию против него до конца, но мы увязли в спорах о том, кто нас возглавит. Ведь живых наследников калифа не осталось. – Тут бин-Шибам поклонился Дориану. – Да простит нас Господь, аль-Салил, но мы не знали, где ты. Только недавно мы услышали, что ты жив. И разослали вестников во все порты Индийского океана, чтобы найти тебя.

– Я услышал ваши мольбы, хотя далекие и слабые, и пришел поддержать ваше дело.

– Да благословит тебя Бог, ибо мы в тяжелом положении. Каждое из десяти племен хочет, чтобы именно его шейх возглавил халифат. Заян сбежал с большей частью флота, поэтому мы не могли последовать за ним на Занзибар. Пока мы бесконечно спорим, мы слабеем, а Заян аль-Дин становится сильней. Видя, что мы медлим, его разбежавшиеся сторонники возвращаются к нему. Он захватил все порты на побережье Африки и перебил в них тех, кто нас поддерживал.

– Первое правило войны – не давать врагу возможности собраться с силами, – напомнил Дориан.

– Ты верно говоришь, аль-Салил. Заян аль-Дин привлек на свою сторону могущественных союзников. – Бин-Шибам встал и подошел к иллюминатору. Отвел занавес. – Вот один из них, явился к нам, источая высокомерие; делает вид, что предлагает мир, а на самом деле предъявил ультиматум и грозил смертью.

И он показал на стоящий в гавани «Арктур».

– Расскажи, кто на его борту. Я видел флаг генерального консула.

– Это представитель английского короля, его генеральный консул на Востоке, один из самых могущественных людей в этих морях. Он явился посредничать между нами и Заяном аль-Дином, но мы наслышаны о нем. Как купцы торгуют коврами, так этот человек торгует государствами, армиями и оружием. Он тайно перемещается от конторы Английской Ост-Индской компании в Бомбее ко двору Великого Могола в Дели, от центра Блистательной Порты в кабинет императора в Пекине. В богатстве он не уступает никому из них. Он приобрел это богатство, торгуя властью, войнами и жизнями людей. – Бин-Шибам выразительно развел руками. – Как дети песков могут справиться с таким человеком?

– Вы слышали его условия? Какое сообщение он принес?

– Мы еще не встречались с ним. Обещали сделать это в первый день Рамадана. Но мы опасаемся. Мы знаем, что условия будут тяжелыми. – Он снова опустился на колени перед Дорианом. – Может, в глубине души мы ждали, чтобы ты вернулся к нам и повел на битву, как много раз прежде. Позволь мне вернуться к совету и сообщить, что ты прибыл и зачем.

– Иди, старый друг. Передай, что аль-Салил хочет обратиться к совету.

Бин-Шибам вернулся за полночь. Войдя в каюту, он простерся перед Дорианом.

– Я пришел бы раньше, но совет не хотел, чтобы английский консул увидел, как ты сходишь на берег. Меня просили передать тебе глубочайшее уважение, ибо ради твоего отца совет провозглашает верность твоей семье. Тебя ждут в тронном зале дворца. Прошу, идем со мной, я отведу тебя на совет. Там ты узнаешь то, что может принести большую выгоду и тебе, и всем нам.

Дориан передал Мансуру командование флотилией. Сам набросил на голову и плечи плащ из верблюжьей шкуры и вслед за бин-Шибамом спустился в фелуку. По дороге к дворцовому причалу они миновали «Арктур». Капитан был на палубе. Дориан увидел его лицо, освещенное фонарем над нактоузом. Капитан отдавал приказы вахтенному офицеру. Говорил он с сочным акцентом западных графств, который Дориану показался чуждым.

«Я начинаю возвращаться к привязанностям и вере детства, – подумал он, и его мысли приняли другое направление. – Если бы Ясмини могла вернуться на родину вместе со мной!»

Когда фелука причалила к каменной пристани, ее ждали стражники. Они провели Дориана через тяжелые железные ворота и по спиральной лестнице вверх, а потом по лабиринту коридоров. Стены из каменных глыб освещали факелы, торчавшие в держателях, расположенных через равные промежутки. Пахло плесенью и грызунами. Наконец подошли к прочной запертой двери. Эскорт ударил в пол древками копий, двери распахнулись, и Дориан в сопровождении стражи оказался в другом коридоре, более широком и высоком и хорошо освещенном. Здесь пол был покрыт коврами, на стенах, забранных панелями из ценной древесины, висели шелковые гобелены. Подошли к новой двери, возле которой стояли вооруженные стражники, скрестившие копья, чтобы не дать вновь прибывшим войти.

– Кто идет на военный совет Омана?

– Принц аль-Салил ибн-Малик.

Стражники отвели копья и низко поклонились.

– Проходите, о великий. Совет ждет вашего прибытия.

Дверь раскрылась – медленно, скрипя петлями, Дориан вошел в зал, освещенный сотнями маленьких керамических ламп с фитилями в ароматном масле. Но света было недостаточно, чтобы разогнать тени, скрывавшие далекие углы; высокий потолок тонул в полумгле.

На подушках за круглым столом сидели люди в длинных одеяниях. Столешницу из чистого серебра украшали геометрические узоры, дозволенные Кораном. Когда показался Дориан, все встали. Один, явно старейшина и по годам, и по влиянию, вышел вперед. Борода у него светилась белизной, и шел он как глубокий старец. Он посмотрел в лицо Дориана.

– Да благословит тебя Бог, Мустафа Зиндара, – приветствовал его Дориан, – верный советник моего отца.

– Это он. Именем Бога, это действительно он! – воскликнул старик. Он пал ниц и поцеловал полу одеяния Дориана. Дориан поднял его и обнял.

Один за другим члены совета выходили вперед, и Дориан здоровался с ними, называл по именам, спрашивал о здоровье семей и напоминал, как они вместе пересекали пустыни и сражались, братья по оружию.

Потом каждый взял в руки лампу. Члены совета окружили Дориана и провели по длинному залу. А когда подходили к дальнему концу, в свете ламп жемчужным блеском загорелось что-то темное и массивное. Дориан знал, что это: когда он в последний раз его видел, на троне сидел его отец.

Дориана провели вверх по ступенькам и усадили на груду тигровых шкур и вышитых серебром шелковых подушек, которые покрывали сиденье высокого сооружения. Оно было вырезано триста лет назад из ста пятидесяти массивных слоновьих бивней – Слоновый трон халифата Оман.

Все последующие дни и недели с утра до вечера Дориан заседал со своими советниками и министрами. Ему докладывали обо всех делах королевства – от настроения населения и пустынных племен до содержимого сокровищницы, от состояния флота до силы армии. Рассказывали о буквальном прекращении торговли и объясняли возникавшие политические и дипломатические дилеммы.

Дориан быстро понял, что положение отчаянное. Остатки флота, который делал Оман великой мореходной державой, ушли с Заяном аль-Дином на Берег Лихорадок. Многие племена были разочарованы медлительностью совета, и большая часть их отрядов исчезла, как туман, в пустынных крепостях. Сокровищница почти пуста, ибо Заян опустошил ее перед бегством.

Дориан выслушивал и отдавал приказы, краткие и прямые. Все казалось таким естественным и знакомым, будто он и не переставал командовать. Его слава политического и военного гения, приумноженная стократ, разнеслась по всем улицам и соукам большого города. Внешность у него была красивая и благородная. Он обладал прирожденной способностью властвовать. Его манеры и уверенность в себе подкупали. Все, что оставалось в казне, он запретил расходовать и издал своей властью указы об отсрочке платежей. Он взял в свои руки склады продовольствия, урезал нормы выдачи и стал готовить город к осаде.

Он разослал посыльных на быстрых верблюдах к шейхам всех пустынных племен и сам выезжал в пустыню, чтобы встретиться с ними и принять их клятву верности. И отправить назад в пустыню с приказом собирать армии.

Вдохновленные его примером, военачальники его армии с новыми силами принялись планировать оборону города. Бестолковых и бездарных он заменял теми, кого знал и кому мог доверять.

Когда он обходил укрепления, приказывая восстановить и усилить их, население радостно окружало его. Люди поднимали детей, чтобы те увидели легендарного аль-Салила, и старались притронуться к краю его одежды.

Трижды Дориан посылал сообщения на «Арктур». Он объяснял, что стал калифом совсем недавно, что не смог еще ознакомиться с государственными делами. Неизбежную встречу он оттягивал как можно дольше. И каждый день промедления укреплял его позицию.

Наконец с «Арктура» к дворцовому причалу подошла шлюпка с письмом от английского генерального консула. Оно было написано прекрасной арабской вязью, и Мансур подумал, что узнает руку женщины и знает, кто писал это письмо. Адресовано оно было не калифу, а президенту временного совета мятежников Омана и в нем сознательно не упоминалось ни о самом Дориане, ни его титул калифа аль-Салила ибн-Малика, хотя благодаря своим шпионам консул несомненно знал, что происходит во дворце.

Письмо было написано резко, без всяких потуг на дипломатичность. Генеральный консул его величества короля Англии на Востоке выражал сожаление, что совет до сих пор не смог его принять. Более срочные дела заставляют консула в скором будущем отплыть из Маската на Занзибар, и неизвестно, когда он сможет вернуться в Маскат.

Замаскированная угроза, содержавшаяся в письме, не встревожила Дориана, но его ошеломила подпись под ним. Он молча протянул письмо Мансуру и показал на имя и подпись на английском языке.

– У него та же фамилия, что у нас, – удивился Мансур. – Сэр Гай Кортни.

– Да, та же фамилия, – лицо Дориана оставалось бледным от неожиданности, – и та же кровь. Как только я его увидел, он показался мне знакомым. Это брат-близнец твоего дяди Тома и мой сводный брат. У тебя появился еще один дядя.

– Но я до сего дня ни разу не слышал его имени, – возразил Мансур, – и совсем ничего не понимаю.

– Ты никогда не слышал имени Гая Кортни по очень основательным причинам. Темные дела. Давняя история.

– Но сейчас я могу знать? – спросил Мансур.

Дориан помолчал, потом вздохнул.

– Это печальная история, история предательства и обмана, ревности и ненависти.

– Расскажи, отец, – негромко настаивал Мансур.

Дориан кивнул.

– Да, придется рассказать, хотя эти мрачные воспоминания не доставляют мне никакой радости.

Он в поисках утешения потянулся к кальяну и молчал, пока в чашечке не разгорелся огонь и голубой дым не забулькал в ароматной воде стеклянного резервуара.

– Больше тридцати лет назад Том, Гай и я, трое братьев, отплыли из Плимута к мысу Доброй Надежды. Мы шли с твоим дедом Хэлом на старом «Серафиме». Я был еще ребенком десяти лет, а Том и Гай – почти взрослыми. На борту была еще одна семья. Мы везли ее в Бомбей, где мистер Битти должен был занять высокую должность в «Джон компани». С ним плыли его дочери. Старшая – Каролина – очень красивая девушка шестнадцати лет.

– Ты, конечно, говоришь не о кадушке, которую мы видели на борту «Арктура» в гавани?! – воскликнул Мансур.

– Похоже, что о ней, – кивнул Дориан. – Уверяю тебя, когда-то она была очень хороша. Время все меняет.

– Прости, отец. Мне не следовало перебивать. Ты собирался рассказать об остальных дочерях.

– Младшую звали Сара, и она была очень мила и дружелюбна.

– Сара?

Мансур искоса взглянул на него.

– Я знаю, о чем ты думаешь, и ты прав в своем предположении. Да, теперь это твоя тетя Сара, но подожди, я дойду до этого… если ты дашь мне возможность закончить. – Мансур посмотрел с раскаянием, а Дориан продолжил: – Не успел «Серафим» выйти из Плимута, как Гай безнадежно влюбился в Каролину. Она же, в свою очередь, влюбленно поглядывала на Тома. И твой дядя Том, будучи Томом, пошел ей навстречу. Он зарядил ее изящную пушку, прочистил ее очаг, переворошил там все поленья и в конце концов поставил в ее печку большой фруктовый пирог, где он и начал печься.

Мансур улыбнулся, несмотря на серьезность разговора.

– Я в ужасе оттого, что мой отец знаком с такими вульгарными выражениями!

– Прости, если оскорбил твою стыдливость… но продолжим. Гай пришел в ярость от того, что Том так обошелся с предметом его любви и преклонения, и вызвал Тома на дуэль. Даже в те ранние дни Том был отличным фехтовальщиком, а Гай – нисколько. Том не хотел убивать брата, но, с другой стороны, не хотел больше ничего знать о фруктовом пироге, который пекла Каролина. Ведь для Тома это было всего лишь развлечение. Я был тогда совсем мал и до сих пор не вполне понимаю, что произошло, но помню, какая буря разделила нашу семью. К счастью для Гая, отец запретил дуэль.

Мансур видел, что эти воспоминания неприятны Дориану, хотя он и пытался скрыть это за небрежностью. Уважая чувства отца, Мансур молчал.

Наконец Дориан продолжил:

– В конце концов Гай ушел от нас. Когда мы достигли Доброй Надежды, он женился на Каролине и принял незаконнорожденного сына Тома как родного. И отправился вместе с семейством Битти в Индию. С тех пор я ни разу не встречал его, пока мы с тобой не увидели их с Каролиной на палубе «Арктура».

И он снова замолчал, выдыхая облака голубого дыма.

– Но это еще не конец. В Бомбее под покровительством своего тестя Гай быстро сделал карьеру и стал консулом. Когда в двенадцать лет меня похитили и продали в рабство, Том явился к Гаю и попросил помощи, чтобы найти и освободить меня. Гай отказал и пытался арестовать Тома за убийство и иные преступления, которые тот не совершал. Том сбежал, прихватив с собой Сару. Это лишь разожгло ненависть Гая. Сэр Гай Кортни, генеральный консул его величества короля Англии на Востоке, умеет ненавидеть. Если он мне и брат, то только по имени. На самом деле он мой злейший враг и союзник Заяна аль-Дина. А теперь мне нужна твоя помощь, чтобы ответить ему.

Письмо далось им с огромным трудом. Оно было написано в арабском стиле и переполнено цветистыми комплиментами и выражениями доброй воли. В нем приносились глубочайшие извинения за любое возможное ненамеренное оскорбление. Письмо выражало глубокое уважение к влиятельности и важности поста генерального консула. И наконец, в нем содержалась просьба к генеральному консулу испросить аудиенцию у калифа в любое удобное для него, консула, время, но предпочтительно как можно быстрее.

– Я бы, конечно, сам отправился на «Арктур», но с точки зрения дипломатии это неправильно. Послание должен доставить ты. Что бы ты ни делал, не дай ему заподозрить, что мы кровные родственники, и не говори по-английски. Я хочу оценить его настроение и намерения. Спроси, можем ли мы пополнить на его корабле запасы пресной воды, мяса и свежих фруктов. Предложи ему и всему его экипажу гостеприимство города и свободный доступ в него. Если моряки спустятся на берег, наши шпионы смогут многое у них узнать. Мы должны как можно дольше держать его здесь, пока не будем готовы противостоять Заяну аль-Дину.

Для предстоящего визита Мансур тщательно оделся в стиле, который подобал старшему сыну калифа. На нем был зеленый тюрбан совершившего хадж с булавкой, украшенной большим изумрудом. Это был один из самых крупных драгоценных камней, оставшихся в сокровищнице после грабежа Заяна аль-Дина. Сандалии Мансура, пояс и ножны кинжала были покрыты тончайшей филигранью работы искусных ремесленников города.

Когда Мансур поднялся по лестнице на палубу «Арктура», он со своей сверкающей на солнце рыжей бородой представлял такую величественную фигуру, что капитан и офицеры уставились на него и целую минуту не могли прийти в себя.

– Мои комплименты, сэр, я Уильям Корниш, капитан этого корабля. – По-арабски капитан говорил плохо, с сильным акцентом. – Могу ли я спросить, к кому имею честь обращаться?

Его багровое лицо, из-за которого во флоте Английской Ост-Индской компании его прозвали Рубиновый Корниш, блестело на солнце.

– Я принц Мансур ибн аль-Салил аль-Малик, – ответил на беглом арабском Мансур, приветственно коснувшись сердца и губ. – Я прибыл как посол моего отца, калифа аль-Салила ибн аль-Малика. Имею честь доставить послание его превосходительству генеральному консулу его британского величества.

Рубиновый Корниш выглядел неуверенно. Он с трудом понимал слова Мансура, и ему строго-настрого приказали не признавать никакие царские титулы, которые могли присвоить себе оманские мятежники.

– Прошу ваших приближенных оставаться в лодке, – сказал он. Мансур жестом отпустил их, а Корниш продолжил: – Прошу сюда, сэр.

И он провел Мансура к парусу, натянутому посреди палубы корабля как навес от солнца.

Сэр Гай Кортни сидел в удобном кресле, накрытом шкурой леопарда. На столе перед ним лежала его треуголка, шпагу он зажал между коленями. При приближении Мансура он и не подумал встать. На нем был красный камзол из тонкой дорогой ткани с золотыми пуговицами и широкий галстук. На ногах – туфли с квадратными носами и серебряными пуговицами, а белые шелковые чулки, доходившие до колен, поддерживали подвязки точно такого же цвета, что и камзол. Плотно облегающие панталоны – тоже белые, с гульфиком, подчеркивающим мужские достоинства. Камзол консула украшали ленты и звезды ордена Подвязки и какие-то восточные награды.

Мансур вежливо поздоровался:

– Ваша снисходительность оказывает мне честь, ваше превосходительство.

Гай Кортни раздраженно покачал головой. Мансур знал, что он близнец Тома и ему должно быть лет сорок, но выглядел он гораздо моложе. Хотя его волосы редели, фигура оставалась стройной, живот плоским. Однако под глазами темнели мешки, а один из передних зубов почернел. Смотрел он кисло и недружелюбно.

– Моя дочь будет переводить, – сказал он по-английски и показал на девушку, стоявшую за его креслом. Мансур сделал вид, что не понял. С той минуты, как он ступил на палубу яхты, молодой человек остро ощущал ее присутствие, но сейчас впервые посмотрел на нее прямо.

Сохранить бесстрастное выражение ему удалось с огромным трудом. Первое, что он заметил, были ее глаза, большие и зеленые, живые и внимательные. Белки чистые, ресницы длинные и изогнутые.

Мансур оторвал от нее взгляд и снова обратился к сэру Гаю:

– Прошу простить мое невежество, но я не говорю по-английски, – извинился он. – И не понимаю, что вы сказали, ваше превосходительство.

И тут на прекрасном арабском заговорила девушка, ее речь полилась музыкой:

– Мой отец не говорит по-арабски. С вашего разрешения, я буду переводить для него.

Мансур снова поклонился.

– Поздравляю вас, миледи. Вы превосходно владеете языком. Я принц Мансур ибн аль-Салил аль-Малик и явился посланником своего отца калифа.

– А я Верити Кортни, дочь генерального консула. Мой отец приветствует вас на борту «Арктура».

– Нам выпала большая честь принимать посла такого могучего монарха и такого великого народа.

Какое-то время они обменивались комплиментами и изъявлениями уважения, но Верити Кортни так и не употребила ни титула Мансура, ни царского титула его отца. Она оценивала его так же внимательно, как он ее. Она оказалась гораздо красивее, чем через стекла подзорной трубы. Кожа ее чуть загорела, но в остальном оставалась верхом английского совершенства; черты лица строгие, определенные и не тяжелые или грубые. Шея длинная и грациозная, превосходно посаженная голова. Когда Верити вежливо улыбалась, видно было, что у нее большой рот и великолепные полные губы. Два верхних передних зуба чуть выступают, но это несовершенство казалось привлекательным и приятным.

Мансур спросил, не нуждаются ли в чем-нибудь на корабле. Сэр Гай сказал Верити:

– Нам нужна вода, но не говори ему об этом.

Она изложила просьбу так:

– Корабль всегда нуждается в воде, эфенди. Это не настоятельная потребность, но отец благодарит вас за щедрость.

Потом перевела отцу ответ Мансура:

– Принц говорит, что отправит судно с водой немедленно.

– Не называй его принцем. Он грязный ничтожный мятежник, и Заян скормит его акулам. А вода, которую он пошлет, наверно, наполовину верблюжья моча.

Верити даже не моргнула от отцовского выбора слов. Очевидно, она к этому привыкла. Она повернулась к Мансуру.

– Конечно, эфенди, вода будет свежей и пресной? Вы ведь не пошлете нам верблюжью мочу? – спросила она, но не по-арабски, а по-английски. Проделала она это артистично: тон был таким ровным, а зеленые глаза глядели так откровенно, что Мансур выдал бы себя, если бы не был готов. Однако его так ошеломил выбор слов, совершенно не подходящих женщине, что он с трудом сохранил вежливое нейтральное выражение лица. И лишь вопросительно склонил голову.

– Отец благодарит вас за щедрость, – перешла она на арабский, проведя это испытание его лингвистических возможностей.

– Вы почетные гости, – ответил Мансур.

– Он не говорит по-английски, – повернулась Верити к отцу.

– Узнай, что нужно этому парню. Эти дэвэдэ – скользкие угри.

Министр иностранных дел недавно изобрел это сокращение от выражения «достойный восточный джентльмен», и новый слегка оскорбительный термин был сразу принят в компании.

– Мой отец спрашивает о здоровье вашего отца.

Верити искусно уклонялась от использования запретного слова «калиф».

– Калиф благословен здоровьем и силой десяти обычных людей, – подчеркнул Мансур титул отца. Он наслаждался этим соревнованием умов. – Он истинное воплощение королевской крови Омана.

– Что он говорит? – спросил сэр Гай.

– Пробует заставить меня признать его отца новым правителем.

Верити улыбнулась и кивнула.

– Дай ему верный ответ.

– Мой отец надеется, что ваш отец насладится еще сотней лет доброго здравия, в сиянии Божьего благословения, и что его совесть всегда будет вести его по тропе верности и чести.

– Калиф, мой отец, желает вашему отцу сто сильных и благородных сыновей и чтобы все его дочери были так же прекрасны и умны, как та, что стоит передо мною.

Это было грубо и граничило с оскорблением, хотя, конечно, как принц, Мансур имел право на такие вольности. Он увидел, что в зеленых глазах промелькнула тень раздражения.

«Ага! – подумал он без торжествующей улыбки. – Я первым пустил кровь».

Но ее ответ оказался быстрым и точным:

– Пусть все сыновья вашего отца будут благословлены таким же уважением к женщинам и учтивостью к ним, – ответила она, – даже если от природы им это чуждо.

– В чем дело? – спросил сэр Гай.

– Он выражает заботу о твоем здоровье.

– Узнай, когда отец этого мошенника меня примет. И предупреди, что я не потерплю больше отговорок.

– Мой отец спрашивает, когда он сможет лично приветствовать вашего великого отца.

– Калиф приветствует такое намерение. У него также появится возможность спросить, как дочь генерального консула научилась столь сладкозвучно изъясняться на языке пророка.

Верити едва сдержала улыбку. Такой красавчик! Даже его оскорбления возбуждают, а его манеры так обаятельны, что на него невозможно сердиться. Простой ответ на вопрос Мансура заключался в том, что с самого раннего детства, когда ее отец был консулом на Занзибаре, Верити зачаровывало все связанное с Востоком. Она научилась любить арабский язык с его поэтичным, выразительным словарем. Однако впервые она испытывала тягу к восточному мужчине.

– Если ваш почтенный отец примет меня и моего отца, я с удовольствием отвечу на его вопрос, заданный лично, а не через одного из его детей.

Мансур поклонился, чтобы скрыть чувства, которые пробудил в нем этот ответный удар. Он не улыбнулся, но глаза его сверкнули, когда он достал из рукава и протянул письмо.

– Прочти! – приказал Гай, и Верити перевела письмо отцу, выслушала его ответ и снова повернулась к Мансуру. Оставив женскую скромность, она посмотрела прямо ему в глаза.

– Генеральный консул желает, чтобы на встрече присутствовали члены совета.

– Калиф с радостью удовлетворит эту просьбу. Он высоко ценит своих советников.

– Сколько времени потребуется, чтобы организовать встречу? – спросила Верити.

Мансур на мгновение задумался.

– Три дня. Калиф почтет за честь, если вы присоединитесь к его поездке в пустыню для соколиной охоты на дроф.

Верити повернулась к сэру Гаю.

– Предводитель мятежников хочет, чтобы ты бродил с ним по пустыне. Я не уверена, что ты будешь в безопасности.

– Для этого нового молодчика будет безумием пытаться применить ко мне насилие. – Сэр Гай покачал головой. – На самом деле он ищет возможности поговорить со мной наедине и заручиться моей поддержкой. Можно не сомневаться, что его дворец – шпионское гнездо и клубок интриг. А в пустыне я смогу узнать у него что-нибудь полезное для меня. Скажи, что я поеду.

Мансур выслушал ее вежливый перевод, как будто не понял ни слова из сказанного сэром Гаем. Потом коснулся губ.

– Я лично устрою все так, чтобы это соответствовало важности случая. Утром я пришлю лодку за вашими вещами. Все это будет отправлено в пустыню и там будет ждать вашего приезда.

– Это приемлемо, – перевела Верити ответ сэра Гая.

– Вы оказываете нам честь. Жду с нетерпением дня, когда снова увижу ваше лицо, – сказал Мансур, – как долго бежавший кабан жаждет холодной воды.

И он попятился, сделав грациозный жест прощания.

– Ты раскраснелась. – Сэр Гай проявил некоторую заботу о дочери. – У тебя жар. Твоя мать тоже изнурена.

– Я совершенно здорова. Благодарю за заботу, отец, – спокойно ответила Верити Кортни. Она, гордившаяся своим хладнокровием даже в самых трудных обстоятельствах, находила свои нынешние чувства весьма смущающими.

Когда принц спускался в лодку, она не хотела смотреть ему вслед. Но и оставить отца одного у борта не могла.

Мансур посмотрел вверх, на нее, так неожиданно, что она не могла бы отвести взгляд без того, чтобы не выглядеть виноватой. Она вызывающе посмотрела ему в глаза, но тут парус фелуки поймал ветер, он развернулся и отрезал их друг от друга.

У Верити от гнева захватило дух, но одновременно она почувствовала радостное волнение. «Я не безмозглая жеманница. И не восточная гурия, не игрушка, с которой он мог бы позабавиться. Я англичанка и буду требовать, чтобы со мной так и обращались», – решила она молча, потом повернулась к отцу и перевела дух, прежде чем сказать:

– Я, наверно, останусь с мамой, пока ты будешь вести переговоры с мятежниками. Она действительно плохо себя чувствует. Переводчиком у тебя может быть капитан Корниш.

Она не позволит, чтобы над ней насмехались эти танцующие зеленые глаза и загадочная улыбка.

– Не говори глупости, девочка. Корниш не знает, как спросить, который час. Ты мне нужна. Едем вместе, и никаких споров.

Его настойчивость одновременно раздражала и радовала Верити. «По крайней мере будет возможность еще раз схватиться с этим красивым принцем. Посмотрим, у кого язык острее», – подумала она.

На третье утро еще до рассвета баржа калифа перевезла гостей к дворцовому причалу, где их ждал Мансур с охраной – множеством вооруженных всадников. После очередного длительного обмена комплиментами он отвел сэра Гая к арабскому жеребцу под блестящей черной попоной. Для Верити конюхи подвели гнедую кобылу. Кобыла казалась послушной, хотя ее ноги и широкая грудь говорили о резвости и выносливости. Верити села на нее с легкостью и изяществом опытной наездницы. Когда они проезжали городские ворота, было еще темно, и сопровождающие зажгли факелы. Мансур держался рядом с сэром Гаем в элегантном английском охотничьем костюме; Верити ехала слева от отца.

На ней было интригующее сочетание английского и восточного охотничьих костюмов. Шелковый цилиндр удерживал на месте длинный синий шарф, свободные концы которого были переброшены через плечо. Голубое верхнее платье спускалось ниже колен; подол его был подобран, давая девушке свободу движений и в то же время оберегая скромность. Под ним – свободные хлопчатобумажные штаны и мягкие сапоги по колено. Мансур подобрал для нее украшенное самоцветами седло с высокими передней и задней луками. На причале она холодно поздоровалась с ним и едва взглянула, продолжая оживленно разговаривать с отцом. Не участвуя в их разговоре, Мансур смог открыто ее разглядывать. Она принадлежала к числу тех редких англичанок, которые расцветают в тропиках. Она не падает духом, не подвержена потнице, остается хладнокровной и уравновешенной. Даже костюм, который на другой мог бы показаться нелепым или безвкусным, на ней казался элегантным и изящным.

Вначале проехали через рощи финиковых пальм и возделанные поля за пределами городских стен, где при первых лучах рассвета женщины в чадрах доставали из глубоких колодцев воду и легко несли ее в кувшинах на голове. Из оросительных каналов пили стада верблюдов и прекрасных лошадей. На краю пустыни увидели лагерь кочевников, которые по призыву калифа явились ему на помощь. Люди выходили из шатров, приветствовали принца и стреляли в воздух.

Но вскоре они оказались в настоящей пустыне. Когда над дюнами занялся день, все были поражены величием открывшейся картины. Облака взвешенной в воздухе тончайшей пыли отражали лучи солнца и зажгли огнем небо на востоке. Верити отвернулась, глядя на это небесное великолепие, но остро чувствовала, что принц наблюдает за ней. Однако его назойливость больше ее не раздражала. Сама того не желая, она находила его внимание забавным, хотя решила никак не подбадривать его.

С барханов навстречу им двигался большой отряд всадников во главе с охотниками. Их лошади были ярко разукрашены золотым и синим – цветами халифата, на запястьях всадников сидели соколы в колпачках. За ними двигались музыканты с лютнями, рогами и большими барабанами, подвешенными с обеих сторон к седлам, еще дальше конюхи, ведущие запасных лошадей, подносчики воды и другие служители. Криками и выстрелами, ревом труб и рогов приветствовали они генерального консула и выстроились за отрядом принца.

Через несколько часов быстрой езды Мансур привел их на широкую сухую равнину, которая круто уходила вниз, к далекому руслу пересохшей речки. Но на утесах виднелись нагромождения массивных каменных глыб. Когда подъехали ближе, Верити поняла, что это остатки древнего города, который стоял над долиной, охраняя давно забытые торговые пути.

– Что это за развалины? – спросила Верити у Мансура, впервые за все утро обратившись непосредственно к нему.

– Мы называем их Искандерабад, город Александра. Три тысячи лет назад македонец проходил здесь. Его армия построила эту крепость.

Они ехали среди рухнувших стен и памятников, где некогда могучие армии праздновали свои победы. Теперь здесь обитали только скорпионы и ящерицы.

Однако в предыдущие дни сюда явилась толпа слуг, и во дворе, где, вероятно, когда-то восседал завоеватель мира, разбили охотничий лагерь, установили сотню разноцветных шатров, снабдив их всей роскошью и удобствами царского дворца. Слуги тоже встречали гостей и лили из золотых кувшинов ароматную воду, чтобы прибывшие могли смыть пыль долгой поездки и освежиться.

Потом Мансур повел их в самый большой и величественный шатер. Войдя, Верити увидела, что стены увешаны вышитыми золотыми и синими шелками, а пол покрыт коврами и грудами подушек.

Калиф и его советники встали им навстречу. Переводческое мастерство Верити подверг испытанию обмен комплиментами и пожеланиями добра. Тем не менее она воспользовалась возможностью рассмотреть калифа аль-Салила.

Как и сын, он рыжеволос и красив, но на его лице оставили глубокие отметины заботы и горести, а серебряные пряди в бороде он не закрашивал хной. И было в нем что-то еще, такое, чего Верити не могла понять. Глядя ему в глаза, она испытывала странное ощущение. Может, потому, что на него так сильно похож принц Мансур? Она решила: нет. Тут нечто большее. Это тревожащее впечатление усиливало чувство, будто что-то странное происходит между ее отцом и аль-Салилом. Они смотрели друг на друга не так, как впервые встретившиеся незнакомцы. Между ними возникло хрупкое напряжение. Словно в воздухе, насыщенном влагой, собирались грозовые тучи, и в любое мгновение могла сверкнуть молния.

Аль-Салил провел ее отца в центр шатра и усадил на груду подушек. Сам сел рядом. Слуги принесли приправленный анисовым семенем щербет на золотых подносах; все угостились также засахаренными финиками и гранатами.

Шелковые занавеси не пропускали в шатер зной пустыни. Началась вежливая беседа. Царские повара подали полуденную еду. Дориан предлагал сэру Гаю лучшие кусочки с серебряных блюд, на которых были горой навалены рис с шафраном, нежная телятина, жареная рыба; потом взмахом руки приказал подать оставшееся свите, рядами сидевшей за пределами шатра.

После этого начался серьезный разговор. Сэр Гай кивком подозвал Верити и велел ей сесть между собой и аль-Салилом. Когда солнце поднялось в зенит и весь окружающий мир погрузился в жару, они продолжали негромко разговаривать. Сэр Гай предупредил аль-Салила, что создаваемый им союз племен пустыни очень непрочен.

– Заян аль-Дин обеспечил себе поддержку Блистательной Порты в Константинополе. На Занзибаре уже стоят двадцать тысяч турецких солдат, и как только муссон переменится, корабли доставят их сюда.

– А как Английская компания? Окажет поддержку Заяну? – спросил аль-Салил.

– Компания еще не приняла окончательного решения, – ответил сэр Гай. – Как вы, вероятно, знаете, губернатор Бомбея ждет моих рекомендаций.

Он мог бы использовать слово «приказ», а не «рекомендации»: аль-Салил и все его советники не сомневались, в чьих руках власть.

Верити была так занята своими обязанностями переводчицы, что Мансур снова получил возможность внимательно ее разглядывать. Он впервые почувствовал какие-то непонятные глубины и подводные течения между девушкой и ее отцом. «Неужели она его боится?» – подумал Мансур. Он подозревал здесь что-то темное, леденящее душу.

Они проговорили всю жару. Дориан слушал, кивал и делал вид, что на него действует логика сэра Гая. На самом деле он вдумывался в подтекст цветистых фраз, которые переводила Верити. И постепенно начал понимать, как его сводному брату удалось добиться такой власти и влияния.

«Он подобен змее, он постоянно извивается и изворачивается, и ты всегда чувствуешь в нем яд», – думал Дориан.

В конце разговора он мудро кивнул и сказал:

– Все, что вы говорите, – правда. Я могу только молить Бога, чтобы ваша мудрость и милосердный интерес к тяжелому положению Омана привели всех нас к справедливому и длительному согласию. Прежде чем мы пойдем дальше, хочу выразить вашему превосходительству глубокую благодарность от себя лично и от всего моего народа. И надеюсь продемонстрировать эту благодарность более существенным образом, нежели просто на словах.

Он увидел в глазах брата алчный блеск.

– Я здесь не ради материального вознаграждения, – ответил сэр Гай, – но в нашей стране говорят, что всякий труд должен вознаграждаться.

– Мы здесь, в нашей стране, хорошо понимаем это выражение, – ответил Дориан. – Но жара спала. У нас будет возможность еще поговорить завтра. Сейчас можно начинать соколиную охоту.

Отряд охотников с соколами, сто всадников на сильных лошадях, покинул Искандерабад и двинулся по краю утеса, который выходил на пересохшее русло реки в сотнях футов внизу. Закатное солнце отбрасывало таинственные голубые тени в великолепном хаосе рухнувших стен, утесов и извилистых вади.

– Почему Александр выбрал для постройки города такое дикое, пустынное место? – вслух удивилась Верити.

– Три тысячи лет назад здесь протекала могучая река, и вся ее долина была зеленым садом, – ответил Мансур.

– Печально думать, что так мало осталось от великого дела. Александр столько строил, и все это за время жизни одного поколения разрушили недостойные, унаследовавшие это от него.

– Даже могила Искандера потеряна.

Постепенно Мансур вовлек ее в разговор, и девушка ослабила защиту и с готовностью отвечала ему. Он обрадовался, поняв, что она разделяет его интерес к истории, но в ходе разговора обнаружил, что она хорошо образована и знает больше, чем он. И предпочел слушать, не высказывая своего мнения. Он наслаждался ее голосом и мастерским владением арабским языком.

На протяжении предшествующих дней охотники прочесали пустыню и теперь смогли привести принца туда, где встреча с добычей была наиболее вероятна. Это была широкая ровная равнина, покрытая редкими зарослями соляных кустов. Она тянулась на сколько хватает глаз. Жара спала, и воздух был чист и прозрачен, как горный ручей. Верити чувствовала себя живой и полной жизни. Но в то же время она испытывала беспокойство, как будто ждала чего-то необычного, чего-то такого, что изменит всю ее жизнь.

Неожиданно аль-Салил приказал пустить лошадей галопом. Протрубили рога. Все двинулись вперед, как кавалерийский эскадрон. Копыта застучали по пропеченному солнцем песку, и ветер запел в ушах Верити. Ее кобыла бежала легко, словно летела, и девушка рассмеялась. Она взглянула на ехавшего рядом Мансура, и они засмеялись оба просто потому, что были молоды и радовались жизни.

Неожиданно рога снова протрубили. Всадники возбужденно закричали. Грохот копыт поднял впереди из зарослей соляных кустов пару дроф. Птицы бежали, вытянув шеи, низко наклонив к земле головы – крупные, крупнее дикого гуся. И хотя оперение у них было горчично-коричневое, синее и красное, оно сливалось с расцветкой местности и потому птицы казались нереальными и нематериальными, как призраки.

При звуках рога всадники остановились. Лошади под ними гарцевали, кружили и грызли удила, им не терпелось продолжить бег, но они сохраняли строй, а аль-Салил тем временем выехал вперед с соколом на запястье. Это был пустынный сокол, самый красивый и свирепый из всех соколов.

В свое недолгое пребывание в Омане Дориан полюбил эту птицу. Это был самец, прекрасный представитель своего вида. Его звали Хамсин – злой ветер пустыни.

Всадники остановились, и потому дрофы не взлетели. Они снова скрылись в зарослях. Должно быть, прижались к земле, вытянув шеи, неподвижные, как камень; защитная пустынная окраска делала их невидимыми для всадников.

Аль-Салил медленно повел лошадь к тому островку растительности, где птиц видели в последний раз. Зрителей охватывало все более сильное возбуждение. Хотя Верити не разделяла страсти подлинных соколятников, она обнаружила, что у нее перехватывает дыхание, а рука, которой она держит узду, слегка дрожит. Она искоса взглянула на Мансура: на его лице читался восторг. И впервые девушка почувствовала себя его единомышленницей.

Неожиданно послышался резкий хриплый крик, и из-под копыт лошади аль-Салила в воздух взмыла большая птица. Верити поразилась тому, как стремительно и сильно дрофа поднималась. В тишине был отчетливо слышен свист ее крыльев. Они, размахом в разведенные руки человека, притупленные на концах, мощно несли птицу в воздухе.

Когда калиф снял колпачок с великолепной свирепой головы пустынного сокола, зрители негромко запели. Сокол мигнул желтыми глазами и посмотрел в небо. Барабанщики начали медленно бить, звук пролетел над равниной, возбуждая зрителей и сокола.

– Хамсин! Хамсин! – напевали они. Сокол увидел четкие очертания дрофы на голубом небе и забился в путах, удерживавших его лапки. На мгновение он повис головой вниз, забил крыльями, пытаясь освободиться. Калиф высоко поднял его, снял путы и подбросил в воздух.

На быстрых острых крыльях сокол поднимался в небо все выше, кружа в воздухе. Его голова чуть поворачивалась из стороны в сторону: он следил за большой птицей, хлопавшей крыльями на равнине под ним. Барабанщик ускорил ритм, и зрители громче закричали:

– Хамсин! Хамсин!

Сокол достиг высшей точки подъема, превратившись в черную соринку на фоне стальной голубизны; он поднялся гораздо выше своей массивной добычи. Неожиданно он сложил крылья и, как стрела, полетел к земле. Барабанщик забил лихорадочно, и потом резко оборвал дробь.

В тишине все услышали ветер, свистящий в крыльях; движения сокола были такими быстрыми, что глаз не успевал за ними. Он ударил дрофу со звуком, с каким сталкиваются рога дерущихся самцов-оленей. Дрофа словно взорвалась облаком перьев, которые унес ветер.

Торжествующий крик вырвался у ста человек. Верити поняла, что тяжело дышит, как будто только что поднялась на поверхность после нырка в глубины моря.

Аль-Салил подобрал сокола, начал кормить печенью дрофы и гладил его по голове, пока тот глотал. Потом попросил принести другую птицу. Посадив сокола на запястье, он с сэром Гаем поехал впереди своих советников. Из-за охотничьей страсти, которая охватила всех, было не до переговоров. Верити больше не была нужна как переводчица и задержалась с Мансуром. Он незаметно замедлил шаг своей лошади, и девушка поехала рядом с ним. Разговор так увлек их, что они не заметили, что все больше отстают от свиты калифа.

За время разговора вражда между ними исчезла, и обоих приятно волновала близость друг друга. Когда Верити смеялась, ее пленительный смех радовал Мансура, а ее приятные, но строгие черты оживлялись и становились прекрасными.

Постепенно они забыли о многочисленной свите и оказались один на один среди этого множества. Их вернул к реальности далекий крик и грохот боевых барабанов. Мансур приподнялся в стременах и удивленно воскликнул:

– Смотрите! Вы видели?

Вокруг кричали люди, гремели рога, лихорадочно били барабаны.

– В чем дело? Что случилось?

Перемена его настроения оказалась заразительной, и Верити еще ближе подъехала к Мансуру. И тут увидела, что вызвало этот переполох. На далеком противоположном склоне долины бешеным галопом скакал отряд всадников во главе с аль-Салилом. Охотясь на дроф, они подняли гораздо более опасную дичь.

– Львы! – воскликнул Мансур. – Не менее десяти, а то и больше! Поедем, держитесь за мной. Нельзя пропустить эту потеху.

Верити пришпорила кобылу, чтобы держаться с ним рядом, и они поскакали по своей стороне долины.

Прайд, который гнали перед собой аль-Салил и охотники, казался стремительными коричневыми тенями; они метались в зарослях, то выскакивая из перерезавших пустыню вади с крутыми стенами, то снова в них исчезая.

Калиф передал своего сокола одному из охотников, после чего он и вся его свита взяли копья у копьеносцев. Они гнались за прайдом, их далекие крики звучали еле слышно. Аль-Салил наклонился в седле и ударил копьем одну из теней. Раздался рев, полный боли и ярости. Верити видела, как лев от удара копья перевернулся и с ревом покатился в облаке пыли. Аль-Салил привычным движением опытного воина высвободил оружие и поскакал за следующей жертвой, оставив рычащего раненого льва. Из пасти зверя текла легочная кровь. Ехавшие сзади всадники снова и снова били льва копьями.

Потом охотники добрались до другого льва, третьего, и все превратилось в путаницу летящих лошадей и убегающих желтых кошек. Попадая в цель, охотники каждый раз кричали. Лошади под ними ржали, доведенные до безумия запахом львиной крови и ревом раненых зверей. Гремели рога, били барабаны, всю картину окутывали тучи пыли.

Мансур выхватил у ехавшего за ним оруженосца копье и поскакал вслед за отцом. Верити погнала лошадь за ним, но охота переместилась за гребень, прежде чем они их догнали.

Они миновали две израненные львиные туши, лежавшие в зарослях соляных кустов. Лошади сторонились наводящего ужас запаха. К тому времени как молодые люди добрались до вершины и посмотрели вниз, охота далеко рассредоточилась по равнине. Почти в миле от себя они отчетливо различали фигуру аль-Салила в развевающемся белом одеянии. Он возглавлял охоту, но львиного прайда больше не было видно. Львы, как дым, растаяли в коричневых просторах пустыни.

– Поздно, – пожаловался Мансур и натянул повод. – Они убежали от нас. Если постараемся их догнать, только зря утомим лошадей.

– О великий! – Взволнованная Верити даже не заметила, что использовала его титул. – Я видела, как один из львов повернул в сторону на вершине. – Она показала влево. – Он как будто побежал назад к реке.

– В таком случае едем, миледи. – Мансур повернул жеребца обратно. – Покажите, где вы его видели.

Она повела его вдоль вершины гребня, потом двинулась под углом к горизонту. Спустя четверть мили они потеряли из виду остальную свиту и скакали по дикой местности одни. Оба по-прежнему были взбудоражены и смеялись без всякой причины. Шляпа слетела с головы Верити, а когда Мансур хотел повернуть за ней, девушка сказала:

– Оставьте. Найдем на обратном пути. – Она подбросила в воздух голубой шарф. – Он укажет место, когда будем возвращаться.

На скаку она распустила волосы. До сих пор они были забраны в шелковую сетку с широкими ячейками. Волосы упали на плечи густыми прядями цвета меда, и Мансур поразился их длине; они блестели, как вечернее солнце. При этом облик девушки совершенно изменился. Верити, казалось, стала дикой, свободной от условностей и ограничений общества.

Мансур держался за ней; так ему удобнее было наблюдать. В глубине души он чувствовал страстное желание. «Это моя женщина. Ее я так долго ждал». Думая об этом, он уловил перед бегущей лошадью легкое движение. Это мог быть взмах крыльев перелетающей в кустах птицы, но Мансур сразу понял, что это не так.

Он сосредоточил внимание, и перед ним открылась вся картина. Лев – внимание юноши привлекло движение хвоста. Лев лежал в мелкой расщелине прямо на пути Верити. Он прижался к земле, которая была того же светло-коричневого цвета, что и его шкура. Уши плотно прижались к черепу, и лев походил на чудовищную змею, свернувшуюся перед броском. Глаза его неумолимо блестели золотом. На тонких черных губах выступила кровавая пена, высоко в плече торчало копье, пробившее легкое.

– Верити! – закричал Мансур. – Он прямо перед тобой! Ради Бога, поверни назад!

Она оглянулась, в ее зеленых глазах было удивление. Мансур не сознавал, что кричит по-английски. Возможно, эта смена языков так поразила девушку, что она не вдумалась в смысл слов. Верити не сделала попытки остановить лошадь и продолжала скакать к присевшему льву.

Мансур послал лошадь вперед во весь опор, но он слишком отстал, чтобы догнать Верити вовремя. В последнее мгновение кобыла почувствовала присутствие льва и резко свернула в сторону. Верити едва не выбросило из седла, но она ухватилась за луку и не упала. Однако с седла сползла, и одна ее нога выскочила из стремени. Упав на шею лошади, девушка обеими руками уцепилась за нее. Кобыла, чуя запах льва, резко мотнула головой и вырвала узду из рук Верити. Она больше не подчинялась всаднице.

Лев прыгнул на кобылу сбоку. Он глухо рычал, и с его губ слетала кровавая пена. Кобыла повернула назад, Верити отбросило в сторону, ее нога застряла в стремени и она повисла. Лев прыгнул, вытянув передние лапы, выпустив когти – большие желтые крюки, способные распороть кожу и плоть до самой кости.

Он ударил кобылу с такой силой, что она присела на задних ногах, но лев уже вонзил в нее клыки. Кобыла пронзительно заржала от страха и боли и начала отбиваться задними ногами. Верити зажало между двумя телами, и ее отчаянные крики терзали Мансуру нервы. Девушка кричала как смертельно раненная.

Жеребец Мансура несся галопом. Мансур держал копье наперевес и коленями управлял лошадью, меняя угол нападения; блестящий наконечник копья дрожал перед ним, как серебряное насекомое. Лев навалился на спину кобылы, он держал ее мощными передними лапами, а она пыталась вырваться и лягалась. Лев ревел, кобыла ржала, и их голоса сливались в непрерывный шум. На боках льва проступало переплетение мышц, под кожей отчетливо виднелись очертания ребер. Мансур нацелил копье в место сразу под напряженным плечом. И попал. Сталь вошла в плоть под нажимом всей тяжести бегущего жеребца. Погрузилась почти без усилий, копье только дрогнуло, наткнувшись на кость. Зверь в агонии выгнул спину, и древко копья сломалось, как тростинка. Кобыла вырвалась из когтей и ускакала в сторону; по ее боку текла кровь. Лев, дергаясь, покатился в кусты.

Верити свисала с кобылы, цепляясь за ее шею, по-прежнему застряв одной ногой в стремени. Если бы она сорвалась, ее сбросило бы на землю и кобыла потащила бы ее за собой. Голова девушки ударялась бы о камни, пока череп не лопнул бы, как яичная скорлупа. Она больше не могла тратить дыхание на крики. Изо всех сил цеплялась она за понесшую кобылу.

Несмотря на кровавые раны на крупе, кобыла бежала быстро. Она обезумела от ужаса, глаза закатились так, что стало видно красное основание глазных яблок, серебряные нити слюны свисали из открытой пасти. Верити пыталась сесть в седло, но ее усилия привели лишь к тому, что кобыла побежала быстрее. В своем ужасе она словно обрела новые силы.

Мансур отбросил сломанное древко и закричал на жеребца, забил ногами по вздымающимся бокам, по шее – свободным концом узды, но не мог догнать кобылу. Они скакали вниз по склону, и кобыла повернула к древнему руслу реки. Мансур гнал жеребца за ней.

Они проскакали полмили, но расстояние между лошадьми не менялось, пока не начали сказываться ужасные раны кобылы. Ее шаг едва заметно сократился, и задние копыта ступали не прямо.

– Держись крепче, Верити! – подбадривал девушку Мансур. – Я догоняю. Не сдавайся!

Тут он увидел прямо перед кобылой край пропасти и заглянул вперед: там, на двести метров ниже, – каменное дно ущелья. Мрачное отчаяние охватило Мансура: он представил себе, как кобыла и девушка падают в пропасть и разбиваются внизу о камни.

С яростной решительностью в сердце он загонял жеребца. Кобыла заметно слабела, и расстояние между ними сокращалось, но медленно. В последнее мгновение кобыла увидела открывшуюся перед ней пропасть и хотела повернуть, но ее передние ноги ударились о мягкую землю, и почва под ней поползла. Она встала на дыбы, дрожа в дикой панике, и начала падать.

В этот миг Мансур соскочил с жеребца и на самом краю пропасти ухватил Верити за лодыжку. Он едва сам не упал в бездну, но тут кожаный ремень, удерживавший ногу Верити, лопнул, и нога освободилась. Вес девушки продолжал тащить Мансура вперед, но он держался изо всех сил. Кобыла упала из-под Верити, пролетела пятьдесят футов, прежде чем удариться о стену утеса, и с испуганным ржанием отскочила в пустоту.

Верити раскачивалась, как маятник, вися на одной ноге, которую Мансур сжимал правой рукой. Подол платья упал ей на голову, но девушка не решалась шевельнуться, понимая, что может вырваться из непрочной хватки молодого человека. Она слышала над собой его хриплое дыхание, но не смела поднять голову. Потом она услышала его голос:

– Спокойно. Я тебя вытащу.

Голос звучал напряженно от усилий.

Даже в своем ужасном положении она обратила внимание, что он по-прежнему говорит по-английски. Этот голос без всякого акцента, голос родины, сладко прозвучал в ее ушах. «Если я умру, пусть это будет последний услышанный мною звук», – подумала она, но, не доверяя собственному голосу, ничего не ответила. Верити посмотрела в головокружительную пропасть, на дно долины далеко под собой. Голова у нее закружилась, но она висела неподвижно и чувствовала, как его жесткие пальцы впиваются в ее ногу сквозь мягкую кожу ботинок. Мансур наверху хрипел от усилий, он подтянул девушку на несколько дюймов, и грубый камень стены оцарапал ей лодыжку.

Не оглядываясь, Мансур одной ногой пытался нащупать опору и нашел узкую расселину в камне. Глубоко просунув колено и бедро в эту щель, Мансур смог высвободить левую руку, которой цеплялся за ненадежный край пропасти. Опустив левую руку, он сомкнул обе руки на лодыжке Верити.

– Я держу тебя обеими руками. – Голос его от усилий звучал хрипло. – Смелей, девушка!

И добавил старинный морской призыв, чтобы поддержать и ее и себя.

Ей хотелось крикнуть, чтобы он перестал нести этот детский вздор и вложил все силы в попытку поднять ее. Она понимала, что самое трудное впереди – когда ее придется поднимать из-за края пропасти. Мансур снова потянул, и она опять немного поднялась. Наступила пауза. Она чувствовала, что он пытается закрепить свое положение, виляя бедрами, отползает назад, пытается втиснуть в щель и вторую ногу. Из нового положения он снова потянул, и она снова поднялась.

– Бог воздаст тебе за это, – прошептала она тихо, так, чтобы только он мог услышать, и он снова потянул с такой силой, что ей показалось – нога вырвется из сустава в бедре.

– Почти все, Верити, – сказал он и снова потянул, но на этот раз она не подвинулась. В щели крутой скалы укоренился небольшой куст. И теперь его ветви вцепились в ее штаны. Мансур потянул снова, но не смог сдвинуть ее с места. Крепкие ветви держали прочно.

– Не могу тебя сдвинуть, – прохрипел Мансур. – Что-то держит.

– Это куст, в нем застряла нога, – прошептала она.

– Попробуй дотянуться, – приказал он.

– Держи, – ответила она и изогнулась в талии, вытянув одну руку вниз. Она почувствовала под пальцами ветки и попробовала схватить их.

– Поймала? – спросил он.

– Да! – Но ее хватка была непрочной, и держалась она только одной рукой. Тут Верити похолодела: она почувствовала, как соскальзывает с ноги ботинок, за который Мансур ее держит.

– Ботинок соскальзывает! – всхлипнула она.

– Дай вторую руку, – тяжело выдохнул он. Прежде чем Верити сумела отказаться, она почувствовала, что Мансур разжал одну руку и та скользнула по ее боку. Нога еще дальше выскользнула из мягкой кожи ботинка.

– Руку! – молил он. Пальцы его двигались по бедру девушки к тому месту, где ее держал куст. Она чувствовала, как нога все больше выходит из ботинка.

– Ботинки слезают! Я упаду!

– Руку! Ради любви Господа, дай мне руку!

Верити подняла руку, и их пальцы встретились. Второй рукой она по-прежнему держала куст. Мансур левой рукой продолжал сжимать ее лодыжку, но правая рука держала ее руку. Верити изогнулась, вися на двух руках и одной ноге, и увидела над собой багровое, набрякшее лицо Мансура. Борода его потемнела, промокнув от пота. Пот капал на ее поднятое лицо. Оба не смели пошевелиться.

– Что мне делать? – спросила она, но прежде чем он смог ответить, вопрос был решен за них. Ботинок соскользнул с ноги. Нижняя часть тела девушки опустилась и повернулась. Теперь она висела руками вверх, ногами вниз. Хотя рывок высвободил ее бедро, она продолжала правой рукой цепляться за куст.

Молодые люди были мокры от пота. Пальцы Верити начали выскальзывать из руки Мансура.

– Не могу, – выдохнула она.

– Куст, – сказал он. – Не выпускай куст.

Хотя он так сильно сжимал ее пальцы, что они могли сломаться, руки их все-таки разъединились и Верити начала сползать вниз, пока ее падение не остановил куст. Он затрещал и согнулся под ее тяжестью.

– Он меня не удержит! – закричала она.

– Я не могу до тебя дотянуться.

Мансур шарил обеими руками, а она протянула вверх свободную руку, но он все равно до нее не доставал.

– Подтянись! Ты должна подтянуться, чтобы я достал до тебя, – хрипел он. От отчаяния в ее сердце начали слабеть мышцы. Верити знала: все кончено. Он увидел отчаяние в ее глазах, заметил, как она разжимает пальцы, держащиеся за куст. Она сдавалась.

Он зарычал на нее, пытаясь встряхнуть, чтобы она предприняла последнее усилие.

– Подтягивайся, неженка! Будь проклята твоя лиловая печень!

Оскорбления подействовали на Верити, и гнев придал сил для новой попытки. Но она знала, что это бесполезно. Если даже она дотянется до Мансура, их скользкие от пота руки не удержатся вместе. Верити потянулась к ветке и ухватилась за нее, но куст под ее тяжестью начинал трещать у основания.

– Я падаю! – всхлипнула она.

– Нет, черт побери, нет!

Но куст не выдержал. Верити начала падать, но неожиданно что-то ухватило ее за обе руки и удержало. Ее падение прервалось с такой силой, что ей показалось, будто руки вышли из плечевых суставов.

Последнее усилие сделал Мансур. Высвободив ноги из трещины, которая его держала, он бросился вперед, через край утеса. Вытянув во всю длину тело и руки, он достал до девушки.

Теперь он висел головой вниз и удерживался в трещине только концами пальцев ног. Нужно было поднять Верити до того, как она снова выскользнет у него из пальцев. Упираясь локтями в каменную стену, он начал медленно вытягивать ее, пока они не оказались лицом к лицу. Его лицо было напряжено и перекошено от усилий, к тому же кровь прилила к свешенной голове.

– Я не могу поднять тебя выше, – выдохнул он. Их губы почти соприкасались. – Поднимайся по моему телу. Используй меня как лестницу.

Она пропустила одну руку через его руки, согнула локоть и оперлась на его локоть. У Мансура освободилась одна рука. Он опустил ее, ухватил Верити за кожаный пояс и немного подтянул вверх. Она схватилась за пряжку его пояса, и они стали тянуть вместе. Он опустился еще ниже и захватил рукой ее штаны сзади. Она закинула руку между его ног, и они снова потянули. Теперь ее лицо оказалось на уровне его талии, и она могла заглянуть за край утеса. Он опять опустил руки, соединил их и сделал стремя для ее босой ноги. С этой поддержкой Верити смогла подтянуться и перебраться через край.

Мгновение Верити лежала, вытянувшись, на краю, но тут же повернулась назад.

– Можешь подняться? – отдуваясь, спросила она.

Он висел, вытянувшись, не в силах подтянуться и подняться наверх.

Мансур так устал, что с трудом мог говорить.

– Приведи лошадь, – прохрипел он. – Привяжи веревку к седлу. Лошадь меня вытащит.

Она оглянулась и увидела жеребца в четверти мили, он бежал – уходил обратно по долине.

– Твоя лошадь убежала.

Мансур откинулся и попытался найти лучшую опору в стене, но та была гладкой. Пальцы его ног с легким шорохом заскользили по поверхности камня. Он на дюйм соскользнул по стене вниз. Потом его нога снова нашла опору. Верити застыла от ужаса. Мансур держался только на кончиках пальцев ног. Она обеими руками ухватила его за лодыжку, понимая, что это бесполезно. Ей ни за что не выдержать вес такого крупного мужчины. Пытаясь взяться покрепче, она видела, как его нога снова скользнула, потом потеряла опору. Он беспрепятственно заскользил вниз, и ее рука, державшая Мансура за лодыжку, разжалась.

Он закричал, переваливаясь через край, и Верити вытянулась на камне плашмя и заглянула вниз, ожидая, что увидит, как он в развевающемся одеянии падает в пропасть. И не поверила своим глазам. Край его белого одеяния уцепился за гранитный выступ наверху. Это остановило падение, и теперь Мансур, как маятник, раскачивался прямо под ней, вися над головокружительной бездной. Верити протянула руку вниз, пытаясь достать до него.

– Дай руку! – крикнула она. Она страшно ослабла от собственных попыток спастись, и ее руки дрожали.

– Ты меня не удержишь.

Он смотрел на нее снизу, и в его глазах не было страха.

Это глубоко тронуло ее.

– Позволь мне попробовать, – взмолилась она.

– Нет, – ответил он. – Упадет один из нас, а не оба.

– Пожалуйста, – прошептала она. Край одеяния Мансура с резким треском начал рваться. – Я не перенесу, если ты умрешь из-за меня!

– Оно того стоило, – негромко ответил он, и Верити почувствовала, что у нее разрывается сердце. Она всхлипнула и оглянулась. И тут в ней вновь ожила надежда. Отодвинувшись от края, девушка прочно втиснулась в расселину в камне. Схватила в охапку свои густые длинные волосы, проползла вперед и свила волосы в толстый жгут, который свесился до пояса. Потом легла, плотно прижавшись к камню. Она как раз могла заглянуть за край. Волосяная веревка упала вниз.

– Хватайся за волосы, – крикнула Верити. Мансур повернул голову и посмотрел на нее снизу вверх; ее волосы легко коснулись его лица.

– У тебя есть опора? Сможешь удержать меня?

– Да, я закрепилась в расселине.

Она пыталась говорить уверенно, но подумала: «Если сорвусь, мы упадем вместе».

Мансур обернул ее волосы вокруг запястья, и в это мгновение край его одеяния с треском разорвался окончательно. Ей едва хватило времени упереться, прежде чем вся тяжесть его тела, рванув за косу, едва не оглушила ее. Голову Верити дернуло вперед, и она ударилась щекой о камень с такой силой, что лязгнули зубы. Верити чувствовала, как трещат шейные позвонки, словно ее подвесили на виселице.

Мансур провисел на ее волосах лишь несколько мгновений, которые позволили ему сориентироваться. Потом, перебирая руками, быстро, как матрос по снастям на мачту, начал подниматься на вершину. Верити невольно закричала: ей показалось, что с нее вместе с волосами срывают скальп. Но тут Мансур протиснулся мимо нее, нашел опору в камне и выбрался из пропасти.

Он мгновенно повернулся, схватил Верити на руки и оттащил от края пропасти. Прижал ее лицо к своей груди, а сам лицом прижался к ее голове, понимая, как девушке больно. Она лежала у него в объятиях и горько плакала. Он баюкал ее, как ребенка, и что-то неразборчиво бормотал – утешал и благодарил. Немного погодя Верити пошевелилась, и он подумал, что она хочет уйти из его объятий, и разжал руки, выпуская ее, но она обхватила его за шею. Прижалась к его груди, и их тела в пропитанной потом одежде словно растаяли, слились, как воск. Всхлипывания стихли, и она, не отодвигаясь, подняла лицо и посмотрела Мансуру в глаза.

– Ты спас мне жизнь, – прошептала Верити.

– А ты мне, – ответил он.

Слезы все еще текли по ее лицу, губы дрожали. Мансур поцеловал ее, и губы Верити раскрылись без сопротивления. Слезы ее оказались солеными, а у рта был вкус ароматных трав. Ее волосы рассыпались, окружив их, словно шатром. Поцелуй вышел долгий и кончился, только когда им пришлось оторваться друг от друга, чтобы перевести дух.

– Ты не араб, – прошептала она. – Ты англичанин.

– Ты меня раскусила, – ответил он, и они опять поцеловались.

Когда они оторвались друг от друга, Верити сказала:

– Но я не понимаю. Кто ты?

– Расскажу, – пообещал он, – но позже.

Он снова поискал ее губы, и она с готовностью откликнулась на его поцелуй.

Немного погодя она положила руки ему на плечи и мягко оттолкнула.

– Пожалуйста, Мансур, мы должны это прекратить. Иначе случится что-нибудь такое, что все испортит еще до начала.

– Да, но все уже началось, Верити.

– Знаю, – сказала она.

– Началось, когда я впервые увидел тебя на палубе «Арктура».

– Знаю, – снова сказала она и быстро встала. Обеими руками отвела густые волосы с лица и отбросила за плечи.

– Они идут.

Она показала на долину, по которой к ним галопом скакали всадники.

Возвращаясь в Искандерабад, аль-Салил и сэр Гай слушали рассказ Верити о едва не случившейся трагедии. Когда аль-Салил попросил у Мансура изложить его версию происшедшего, тот, естественно, ответил по-арабски, и Верити не сказала, что он владеет английским. Она переводила отцу его слова о ее смелости и изобретательности и не могла пропустить никаких преувеличений, потому что теперь знала: Мансур понимает каждое слово.

В конце ее рассказа сэр Гай сдержанно улыбнулся и кивнул Мансуру.

– Пожалуйста, скажи ему, что мы у него в долгу. – Но тут же его лицо стало мрачным. – Это ты виновата. Тебе не следовало оставаться одной в его обществе, девочка. Больше этого не случится.

И Мансур снова увидел страх в ее глазах.

Солнце село и было почти темно, когда они добрались до лагеря. Верити обнаружила, что ее шатер освещен лампами, фитили которых плавали в ароматном масле; ее одежду, доставленную с корабля, распаковали. Ей прислуживали три девушки. Когда она приготовилась к купанию, они стали из кувшинов поливать ее теплой ароматной водой, хихикая и восхищаясь белизной и красотой ее обнаженного тела.

Ужин подавали при свете звезд, и пустынный воздух стал прохладным. Все сидели на подушках скрестив ноги; негромко играли музыканты. После еды слуги подали калифу и сэру Гаю кальяны. Калиф взял кальян, а сэр Гай отказался. Он закурил длинную черную сигару, которую взял из золотой коробочки, поданной Верити. Она вежливо предложила сигару Мансуру.

– Спасибо, миледи, но мне никогда не нравился табак.

– Я с вами согласна. Мне этот запах всегда кажется крайне неприятным.

Она невольно понизила голос, хотя ее отец не понимал по-арабски.

Теперь Мансур был уверен, что она боится отца. И не только потому, что сэр Гай человек суровый и непреклонный, способный испугать кого угодно. Мансур понял, что ему придется быть очень осторожным, чтобы вызнать, что у него на уме. И когда он снова заговорил, то тоже тихо:

– В конце этой улицы – древний храм Афродиты. Луна восходит незадолго до полуночи. Хотя храм посвящен языческой богине, в лунном свете он прекрасен.

Верити никак не отозвалась на его слова: можно было подумать, что она их не расслышала. Она повернулась, чтобы перевести аль-Салилу слова сэра Гая: их отцы продолжали оживленно беседовать. Они обсуждали размеры благодарности калифа сэру Гаю за вмешательство компании и британского правительства.

– Как калиф может выказать свою благодарность? – спросил аль-Салил.

Сэр Гай деликатно намекнул, что его вполне устроят пять лакхов золотых рупий единовременно и еще один лакх ежегодно.

Калиф начинал понимать, как его брат сумел нажить такое состояние. Чтобы перевезти столько золота, потребуются два запряженных быками фургона. В сокровищнице Маската нет и десятой части такого количества, но он не сообщил сэру Гаю об этом. Напротив, сменил тему.

– Мы сможем поговорить об этом позже, ведь я надеюсь наслаждаться вашим обществом много дней. Но если завтра мы снова хотим встать до восхода солнца, следует отправиться в постель. Да посетят вас приятные сны.

Сэр Гай взял Верити за руку и в сопровождении факельщиков отвел к ее палатке. Мансур в смятении смотрел ей вслед: он не знал, приняла ли она его приглашение на свидание.

Позже, закутавшись в темный плащ, он ждал в храме Афродиты. Лунный свет через дыру в крыше падал на статую богини. Жемчужный мрамор словно светился внутренней жизнью. У Афродиты не было обеих рук: прошедшие века взяли свою дань, но фигура была изящна, а побитая голова продолжала блаженно улыбаться.

Мансур разместил своего верного боцмана с «Духа», по имени Истаф, на крыше и приказал караулить. Истаф негромко свистнул. Мансур затаил дыхание, сердце его забилось сильнее. Он встал с упавшей каменной глыбы и перешел в центр храма, чтобы она сразу увидела его и не испугалась, когда он неожиданно появится из темноты. Он увидел тусклый свет лампы, которую она несла по узкому переулку, переступая через обломки возрастом в три тысячи лет.

У входа Верити остановилась и посмотрела на него, потом поставила лампу в нишу в стене и откинула капюшон. Волосы она заплела в одну толстую косу, переброшенную через плечо, и ее лицо в лунном свете было таким же бледным, как у богини. Он сбросил с плеч плащ и пошел ей навстречу. И увидел, что лицо у нее серьезное и отчужденное.

Когда он подошел на расстояние вытянутой руки, Верити остановила его.

– Если ты меня коснешься, я сразу уйду, – сказала она. – Ты слышал выговор отца. Я больше никогда не останусь с тобой наедине.

– Да, слышал. Я понимаю сложность твоего положения, – ответил он. – И благодарен тебе за то, что ты пришла.

– То, что произошло сегодня, неправильно.

– Это я виноват, – сказал он.

– Никто не виноват. Мы были близки к смерти. Выразить свое облегчение и благодарность друг другу в таких обстоятельствах естественно. Однако я наговорила глупостей. Ты должен забыть мои слова. Мы в последний раз так встречаемся.

– Я выполню твои желания.

– Спасибо, о великий.

Мансур перешел на английский.

– Нельзя ли по крайней мере считать меня другом и называть Мансуром, а не тем титулом, который тебе так неловко произносить?

Она улыбнулась и ответила на том же языке:

– Если это твое настоящее имя. Мне кажется, что в тебе гораздо больше того, что видно снаружи, Мансур.

– Я обещал объяснить это тебе, Верити.

– Да, обещал. Поэтому я и пришла. – И добавила, словно убеждая себя: – И ни по каким другим причинам.

Она отвернулась и села на камень, такой, чтобы поместилась она одна. Жестом показала на другой камень, достаточно далеко от нее.

– Садись и устройся поудобней. Мне кажется, твой рассказ займет немало времени.

Он сел лицом к ней. Она наклонилась вперед, упираясь локтем в колено и положив подбородок на ладонь.

– Я тебя слушаю.

Мансур рассмеялся и покачал головой.

– С чего же начать? Как заставить тебя мне поверить? – Он помолчал, собираясь с мыслями. – Начну с самого неправдоподобного. Если сумею убедить тебя в этом, остальное лекарство принять будет не так трудно.

Она приглашающе наклонила голову, и он глубоко вздохнул:

– Моя английская фамилия Кортни, как и у тебя. Я твой двоюродный брат.

Верити расхохоталась.

– Ты честно меня предупредил. Но проглотить такое лекарство мне трудно. – Она сделала вид, что встает. – Вижу, что это розыгрыш и ты принимаешь меня за дурочку.

– Подожди! – взмолился он. – Выслушай меня. – Она снова села. – Ты слышала имена Томаса и Дориана Кортни?

Улыбка исчезла с ее губ, Верити молча кивнула.

– Что ты слышала?

Она ненадолго задумалась – с встревоженным лицом.

– Том Кортни был ужасным негодяем. Он брат-близнец моего отца. Он убил еще другого брата, Уильяма, и вынужден был бежать из Англии. И сгинул где-то в африканской глуши. Его могила неизвестна, и его смерть никто не оплакал.

– Это все, что ты о нем знаешь?

– Нет, есть еще кое-что, – призналась Верити. – Он виновен и в более страшных преступлениях.

– Что может быть страшнее убийства родного брата?

Верити покачала головой.

– Подробностей я не знаю. Знаю только, что эти его поступки так ужасны, что его имя и память о нем навсегда стали черными. Не знаю пределов его злодеяний, но нам с детства запрещали упоминать его имя.

– Ты говоришь «нам». Кому еще?

– Моему старшему брату Кристоферу.

– Мне больно это говорить, но то, что ты сказала о Томе Кортни, чрезвычайно далеко от истины, – сказал Мансур. – Однако я погожу рассказывать дальше. Скажи, а что ты знаешь о Дориане Кортни?

Верити пожала плечами.

– Очень мало, потому что и знать нечего. Это младший брат моего отца. Точнее, он его сводный брат. При трагических обстоятельствах он еще ребенком, в возрасте десяти – двенадцати лет, попал в руки арабских пиратов. В этом похищении был повинен отъявленный негодяй Том Кортни. Он ничего не сделал, чтобы помешать похищению или спасти брата. Дориан умер от лихорадки, заброшенный и одинокий, в логове пиратов.

– Откуда ты знаешь?

– Мне рассказал отец, и я своими глазами видела могилу Дориана на старом кладбище острова Ламу. Я положила на нее цветы и помолилась за несчастную маленькую душу. Меня утешили слова Христа: «Страдающие малые дети придут ко мне». Я знаю, что сейчас он с Иисусом.

В лунном свете Мансур увидел на ее ресницах дрожащую слезу.

– Не плачь о маленьком Дориане, – тихо сказал он. – Ты сегодня в его обществе охотилась с соколом, а вечером ужинала за его столом.

Она вздрогнула так сильно, что слеза сорвалась с ресниц и упала ей на щеку. Верити уставилась на Мансура.

– Не понимаю.

– Дориан – это калиф.

– Если это правда – хотя этого не может быть, – мы с тобой брат и сестра.

– Браво, сестренка! Ты пришла к тому, с чего мы начали разговор.

Она покачала головой.

– Не может быть… Но в тебе есть что-то такое… – Она помолчала и начала снова: – С самой первой нашей встречи я что-то почувствовала, какое-то родство, какую-то связь, которую не могла себе объяснить. – Она выглядела смятенной. – Если это шутка, то очень жестокая.

– Это не шутка. Клянусь тебе.

– Чтобы поверить, мне нужно больше.

– Есть больше, гораздо больше. Получишь столько, сколько сама пожелаешь. Рассказать тебе сначала, как пираты продали Дориана калифу аль-Малику, который так полюбил его, что усыновил? Рассказать, как Дориан влюбился в свою названную сестру принцессу Ясмини и они сбежали вместе? Как она родила ему сына, которого назвали Мансуром? Как сводный брат Ясмини Заян аль-Дин стал калифом после смерти аль-Малика? Как в прошлом году Заян аль-Дин подослал убийцу к моей матери Ясмини?

– Мансур! – Лицо Верити стало бледным, как у мраморной Афродиты. – Твою мать? Заян аль-Дин убил ее?

– Это главная причина, по которой мы с отцом вернулись в Оман. Чтобы отомстить за смерть матери и избавить наш народ от тирана. А теперь я должен рассказать тебе правду о моем дяде Томе. Он совсем не то чудовище, каким ты его изобразила.

– Отец рассказывал нам…

– Последний раз я видел дядю Тома меньше года назад. Он здоров и процветает в Африке. Он добрый человек, смелый и правдивый. Он женился на твоей тете Саре, младшей сестре твоей матери Каролины.

– Сара умерла! – воскликнула Верити.

– Она живехонька. И если бы ты ее узнала, полюбила бы, как я. Она похожа на тебя, сильная и гордая. Она даже внешне на тебя похожа. Высокая и очень красивая. – Он улыбнулся и негромко добавил: – У нее твой нос.

Верити коснулась носа и слегка улыбнулась.

– Такой нос, как у меня, не может быть прекрасным. – Легкая улыбка исчезла. – Мне говорили, отец и мать, что все они мертвы: Дориан, Том, Сара…

Верити прикрыла глаза рукой и постаралась осмыслить услышанное.

– Том Кортни допустил в своей жизни две ошибки. Он убил своего брата Уильяма в честном бою, защищаясь, когда Черный Билли попытался убить его…

– Я слышала, что Том ударил Уильяма.

Она опустила руку и посмотрела на Мансура.

– Вторая ошибка Тома – он стал отцом твоего брата Кристофера. Вот почему твои отец и мать так его ненавидят.

– Нет! – Она вскочила на ноги. – Мой брат не выродок! Моя мать не шлюха!

– Твоя мать зачала в любви. Это не торговля собой, – сказал Мансур, и Верити снова опустилась на камень. Протянула руку через разделяющее их расстояние и положила ему на руку.

– О, Мансур, это чересчур для меня. Твои слова разрывают мой мир на части.

– Я говорю это не для того, чтобы мучить тебя, Верити, но ради нас обоих.

– Не понимаю.

– Я влюбился в тебя, – сказал Мансур. – Ты спросила, кто я такой. И я должен сказать правду, потому что люблю тебя.

– Ты обманываешь себя и меня, – прошептала она. – Любовь не падает, как манна с неба, полностью созревшая, готовая. Она растет между двумя людьми…

– Ты ничего не чувствуешь, Верити?

Она ничего не ответила, но вскочила и, словно в поисках спасения, посмотрела на небо.

– Рассвет. Отец не должен узнать, что я была с тобой. Мне надо немедленно вернуться в свой шатер.

– Ответь на мой вопрос, прежде чем уйдешь, – настаивал он. – Скажи, что ты ничего не чувствуешь, и я больше тебя не потревожу.

– Да если я сама не знаю, что чувствую? Я обязана тебе жизнью, но помимо этого ничего не могу сказать.

– Верити! Дай мне хоть крупицу надежды…

– Нет, Мансур! Я должна идти. Больше ни слова.

– Придешь сюда снова завтра вечером?

– Ты не знаешь моего отца… – Она запнулась. – Я ничего не могу обещать.

– Я еще многое должен рассказать тебе.

Она коротко рассмеялась, потом остановилась.

– Неужели ты сказал еще недостаточно на всю мою жизнь?

– Ты придешь?

– Постараюсь. Но только чтобы услышать окончание твоей истории.

Она схватила лампу, закрыла голову капюшоном и выбежала из храма.

На рассвете калиф в сопровождении свиты снова отправился с гостями на соколиную охоту. До наступления жары они добыли трех дроф, но потом пришлось вернуться в шатры.

В полуденную жару сэр Гай объяснял советникам калифа, как они могут спасти Оман от тирана и вырвать его из когтей Турецкой империи и Моголов.

– Вы должны принять покровительство короля Англии и Английской компании.

Шейхи пустыни слушали его и спорили друг с другом. Они были свободными и гордыми людьми. Наконец Мустафа Зиндара спросил всех:

– Мы изгнали из нашей овчарни шакала. Неужели позволим занять его место леопарду? Если английский король хочет, чтобы мы стали его подданными, явится ли он к нам, чтобы мы видели, как он ездит верхом и владеет копьем? Поведет ли он нас в бой, как вел аль-Салил?

– Король Англии закроет вас своим щитом и защитит от врагов.

Сэр Гай избежал прямого ответа.

– И что стоит в золоте его защита? – спросил Мустафа Зиндара.

Аль-Салил видел, что гнев Мустафы растет, как жара в шатре. Он посмотрел на Верити и мягко сказал:

– Прошу вашего отца о снисходительности. Мы должны обсудить его слова, и я должен объяснить своим людям, что он имел в виду, и рассеять их страхи. – Он повернулся к советникам. – Жара миновала, и охотники нашли много дичи выше по реке. Поговорим завтра.

Мансур видел, что Верити старательно его избегает. Она даже не смотрела в его сторону. Когда он оказывался рядом, она все внимание уделяла отцу и калифу. Он видел, что теперь она по-новому смотрит на Дориана, зная, что он ее дядя. Она смотрела на его лицо и наблюдала за глазами, когда он с ней разговаривал. Она внимательно следила за каждым его жестом, но даже не смотрела в сторону Мансура. На протяжении всей послеполуденной охоты она ехала рядом с сэром Гаем и не позволила Мансуру уединиться с ней. Мансуру приходилось сдерживаться и ждать ужина. Он не был голоден, и ужин тянулся бесконечно. Только раз ему удалось поймать взгляд Верити, и он наклоном головы выразил вопрос. Верити загадочно изогнула брови и ничего не ответила.

Когда наконец калиф отпустил всех, Мансур с облегчением ушел в свой шатер. Он подождал, пока все не стихло, потому что знал: даже если она решила прийти на свидание, раньше этого она ничего не сделает. Вечером в лагере царила суета, люди ходили взад-вперед, слышались громкие голоса и музыка. Далеко за полночь Мансур смог оставить свой шатер и двинуться к храму. У каменного входа ждал Истаф.

– Все в порядке? – спросил Мансур.

Истаф подошел ближе и прошептал:

– Есть и другие, кто не спит ночью.

– Кто они?

– Пока калиф ужинал с гостями, из пустыни пришли два человека. Они скрывались там, где стоят лошади. Когда английский эфенди и его дочь оставили общество, девушка не пошла в свой шатер, как делает каждый вечер. Напротив, она пошла с отцом в его шатер. И туда тайно прошли два незнакомца.

– Они задумали недоброе? – с ужасом спросил Мансур. Неужели Верити, как и его мать, погибнет от кинжала убийц?

– Нет, – быстро заверил Истаф. – Я слышал, как эфенди поздоровался с ними, и они все еще там.

– Ты уверен, что никогда не видел этих людей?

– Они чужаки. Я их не знаю.

– Как они одеты?

– На них арабская одежда, но только один из них оманец.

– Как выглядит второй?

Истаф пожал плечами.

– Я его видел одно мгновение. Трудно судить только по лицу, но он ференги.

– Европеец? – удивленно воскликнул Мансур. – Ты уверен?

Истаф снова пожал плечами:

– Так мне показалось.

– Они все еще в шатре? И женщина с ними? – спросил Мансур.

– Были там, когда я пошел сюда.

– Иди со мной, но нас не должны увидеть, – решительно сказал Мансур.

– Часовые стоят только по границам лагеря, – ответил Истаф.

– Мы знаем, где они. И сумеем их обойти.

Мансур повернулся и пошел по узкому переулку туда, откуда пришел. Он сделал вид, что возвращается в свой шатер, потом пригнулся за грудой древних развалин, пока не удостоверился, что их не видели и за ними не следят. Затем они с Истафом неслышно подобрались к шатру сэра Гая. Внутри горел свет, и Мансур слышал голоса.

Он узнал голос Верити. Она говорила с отцом и явно переводила:

– Он говорит, что остальные прибудут в течение недели.

– Недели! – Сэр Гай заговорил громче. – Они должны были быть готовы в начале месяца.

– Отец, говори тише. Тебя слышно по всему лагерю.

На время они перешли на шепот, и в их голосах звучала сдержанная тревога. Потом заговорил по-арабски другой голос. И хотя человек говорил приглушенно, Мансур сразу понял, что где-то уже слышал этот голос, но когда и где, вспомнить не мог.

Верити еле слышным шепотом что-то перевела отцу, и сэр Гай снова заговорил громче и резче:

– Пусть даже не думает! Скажи ему, что это разрушит все наши планы. Его личные дела должны ждать. Ему придется сдерживать свою драчливость, пока не будет решен главный вопрос.

Мансур напрягал слух, но сумел уловить только обрывки дальнейшего разговора. В одном случае сэр Гай сказал:

– Мы должны одной сетью захватить весь косяк. Ни одна рыба не должна ускользнуть.

Неожиданно Мансур услышал, что незнакомцы прощаются. И снова знакомый голос араба что-то пробудил в его памяти. На этот раз голос произносил формулу прощания.

«Я его знаю», – подумал Мансур. Теперь он был совершенно уверен в этом, но все равно не мог вспомнить, кто это. Истаф оказался прав. Второй незнакомец говорил по-арабски с голландским акцентом. Этот голос Мансур не помнил. Он отмахнулся от него и постарался сосредоточиться на обмене репликами между сэром Гаем и арабом. Наступила тишина, и он понял, что незнакомцы вышли из шатра сэра Гая так же неслышно, как вошли. Он вскочил с места, где сидел скорчившись, и побежал к углу шатра. Но тут ему пришлось отпрянуть, потому что в десяти шагах от него стояли сэр Гай и Верити. Они негромко разговаривали и смотрели в ту сторону, куда ушли незнакомцы. Если Мансур и Истаф попытаются пойти за ними, сэр Гай их увидит. Отец и дочь несколько минут оставались у входа, прежде чем вошли в шатер. К этому времени незнакомцы исчезли среди тесно расставленных шатров лагеря.

Мансур повернулся к стоявшему за ним Истафу.

– Нельзя дать им уйти. Обыщи дальнюю часть лагеря, со стороны реки, и проверь, не пошли ли они туда. Я возьму северную границу.

И он побежал. Что-то в голосе незнакомца наполняло его зловещими ожиданиями. «Я должен узнать, кто этот араб», – думал он.

Добежав наконец до древних развалин, он увидел в тени стены двух ночных часовых. Они опирались на длинные ружья и негромко разговаривали. Мансур окликнул их.

– Здесь кто-нибудь проходил?

Они узнали его по голосу и подбежали.

– Нет, о великий, здесь никто не проходил.

Они не спали и казались бодрыми, и Мансуру пришлось им поверить.

– Поднять тревогу? – спросил один из них.

– Нет, – ответил Мансур. – Все в порядке. Возвращайтесь на пост.

Должно быть, чужаки ушли к реке. Он побежал назад по темному лагерю и увидел в лунном свете бегущего навстречу Истафа. Мансур побежал быстрее и еще на бегу спросил:

– Ты их нашел?

– Сюда, о великий!

Голос Истафа звучал возбужденно. Они пробежали по склону, затем Истаф свернул с тропы и провел Мансура к рощице.

– У них верблюды!

При этих словах из-за деревьев показались два всадника. Мансур остановился и, тяжело дыша, смотрел, как они наискось проезжают мимо него по склону. Они проехали не более чем в пистолетном выстреле от того места, где он стоял. Ехали они на великолепных беговых верблюдах с объемистыми седельными сумками и мехами с водой для поездок по пустыне. В серебряном лунном свете они казались призраками и в сверхъестественной тишине удалялись в сторону открытой пустыни.

В отчаянии Мансур крикнул им вслед:

– Стойте! Именем калифа приказываю вам остановиться!

Услышав его слова, оба всадника резко обернулись в высоких седлах. Они смотрели на него. Мансур узнал обоих. Человека с чертами европейца, которого Истаф назвал ференги, он не видел несколько лет. Но все его внимание привлек второй всадник – араб. Капюшон его плаща был отброшен на плечи, и на мгновение косой луч луны упал ему на лицо. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, затем араб наклонился к шее верблюда и гибким хлыстом заставил его двинуться длинным элегантным шагом – такая походка позволяет с поразительной быстротой покрывать мили. За спиной у него развевался плащ. Он повернул вниз по долине, его спутник-ференги с трудом поспевал за ним.

Мансур испытал сильнейшее потрясение, узнав этого человека, и не поверил своим глазам. Ноги отказывались повиноваться ему. Он стоял и смотрел вслед всадникам. Черные мысли заполнили его голову, как хлопающие крылья стервятников, и, казалось, притупили чувства. Мансур с трудом взял себя в руки. «Я должен пойти к отцу и предупредить о том, что происходит», – подумал он. Но продолжал ждать, пока верблюды не превратились в крошечных мошек, ползущих по освещенной луной местности, а потом и совсем исчезли.

Всю дорогу Мансур бежал. В тени стен он вынужден был остановиться, чтобы перевести дух. Потом быстро, но неслышно, чтобы не поднимать тревоги, пошел между шатрами. У входа в шатер калифа стояли двое часовых, но, услышав негромкие слова Мансура, они отвели скрещенные копья и позволили ему войти. Мансур прошел во внутреннее помещение шатра. Единственная лампа на металлическом треножнике давала рассеянный свет.

– Отец! – окликнул Мансур.

Дориан сел на тюфяке. На нем была только набедренная повязка, его обнаженное тело было стройным и мускулистым, как у спортсмена.

– Кто здесь? – спросил он.

– Мансур.

– Что тебя тревожит в такой час?

Дориан услышал в голосе сына тревогу.

– В лагере этой ночью побывали два чужака. Они приезжали к сэру Гаю.

– Кто они?

– Я узнал обоих. Один – капитан Котс из гарнизона на мысе Доброй Надежды, тот самый, что преследовал по всей Африке Джима.

– Здесь, в Омане? – Дориан полностью проснулся. – Это кажется невозможным. Ты уверен?

– Еще более уверен я во втором. Лицо его будет храниться в моей памяти до дня смерти.

– Говори! – приказал Дориан.

– Это убийца Кадем ибн-Абубакер, свинья, убивший мою мать.

– Где они сейчас? – хрипло спросил Дориан.

– Убежали в пустыню, прежде чем я смог остановить их.

– Надо их догнать. Нельзя позволить Кадему снова спастись.

Дориан потянулся за одеждой, и в свете лампы на его груди блеснул шрам от удара кинжалом.

– Они на беговых верблюдах, – ответил Мансур. – У нас нет верблюдов, а они направились в пустыню. Мы не догоним их в песках.

– Тем не менее надо постараться.

Дориан позвал стражу.

Небо на востоке уже расцветило лимонное и оранжевое сияние, когда бин-Шибам собрал небольшую группу воинов пустыни; все были верхом и готовы к выступлению. Они проехали от лагеря до того места, где Мансур в последний раз видел двух всадников. Земля пропечена солнцем и тверда как камень; верблюды не оставили на ней никаких следов, но у преследователей не было времени дожидаться опытных следопытов, которые осмотрели бы каждый дюйм местности.

Под предводительством Мансура они двинулись в пустыню, в ту же сторону, что и Кадем. Через два часа быстрой езды увидели впереди фантастические очертания барханов. Склоны, по которым скользил песок, казались в призрачном свете синими, пурпурными и аметистовыми. Вершины – острые и дугообразные, словно спина гигантской игуаны.

Здесь, в глубокой впадине подвижного песка, они обнаружили следы двух верблюдов; следы вели на вершину бархана и там исчезали. Всадники пытались идти по ним, но лошади на каждом шагу вязли в песке, и в конце концов даже Дориан вынужден был признать поражение.

– Хватит, бин-Шибам! – сказал он седому старому воину. – Мы не можем ехать дальше. Подождите меня здесь.

Дориан даже Мансуру не позволил сопровождать его к вершине следующего бархана. Его усталая лошадь с каждым шагом сползала назад и лишь ценой огромных усилий добралась до вершины. Здесь Дориан спешился. Мансур снизу, из песчаной долины между барханами, наблюдал за отцом. Высокий и одинокий, отец смотрел в пустыню, утренний ветер раздувал его одеяние. Так он простоял долго, потом опустился в молитве на колени. Мансур знал, что он молится о Ясмини, и горе потери едва не захлестнуло его.

Наконец Дориан снова сел верхом и спустился с бархана: его жеребец скользил по склону, напряженно выпрямляя передние ноги.

Дориан не сказал ни слова, когда проезжал мимо всадников; опустив голову, он поехал назад к лагерю. Все последовали за ним, и Дориан всех привел к Искандерабаду.

В лагере он спешился и передал лошадь конюху. А сам пошел к палатке сэра Гая. Мансур за ним. Дориан собирался открыть сводному брату правду о себе, воскресить древние воспоминания об отношениях между ними и Сарой в детстве и потребовать объяснений, чем вызван тайный ночной визит Кадема ибн-Абубакера.

Однако, еще не дойдя до цели, он понял, что положение изменилось. У входа в шатер собралась группа незнакомцев. Все они были в одежде моряков и вооружены. Их возглавлял капитан «Арктура» Вильям Корниш. Дориан был так сердит, что едва не окликнул его по-английски. Огромным усилием воли он подавил свой гнев, но тот продолжал кипеть опасно близко к поверхности.

Он ворвался в шатер, Мансур за ним. Сэр Гай и Верити стояли посреди помещения. Они были в походной одежде и о чем-то беседовали с серьезным видом. Оба подняли головы, увидев вошедших с мрачными лицами.

– Спроси, что им нужно, – велел сэр Гай дочери. – Дай им понять, что их поведение оскорбительно.

– Мой отец приветствует вас. Он надеется, ничего серьезного не произошло.

Верити была очень бледна и казалась расстроенной.

Дориан сделал небрежный приветственный жест и осмотрел шатер. Служанки упаковывали последние вещи сэра Гая.

– Вы уезжаете?

– Мой отец получил очень важные известия. Он должен вернуться на «Арктур» и немедленно отплыть. Он просит меня передать вам самые искренние извинения. Он пытался сообщить вам об изменении своих планов, но ему сказали, что вы с сыном покинули Искандерабад.

– Мы преследовали разбойников, – объяснил Дориан. – Однако очень жаль, что ваш почтенный отец уезжает раньше, чем мы достигли соглашения.

– Мой отец тоже расстроен. Он просит передать вам благодарность за проявленную вами щедрость и гостеприимство.

– Прежде чем он уедет, я хотел бы просить его о помощи. Мы узнали, что прошлой ночью в лагере побывали два опасных преступника. Два человека, один араб, второй европеец, предположительно голландец. Ваш отец говорил с этими людьми? Мне сообщили, что видели, как они покидали ночью этот шатер.

В ответ сэр Гай улыбнулся, но улыбка была у него только на губах, глаза оставались холодными. Верити сказала:

– Мой отец желает заверить вас, что два человека, приходившие ночью в лагерь, – не преступники. Это вестники, которые принесли новости, заставившие отца изменить его планы. Они пробыли с ним очень недолго.

– Ваш отец хорошо знает этих людей? – настаивал Дориан.

Ответ сэра Гая был явной ложью.

– Мой отец раньше никогда их не видел.

– Как их звали?

– Они не назвали своих имен, а отец не спрашивал. Их имена ему не интересны и не важны. Это простые посыльные.

Мансур внимательно наблюдал за лицом Верити, когда она отвечала на вопросы. Лицо оставалось спокойным, но голос звучал напряженно, а темные тени под глазами словно соответствовали мрачным мыслям. Она не хотела смотреть на Мансура. Он чувствовал, что она лжет: может, ради отца, а может, и ради себя.

– Могу я спросить его превосходительство, какие именно вести принесли посыльные?

Сэр Гай с сожалением покачал головой. Потом достал из внутреннего кармана пергаментный пакет с королевским гербом и надписью «Honi soit qui mal y pense» и двумя красными восковыми печатями.

– Его превосходительство сожалеет, но это официальный секретный документ. Любое иностранное государство, которое попытается его перехватить, развяжет войну.

– Пожалуйста, заверьте его превосходительство, что мы не собираемся начинать войну.

Дориан не решился настаивать дальше.

– Я должен выразить сожаление по поводу неожиданного отъезда его превосходительства. Желаю ему благополучного путешествия и быстрого возвращения в Оман. Надеюсь, он разрешит проехать с ним первую милю пути.

– Вы окажете моему отцу большую честь.

– Сейчас я вас оставлю, чтобы закончили приготовления. Буду с почетным караулом ждать на границе лагеря.

Мужчины поклонились друг другу, и калиф вышел. Когда Мансур выходил, Верити бросила на него быстрый, полный боли взгляд. И он понял, что ей очень нужно с ним поговорить.

Сэр Гай и Верити в сопровождении капитана Корниша и вооруженных моряков подъехали к тому месту, где у начала восточной дороги их ждали Дориан и Мансур. Дориан полностью справился со своим гневом. Они тронулись в путь вместе. Хотя Мансур старался держаться поближе к Верити, та ехала рядом с отцом, переводя вежливый, но незначительный разговор между ним и Дорианом. Но когда поднялись на первую гряду, в лицо ударил ветер с моря, холодный и освежающий. И словно прикрываясь от него, Верити поправила шарф, который удерживал на ее голове шляпу. Девушка на мгновение как будто перестала ее держать, и ветер сорвал ее с головы. Шляпа покатилась вниз по склону холма, как колесо на жестких широких полях.

Мансур повернул лошадь и поскакал за ней. Наклонился в седле и, не замедляя бега лошади, поднял шляпу с земли. Потом повернул назад. Верити выехала ему навстречу. Она благодарно кивнула и водрузила шляпу на место, на мгновение прикрыв лицо шелковым шарфом. В этот момент от остального отряда их отделяло не меньше ста шагов.

– У нас всего мгновение, прежде чем отец что-то заподозрит. Ты не пришел вчера вечером, – сказала она. – Я ждала.

– Не мог, – ответил он и хотел объяснить, но она перебила.

– Я оставила письмо под пьедесталом богини.

– Верити! – резко позвал сэр Гай. – Иди сюда, дитя! Ты мне нужна для перевода.

Поправив шляпу и кокетливо наклонив ее, Верити ногами сжала бока кобылы и подъехала к отцу. Она больше не смотрела на Мансура, даже когда после обмена комплиментами две группы всадников расстались. Сэр Гай поехал в сторону Маската, а калиф и его охрана повернули назад к Искандерабаду.

В безжалостном свете полудня лицо богини было грустным, и стало особенно заметно, что ее красота пострадала от прошедших тысячелетий. Оглядевшись в последний раз, чтобы убедиться, что за ним не следят, Мансур прошел в храм и склонился перед статуей. У пьедестала ветер намел груду песка. Кто-то положил здесь пять белых камешков в форме стрелы. Острие стрелы было нацелено туда, где песок недавно потревожили, потом снова старательно разровняли.

Мансур разгреб песок. Между мраморным основанием статуи и каменными плитами пола была небольшая щель. Прижавшись щекой к полу, Мансур увидел, что глубоко в щель засунут листок пергамента. Чтобы достать его, пришлось воспользоваться кинжалом. Мансур развернул листок и увидел, что он с обеих сторон исписан изящным женским почерком. Он снова свернул листок, спрятал его в рукав одеяния, торопливо прошел к своему шатру и вошел во внутреннее помещение. Здесь он разложил письмо на тюфяке и принялся читать. Никакого приветствия не было.

«Надеюсь, ты сегодня придешь. Если нет, оставлю тебе это. Я недавно слышала сигнал тревоги и видела уезжающих всадников; придется верить, что ты поехал с ними. Подозреваю, что вы преследуете двух незнакомцев, которые вечером приходили к моему отцу. Это военачальники Заяна аль-Дина. Одного из них зовут Кадем ибн-Абубакер. Второй – изменник-голландец, чьего имени я не знаю. Они командуют турецкой пехотой, которая начнет нападение на Маскат. Они сообщили моему отцу, что флот и транспортные корабли с армией Заяна аль-Дина больше не стоят у Занзибара. Они вышли две недели назад и уже встали на якорь за островом Буми. Мы с отцом должны немедленно вернуться на «Арктур», чтобы не застрять в городе, когда его окружат турки. Отец собирается присоединиться к флоту Заяна, чтобы присутствовать при вхождении Заяна в город».

Мансур похолодел от ужаса. Остров Буми всего в десяти милях от входа в гавань Маската. Враг подобрался тайно, и городу угрожает страшная опасность. Он продолжил читать.

«Сам Заян – на борту флагманского корабля. С ним пятьдесят больших дау и семьдесят тысяч турецких солдат на борту. Они планируют высадиться на полуострове и подойти к городу со стороны суши, чтобы захватить защитников врасплох и не попасть под огонь батарей на стенах, обращенных к морю. К тому времени как ты будешь это читать, они уже могут начать нападение. У Заяна еще пятьдесят дау, набитых войсками и вооружением. Они будут у Маската через неделю».

Мансур был так поражен, что с трудом сумел дочитать письмо, прежде чем броситься к отцу.

«С глубокой печалью и чувством вины должна сказать тебе, что предложение моего отца помочь совету мятежников было всего лишь хитростью, уловкой, чтобы задержать шейхов пустыни в Маскате, пока не подойдет Заян и не захватит их всех сразу. И им нельзя ждать от него милосердия. Тебе и твоему отцу тоже. Я узнала обо всем этом всего час назад. Я искренне верила, что предложение защиты от имени английского правительства было искренним. Я стыжусь того, что за эти годы мой отец причинил своим братьям Тому и Дориану. Я ничего не знала об этом, пока ты не рассказал. Я всегда знала, что мой отец честолюбив, но не представляла себе истинных размеров его жестокости. Я бы хотела найти возможность загладить все это».

– Такая возможность есть, Верити, да, есть, – прошептал Мансур и продолжил читать.

«Мне больно продолжать. Сегодня я узнала, что Кадем ибн-Абубакер и есть тот злодей, что убил твою мать – принцессу Ясмини. Он хвастал этим коварным убийством. И хотел сегодня убить твоего отца и тебя. Мой отец запретил, но не из сочувствия, а чтобы не помешать Заяну аль-Дину захватить город. Если бы мой отец не остановил его, клянусь своей надеждой на спасение, я бы смогла как-нибудь предупредить тебя. Ты не знаешь, как велико мое отвращение к делам отца. За один краткий час я его возненавидела. И еще больше я его боюсь. Пожалуйста, Мансур, прости меня за боль, которую мы причинили тебе».

– Ты не виновата, – прошептал Мансур, перевернул листок и прочел последние строки.

«Если мы больше никогда не встретимся, поверь, я не хотела причинить тебе боль. Твоя любящая двоюродная сестра Верити Кортни».

Возвращаясь в Маскат, они безжалостно гнали лошадей. И все равно опоздали. Увидев стены и минареты города, они услышали артиллерийский огонь и увидели дым битвы над гаванью.

Дориан во главе отряда скакал на измученной лошади через пальмовые рощи, когда услышал мушкетные выстрелы и крики под стенами города. Дорога перед ними была запружена бегущими из города женщинами, детьми и стариками. Всадники повернули лошадей и поскакали прямо через рощу – шум боя становился все слышнее. Наконец они увидели блеск копий, ятаганов и бронзовых шлемов: это турецкие солдаты двигались к городским воротам.

Загоняя лошадей, отряд несся к воротам. Турки опережали их. Ворота начали закрываться.

– Ворота закроются раньше, чем мы подъедем! – крикнул Мансур отцу. Дориан сорвал с головы тюрбан.

– Покажем им, кто мы! – крикнул он. Мансур тоже снял тюрбан; яркие рыжие волосы развевались за ними на ветру, как вымпелы.

Сверху ворот закричали:

– Аль-Салил! Это калиф!

Ворота снова начали медленно раскрываться.

Турки поняли, что пешком не опередят всадников. Их кавалерия еще не подошла: ее вез второй флот. Солдаты остановились и приготовили короткие изогнутые луки. Первая волна стрел темным облаком показалась на голубом небе; стрелы шипели, как рассерженные змеи, и падали среди бегущих лошадей. Одна лошадь упала, словно наткнулась на преграду. Мансур повернул назад, подхватил Истафа с седла падающей лошади, посадил на холку своему жеребцу и поскакал дальше. Едва калиф ворвался в ворота, они снова начали закрываться. Мансур, мчась сквозь дождь турецких стрел, окликнул работавших у лебедки, но они его как будто не услышали. Ворота перед ним продолжали закрываться.

Дориан внезапно повернул лошадь и остановил ее прямо в воротах. Створки заскрипели и остановились. Мансур проскочил, ворота тотчас закрылись прямо перед турецкими солдатами. Защитники города принялись с парапета обстреливать их из мушкетов и луков. Солдаты отступили к пальмовой роще.

Дориан проскакал по узким переулкам к мечети и по витой башне поднялся на самый высокий минарет. С одной стороны перед ним открывался вид на гавань и полуостров, с другой – на возделанные поля и рощи. Он заранее разработал систему сигналов, чтобы связываться с пушкарями на парапетах и двумя своими кораблями в гавани и согласовывать действия.

С такой высоты он видел в подзорную трубу лес мачт – флот Заяна аль-Дина за возвышенностью полуострова. Опустив трубу, он повернулся к Мансуру.

– Наши корабли пока в безопасности, – он показал на стоявшие на якоре «Дух» и «Месть», – но как только флот Заяна выйдет из-за полуострова и войдет в гавань, они станут уязвимы и беспомощны. Надо подвести их ближе, под защиту батарей на стенах крепости.

– Сколько мы сможем продержаться?

Мансур понизил голос и говорил по-английски, чтобы бин-Шибам и Мустафа Зиндара, последовавшие за ними, не поняли.

– Нам не хватило времени закончить работы на южной стене, – ответил Дориан. – Они скоро обнаружат наши слабые места.

– Заян почти несомненно уже их знает. Город кишит его шпионами. Посмотри! – Мансур показал на трупы, висящие на внешней стене, как белье. – Хотя Мустафа Зиндара о многих позаботился, кое-кого он несомненно упустил.

Дориан осмотрел бреши в стенах, наскоро перегороженные деревянными балками и мешками с песком. Заплаты временные и не выдержат натиска хорошо обученных войск. Потом он поднял трубу и повел ею вдоль рощ на южном краю города. Неожиданно напрягся и протянул трубу Мансуру.

– Готовится первая атака. – Им был виден блеск солнца на шлемах и копьях турецких солдат, собиравшихся под защитой рощи. – Мансур, я хочу, чтобы ты отправился на «Дух» и взял под свою команду оба корабля. Твои пушки будут прикрывать подходы к южной стене.

Позже Дориан наблюдал, как Мансур в шлюпке отправился на «Дух». Как только он ступил на борт, якоря подняли и корабли начали поворачивать. Под топселями они направились в глубину залива: Мансур впереди на «Духе», за ним Батула на «Мести».

Они медленно шли под легким ветерком по сверкающей воде, и свет, отраженный от белого песка на дне лагуны, окрасил их корпуса бирюзой. Дориан поглядел на юг и увидел первую волну турецких солдат, катящуюся по открытым полям к городским стенам. Он приказал поднять над минаретом красный флаг – условный сигнал близкого нападения. Дориан видел, как Мансур посмотрел на этот флаг. Отец помахал сыну рукой и показал на юг. Мансур в ответ тоже помахал. Его корабль продолжал движение.

Затем непосредственно под стенами корабли один за другим развернулись. Дориан видел, как раскрылись орудийные порты и высунулись стволы орудий, точно клыки оскалившегося чудовища. Высокая фигура Мансура перемещалась по орудийной палубе. Расчеты собрались у пушек, и Мансур по очереди разговаривал с ними.

Подходы к южной стене по-прежнему скрывал угол высокого каменного крепостного укрепления, но вот «Дух» немного повернул и продвинулся чуть ближе к берегу, и Мансур увидел картину нападения.

Турки собрались группами, каждая несла осадную лестницу. Турецкие солдаты смотрели на два небольших корабля, неожиданно показавшихся из-за городской стены. Турецкая пехота никогда раньше не сталкивалась с действием девятифунтовых корабельных орудий. Кое-кто из турок даже махал руками, и Мансур приказал морякам махать в ответ, чтобы развеять опасения солдат.

Все происходило неторопливо, как во сне. У Мансура было время пройти вдоль палубы и собственной рукой нацелить каждую пушку, поворачивая винты вертикальной наводки. Трудно было убедить моряков, что при максимальном угле возвышения порох не разорвет стволы. Корабль все ближе подходил к берегу, и Мансур краем уха слышал выкрики лотового:

– Глубина пять.

– Достаточно, – сказал Мансур и повернулся к Кумре. – Право руля!

«Дух» лег на новый курс, параллельный берегу.

– Вот сейчас мы проверим вкус господина Пандита Сингха, – прошептал Мансур, не опуская подзорную трубу. Пушки «Духа» были наведены на цель. Но Мансур ждал. Он знал, что самый тяжелый ущерб наносит первый залп. После него враг бросится в укрытия.

Они были так близко, что через стекла трубы Мансур видел отдельные звенья на кольчугах ближайших турков и черты лиц под офицерскими шлемами с плюмажами.

Он опустил трубу и снова прошел вдоль орудий. Все орудия нацелены, расчеты в ожидании приказа смотрят на него. Мансур высоко поднял в правой руке алый шарф.

– Огонь! – крикнул он и выронил шарф.

Кадем ибн-Абубакер и Эрминиус Котс, эта невероятная пара, стояли на скальном выступе и смотрели на южные укрепления города. Вокруг собралась их свита. Хотя в ее числе были и турецкие офицеры, Заян аль-Дин, возвысив этих двоих, отдал им руководство.

Они смотрели, как три колонны нападающих по двести человек в каждой приближаются к стенам. Солдаты несли осадные лестницы, а на плечах у них были бронзовые щиты, которые уберегут их от метательных снарядов и пуль: все это обрушится на них, когда они окажутся в пределах досягаемости. Сразу за ними в тесном строю двигались батальоны, которые должны были, использовав любую возможность, ворваться в город.

– Стоит потерять несколько сотен человек, если можно одним махом захватить город, – сказал Котс.

– Да, такие потери мы можем себе позволить, – согласился Кадем. – Через несколько дней придет еще одна часть флота, десять тысяч человек. Если сегодня потерпим неудачу, завтра начнем осаду.

– Ты должен добиться, чтобы твой почтенный дядя калиф привел из-за поворота корабли для блокады всей гавани.

– Он отдаст приказ, как только узнает об исходе первого приступа, – заверил голландца Кадем. – Не теряй веры, генерал. Мой дядя – опытный военачальник. С самого дня восшествия на Слоновый трон он ведет войны со своими недругами. Предательский мятеж пожирателей свинины, которых мы видим перед собой, – он показал на защитников городских стен, – единственное поражение, и потерпел он его из-за измены и интриг при собственном дворе. Больше такого не случится.

– Калиф – великий человек. Я никогда не утверждал иного, – торопливо заверил его Котс. – Мы повесим этих предателей на городских стенах, на их собственных кишках.

– С Божьей помощью, хвала Господу, – произнес Кадем.

В последние два года первая непрочная связь между ними превратилась в закаленную сталь. Джим Кортни своим ночным нападением вынудил их совершить ужасное путешествие, которое было бы не под силу слабым. Они прошли тысячи лиг по дикой местности, победили болезни и голод. Их лошади пали от голода и усталости или были убиты враждебными туземцами. Последний отрезок пути сквозь болота и мангровые леса, прежде чем снова выйти на берег, они проделали пешком. Там им попалась рыбацкая деревня. Ночью они напали на деревню и перебили всех мужчин и детей, а пятерых женщин и трех маленьких девочек убили только после того, как Котс и Удеман удовлетворили свою похоть. Кадем ибн-Абубакер держался в стороне от этой оргии. Женщины кричали и плакали, потом отчаянно крикнули в последний раз, когда Котс и Удеман перерезали им горло, а Кадем все это время молился на берегу.

Они сели в захваченные рыбацкие лодки – старые поношенные каноэ с выносными уключинами – и после трудного плавания пришли в гавань Ламу. И пали ниц перед Заяном в тронном зале его дворца.

Заян аль-Дин тепло встретил племянника. Он считал его мертвым и обрадовался вести о казни Ясмини. Как и обещал Кадем, калиф благосклонно отнесся к новому товарищу Кадема и внимательно выслушал рассказ о его безжалостности и воинских способностях.

Чтобы испытать Котса, он послал его с небольшим отрядом покорять последние крепости мятежников на африканском побережье. Калиф ожидал, что Котс, как и все предшествующие отряды, потерпит поражение. Однако Котс не посрамил своей славы и спустя два месяца привел на Ламу в цепях всех предводителей восставших. И лично в присутствии калифа вспорол им живым животы. В награду калиф пожаловал ему половину лакха золотых рупий из добычи и позволил выбрать лучших рабынь из числа захваченных. Потом он присвоил Котсу звание генерала и поручил командование четырьмя батальонами своей армии, которые собрал для нападения на Маскат.

– Калиф идет к нам. Как только он прибудет, можно начинать приступ.

Кадем повернулся и пошел навстречу паланкину, который несли вверх по холму восемь рабов. Паланкин, золотой с лазурью, защищал от солнца; когда рабы опустили его, из него вышел Заян аль-Дин.

Это больше не был неуклюжий мальчик, которого Дориан колотил в гареме на острове Ламу и кому он повредил ногу, защищая от его приставаний Ясмини. Заян по-прежнему хромал, но детская пухлость давно сошла. Жизнь, полная интриг и постоянной борьбы, отточила его ум и сделала жесткими черты. Взгляд у него был быстрый и внимательный, манеры властные. Если бы не жестокие линии рта и коварство во взгляде, его можно было бы назвать красивым. Кадем и Котс простерлись перед ним. Вначале Котс находил эту форму преклонения отвратительной. Однако, как и арабский наряд, она стала теперь неотъемлемой частью его существования. Заян жестом приказал своим генералам встать. Вслед за ним они прошли к краю холма и посмотрели на открытую местность, по которой двигались нападающие солдаты. Заян опытным взглядом изучал диспозицию. Потом кивнул:

– Продолжайте!

Голос у него высокий, почти девичий. Впервые услышав его, Котс запрезирал Заяна, но оказалось, голос – единственное, что в нем есть женственного. Заян был отцом ста двадцати трех детей, среди которых только шестнадцать – девочки. Заян перебил тысячи врагов, и многих – собственными руками.

– Одну красную ракету, – кивнул Котс своему адъютанту. Приказ быстро передали вниз по склону стоявшим там сигнальщикам. Ракета, как сверкающий рубин, поднялась в безоблачное небо на серебряном хвосте дыма. С холма слышны были приветственные крики: войска тесными рядами устремились к стенам. Перед Заяном стоял раб: калиф положил ему на плечо длинную медную подзорную трубу, используя его как живой треножник.

Передовые ряды турок достигли рва под стенами, когда из-за каменного укрепления показался «Дух». Сразу за ним последовала «Месть». Заян и офицеры перевели подзорные трубы на корабли.

– Это корабли, на которых в Маскат прибыл предатель аль-Салил, – сказал Кадем. – Наши шпионы предупреждали об их появлении.

Заян ничего не сказал, но при упоминании этого имени его лицо исказилось. Он почувствовал боль в искалеченной ноге, и в его горле поднялся острый вкус ненависти.

– Их пушки наготове. – Котс смотрел на корабли в трубу. – Они накроют наши войска продольным огнем. Пошлите всадника предупредить, – приказал он своему адъютанту.

– У нас нет лошадей, – напомнил адъютант.

– Тогда отправляйся сам. – Котс схватил его за плечо и толчком послал вниз по склону. – Беги, бесполезный пес, или я привяжу тебя к стволу пушки и выстрелю.

Его арабский совершенствовался с каждым днем. Адъютант, размахивая руками, с криком побежал по склону в сторону кораблей. Однако турки были заняты нападением, никто из них не оглядывался.

– Дать сигнал к отступлению? – предложил Кадем, но оба знали: уже поздно. Все смотрели молча. Передовой корабль вдруг окутало облако белого порохового дыма. Корабль слегка наклонился под тяжестью отдачи, потом снова выпрямился, но его корпус был закрыт кипящими клубами дыма. Из облака торчали только мачты. Через несколько секунд до наблюдателей долетел громовой звук залпа, он покатился дальше, рождая эхо в окрестных холмах.

Наблюдатели на холме направили подзорные трубы на тесные скопления людей внизу на равнине. Паника охватила даже опытных солдат, привыкших к бойне на поле битвы. Картечь с каждым выстрелом выкашивала в толпах полосу шириной в двадцать шагов. И, как серп жнеца на поле спелой пшеницы, никого не оставляла стоять на своем пути. Кольчуги и бронзовые доспехи офицеров оказывали ей не больше сопротивления, чем листок хрупкого пергамента. В воздух взлетали оторванные головы, бородатые, в шлемах, похожих на суповые миски. Торсы с оторванными руками и ногами грудами валились друг на друга. Люди на холме отчетливо слышали крики раненых и умирающих.

«Дух» повернул руль и отошел в свободные воды залива. Его место спокойно заняла «Месть». На берегу уцелевшие стояли в ошеломленном молчании, не в силах оценить размеры обрушившейся на них катастрофы. Когда «Месть» нацелила на них свои пушки, вопли отчаяния заглушили даже крики раненых. Мало кому хватило присутствия духа, чтобы броситься на землю. Солдаты побросали штурмовые лестницы, повернулись и побежали.

«Месть» дала по ним залп, опустошивший поле. Корабль повернул руль и последовал за первым.

Тем временем «Дух» завершил поворот по ветру и вернулся на прежний курс, нацелив теперь батареи левого борта в бегущих турок. А в это время на противоположном борту пушкари закладывали мешочки с картечью и готовились стрелять при следующем повороте.

Подобно танцорам в менуэте, корабли выполнили несколько последовательных маневров в виде восьмерки. И каждый раз их пушки выбрасывали над узкой полоской открытой воды новые клубы дыма, пламени и картечи.

После второго полного поворота «Духа» Мансур захлопнул подзорную трубу и сказал Кумре:

– Больше не по чему стрелять. Убрать орудия и отвести корабль дальше в залив.

Корабли вернулись на прежнюю стоянку, под защиту крепостных батарей.

Заян и два генерала осматривали поле. Трупы покрывали землю, как листья осенью.

– Сколько? – спросил Заян высоким женским голосом.

– Не больше трех сотен, – предположил Кадем.

– Нет, нет! Меньше, – покачал головой Котс. – Сто пятьдесят, максимум двести.

– Это всего лишь турки, и через неделю придет сотня полных дау, – бесстрастно кивнул Заян. – Надо вести траншеи и поставить стену из мешков с песком, чтобы защититься от залпов с кораблей.

– Не прикажет ли ваше величество флоту блокировать залив? – почтительно спросил Кадем. – Надо преградить выход двум кораблям аль-Салила и в то же время помешать доставлять продовольствие в город морем.

– Я уже отдал приказ, – высокомерно сказал Заян. – Во главе флота английский консул поставит свой корабль. Он единственный способен соперничать с вражескими в скорости. Сэр Гай не даст им прорвать блокаду и уйти в океан.

– Аль-Салилу и его ублюдку нельзя позволить уйти.

Глаза Кадема загорелись темным гипнотическим блеском при упоминании этого имени.

– Моя ненависть к нему больше твоей. Абубакер был мне братом, а аль-Салил убил его. Есть и другие старые счеты, не менее серьезные, которые мне еще предстоит с ним свести, – напомнил Заян. – Несмотря на сегодняшнюю неудачу, его горло в нашей петле. Теперь затянем петлю потуже.

В течение следующих нескольких недель со своего командного поста на минарете Дориан следил за тем, как развертывается осада. Вражеский флот вышел из-за полуострова и растянулся у входа в гавань за пределами досягаемости батарей на стенах и более дальнобойных девятифунтовых пушек со шхун. Некоторые из более крупных и менее маневренных дау дугой растянулись над глубиной в двадцать три сажени, где морское дно начинает подниматься. Более подвижные мелкие дау патрулировали в глубоких водах, готовые перехватить любой корабль с припасами или помешать шхунам выйти из гавани.

На удалении видны были грациозный корпус и элегантные мачты «Арктура»; иногда корабль скрывался за утесами или уходил за горизонт. Временами Мансур слышал гром его пушек, когда какое-нибудь несчастное суденышко пыталось доставить в Маскат продукты. Потом «Арктур» снова показывался с нового направления. Мансур и Дориан говорили об этом, наблюдая за «Арктуром» в подзорные трубы.

– В отличие от дау он легко ловит ветер, если им правильно управлять. И площадь парусов у него почти вдвое больше, чем у каждого из наших кораблей. У него восемнадцать пушек на наших двенадцать, – говорил Дориан. – Прекрасный корабль.

Мансур гадал, на борту ли Верити. Потом подумал: «Если сэр Гай там, она, конечно, с ним. Она – его голос. Он не может обойтись без нее. Что, если, когда придется направить на «Арктур» пушки, Верити по-прежнему будет на его борту? Буду тревожиться об этом, когда придет время», – подумал Мансур и ответил отцу:

– «Дух» и «Месть» способны нацеливать пушки выше. Вместе у них двадцать четыре пушки против восемнадцати на «Арктуре». Батула и Кумра знают эти воды, как верные любовники. Рубиновый Корниш младенец по сравнению с ними. – Мансур улыбнулся с безрассудной беззаботностью молодости. – К тому же мы не собираемся уходить. Мы обратим Заяна и его турок в бегство, они станут улепетывать, как щенки, которым под хвост засунули горячие уголья.

– Хотел бы я быть так же уверен. – Дориан повернул подзорную трубу в сторону суши, и они стали смотреть на осаждающую армию, которая неумолимо приближалась к стенам. – Заян много раз в прошлом проделывал это. Видишь, как он подкапывается к стенам? Эти траншеи и валы из мешков с песком защитят нападающих, пока они не окажутся непосредственно под стенами. – Каждый день он учил Мансура древнему искусству осады. – Видишь, они устанавливают большие пушки в заранее подготовленных земляных укреплениях. Как только эти пушки начнут стрелять, они пробьют слабые места в наших укреплениях и будут разрушать стены быстрей, чем мы сможем их чинить. А когда пробьют бреши, турки ворвутся в них из ближайших траншей.

Они наблюдали, как упряжки волов подтягивают пушки. Несколько недель назад с Ламу прибыл остаток флота Заяна и высадил лошадей, вьючных животных и остальных солдат по другую сторону полуострова. Теперь его кавалерия патрулировала пальмовые рощи и подножия ближайших холмов. В воздухе всегда висела поднятая ею пыль.

– Что же мы можем?

Мансур был менее уверен в неизбежном конце.

– Очень мало, – ответил Дориан. – Делать вылазки и мешать земляным работам. Но они ожидают от нас этого. Мы понесем тяжелые потери. Можем разбивать их баррикады, но они за несколько часов ликвидируют нанесенный ущерб.

– Ты настроен мрачно, – обвиняюще сказал Мансур. – Я к такому не привык, отец.

– Мрачно? – переспросил Дориан. – Вовсе нет. Но я напрасно позволил Заяну запереть нас в городе. Наши люди плохо сражаются за стенами. Они любят нападать. Они теряют бодрость духа. Мустафа Зиндара и бин-Шибам с трудом удерживают их в городе. Они хотят уйти в пустыню и сражаться так, как привыкли и умеют.

Той же ночью сто человек бин-Шибама раскрыли городские ворота, плотным отрядом проскакали через турецкие ряды и исчезли в пустыне. Охрана едва успела закрыть ворота, прежде чем турки попытались проникнуть за них.

– Ты не мог их остановить? – наутро спросил Мансур.

Бин-Шибам только пожал плечами, удивляясь его непониманию, а ответил Дориан:

– Воины-саары не подчиняются приказам, Мансур. Они следуют за шейхом до тех пор, пока согласны с тем, что он делает. А если не согласны, отправляются домой.

– Теперь уйдут еще многие, начало положено. Волнуются также воины племен дам и авамир, – предупредил Мустафа Зиндара.

На следующее утро, на рассвете, батареи, установленные глубоко в земляных укреплениях, начали обстрел южной стены. Считая вспышки и облака дыма, Дориан и Мансур определили, что стреляют одиннадцать пушек крепостного калибра. Они стреляли каменными ядрами весом свыше ста фунтов каждое. Полет этих массивных снарядов был виден невооруженным глазом. Мансур определил скорострельность. Требовалось не менее двадцати минут, чтобы после выстрела ствол протерли банником, опустили ядро, заправили порохом, выкатили пушку, прицелились и выстрелили. Когда вражеские пушкари приспособились к дистанции, ядра стали разить с тревожной точностью: каждое попадание – всего в нескольких футах от предыдущего. Первое ядро ударяло в стену, а второе, попадая в ту же стену, обрушивало ее. Если оно попадало в деревянные балки, которыми защитники укрепляли свои сооружения, балки разлетались на множество осколков. К ночи первого дня в стене образовались две бреши. Едва стемнело, рабочие под руководством Мансура принялись заделывать проломы.

На рассвете бомбардировка возобновилась. К полудню все следы ремонта исчезли, и каменные ядра продолжали расширять проломы. Пушкари Дориана половину пушек повернули от гавани, чтобы укрепить оборону южной стены, и вели ответный огонь. Однако пушки Заяна помещались глубоко в укреплениях, их окружали баррикады из мешков с песком. Видно было только зияющее бронзовое жерло, а на таком расстоянии это слишком маленькая мишень. Когда ядра защитников попадали в баррикады, мешки, полные песка, поглощали удар, так что попадания почти не производили впечатления.

Однако в середине дня удалось впервые точно попасть в цель. Одно из двадцатифунтовых ядер угодило прямо в жерло крайней левой пушки. Бронза зазвенела, как церковный колокол, ствол сбросило с креплений, и он раздавил весь расчет. Сам ствол торчал вертикально. Пушкари на городских стенах хрипло закричали и удвоили усилия. Но стало смеркаться, а второго такого удачного выстрела не было, зато бреши в стенах заметно расширились.

Как только зашла луна, бин-Шибам и Мансур повели отряд защитников на разведку. Каждый взял с собой по двадцать человек, и они постарались незаметно добраться до вражеских укреплений. Хотя турки и ожидали подобной вылазки, отряд Мансура почти добрался до укрепления, прежде чем один из турок увидел их и выстрелил из мушкета. Пуля пролетела мимо головы Мансура, и он крикнул своим людям:

– За мной!

Он пробрался в амбразуру, прыгнул на ствол пушки и пробежал по нему, одновременно ударив в горло того, кто в него стрелял. Тот выронил мушкет, который пытался перезарядить, и обеими руками схватился за обнаженный клинок. И когда Мансур потянул оружие назад, оно до кости прорезало плоть и сухожилия на пальцах обеих рук. Мансур перепрыгнул через дергающееся тело и побежал мимо турецких пушкарей, которые еще не проснулись до конца и выпрастывались из одеял. Мансур убил еще одного, ранил третьего, и турки с криками убежали в ночь. Его люди преследовали их, а сам Мансур загнал в запальное отверстие пушки острие – одно из нескольких висевших у него на поясе; один из его людей десятком сильных ударов молотом глубоко вбил его.

Они побежали по соединительной траншее к соседнему укреплению. Здесь пушкари не спали и ждали их с пиками и топорами. Через несколько секунд образовалась кричащая, борющаяся масса людей, и Мансур понял, что до второй пушки им не добраться. С тыла по соединительной траншее подбегали все новые враги.

– Назад! – закричал Мансур, и они перебрались через стены укрепления как раз в тот момент, когда подскакали с лошадьми Истаф и еще несколько человек. Они проскочили через городские ворота, а сразу за ними вернулся отряд бин-Шибама.

Здесь они установили, что потеряли пятерых убитыми, еще десять были ранены. На рассвете они увидели, что турки раздели этих пятерых и развесили их перед укреплениями. Оба отряда сумели вывести из строя всего две пушки, а оставшиеся восемь продолжили стрельбу. За несколько часов каменные ядра свели на нет все ремонтные работы, проделанные за ночь. В середине дня удачный выстрел обрушил и превратил в обломки целых двадцать футов стены. Оглядывая ущерб с высоты минарета, Дориан предрек:

– Еще неделя, и Заян будет готов к приступу.

Этой ночью двести воинов племен авамир и дам оседлали лошадей и покинули город. На следующий день, как обычно, муэдзин с минарета главной мечети города пронзительно призвал правоверных к молитве. Отозвались обе стороны: большие пушки прекратили стрельбу, турки сняли свои круглые шлемы и склонились под пальмами, защитники на парапетах сделали то же самое. Прежде чем присоединиться к молитве, Дориан иронически улыбнулся тому, что обе стороны молят о победе одного и того же Бога.

Но на сей раз ритуал изменился. После молитвы стены крепости объехали глашатаи Заяна аль-Дина и прокричали защитникам на парапетах:

– Слушайте слова подлинного калифа! Тех из вас, кто покинет обреченный город, пропустят беспрепятственно. Можете взять свою лошадь и оружие и вернуться к своим шатрам и женам. Того, кто принесет мне голову кровосмесителя и узурпатора аль-Салила, получит в награду лакх золотых рупий.

Защитники насмехались над глашатаями. Тем не менее ночью еще тысяча воинов выехала через ворота. Прежде чем уехать, к Дориану явились два шейха.

– Мы не трусы и не предатели, – сказали они, – но это не бой для мужчины. В пустыне мы поедем с тобой на смерть. Мы любим тебя, как любили твоего отца, но не хотим умирать здесь, как собаки в клетке.

– Идите с моим благословением, – ответил им Дориан, – и пусть Бог всегда будет к вам милостив. Я знаю, что вы снова пойдете со мной.

– Мы будем ждать тебя, аль-Салил.

На следующий день во время молитв, когда замолчали пушки, глашатаи снова объехали стены города.

– Истинный калиф Заян аль-Дин отдает город на поток и разорение. Когда калиф войдет в город, все мужчины и женщины, найденные в его стенах, будут подвергнуты пыткам и казнены.

На этот раз им ответило лишь несколько голосов. На следующую ночь город покинула почти половина защитников. Турки выстроились, пропуская уезжающих, и не делали попыток их остановить.

– Ты рассеяна, моя дорогая. – Каролина Кортни вопросительно смотрела в лицо дочери. – Что тебя так тревожит?

Помимо краткого приветствия, Верити не сказала матери ни слова с тех пор, как поднялась на палубу «Арктура» из большой каюты отца. Почти все утро заняла встреча с военным командиром калифа Кадемом ибн-Абубакером. Теперь Верити стояла у борта и смотрела, как быстрая фелука отвозит генерала на берег. Девушка переводила отцу отчет Кадема и приказ калифа усилить блокаду залива, чтобы помешать какому бы то ни было кораблю покинуть город, когда он будет захвачен.

Верити вздохнула и повернулась к матери.

– Осада входит в заключительную стадию, – послушно сказала она.

Они с матерью никогда не были близки. Каролина – нервная, истеричная женщина. Муж полностью подавил ее, и у нее не оставалось ни времени, ни сил для роли матери. Как ребенок, она не способна была на чем-то долго сосредоточиваться, и ее мысли порхали с предмета на предмет, как бабочка в весеннем саду.

– Я буду так рада, когда этот ужас закончится и твой отец воздаст по заслугам негодяю аль-Салилу. Тогда мы забудем об этой страшной истории и вернемся домой.

Для Каролины домом было консульство в Дели. За каменными стенами, в ухоженном саду и в прохладных дворах с журчащими фонтанами она была в безопасности, отъединена от жестокого, чуждого мира Востока. Она почесала шею и негромко застонала. Белую кожу покрывала алая сыпь. Влажный тропический воздух и постоянное пребывание в закрытой каюте усиливали ее обычную потницу.

– Принести тебе охлаждающей мази? – спросила Верити. Она всегда удивлялась тому, как легко мать заставляла ее чувствовать себя виноватой. Она прошла туда, где в углу юта в широком гамаке, подвешенном капитаном Корнишем, лежала Каролина. Парусиновый навес бросал на нее тень, но позволял прохладному пассату обвевать ее полное влажное тело.

Верити склонилась к ней и принялась втирать в воспаленную зудящую сыпь белую мазь. Каролина лениво помахала рукой. Ее кольца с бриллиантами глубоко впились в отечную белую кожу. Стройная коричневая девушка-индианка в красивом шелковом наряде протянула с другой стороны блюдо со сластями. Каролина выбрала розовый кубик рахат-лукума. Когда девушка начала подниматься, Каролина остановила ее повелительным щелчком пальцев, взяла еще два кусочка ароматного желе и положила в рот. Она жевала с детским удовольствием, сахарная пудра белым налетом покрыла ее губы.

– Как по-твоему, что будет с аль-Салилом и его сыном Мансуром, когда их схватит Кадем ибн-Абубакер? – мягко спросила Верити.

– Не сомневаюсь, нечто весьма неприятное, – без особого интереса ответила Каролина. – Калиф жестоко расправляется со своими врагами, их топчут слоны, расстреливают из пушек. – Она содрогнулась и потянулась за стаканом медового шербета, который протянула девушка. – Я не хочу говорить об этом. – Она отпила из стакана, и ее лицо прояснилось. – Если к концу месяца все это закончится, мы успеем в Дели к твоему дню рождения. Я собираюсь дать бал. Будут присутствовать все подходящие холостяки из служащих компании. Пора найти тебе хорошего мужа, моя дорогая. В твоем возрасте я уже четыре года была замужем и родила двоих детей.

Неожиданно Верити страшно, как никогда раньше, рассердилась на эту вялую тщеславную женщину. Она всегда обращалась с матерью почтительно, находила оправдания ее обжорству и другим слабостям. До встречи с Мансуром она не понимала, насколько ее мать находится во власти отца, как сознание вины поработило ее. Но теперь безмозглое, высокомерное самодовольство матери возмутило ее.

– Да, мама, – с горечью сказала она, – и первым из этих детей был незаконный сын Тома Кортни.

Не успела она произнести эти слова, как тут же об этом пожалела.

Каролина смотрела на нее большими блестящими глазами.

– Ах ты гадкая, злая девчонка! Ты меня никогда не любила, – заскулила она, и пережеванный рахат-лукум, смешанный с шербетом, закапал ей на платье.

Вся почтительность Верити испарилась.

– Ты помнишь Тома Кортни, мама? – спросила она. – И чем вы с ним занимались на борту дедушкиного «Серафима» во время плавания в Индию?

– Ты никогда… Кто тебе сказал? Что ты слышала? Это неправда! – истерически закричала Каролина.

– А Дориан Кортни? Ты помнишь, как вы с отцом оставили его гнить в рабстве, когда он был еще ребенком? Как вы с отцом лгали Тому Кортни? Как вы сказали ему, что Дориан умер от лихорадки? Мне вы рассказывали ту же ложь. Даже показали могилу на острове Ламу, где он будто бы похоронен.

– Прекрати! – Каролина руками зажала уши. – Я не стану слушать эту грязь.

– Это грязь, мама? – холодно спросила Верити. – Тогда кто, по-твоему, аль-Салил, которому ты желаешь смерти под ногами слона или от выстрела из пушки? Разве ты не знаешь, что он и есть Дориан Кортни?

Каролина смотрела на нее, лицо ее стало белым, как молоко, и на нем еще резче выделялась алая сыпь.

– Ложь! – прошептала она. – Все это злобная ложь.

– А сын аль-Салила, мама, это мой двоюродный брат Мансур Кортни. Ты ищешь для меня мужа? Больше не ищи. Если Мансур окажет мне честь и попросит выйти за него, я не буду раздумывать. Я полечу к нему.

Каролина издала сдавленный крик и выпала из гамака на палубу. Девушка и два корабельных офицера подбежали к ней, чтобы помочь встать. Встав, она вырвалась из их рук – жир дрожал под ее кружевами и испачканным платьем – и с трудом поднялась по трапу в большую каюту.

Сэр Гай услышал ее крик и выбежал из каюты без сюртука. Он схватил жену за руку и втащил в каюту.

Верити одиноко стояла у борта в ожидании наказания. Она знала, что оно неизбежно. Взгляд ее был устремлен за флотилию дау ко входу в залив, за которым виднелись отдаленные шпили и минареты Маската.

Мысленно она перебирала ужасные новости, которые принес ее отцу Кадем ибн-Абубакер и которые она переводила. Еще до конца месяца Маскат будет в руках Заяна аль-Дина. Мансуру грозит страшная опасность, и она ничем не может ему помочь. Ужас и смятение привели к тому, что она все рассказала матери.

«Прошу тебя, Господи, – молилась она. – Не дай ничему плохому случиться с Мансуром».

Через час слуга отца пригласил Верити к нему.

В каюте в кресле у окна, выходящего на корму, сидела ее мать. Она вытирала смятым влажным платком глаза и шумно сморкалась.

Отец стоял в центре каюты. Он по-прежнему был без сюртука. Лицо у него было жесткое и строгое.

– Что за лживые гадости ты наговорила своей матери? – спросил он.

– Это не ложь, отец, – вызывающе ответила она. Верити знала, каковы могут быть последствия, если она вызовет гнев отца, но ее охватило безрассудное безразличие.

– Повтори все, – приказал сэр Гай.

Спокойным, размеренным тоном она повторила все, что рассказал ей Мансур. Когда она закончила, он ничего не сказал. Подошел к кормовому окну и долго смотрел на невысокие лазурные волны. На жену он даже не взглянул. Молчание затянулось. Верити знала, что так он пытается устрашить ее, ослабить сопротивление.

– Ты утаила это от меня, – сказал он наконец. – Почему ты сразу не сообщила мне все, что узнала? Это был твой долг, девочка.

– Значит, ты ничего не отрицаешь, отец? – спросила Верити.

– Я ничего не должен отрицать или утверждать. Я не на суде. Это тебя мы судим.

Снова наступила тишина. В каюте было жарко и душно, корабль медленно покачивался на волнах. Верити задыхалась, ее тошнило, но она старалась не показывать этого.

Сэр Гай снова заговорил:

– Эти дикие истории вызвали у твоей матери сильное потрясение. – Каролина драматично всхлипнула и снова шумно высморкалась. – Сегодня утром из Бомбея пришел быстрый почтовый корабль. Я отправляю твою мать в консульство.

– Я с ней не поеду, – упрямо сказала Верити.

– Не поедешь, – согласился сэр Гай. – Я оставлю тебя здесь. Для тебя будет полезным уроком присутствовать при казни мятежников, к которым ты выказала такой нездоровый интерес. – Он снова помолчал, думая о том, много ли узнала Верити о его делах. Эти ее знания так ценны, что могут грозить гибелью, если она использует их против него. Он не может выпустить ее из-под своего непосредственного контроля.

– Отец, среди этих мятежников твой родной брат и его сын, – нарушила молчание Верити.

Сэр Гай никак на это не отреагировал. Он спокойно продолжил:

– Судя по словам твоей матери, ты стала шлюхой молодого араба. Неужели ты забыла, что ты англичанка?

– Ты унижаешь себя этим обвинением.

– Это ты унижаешь и себя и всю семью своим бесстыдством. За одно это ты должна быть наказана.

Он подошел к столу и взял лежавший на нем хлыст для верховой езды с рукоятью из кости кита. Потом повернулся к дочери.

– Раздевайся! – приказал он.

Она стояла неподвижно, с бесстрастным лицом.

– Делай, что говорит отец, непослушная девчонка, – сказала Каролина. Она перестала плакать и говорила мстительно и насмешливо.

Верити подняла руки и развязала ленту у горла, державшую блузку. Оставшись наконец обнаженной, она вызывающе подняла подбородок, тряхнула волосами, так что они повисли впереди, закрывая ее гордые молодые груди, и прикрыла срам руками.

– Ложись на диван лицом вниз, – приказал отец.

Верити твердым шагом подошла к дивану и легла на зеленую кожаную обивку, покрытую пуговицами. Линии ее обнаженного тела были чисты и прекрасны, как у мраморной статуи Микеланджело. «Я не закричу», – сказала она себе, но ее мышцы непроизвольно сжались, когда хлыст свистнул и обрушился на ее ягодицы. «Я не доставлю ему удовольствия», – пообещала она себе и закрыла глаза, когда следующий удар пришелся на бедра. Хлыст впился, как жало скорпиона. Верити сильно прикусила губу, и ее рот заполнил солоноватый металлический вкус крови.

Наконец сэр Гай отошел, тяжело дыша от усилий.

– Можешь одеваться, бесстыдная шлюха, – сказал он.

Верити медленно села, стараясь не обращать внимания на боль и жжение в спине и ногах. Отцовские штаны оказались на уровне ее глаз, и она презрительно улыбнулась, заметив несомненные признаки эрекции.

Он торопливо отвернулся и бросил хлыст на стол.

– Ты была непослушна и неверна. Я больше не могу доверять тебе. Отныне ты будешь находиться в этой каюте, пока я не подберу тебе новое соответствующее наказание, – предупредил он.

Дориан и Мансур вместе с шейхами стояли на балконе минарета и смотрели, как плюмажи и бронзовые «супные миски» шлемов турецких передовых отрядов показываются над парапетами. Солдаты собирались у выходов из траншей. В то же время тяжелые батареи Заяна аль-Дина усилили огонь. Они сменили боеприпасы. Теперь они поливали парапеты и бреши в стенах вместо каменных ядер камнями размером в кулак и железными литыми пулями. Но вот пушки смолкли, и турецкие трубачи затрубили сигнал нападения; в быстром ритме забили барабаны.

Из траншей показались полчища орущих турок. Пока они пробегали последние ярды перед стенами, защитники сверху стреляли в них; лучники выпустили тучу стрел.

Передовые нападающие преодолели открытое пространство, прежде чем защитники успели перезарядить оружие. Мертвые и раненые усеяли изрытую снарядами землю, но волна за волной занимала место павших.

Они карабкались через груды обломков и разбитые каменные глыбы и врывались в бреши. А за стеной оказывались в лабиринте узких переулков и тупиковых аллей. Дориан приказал все их перегородить баррикадами. Туркам приходилось штурмом брать каждую баррикаду, попадая под перекрестный огонь из мушкетов. Как только они преодолевали препятствие, защитники перебегали к следующему, и турки были вынуждены снова атаковать. Работа была кровавая и тяжелая, но постепенно поредевшие силы Мансура и бин-Шибама отступили на главный соук, и турки смогли обойти их с флангов и добраться до главных городских ворот. Они перебили защитников ворот и широко распахнули их. Снаружи во главе двух тысяч солдат ждали Кадем и Котс; как только ворота открылись, они ворвались в город.

С минарета Дориан видел, как враг растекается по узким улицам, точно вода в наводнение. Он радовался, что за прошедшие месяцы сумел удалить из города в пустыню большинство женщин и детей, иначе они оказались бы ягнятами перед этими волками. Как только ворота открылись, он приказал поднять заранее оговоренный с капитанами «Духа» и «Мести» сигнал. Потом повернулся к своим советникам и военачальникам.

– Все кончено, – сказал он им. – Благодарю вас за храбрость и верность. Берите своих людей и уходите, если сможете. Мы снова сразимся в другой день.

Они по одному подходили к Дориану и обнимали его.

Бин-Шибам был черен от пыли и дыма: его одежда пропиталась кровью от пяти или шести ран. Она смешивалась с кровью убитых им турок.

– Мы будем ждать твоего возвращения, – сказал он.

– Вы знаете, где меня найти. Пришлите вестника, когда все будет готово, и я немедленно вернусь, – говорил им Дориан, – если Бог позволит. Хвала Господу.

– Аллах велик, – отвечали они.

У небольших северных ворот в узком переулке ждали лошади. Когда ворота открыли, Мустафа Зиндара, бин-Шибам и остальные члены совета выехали во главе своих отрядов. Они пробились через нападающих, которые попытались преградить им путь, и ускакали в сторону пальмовых рощ и орошаемых полей. Дориан с минарета смотрел им вслед. Он услышал шаги на мраморной лестнице и повернулся с саблей в руке. И в первое мгновение не узнал сына под маской грязи и сажи.

– Пойдем, отец, – сказал Мансур, – надо спешить.

Они сбежали по лестнице вниз, туда, где в мечети их ждали Истаф и еще десять человек.

– Сюда. – Из тени появился имам и жестом показал направление. Они пошли за ним, и имам провел их через лабиринт переходов. Они оказались перед железной калиткой. Имам ключом открыл калитку, и Мансур распахнул ее.

– Оставайся с Божьим благословением, – сказал Дориан имаму.

– Иди с Божьим благословением, – ответил тот, – и пусть Он снова приведет тебя в Оман.

Они выбежали за калитку и оказались в мрачном переулке, таком узком, что балконы домов на противоположных его сторонах едва не касались друг друга.

– Сюда, ваше величество!

Истаф родился в городе, и эти переулки были полем его игр в детстве. Все побежали за ним и снова выбежали на солнце. Перед ними лежали открытые воды за пристанью, и там их ждала шлюпка с «Духа». Гребцы налегли на весла, и шлюпка устремилась к ним.

В этот момент сзади послышался громкий шум. Толпа турецких и оманских атакующих через одну из улиц выбежала к пристани. Они бежали вперед, их передний ряд ощетинился длинными пиками и яркими саблями. Дориан оглянулся и увидел, что шлюпка на зеленой воде еще на расстоянии пистолетного выстрела от них.

– Держаться вместе! – приказал он, и они образовали плотный круг на верху лестницы, ведущей к причалу; стояли плечом к плечу лицом наружу.

– Аль-Салил! – закричал араб, возглавлявший нападающих. Он был высок и строен и двигался как леопард. Длинные черные волосы относило назад, борода курчавилась на груди.

– Аль-Салил! – снова крикнул он. – Я пришел за тобой.

Дориан узнал этот яростный фанатичный взгляд.

– Кадем, – в то же мгновение узнал его и Мансур, и его голос зазвенел от ненависти.

– Я пришел и за тобой, ублюдок пса и кровосмесительницы суки в течке! – опять крикнул Кадем.

– Сначала возьми меня.

Дориан сделал шаг вперед, и Кадем набросился на него. Их клинки скрестились, Дориан отразил удар в голову и в ответ попытался ударить Кадема в горло. Сталь зазвенела о сталь. Они впервые скрестили оружие, но Дориан сразу понял, что Кадем – опасный противник. Правая рука у него была быстрая и сильная, а в левой он держал кривой кинжал и был готов воспользоваться любой брешью в защите.

– Ты убил мою жену! – рявкнул Дориан, снова нанося удар.

– Благодарю небо за то, что смог выполнить этот долг. Я должен был бы убить и тебя, – ответил Кадем, – за моего отца.

Справа от Дориана сражался Мансур, слева – Истаф; охраняя его с флангов, они старались не мешать ему. Шаг за шагом они отступали к лестнице, и атакующие продолжали их теснить.

Дориан услышал, как нос шлюпки внизу ударился о камень причала, и Кумра крикнул:

– Сюда, аль-Салил!

Ступени были скользкими от водорослей, и Кадем, видя, что Дориан повторно уходит от его мести, бросился вперед. Дориан на верхней площадке отступил еще на шаг, и его правая нога скользнула по влажной поверхности. Он опустился на одно колено и, чтобы сохранить равновесие, вынужден был на мгновение опустить острие сабли. Кадем воспользовался этим. Перенеся весь свой вес на правую ногу, он ударил, целясь в сердце.

В миг, когда отец опустился, Мансур угадал действия Кадема. Он повернулся и приготовился. Кадем всем телом бросился вперед, и на мгновение его левый бок открылся. Мансур нанес удар под поднятую правую руку противника. В этот удар он вложил всю свою ненависть и всю тоску о матери. Он ожидал, что почувствует, как острие глубоко погружается в тело, как плоть сопротивляется и уступает стали. Но лезвие ударилось о ребро, от удара запястье Мансура чуть повернулось, и оружие ушло в сторону. Тем не менее клинок скользнул вдоль грудной клетки Кадема и вышел под лопаткой. Он не задел ни одного важного органа, но от удара Кадем пошатнулся, и его собственный удар, нацеленный в Дориана, ушел в сторону. Кадем отпрянул, а Мансур высвободил лезвие и ударил снова. Ценой огромных усилий Кадем отразил этот удар, и Дориан успел встать.

Отец и сын вдвоем накинулись на Кадема, стремясь убить. Кровь из-под руки Кадема потоком текла по его боку. Шок от удара и сознание того, что ему грозит смертельная опасность со стороны двух опытных фехтовальщиков, окрасили его лицо в цвет грязной патоки.

– Эфенди! – крикнул Кумра из шлюпки. – Уходите. Нас захватят. Бегут новые турки.

Из переулков к ним бежали солдаты.

Осознав опасность, Дориан мгновение пребывал в нерешительности, и этого Кадему оказалось достаточно, чтобы выйти из игры. Он отскочил, его место заняли два сильных турка в бронзовых доспехах и напали на Дориана. Когда он ударил, его клинок отразила кольчуга.

– Хватит! – выдохнул Дориан. – Назад к шлюпке!

Мансур сделал ложный выпад в бородатое лицо одного из турок и, когда тот уклонился, выступил вперед, загородив отца.

– Беги! – крикнул он, и Дориан побежал вниз по ступенькам. Истаф и остальные уже были на борту, и Мансур остался один на верхней лестничной площадке. Его теснила линия пик и ятаганов. Он увидел за спинами нападающих Кадема ибн-Абубакера: рана не затуманила его ненависть.

– Убейте его! – кричал он. – Не позволяйте этой свинье уйти!

– Мансур!

Он услышал крик отца с носа шлюпки, однако понимал, что если попытается сбежать по лестнице, один из солдат пикой пробьет ему спину. Он повернулся и прыгнул через каменный край причала. Пролетев десять футов, он приземлился на одной из банок шлюпки. Тяжелая доска заскрипела под его тяжестью, и он упал вперед. Шлюпка сильно качнулась, и Мансур едва не вывалился за борт, но Дориан перехватил его и удержал.

Гребцы налегли на весла, и шлюпка полетела. Дориан оглянулся через корму и увидел на краю причала Кадема. Тот выронил саблю и зажимал руками рану на груди. Кровь текла между его пальцами.

– Ты не уйдешь от моей мести! – кричал он им вслед. – Кровь моего отца на твоих руках и на твоей совести! Перед лицом Аллаха я поклялся убить тебя. И последую за тобой до самых врат ада.

– Он не понимает, что такое настоящая ненависть, – прошептал Дориан. – Когда-нибудь я надеюсь его научить.

– Я присоединяюсь к твоей клятве, – сказал Мансур, – но сейчас нужно вывести корабли из залива в открытое море. А перед нами – весь флот Заяна.

Дориан встряхнулся, отбрасывая горе и ненависть. Повернувшись, он посмотрел на выход из залива. На виду стояли на якоре четыре больших военных дау и еще две шли под парусами.

– «Арктура» не видно? – спросил он Мансура.

– Не видно уже три дня, – ответил Мансур, – но можно не сомневаться, что он недалеко, ждет где-нибудь сразу за горизонтом.

Дориан поднялся на палубу «Мести» и крикнул вниз Мансуру, оставшемуся в шлюпке:

– Мы не должны упускать друг друга из виду. Но будет бой. Если разойдемся, ты знаешь место встречи.

Мансур помахал ему рукой.

– Остров Сауда, северный конец. Буду ждать тебя там.

Он замолчал, услышав грохот пушечного выстрела, и оглянулся на стены города. Над парапетом поднялось облако дыма, которое быстро разнесло ветром. Мгновение спустя в море недалеко от «Духа» поднялся фонтан брызг.

– Враг захватил наши батареи! – крикнул Дориан. – Нужно быстрей уходить.

Еще один выстрел прогремел раньше, чем Мансур добрался до «Духа». Хотя это ядро не долетело, Мансур знал, что пушкари скоро пристреляются.

– Гребите! – крикнул он матросам. – Сильней, или придется добираться вплавь!

Экипаж «Духа», который понукали падающие вокруг ядра, уже поднимал якорь, канаты подъемных блоков свисали с шлюпбалок, готовые поднять шлюпку. Поднявшись на палубу, Мансур приказал поднять кливер, чтобы развернуть корабль носом к выходу из залива. Когда корабль повернул по ветру, Кумра поднял все паруса на бом-брам-стеньге.

Подул устойчивый вечерний ветер с запада, и на этом попутном ветре они полетели к выходу из залива. Когда поравнялись с «Местью», на ней приспустили грот: сигнал «Духу» выйти вперед. Выход из залива перекрывали коварные мели, но Кумра знал эти воды лучше, чем Батута на «Мести». Он и выведет их из залива.

До сих пор Мансур не сознавал, как быстро промелькнул день. Солнце уже опускалось за горные вершины, и свет был сочный и золотистый. Батареи на парапетах Маската продолжали стрельбу, один удачный выстрел пробил дыру в стакселе на бизань-мачте, но корабль постепенно уходил за пределы дальности стрельбы, зато приближались корабли, перекрывавшие выход из пролива. Две большие боевые дау подняли якоря, поставили большие косые паруса и двинулись к ним. Двигались они гораздо медленнее небольших шхун и заметно отставали, хотя не шли против вечернего ветра. Шхуны подняли все паруса и неслись вдоль залива.

Мансур взглянул на палубу и увидел, что все пушкари – на боевых позициях, хотя еще не выдвинули пушки, заряженные круглой дробью. В ящиках с песком дымились зарядные фитили, матросы смеялись и возбужденно переговаривались. Дни постоянных упражнений в стрельбе и успешные атаки против турок придали им уверенности. Их раздражали последние бездеятельные недели, когда они вынуждены были стоять на якоре, но теперь Мансур и аль-Салил снова командовали флотилией, и матросы рвались в бой.

Кумра слегка изменил курс. Хотя Мансур доверял его суждениям, он почувствовал прилив тревоги. На этом галсе Кумра приведет корабль прямо в кипящий прибой у утесов, охраняющих вход в залив.

Как только стало очевидно это изменение курса, ближайшая военная дау тоже изменила курс, и два корабля начали быстро сближаться. Мансур поднял подзорную трубу и стал разглядывать дау. Та была забита людьми. Они выстроились у наветренного борта и размахивали оружием. На дау уже выкатили большие пушки.

– Она вооружена короткоствольными острами, – сказал Кумра Мансуру.

– Я таких не знаю.

– Неудивительно. Они старше твоего деда, – рассмеялся Кумра. – И у них гораздо меньше мощи.

– Похоже, нам скорее грозит опасность от столкновения с утесами, чем от этого древнего оружия, – намеренно сказал Мансур.

Они по-прежнему шли прямо на утесы.

– О великий, вы должны верить в Аллаха.

– В Аллаха я верю. Меня беспокоит капитан моего корабля.

Кумра улыбнулся и не изменил курс. Дау дала первый залп из всех своих пятнадцати орудий. Снаряды не пролетели половины дистанции. Мансур заметил место падения лишь одного снаряда, но и до него было с половину мушкетного выстрела. Однако до них отчетливо доносились торжествующие крики с дау.

Большая дау и две маленькие шхуны продолжали сближаться. Постепенно, по мере приближения к кипящей белой воде, крики на дау стихли, сменившись ссорами.

– Врага ты напугал не меньше, чем меня, – сказал Мансур. – Ты действительно собираешься посадить нас на риф, Кумра?

– Я мальчишкой рыбачил в этих водах, как раньше мой отец и мой дед, – заверил его Кумра.

Риф по-прежнему находился прямо перед ними, и корабль быстро приближался к нему. Дау дала еще один бортовой залп, но было очевидно, что угроза кораллов отвлекла пушкарей. Всего одно ядро пролетело над «Духом», пробив дыру в парусе бизань-мачты. Кумра тут же отправил двух матросов заменить парус.

Затем, не убирая парусов, Кумра ввел корабль в узкий пролив, который Мансур совершенно не замечал. Пролив был такой узкий, что едва вмещал корабль по ширине. Они плыли, и Мансур смотрел за борт и не мог отвести взгляд от гигантских грибообразных колоний кораллов, которые торчали под водой всего в сажени от кипящей поверхности. Любой такой риф способен разорвать корабль пополам.

Для капитана дау это было слишком. Мансур видел, как он что-то кричит и бурно жестикулирует на корме дау. Экипаж оставил посты у орудий и бросился убирать надутый косой парус и разворачивать корабль. Убрав парус, матросам пришлась повернуть центральный брус по кругу, потом вернуть в прежнее положение. Это была тяжелая работа, а дау тем временем беспомощно качалась на волнах.

– Приготовиться к повороту! – приказал Кумра, и матросы разбежались по вантам. Капитан всматривался вперед, заслоняя глаза одной рукой, дожидаясь нужного мгновения. – Поднять руль! – крикнул он рулевому, и тот так завертел рулевое колесо, что спицы слились в сплошную полосу. «Дух» изящно повернул и прошел через поворот канала. Затем вышел на открытую воду, а беспомощная дау с беспорядочно спутанными снастями и с пушками без расчетов оказалась прямо перед ним.

– Выдвинуть пушки правого борта! – приказал Мансур, и крышки пушечных портов с грохотом откинулись. Дау находилась так близко, что Мансур мог бы перебросить на ее палубу свою шляпу.

– Огонь по мере готовности!

Одна за другой взревели пушки, и все ядра попали в корму дау. Мансур видел, как бревна борта разлетаются множеством щепок. Одна из таких щепок, длиной в руку, пролетела над его головой, как стрела, и вонзилась в мачту. На таком удалении ни один снаряд не пролетел мимо, железные ядра прошивали дау от кормы до носа. «Дух» прошел в открытое море мимо дау, с которой доносились крики ужаса и отчаяния.

«Месть» шла по проходу в кораллах сразу за «Духом». Проходя мимо дау, она тоже дала залп, и единственная мачта дау переломилась и упала за борт.

Мансур посмотрел вперед. Дорога свободна. Ни одна другая дау не может им помешать. Казавшийся самоубийством маневр Кумры застал арабских моряков врасплох.

– Убрать пушки! – приказал Мансур. – Закрыть орудийные порты и закрепить пушечные лафеты.

Оглянувшись, он увидел всего в полукабельтове «Месть». Далеко позади лишившаяся мачты дау беспомощно двигалась к рифу, подгоняемая ветром. Ударившись о риф, она резко наклонилась. В подзорную трубу Мансур видел, что экипаж покинул корабль. Матросы прыгали за борт, с маленькими белыми всплесками входили в воду и плыли к берегу. Мансур подумал: многие ли из них переживут опасные течения у основания рифов и острые клыки кораллов?

Он обстенил марсель и позволил «Мести» подойти так близко, что отец через рупор окликнул его:

– Скажи Кумре, чтобы больше никогда не проделывал таких трюков. Он провел нас через врата ада.

Кумра низко поклонился, а Дориан опустил рупор и поблагодарил капитана за хладнокровие и выдержку. Потом снова поднял рупор.

– Через час стемнеет. Я подниму на корме один фонарь, чтобы ты мог держаться за мной. Если ночью разойдемся, встреча, как обычно, у острова Сауда.

«Месть» прошла вперед, и «Дух» двинулся за ней. Еще несколько недель назад Дориан выбрал для них порт назначения. Теперь во всем Индийском океане для них открыт только один порт. Все гавани на африканском побережье и в Омане под властью Заяна. Цейлон и Батавия принадлежат голландцам. Английская Ост-Индская компания контролирует все индийское побережье. Сэр Гай позаботится, чтобы и здесь порты для них закрылись. Остается одна безопасная гавань – форт Предзнаменования в заливе Рождества. Здесь они могут собраться с силами и продумать планы на будущее. Дориан пометил этот порт на карте вместе с навигационными указаниями и передал карту Мустафе Зиндару и бин-Шибаму: как только они объединят племена пустыни и подготовят его возвращение, они пошлют за ним корабль. Им понадобятся золотые рупии и сильные союзники. Дориан еще не знал, где найдет людей и деньги, но позже у него будет достаточно времени подумать об этом.

Он обратился к более насущным делам. Корабль пойдет из Оманского залива на юго-восток. Как только они окажутся в открытом океане, смогут направиться непосредственно на Мадагаскар, войти в Мозамбикское течение, которое понесет их на юг. Мансур держался рядом с «Местью», они плыли в великолепном закате. Под звуки далеких громовых раскатов по западному горизонту плыли грозовые тучи, и заходящее солнце окрашивало их одежды в розовый, золотой и кобальтово-синий цвета.

Однако вся эта красота не могла развеять охватившей Мансура грусти. Он покидал землю и людей, которых научился любить. У него отняли возможность воссесть на Слоновом троне и править царством. Но все это мало для него значило, когда он думал о женщине, которую потерял, не успев завоевать. Он достал из внутреннего кармана письмо, которое хранил близко к сердцу, и снова перечел ее слова: «Прошлой ночью ты спросил, чувствую ли я что-нибудь к тебе. Тогда я не ответила, но сейчас отвечаю. Да, чувствую».

Ему казалось, что это самые прекрасные слова, когда-либо написанные по-английски.

Темнота навалилась с такой театральной внезапностью, как бывает только в тропиках, и сквозь просветы в грозовых тучах показались звезды. Очень скоро и их закрыли надвинувшиеся тучи, темнота стала полной, если не считать одинокого огонька на мачте «Мести».

Мансур склонился у нактоуза и погрузился в романтические фантазии; он не ложился спать полночи. Неожиданно его привела в себя раздвоенная молния, вылетевшая из тучи и ударившая в море; сразу за ней последовал оглушительный раскат грома. На мгновение впереди из темноты показалась «Месть», освещенная ярким голубым сиянием: стали видны все детали ее оснастки и снаряжения. Потом опустилась тьма, еще более густая, чем раньше.

Мансур распрямился, оттолкнулся от нактоуза и побежал к правому борту. Ему показалось, что при вспышке молнии он увидел еще что-то – мимолетную вспышку отраженного света далеко на горизонте.

– Ты это видел? – крикнул он Кумре, который стоял рядом у поручня.

– «Месть», – ответил Кумра из темноты удивленно. – Да, о великий. Она всего в кабельтове перед нами. Можно легко увидеть фонарь на ее корме.

– Да нет! – крикнул Мансур. – Не на носу. За нашей кормой. Что-то еще.

– Нет, хозяин. Я ничего не видел.

Оба всматривались в ночь, и снова над головой гигантским хлыстом щелкнула молния, оглушил гром, и вся поверхность моря словно задрожала от этого чудовищного разряда. И Мансур на мгновение с абсолютной ясностью снова это увидел.

– Вон там! – Он схватил Кумру за плечо и яростно затряс. – Я видел отчетливо.

– Далеко?

– Две морские мили, не дальше. Большой корабль. С квадратными парусами. Это не дау.

– Это «Арктур». Ждет в засаде.

Мансур в отчаянии взглянул на корабль отца и увидел, что фонарь по-прежнему горит на его корме.

– На «Мести» не увидели опасность.

– Надо догнать ее и предупредить! – воскликнул Кумра.

– Даже если поднимем все паруса, мы не перегоним «Месть» и будем на расстоянии окрика через час. Тогда будет уже поздно.

Мансур еще мгновение поколебался, потом принял решение:

– Поворот на четверть румба! Сигнал тревоги, чтобы предупредить «Месть». Потом пройти справа от нее и двинуться на перехват врага. Не зажигать боевые фонари, пока я не отдам приказ. Надеюсь, мы застигнем врага врасплох.

В темноте загремели боевые барабаны, прозвучал один предупредительный выстрел из пушки, и экипаж бросился по местам. Когда показалась «Месть», Мансур всмотрелся во второй корабль, надеясь увидеть, как гасят фонарь или еще как-нибудь показывают, что услышали сигнал тревоги, но в это мгновение пошел проливной дождь. Теплый удушающий каскад воды скрыл все от глаз и заглушил все звуки, кроме тяжелых ударов капель о парусину над головой и о доски палубы.

Мансур подбежал к нактоузу, чтобы поспешно взглянуть на компас, но он знал, что показания неточны и что вражеский корабль тоже мог заметить «Дух» и изменить свой курс. Шансы натолкнуться на него в таком потопе минимальны. Они могут разминуться в половине пистолетного выстрела и даже не заподозрить этого.

– Перевернуть песочные часы и сделать отметку на траверзной доске, – приказал он рулевому. Может, удастся перехватить врага, полагаясь только на расчеты. Потом сказал Кумре: – Поставь за руль двух хороших человек.

Он побежал на нос и сквозь потоки дождя попытался разглядеть кормовой фонарь «Мести». Но то, что он ничего не увидел и не услышал, его не утешило.

– Бог даст, отец знает об опасности и погасил фонарь. Иначе он может привести сэра Гая прямо к себе и его захватят врасплох.

Он подумал, не выстрелить ли повторно, чтобы подчеркнуть серьезность опасности, но почти сразу отказался от этой мысли. Второй выстрел только помешает воспринять предупреждение. Отец может подумать, что «Дух» уже схватился с врагом. Этот выстрел может насторожить «Арктур» и привлечь его сюда. И Мансур продолжал всматриваться в темноту и потоки тропического теплого, как кровь, дождя.

– Пошли наверх лучших впередсмотрящих, – мрачно велел он Кумре, – и пусть пушкари будут готовы к стрельбе. Если столкнемся с врагом, предупреждения у нас не будет.

Песочные часы перевернули дважды, а «Дух» продолжал плыть в темноте. Все на борту отчаянно старались увидеть или услышать врага. Дождь не прекращался.

«Враг мог проплыть мимо, не заметив нас», – подумал Мансур. Он размышлял над своими возможностями. А может, «Арктур» повернул, чтобы перехватить нас, и прошел совсем рядом. И сейчас подкрадывается к ничего не подозревающей «Мести».

Приняв решение, он приказал Кумре:

– Лечь в дрейф и предупредить: всем смотреть в оба и держать ухо востро.

Корабль неподвижно и неслышно лежал в темноте. Прошел еще час, измеренный по мягкому скольжению песчинок в часах. Дождь притих, свежий ветер повернул и принес острый запах пустыни, все еще близкой. Дождь совсем прекратился. Мансур уже собирался приказать поднять паруса, когда небо за кормой озарил мерцающий свет. Словно свеча на мгновение осветила нижний слой туч. Мансур затаил дыхание и стал медленно считать до пяти. Затем послышался грохот орудий, который ни с чем нельзя было спутать.

– «Арктур» прошел мимо нас и нашел «Месть». Они сцепились! – крикнул он. – Повернуть корабль, левый борт!

Подгоняемый ночным ветром «Дух» полетел сквозь тьму; Мансур и Кумра старались выжать из корабля последний узел скорости. Впереди рокот пушек и зарево становились все отчетливее.

– Дай Бог, чтобы мы пришли вовремя, – молился Мансур. Он смотрел вперед, и его глаза слезились от ветра. А может, слезы были вызваны другим чувством. Водоворот выстрелов и пламени захватил двоих, кого он любит больше всех на свете, а он не в силах вмешаться. И хотя «Дух» мчался вперед, как кабан, преследуемый собаками, для Мансура он двигался слишком медленно.

Но расстояние неуклонно сокращалось, и наконец, стоя на носу и легко удерживая равновесие в качку, Мансур разглядел очертания двух судов. Они сражались, освещенные выстрелами из своих пушек.

Мансур увидел, что они идут противоположным курсом под острым углом друг к другу, и крикнул Кумре, чтобы тот тоже чуть повернул и пошел курсом перехвата. Расстояние стало сокращаться быстрее, и Мансур смог рассмотреть подробности боя.

Дориану на «Мести» каким-то образом удалось вырвать у капитана Корниша преимущество расположения по ветру, и «Арктур» никак не мог подойти, чтобы взять «Месть» на абордаж. Одновременно Корниш свел на нет все усилия Дориана обстенить корабль, чтобы в полной мере использовать ветер и уйти от превосходящего по силам противника. Быстроходность кораблей была почти равна, и долго уходить от большего корабля «Месть» не могла. В борьбе на истощение в конечном счете скажется перевес в орудиях.

Однако «Дух» быстро подходит и скоро изменит соотношение сил в этом неравном бою. Перевес будет на их стороне, если Мансур сумеет подойти раньше, чем «Арктур» возьмет шхуну на абордаж и захватит ее.

Мансур подводил «Дух» к двум кораблям все ближе. Хотя ему хотелось безрассудно устремиться вперед и наброситься на «Арктур», он сдерживал свои воинственные порывы и маневрировал против ветра.

Он знал, что по-прежнему погружен во мрак и невидим для капитанов обоих кораблей. И должен как можно лучше воспользоваться преимуществом внезапности. Еще остается много минут до тех пор, когда он выйдет из темноты, пройдет мимо кормы «Арктура» и с левого борта возьмет его на абордаж. Мансур в подзорную трубу наблюдал за тем, как развивается бой.

Хотя пушки палили непрерывно, дальность еще была слишком велика, чтобы корабли могли нанести друг другу существенный ущерб. Мансур видел, что выстрелы «Мести» пробили несколько отверстий в корпусе «Арктура» выше ватерлинии. Проломленные бревна блестели свежими щепками. Паруса тоже были порваны и в дырах, несколько реев провисли, но все пушки «Мести» продолжали стрелять.

«Месть» была не в лучшем положении. В блеске пушечных выстрелов Мансур видел фигуру отца в приметном зеленом одеянии. Дориан руководил пушкарями. Батула стоял у руля, стараясь выжать из корабля последний дюйм скорости.

Мансур снова направил трубу на палубу «Арктура». Со страхом искал он стройную фигуру Верити. И почувствовал облегчение, не найдя ее, хотя предполагал, что сэр Гай закрыл ее на нижней палубе, где есть хоть какая-то защита от выстрелов.

Затем он разглядел лицо капитана Корниша, красное и сердитое в блеске выстрелов. Капитан с тяжким достоинством расхаживал по палубе, изредка бросая взгляд на противника, потом снова хватал рупор и начинал подгонять своих пушкарей. На глазах у Мансура удачный выстрел с «Мести» разнес рангоутное бревно на «Арктуре», и грот-парус обрушился на ют, накрыв офицеров и рулевого тяжелыми складками.

На несколько мгновений на корабле воцарился ад: матросы бросились убирать упавший парус, а ослепший рулевой, пока барахтался под парусом, позволил кораблю на один галс увалиться от ветра. Мансур увидел, как с дальней стороны юта подбежал сэр Гай Кортни и принял на себя командование. Мансур слышал его крики и видел, что порядок быстро восстанавливался. Следовало действовать немедленно, чтобы воспользоваться этим моментом. Мансур крикнул Кумрану, который только и ждал приказа. «Дух» повернулся, как пони во время игры в поло, и вылетел из темноты. Корабль прошел за самой кормой «Мести», Мансур взобрался на снасти и через узкую полоску воды крикнул Дориану:

– Отец! – Дориан удивленно оглянулся: из темноты чудесным образом показался «Дух». – Я пройду у него перед носом и отвлеку. Потом возьму на абордаж с левого борта. Подходи с другого борта, чтобы он был занят с обеих сторон.

Черты лица Дориана озарило прежнее боевое безумие, он улыбнулся Мансуру и помахал, показывая, что понял.

Мансур приказал выставить пушки и повел корабль мимо носа «Арктура». Почти пять минут, показавшиеся ему целой вечностью, он находился непосредственно на линии огня, но пушкари «Арктура» все еще были в смятении, и в верхнюю палубу «Духа» ударили только три ядра. И хотя они разорвали толстые доски и щепки жужжали, как осиный рой, ни один человек на «Духе» не был ранен. Затем «Дух» оказался непосредственно перед носом «Арктура», защищенный от огня его бортом.

Мансур прошел вдоль линии разворачивающихся орудий, убеждаясь, прежде чем открыть огонь, что все пушки нацелены верно. Одно за другим большие бронзовые орудия выбрасывали пламя и ядра и отскакивали назад на лафетах. Каждое ядро попадало в цель.

Мансур подвел свой корабль чересчур близко, и, когда «Дух» проходил перед носом «Арктура», бушприт корабля Корниша ударил в бизань-мачту и сломался; корабли прошли на расстоянии вытянутой руки друг от друга, и «Дух» миновал опасное место.

Как только это произошло, Мансур развернул корабль и поместил его рядом с бортом «Арктура». Орудийные порты с его левого борта были еще закрыты: «Арктур» не ожидал нападения с той стороны. Абордажные крюки полетели через фальшборт, и корабли оказались сцеплены друг с другом. Мансур дал еще один залп с правого борта и повел моряков в атаку. Пушкари «Арктура» повернулись к ним, началась рукопашная. Но тут «Месть», использовав свое преимущество – ветер, подошла с другого борта и тоже выбросила абордажные крючья. Батареи «Арктура» с этого борта не были перезаряжены после последнего залпа, их расчеты отражали нападение людей Мансура, и «Арктур» зажало в челюстях барракуды.

Бой перемещался по палубе «Арктура» взад-вперед, но экипажи шхун вместе превосходили противника числом, и постепенно победа начала склоняться на их сторону. Мансур отыскал Корниша, и они сцепились. Мансур пытался оттеснить капитана и прижать к снастям, но Рубиновый Корниш был старый морской волк. В бою он действовал быстро и решительно, и они кружили по палубе.

Дориан быстрым ударом убил своего противника и поискал Гая. Он не знал, что будет делать, когда найдет его. Возможно, в глубине души ему хотелось примирения на поле битвы. Среди сражающихся он сэра Гая не видел, но понимал, что ход боя меняется в их пользу. Экипаж «Арктура» бросал сопротивление. На глазах у Дориана два матроса бросили оружие и быстро, как кролики, исчезли в ближайшем люке. Когда экипаж начинает спасаться внизу, он побежден.

– Во имя Господа, мы побеждаем, – подбадривал он своих людей. – Вперед, на них!

Его голос придал морякам новые силы, и они набросились на врага. Дориан поискал Мансура и увидел его на противоположном конце палубы. Мансур вел нелегкую схватку с Корнишем. На его одежде была кровь, но Дориан надеялся, что чужая. Затем он увидел, что Рубиновый Корниш отступил и побежал собирать своих людей. Мансур слишком устал, чтобы преследовать его; он отдыхал, опираясь на саблю. На его лице в свете боевых фонарей блестел пот, грудь тяжело вздымалась. Дориан через палубу крикнул ему:

– Что с Гаем? Где мой брат? Ты его видел?

– Нет, отец, – хрипло ответил Мансур. – Должно быть, убежал вниз с остальными.

– Мы их побили! – воскликнул Дориан. – Еще один удар, и «Арктур» наш. Вперед!

Моряки радостно закричали и двинулись вперед, но остановились, услышав высокий голос Гая Кортни. Он стоял у поручня на полуюте. В одной руке он держал горящий фитиль, другой удерживал на плече бочонок с порохом. Затычка из бочонка была выбита, и по палубе от ног Гая тянулся пороховой след.

– Этот пороховой след ведет к главному пороховому погребу корабля! – крикнул Гай. Хотя говорил он по-английски, смысл его слов поняли все арабские матросы. Бой прекратился, все в ужасе смотрели на него. На палубе «Арктура» воцарилась мертвая тишина.

– Я взорву этот корабль и всех вас вместе с ним! – крикнул Гай и поднял дымящийся, брызжущий искрами фитиль. – Бог свидетель, я это сделаю.

– Гай! – закричал Дориан. – Я твой брат, Дориан Кортни!

– Я хорошо это знаю, – ответил Гай, и в его голосе звучала горечь. – Верити созналась в своем предательстве. Это тебя не спасет.

– Нет, Гай! – крикнул Дориан. – Так нельзя.

– Тебе меня не отговорить! – крикнул в ответ Гай и бросил бочонок на палубу к своим ногам. Бочонок разбился. Порох рассыпался по палубе. Гай стал медленно опускать горящий фитиль, и вопль ужаса пронесся по заполненной людьми главной палубе. Один из матросов с «Мести» повернулся и бросился к борту. Он перепрыгнул узкую щель, оказавшись в иллюзорной безопасности на своем корабле.

Его пример оказался заразительным. Все кинулись обратно на шхуны. Оказавшись на борту, они брались за топоры и рубили тросы абордажных крючьев, тянущиеся к обреченному «Арктуру».

Только Кумра, Батула и несколько самых стойких моряков остались рядом с Дорианом и Мансуром.

– Это хитрость! Он этого не сделает, – сказал им Дориан. – За мной!

Он побежал к трапу, ведущему на ют, но в этот момент Гай Кортни бросил фитиль в пороховую дорожку. В облаке густого шипящего дыма порох занялся, огонь быстро пробежал по палубе и через люк спустился вниз.

Отвага покинула даже мужественных капитанов и офицеров, все обратились в бегство. Лопнули последние тросы, разорвались, как хлопчатобумажные нитки. Еще мгновение, и шхуны освободятся и отплывут в ночь.

– Хитрость или нет, мы здесь застрянем! – крикнул Мансур отцу. Теперь их окружали только вражеские моряки. Задержка оказалась роковой.

– Нельзя терять ни мгновения! – крикнул в ответ Дориан. – Беги, Мансур!

Оба повернулись и прыгнули на палубы своих кораблей как раз в тот миг, когда последние тросы разорвались и корабли начали расходиться. Гай Кортни один стоял на юте. Вокруг него горел порох, клубы дыма придавали сэру Гаю сходство с сатаной. Искры пороха и горящие обломки воспламенили снасти, и огонь побежал по ним вверх.

Первый артиллерийский залп раздробил бревна корпуса и разбудил Верити. «Арктур» занял боевую позицию так тихо, что Верити в своей запертой каюте до последнего мгновения не понимала, что происходит на палубе. Она выбралась из койки и вывернула фитиль лампы, висевшей на крюке над головой. Потом потянулась к одежде, надела штаны и блузку, которые предпочитала нижним юбкам, когда требовалась свобода движений.

Она натягивала ботинки, когда корпус вздрогнул от нового бортового залпа. Верити подбежала к двери каюты и кулаком заколотила в нее.

– Выпустите меня! – кричала она. – Откройте дверь!

Но ее никто не слышал.

Она взяла со стола тяжелый серебряный канделябр и попыталась пробить планки двери, чтобы просунуть руку и открыть засов снаружи, но прочный тик сопротивлялся ее усилиям. Верити вынуждена была сдаться и отойти в противоположный конец каюты. Открыв иллюминатор, она выглянула. Она знала, что этим путем ей не сбежать. Много раз за время плена она думала об этом. Поверхность моря волновалась очень близко под ней, а до палубы от иллюминатора еще шесть футов. Верити смотрела в ночь и пыталась по звукам и вспышкам выстрелов определить, как идет бой. Она увидела очертания другого корабля, ведущего с ними сражение, и сразу узнала «Месть». Корабля Мансура не было видно.

Она вздрагивала каждый раз, как над ее головой на палубе стреляли пушки или вражеское ядро попадало в их корпус. Бой как будто шел с переменным успехом, и шум постепенно притуплял ее чувства.

Запах горящего пороха наполнил каюту, как ужасный фимиам, воскуряемый в честь бога Марса, и Верити закашлялась от едкого дыма.

Неожиданно она увидела, как из темноты неслышно выползает привидение – другой корабль.

– «Дух»! – прошептала она, и сердце ее забилось. Корабль Мансура! Она думала, что больше никогда его не увидит. Корабль начал стрелять по ним, но Верити была так возбуждена, что не испугалась. Одно за другим железные ядра обрушивались на «Арктур», и каждый раз корабль вздрагивал от удара.

Вдруг ядро пробило переборку рядом с каютой, Верити упала на палубу, каюту заполнили дым и древесная пыль. Когда облако развеялось, девушка увидела, что дверь сорвало с петель. Она вскочила, перебралась через обломки и выбежала в проход. Наверху шла рукопашная: экипаж «Духа» взял «Арктур» на абордаж с правого борта. Крики и вопли смешивались со звоном стали и пистолетными выстрелами. Верити огляделась в поисках оружия, но ничего не нашла. Тут она увидела открытую дверь каюты отца. Она знала, что он держит пистолеты в ящике стола, и побежала за ними.

Теперь она оказалась непосредственно под окном в потолке каюты, и через это отверстие до нее отчетливо донесся голос отца:

– Этот пороховой след ведет к главному пороховому погребу корабля! – крикнул он, и мертвая тишина опустилась на палубу «Арктура», а Верити замерла. – Я взорву этот корабль и всех вас вместе с ним! – снова крикнул ее отец. – Бог свидетель, я это сделаю.

– Гай! – Верити узнала ответивший голос. – Я твой брат, Дориан Кортни!

– Я хорошо это знаю! – крикнул в ответ Гай. – Верити созналась в своем предательстве. Это тебя не спасет.

– Нет, Гай! – крикнул Дориан. – Так нельзя.

– Тебе меня не отговорить! – крикнул в ответ Гай.

Верити больше не слушала. Она бросилась по коридору и сразу увидела толстую дорожку черного пороха, бегущую с трапа на нижнюю палубу к пороховому погребу.

– Он говорит правду! – громко закричала она. – Он на самом деле хочет взорвать корабль.

Она без колебаний схватила одно из пожарных ведер, стоявшее у основания трапа. Деревянному корпусу корабля постоянно угрожает опасность пожара, и, когда корабль вступает в бой, во всех удобных местах размещают ведра с морской водой. Верити плеснула воду на дорожку и промыла в ней широкую брешь.

Она едва успела. Огонь с шипением пронесся по проходу и остановился в клубах голубого дыма там, где Верити проделала промежуток. Она прыгнула на огонь и стала затаптывать горящие зерна пороха. Потом схватила другое ведро с водой и вылила на них. И убедилась, что погасли все искры, прежде чем побежала к лестнице, ведущей на ют.

– Отец! Это безумие! – кричала она, выходя за ним из дыма.

– Я приказал тебе оставаться в каюте! – напустился он на нее. – Ты меня ослушалась!

– Если бы не ослушалась, ты взорвал бы меня и себя! – кричала она в ужасе от такого близкого прикосновения смерти.

Он увидел, что ее одежда обожжена, почернела и промокла.

– Коварная злобная дрянь! – заорал он. – Ты перешла на сторону врага!

Он изо всех сил ударил ее кулаком по лицу. Верити отшатнулась и стукнулась о переборку. С гневом и ужасом она смотрела на отца. Она с детства привыкла к ударам хлыстом по ногам и ягодицам, когда чем-то не угодит ему, но он бил ее кулаком всего два раза. В то же мгновение она поняла, что больше никогда этого не позволит. Этот третий раз был последним. Тыльной стороной ладони Верити вытерла рот и посмотрела на густое кровавое пятно, стертое с губ. Потом повернула голову и посмотрела на палубу «Духа» под собой.

Два последних абордажных троса порвались, и паруса «Духа» наполнил свежий ночной ветер. Корабль начал отходить. Его палуба была завалена обломками, часть моряков ранена, остальные бежали к пушкам, еще больше прыгало с палубы «Арктура» через расширяющуюся щель.

Потом она увидела на палубе «Духа» Мансура, и, несмотря на рану и злость на отца, ее сердце бешено заколотилось о ребра. Все время после расставания она пыталась подавить свое чувство к нему. Она не думала, что когда-нибудь снова его увидит, и ей казалось, что она изгнала его из мыслей. Но теперь, глядя на то, как он стоит, освещенный горящими снастями, высокий и красивый, она вспомнила все тайны, которые он ей раскрыл, вспомнила, что он говорил ей о своих чувствах, и больше не могла себя обманывать.

В то же мгновение он поднял голову и узнал ее. Верити увидела, как изумление на его лице мгновенно сменилось угрюмой решительностью. Он бросился к рулю «Духа» и оттолкнул рулевого. Схватил штурвал и быстро завертел в противоположную сторону. Борта кораблей снова соприкоснулись, но не разошлись, потому что Мансур продолжал удерживать рулевое колесо. «Дух» заскользил вдоль борта более крупного корабля.

Мансур закричал:

– Прыгай, Верити! Иди ко мне!

Она несколько долгих мгновений стояла на месте. Вот-вот будет поздно.

– Верити, во имя Господа, ты не можешь мне отказать! Я люблю тебя. Прыгай!

Она больше не колебалась. Быстро, как кошка, встала, вскочила на фальшборт, остановилась на мгновение с распростертыми руками. Гай понял, что она собирается сделать, и побежал к ней по полуюту.

– Я запрещаю! – закричал он и схватил ее за ногу, но она пнула его. Он схватил дочь за одежду; Верити попыталась высвободиться, но он упрямо держал ее. Они продолжали бороться; Мансур оставил руль и побежал к девушке. Он находился прямо под ней и приглашающе протягивал руки.

– Прыгай! – крикнул он. – Я тебя поймаю.

И она бросилась за борт. Отец не разжал руку, и блузка Верити порвалась, оставив в его руке кусок ткани. Верити упала на руки Мансуру, и ее тяжесть заставила его опуститься на колени, но он сразу выпрямился и крепко прижал ее к груди. Потом поставил на ноги и потащил в безопасное место. У фальшборта в надежде создать защиту от щепок и осколков были нагромождены корабельные гамаки, и Мансур заставил Верити присесть за этой баррикадой. Потом вернулся к рулю и завертел колесо в противоположную сторону.

Корабли начали быстро расходиться. «Месть» тоже освободилась и шла под парусами. «Арктур» был охвачен огнем, но Мансур видел, что Рубиновый Корниш уже организует экипаж. Его моряки возвращались на палубу через люки. Через несколько минут струями воды из помп они погасили горящий парус.

Перезарядив пушки, «Арктур» попытался преследовать «Дух», но его оснастка была сильно повреждена, а у Корниша не было времени принести из сундуков новые паруса и поднять их на черные, обожженные реи. «Арктур» двигался медленно, и «Дух» и «Месть» уходили от него.

И тут, так же неожиданно, как поднялся, ночной ветер стих. Словно в предвидении рассвета, облака разошлись и позволили звездам осветить море. Тишина опустилась на океан, его волнующаяся поверхность застыла, словно сделанная из полированного льда. Все три поврежденных корабля замедлили движение и постепенно совсем остановились. Даже в слабом свете звезд они были видны друг другу, медленно, бесцельно покачивались в штиле на неслышных течениях под сверкающей поверхностью. Однако «Дух» и «Месть» были слишком далеко друг от друга, чтобы переговариваться, и Дориан с Мансуром не могли посовещаться и выработать дальнейший план действий.

– Пусть люди позавтракают и сразу примутся за ремонт. Это затишье продлится недолго, – распорядился Мансур и отправился на поиски Верити. Она в одиночестве стояла у борта и смотрела на неясные очертания «Арктура», но сразу повернулась к молодому человеку.

– Ты пришла, – сказал он.

– Потому что ты позвал, – негромко ответила Верити и протянула руку. Он взял ее и удивился тому, какая у нее прохладная и гладкая кожа, какая узкая и изящная ладонь.

– Мне так много нужно тебе сказать.

– У нас для этого вся жизнь впереди, – ответила она, – но позволь мне полностью насладиться этим мгновением.

Они посмотрели в глаза друг другу.

– Ты прекрасна, – сказал он.

– Нет. Но мое сердце поет, когда я слышу, как ты говоришь это.

– Я тебя поцелую.

– Нельзя, – ответила она. – Не на глазах у всего экипажа. Твое поведение не одобрят.

– К счастью, и для этого у нас целая жизнь.

– Я буду наслаждаться каждой ее минутой.

Забрезжил рассвет, первые солнечные лучи пробились сквозь бреши в грозовых тучах и окрасили океан в цвета сверкающего аметиста. Солнце осветило все три корабля. Они лежали неподвижно, как игрушки в деревенском пруду. Море было зеркально гладким, его поверхность заставляли рябить только стаи летучих рыб и крупные серебристо-золотые тунцы, преследовавшие этих рыб.

Свисали разорванные и простреленные паруса. С каждого корабля доносились стук молотков и визг пил: плотники наскоро чинили, что можно. Парусные мастера разложили на палубе поврежденные паруса и склонились над ними; мелькали длинные иглы, зашивавшие разрывы. Все знали, что передышка будет недолгой; поднимется утренний ветер, и бой может возобновиться.

В подзорную трубу Мансур наблюдал, как экипаж «Арктура» гасит последние языки пламени, меняет сломанные реи и сгоревшие паруса.

– Твоя мать на борту «Арктура»? – спросил он Верити.

– Шесть недель назад отец отправил ее в безопасное место, в бомбейское консульство, – ответила Верити. Она не хотела говорить о Каролине и о тех обстоятельствах, в которых видела ее в последний раз. Чтобы сменить тему, она спросила: – Вы опять будете сражаться?

– Ты боишься? – спросил он.

Она повернулась к нему. Глаза у нее были зеленые, взгляд прямой.

– Это глупый вопрос.

– Прости меня, – сразу сказал Мансур. – Я не сомневаюсь в твоей храбрости: прошлой ночью ты ее доказала. Я хотел только узнать, что ты чувствуешь.

– За себя я не боюсь. Но на том корабле мой отец, а на этом ты.

– Я видел, как он ударил тебя.

– Он и раньше много раз бил меня, но он все равно мой отец. – Верити опустила глаза. – Но теперь гораздо важнее, что ты мой мужчина. Я боюсь за вас обоих. Но я не дрогну.

Он коснулся ее руки и заверил:

– Я сделаю все, что смогу, чтобы избежать возобновления боя. Я сделал бы это и раньше, но в опасности был мой отец. У меня не было выбора: я должен был прийти ему на помощь. Однако я сомневаюсь, чтобы сэр Гай дал нам с тобой уйти, не сделав все, что в его силах, чтобы помешать этому.

Он мрачно указал кивком на отдаленный «Арктур».

– Поднимается утренний ветер, – сказала Верити. – Сейчас станут ясны намерения моего отца.

Ветер кошачьими лапами царапнул глянцевую лазурную поверхность. Паруса «Арктура» наполнились, и корабль двинулся вперед. Все его реи были восстановлены, новые яркие паруса сменили сожженные и почерневшие. Ветер стих, «Арктур» пошел медленнее и снова остановился. Его грот-парус хлопнул и обвис. Порыв ветра подхватил два меньших судна, немного пронес и оставил.

Снова все три корабля погрузились в тишину и неподвижность. Все их паруса были поставлены, и матросы на мачтах готовы были подстраиваться под ветер, как только он снова поднимется.

На этот раз ветер подул с востока, сильный и устойчивый. Первым он подхватил и понес «Арктур». Как только корабль стронулся с места, рулевой изменил курс, и корабль направился прямо к двум меньшим судам. Его пушки были выставлены, и намерения совершенно очевидны.

– Боюсь, твой отец настроен на бой.

– Ты тоже! – обвиняюще сказала она.

– Ты неверно обо мне судишь. – Мансур покачал головой. – Я уже получил приз. У сэра Гая больше нет ничего такого, что мне было бы нужно.

– Тогда будем надеяться, что ветер доберется до нас раньше его. – И не успела Верити это сказать, как ветер коснулся ее щеки и бросил на глаза прядь длинных волос. Она опять убрала их под шелковую сетку. – А вот и он.

Ветер подхватил «Дух», и корабль накренился. Загремели блоки, паруса наполнились и надулись. Мансур и Верити почувствовали нетерпеливую дрожь палубы под ногами, и, несмотря на напряжение, Верити возбужденно рассмеялась.

– Уходим! – воскликнула она и на мгновение схватила Мансура за руку. Но потом увидела неодобрительное выражение лица Кумры и отступила. – Мне не понадобится дуэнья – их здесь целая сотня.

«Дух» полетел к «Мести», которая продолжала стоять неподвижно, но тут ветер добрался и до нее. Корабли поплыли, причем «Месть» шла на два кабельтовых впереди. Мансур оглянулся на корму в поисках преследователя.

– При таком ветре твоему отцу нас никогда не догнать, – взволнованно сказал он Верити. – Еще до наступления ночи мы уйдем от него за горизонт. – Он взял ее за руку и повел к трапу. – Теперь я могу оставить палубу Кумре, и мы поищем для тебя удобное место внизу.

– Да, здесь слишком много глаз, – ответила она и охотно пошла за ним.

У подножия лестницы он повернул девушку лицом к себе. Она была всего на несколько дюймов ниже, и густые сверкающие волосы делали эту разницу еще менее заметной.

– Здесь глаз нет, – сказал он.

– Боюсь, я была слишком доверчива. – Ее щеки раскраснелись, как лепестки роз. – Но вы ведь не воспользуетесь моей невинностью, о великий?

– Боюсь, вы переоцениваете мою рыцарственность, мисс Кортни. Я намерен сделать именно это.

– Наверно, мне не поможет, если я закричу?

– Очень боюсь, что не поможет.

Она качнулась к нему.

– Тогда не стану тратить силы, – прошептала она, – потому что позже они могут мне понадобиться.

– У тебя распухли губы. – Он осторожно прикоснулся к ним. – Я не сделал тебе больно?

– Мы, Кортни, выносливы, – сказала она.

Он поцеловал ее, но осторожно.

Но Верити крепче прижала его к себе и разлепила распухшие губы.

– Мне нисколько не больно, – сказала она, и Мансур поднял ее и отнес в свою каюту.

Кумра трижды топнул ногой по палубе над койкой Мансура. Тот быстро сел.

– Я нужен на палубе, – сказал он.

– Не так сильно, как ты нужен здесь, – ответила Верити с сонным удовлетворением, – но я знаю: когда мужчину призывает долг, нужно его отпустить.

Мансур встал, а Верити смотрела на него с интересом, и ее глаза становились все круглее.

– Я никогда раньше не видела мужчину, у которого ничего не скрыто, – сказала она. – И только сейчас понимаю, сколького лишилась: мне очень нравится это зрелище.

– Могу придумать кое-что, чтоб тебе понравилось еще больше, – проговорил он и поцеловал ее в живот. Живот гладкий, как масло, в плотных мышцах – темное углубление пупка. Мансур всунул в него язык.

Верити вздохнула и сладострастно содрогнулась.

– Прекрати немедленно, или я не смогу тебя отпустить.

Он выпрямился, и в его глазах тут же вспыхнула тревога.

– На простыне кровь. Я тебя поранил?

Приподнявшись на одном локте, она взглянула на яркое пятно и довольно улыбнулась.

– Это цветок моей девственности, который я подарила тебе в доказательство того, что всегда буду твоей.

– О моя дорогая!

Он сел на койку и осыпал лицо Верити поцелуями.

Она оттолкнула его.

– Иди исполняй свой долг. Но возвращайся, как только освободишься.

Мансур взлетел по трапу, словно к его ногам приделали крылья, но, выйдя на палубу, в тревоге остановился. Он ожидал увидеть «Месть» далеко перед собой, потому что она была резвее «Духа», но корабль оказался почти рядом. Мансур выхватил из ведра у нактоуза подзорную трубу и подошел к борту. Он сразу увидел, что «Месть» глубоко осела и все ее помпы работают. Из шлангов били белые струи морской воды. Мансур в ужасе смотрел на них, и в это время из люка главного трюма показался Дориан. Мансур схватил рупор и окликнул его. Отец посмотрел на «Дух» и тоже подошел к борту.

– Что случилось? – спросил Мансур.

– У нас пробоина под ватерлинией, и мы набираем воду быстрее, чем удается откачивать ее.

Ответ отца едва был слышен за шумом ветра.

Разница в скорости была так велика, что за то короткое время, что Мансур находился на палубе, «Дух» еще на несколько ярдов приблизился к «Мести». И голос отца доносился яснее. Мансур оглянулся и увидел: за те несколько часов, что они с Верити провели внизу, «Арктур» почти не отстал. Он идет гораздо быстрее поврежденной «Мести».

– Чем я могу помочь? – спросил Мансур у отца.

Наступила долгая пауза.

– Я каждый час измеряю угол, под которым видна грот-мачта «Арктура»! – крикнул в ответ Дориан. – При такой скорости «Арктур» еще до наступления ночи подойдет на расстояние пушечного выстрела. Даже в темноте мы не уйдем от него.

– Можно устранить повреждение?

– Пробоина в неудобном месте, – покачал головой Дориан. – Если ляжем в дрейф, «Арктур» окажется рядом раньше, чем мы устраним неисправность.

– Так что же делать?

– Если не случится ничего непредвиденного, снова придется сражаться.

Мансур подумал о Верити в каюте внизу, мысленно представил себе, как ее нежное тело рвет картечь. Он заставил себя забыть эту картину.

– Подожди! – попросил он Дориана и обратился к Кумре: – Что нам делать, старый друг?

Они заговорили быстро и с серьезным видом, но пока они разговаривали, «Месть» начала отставать, и Мансур вынужден был спустить грот-парус и замедлить движение «Духа», чтобы не опережать вторую шхуну. Потом он крикнул отцу:

– У Кумры есть план. Приспосабливайся к нашему ходу, но я еще больше уменьшу скорость, если вы будете сильно отставать.

Кумра повернул нос «Духа» еще на три румба к западу, направившись точно на Рас-эль-Хад – мыс, за которым залив открывался непосредственно в океан.

Весь остаток утра экипаж под наблюдением Мансура занимался устранением последствий боя, чисткой пушек, подъемом из трюма дополнительных зарядов, заполнением «похудевших» мешков с порохом. Затем с помощью лебедки и блоков одну пушку подняли на ют, и плотники соорудили здесь для нее временный лафет. Пушку развернули в сторону кормы: она сможет обстреливать «Арктур», когда тот окажется в пределах досягаемости.

Почти на глазах «Месть» все больше оседала, ее скорость падала, матросы у помп выбивались из сил, сражаясь с водой, прибывающей сквозь пробитый корпус. Мансур подвел «Дух» к самому борту «Мести», перебросили трос, и двадцать свежих матросов смогли сменить утомленных непрерывной работой у помп. Вместе с ними Мансур отправил Бариса, одного из младших офицеров Кумры, молодого оманца, который был родом из этих мест и знал каждую скалу и каждый риф не хуже Кумры. Пока оба корабля плыли рядом, Мансур объяснил отцу их с Кумрой замысел.

Дориан сразу понял, что это, вероятно, лучший возможный выход, и согласился без колебаний.

– Действуй по плану, парень, – сказал он через рупор.

В течение следующего часа Мансур вынужден был убрать еще один парус, чтобы за ночь не удалиться от «Мести». В сгущающейся темноте он смотрел на «Арктур» и видел, что расстояние между ними сократилось почти до двух морских миль.

Почти в полночь он смог спуститься в каюту, но ни он, ни Верити не могли спать. Они любили друг друга так, словно в последний раз, потом лежали нагие в объятиях друг друга, мокрые от пота в теплой тропической ночи, и негромко разговаривали. Наконец даже новая любовь не могла заставить их бодрствовать, и они уснули, сплетясь руками и ногами.

За час до рассвета Мансур снова поднялся на палубу, но спустя несколько минут появилась и Верити и встала в углу между ютом и полуютом, где она была недалеко от Мансура, но в то же время не мешала ему.

Мансур приказал раздать завтрак и, пока матросы ели, спустился вниз и поговорил с ними, подбодрил, заставляя одних рассмеяться, других улыбнуться, хотя все знали, что в темноте «Арктур» совсем близко и скоро снова придется сражаться.

Как только рассвело, Мансур и Кумра поднялись на ют, к пушке. Фонарь на грот-мачте «Духа» освещал небольшой участок за кормой; когда поле обзора начало расширяться, все уставились в море в поисках «Арктура». И не напрасно. На фоне еще темного горизонта показался «Арктур», и Мансур едва сдержал возглас разочарования. Расстояние сократилось до одной мили, и «Дух» теперь оказался в пределах дальнего выстрела. Мансур, смотревший на корабль в подзорную трубу, увидел вспышку на его носу и столб белого дыма.

– Твой отец стреляет из носового орудия, – сказал он Верити. – Но на таком расстоянии вряд ли может причинить нам ущерб.

В это время с мачты послышался крик:

– Земля!

Мансур и Верити оставили корму и перешли на нос, чтобы посмотреть в подзорную трубу вперед.

– Ты превзошел себя, капитан, – сказал Мансур Кумре. – Если не ошибаюсь, прямо перед нами Рас-эль-Хад.

Они развернули на столике карту и всмотрелись в нее. Этот шедевр картографического искусства начертил сам Кумра, карта стала плодом целой жизни, проведенной на море.

– Где этот Кос-эль-Хеем? – спросил Мансур. Название на диалекте оманского побережья означало «обманщик».

– Я не обозначил его на карте. – Кумра ткнул циркулем в вощеную кожаную карту. – Кое-что лучше скрывать от мира. Но он здесь.

– Сколько до него хода? – спросил Мансур.

– Если ветер продержится, будем в час пополудни.

– К тому времени «Арктур» догонит «Месть».

Мансур посмотрел на вторую шхуну.

– Если Аллах пожелает, – покорно сказал Кумра, – ибо Аллах велик.

– Надо постараться заслонять «Месть» от огня «Арктура», пока не достигнем Обманщика.

Мансур отдал Кумре приказ, а сам прошел на корму, где возле девятифунтового орудия собрался расчет.

Кумра еще больше укоротил парус и замедлил ход, так что «Дух» оказался между «Арктуром» и «Местью». В это время носовая пушка «Арктура» дважды выстрелила. Оба ядра не долетели. Однако следующее ядро с плеском ушло в воду совсем рядом с «Местью».

– Отлично, – сказал Мансур. – Теперь можно попробовать ответить.

Он выбрал из ящика круглое ядро и покатал его ногой, проверяя симметричность. Потом старательно отмерил порох, а расчет тем временем тщательно протер ствол банником, чтобы удалить остатки пороха.

Как только пушка была заряжена, Мансур встал рядом с ней и следил за тем, как поднимается и опускается на волнах нос «Духа». Он рассчитывал необходимые поправки, чтобы компенсировать эти движения. Затем, держа в руке зажженный фитиль, встав подальше от казенника, стал ждать очередной волны. Когда «Дух» приподнял корму, как флиртующая девушка приподнимает юбку, Мансур поднес фитиль к горстке пороха. Приподнятый ствол добавит выстрелу дальности.

Пушка взревела и откинулась назад. Верити и Кумра следили за полетом ядра.

Несколько секунд спустя они увидели крошечный белый всплеск на поверхности темного моря.

– Недолет сто ярдов и на три градуса левее цели, – крикнула Верити.

Мансур хмыкнул и до предела подвернул винт возвышения. Снова выстрелили.

– Снова недолет, но на линии.

Пушка продолжала стрелять.

«Месть» присоединилась к бомбардировке. «Арктур» быстро приближался, паля из носовой пушки. Однако до середины утра ни один снаряд не попал в цель, хотя некоторые легли совсем близко. На усиливающейся жаре Мансур и расчет разделись по пояс, их тела блестели от пота, а лица почернели от порохового дыма. К стволу пушки невозможно было прикоснуться. Когда влажный банник опускали в ствол, поднимался пар. В двадцать третий раз за утро приготовились к выстрелу, и Мансур с особой тщательностью нацелил орудие. «Арктур» все увеличивался в размерах. Мансур подождал, пока нос корабля приподнимется на волне, и выстрелил.

Пушка отскочила и ударилась о крепления. На этот раз, как все ни напрягали глаза, всплеска не увидели. Но Верити увидела, как от носа «Арктура» разлетелись щепки, а одна из пушек упала с лафета и лежала, задрав ствол.

– Попали! Точно попали!

– Спасибо, мисс Верити! – рассмеялся Мансур и глотнул воды перед следующим выстрелом.

Как будто в отместку следующее ядро с «Арктура» упало за кормой так близко, что поднявшийся в воздух фонтан воды обрушился на них и промочил до нитки.

И все это время скалистый мыс Рас-эль-Хад выше поднимался из моря, а «Арктур» медленно нагонял их с кормы.

– Где этот Кос-эль-Хеем? – нетерпеливо спросил Мансур.

– Его не увидишь, пока он не станет уже опасным. Поэтому его так и назвали. Но вот его приметы. Белая полоса у подножия утеса, вон там. Скала с вершиной яйцеобразной формы слева от него, вон.

– Возьми руль, Кумра. Приведи корабль под ветер и немного потеряй ветер. Я хочу, чтобы «Арктур» еще больше приблизился, но так, чтобы это не выглядело сознательным шагом с нашей стороны.

Артиллерийская дуэль продолжалась. Мансур надеялся отвлечь Корниша от опасности впереди и позволить «Мести» уйти чуть дальше. «Арктур» продолжал приближаться, и спустя час Мансур разглядел в подзорную трубу фигуру и черты лица капитана, Рубинового Корниша.

– А вот и Гай.

Мансур собирался сказать «твой отец», но в последнее мгновение изменил выбор слов. Он не хотел подчеркивать близость любимой к врагу.

По сравнению с Рубиновым Корнишем Гай Кортни казался стройным и элегантным. Он переоделся в синий камзол с алыми отворотами, плотно облегающие белые штаны и черные сапоги, и даже в такую жару на голове у него была треуголка с поднятыми полями. Он стоял и смотрел на Верити. Лицо у него было суровое, и его смертоносная целеустремленность пугала Верити до мозга костей: она хорошо знала это настроение отца и боялась его как холеры.

– Кумра! – крикнул Мансур. – Где же твой Обманщик? Где Кос-эль-Хеем? Может, он тебе привиделся после трубки с гашишем?

Кумра взглянул на «Месть», которая медленно двигалась впереди. Она опережала их на четверть морской мили.

– Калиф, твой почтенный отец, уже почти на Обманщике.

– Не вижу никаких признаков.

Мансур внимательно разглядывал воду перед передовым кораблем, но волны шли ровной чередой, без всяких перерывов или изменений: Мансур не видел ни водоворотов, ни полосок белой воды.

– Потому он и называется Обманщик, – напомнил Кумра. – Он хорошо хранит свою тайну. Он погубил сотню кораблей или больше, даже галеру Птолемея, полководца и любимца могучего Искандера. И только по Божьей милости Птолемей спасся во время крушения.

– Бог велик! – машинально произнес Мансур.

– Слава Богу, – согласился Кумра, и при этих его словах на «Мести» неожиданно резко повернули руль, поставив нос корабля по ветру. Все паруса «Мести» резко обстенились и задрожали.

– Ага! – воскликнул Кумра. – Барис увидел Обманщика и указал нам его положение.

– Выставить пушки левого борта и приготовиться к повороту направо, – приказал Мансур. Экипаж разбежался по боевым позициям, а Мансур продолжал смотреть на приближающийся «Арктур».

Корабль торжествующе несся к ним на всех парусах. Мансур увидел, как открылись крышки орудийных портов и с обеих сторон «Арктура» угрожающе показались стволы пушек. Повернувшись, Мансур прошел вперед, чтобы лучше видеть «Месть»: шхуна лежала в дрейфе прямо по курсу, ее пушки тоже были выставлены, шхуна готовилась к бою.

Мансур вернулся к рулю. Он остро сознавал, что с юта за ним внимательно наблюдает Верити. Девушка была спокойна, на лице никаких признаков страха.

– Я хотел бы, чтобы ты спустилась вниз, любовь моя, – негромко сказал он. – Очень скоро мы окажемся под огнем.

Она отрицательно покачала головой.

– Корпус корабля не защищает от девятифунтовых железных ядер. Я узнала это на собственном опыте, – ответила она с озорным блеском в глазах, – когда ты стрелял по мне.

– Я так и не извинился за свои дурные манеры, – улыбнулся он в ответ. – Это непростительно. Но клянусь, я искуплю свою вину.

– И, кроме всего прочего, отныне мое место рядом с тобой, а не под койкой.

– Я всегда буду ценить твое присутствие, – сказал он и снова повернулся к «Арктуру». Наконец корабль оказался на расстоянии уверенного выстрела. Теперь все внимание следовало уделить тому, чтобы «Арктур» не снижал скорости. Кумра ждал приказа.

– Поднять руль! – рявкнул Мансур, и «Дух» развернулся, как танцор. Неожиданно он встал бортом к «Арктуру».

– Так держать, пушкари! – крикнул Мансур в рупор. – Хорошо прицельтесь!

Один за другим командиры расчетов поднимали руку, докладывая, что готовы к стрельбе.

– Огонь! – крикнул Мансур, и бортовой залп прозвучал как раскат грома. Пороховой дым затянул палубу густым серым облаком, но его почти сразу унесло ветром, и моряки увидели один-единственный столб воды прямо перед носом «Арктура». Все остальные ядра попали в борт, пробив в нем дыры. Корабль словно задрожал от этих ужасных ударов, но продолжал идти вперед, не сбавляя скорости.

– Вернуть корабль на прежний курс, – приказал Мансур, и «Дух» легко послушался. Шхуна понеслась к поджидавшей ее «Мести». Находясь к ним носом, «Арктур» не мог отвечать бортовым залпом, но маневрирование стоило «Духу» почти всего преимущества, и враг теперь был всего в кабельтове за ним. Прогремело носовое орудие «Арктура», и «Дух» содрогнулся: ядро ударило в корму и пробило борт.

Кумра, прищурив глаза, смотрел вперед, но Мансур не видел никаких признаков Обманщика. Кумра приказал рулевому сделать поправку, и корабль повернулся чуть влево. Это расчистило линию огня для «Мести»: теперь она могла стрелять, не опасаясь задеть «Дух». «Месть» располагалась бортом к врагу и выстрелила из всех пушек, на мгновение исчезнув за облаками дыма.

Расстояние было большое, но некоторые снаряды все же попали в цель. Теперь «Арктур» был так близко, что Мансур слышал, как железные ядра словно тяжелым молотом разрывают бревна корпуса.

– Это полностью займет внимание Корниша, – сказала Верити; в наступившей после залпа тишине ее голос прозвучал звонко. Мансур ничего не ответил. Он с тревогой смотрел вперед.

– Где этот трижды проклятый Обман… – Он не закончил, увидев глубоко в воде прямо перед носом корабля яркие пятна, похожие на летящие снежинки. Это было так неожиданно, что на мгновение он растерялся. И почти сразу понял.

– Фузилеры! – воскликнул он. Это косяки мелких рыбок, которые здесь, на границе континентального шельфа, постоянно висят над подводными рифами. Стайки разлетелись от носа «Духа», и Мансур увидел в глубине, прямо на пути корабля, страшные темные тени, похожие на зачерненные челюсти. Кумра сделал шаг вперед, оттолкнул рулевого и взял руль в собственные заботливые руки, чтобы без вреда провести корабль.

Тени внизу приобрели более четкие очертания. Это были три гранитных рога, поднимающиеся снизу и на сажень не доходящие до поверхности, рога со столь острыми краями, что почти не создавали преграды течению и волнам. Этим и объяснялось отсутствие волнения на поверхности.

Кумра направил корабль прямо в середину зловещей каменной короны, и Мансур невольно затаил дыхание. Он почувствовал, как Верити, ища уверенности, взяла его за руку; ее пальцы болезненно впились в его мышцы.

«Дух» коснулся скалы. Ощущение у Мансура было такое, словно он галопом скачет по лесу и его рукава коснулась ветка. Палуба слегка содрогнулась под ногами, и он услышал, как гранитный рог разрывает бревна обшивки дна. Но «Дух» сразу высвободился и проскочил вперед. Мансур облегченно выдохнул, а Верити сказала:

– Еле проскочил! Не хотела бы я еще раз испытать такое.

Мансур схватил ее за руку, и они побежали на корму. И смотрели, как «Арктур» на полном ходу влетел в ловушку. Несмотря на ущерб, причиненный пушками, и почерневшие снасти, корабль был прекрасен: все его паруса наполнял ветер, а за форштевнем сверкала высокая, крутая белая носовая волна.

Ударившись о подводные камни, «Арктур» резко остановился, в одно мгновение превратившись из прекрасного грациозного существа в груду обломков. Его форштевень лопнул на уровне палубы, половина реев обрушилась вниз. Бревна под водой трещали и стонали, разбиваясь о камни. «Арктур» повис в воде, как продолжение рифа. Гранитные рога Обманщика глубоко вонзились ему в брюхо. Матросов со снастей выбросило, как камни из пращи, они посыпались в воду в половине пистолетного выстрела от корабля. Те, что стояли на палубе, покатились, ударяясь о мачты и фальшборт. Собственные пушки обратились против них, сорвавшись с креплений. Руки, ноги и ребра ломались, как травинки, черепа раскалывались, как яйца, упавшие на каменный пол. Экипажи шхун выстроились у бортов и с ужасом смотрели на это, чересчур подавленные, чтобы выражать свое торжество криками.

Мансур крикнул на корабль отца:

– Что теперь, отец?

– Мы не можем оставить Гая в таком состоянии! – крикнул в ответ Дориан. – Нужно ему помочь. Я иду туда на шлюпке.

– Нет, отец! – ответил Мансур. – Ты больше не можешь здесь оставаться. Твой корабль тоже поврежден. Отыщи безопасную гавань на острове Сауда, чтобы мы смогли отремонтировать подводную часть, прежде чем «Месть» затонет.

– Но как же Гай и его люди? – колебался Дориан. – Что будет с ними?

– Я об этом позабочусь, – пообещал Мансур. – Можешь быть уверен, что я не позволю твоему брату и отцу Верити погибнуть здесь.

Дориан и Батула быстро посовещались, и Дориан вернулся к борту «Мести».

– Хорошо! Батула согласен, что мы должны найти безопасную гавань до очередного шторма. В таком состоянии бурю мы не выдержим.

– Я приму на борт уцелевших с «Арктура» и последую за тобой.

Дориан на «Мести» снова поймал ветер и направился к материку. Мансур передал команду Кумре и спустился в шлюпку. Он встал на корме, и матросы принялись грести к застрявшему и сильно наклонившемуся «Арктуру». Едва оказались на расстоянии окрика, он приказал сушить весла.

– На «Арктуре»! Со мной врач. В чем вы нуждаетесь?

Над наклонившимся фальшбортом показалось красное лицо Корниша.

– У нас много сломанных рук и ног. Надо отвезти раненых в госпиталь на острове Бомбей, или они умрут.

– Я поднимаюсь на борт! – крикнул Мансур.

Но тут гневно прозвучал другой голос:

– Держись подальше, грязный мятежник!

Одной рукой сэр Гай держался за снасти грот-мачты. Другую сунул за пройму жилета, как в импровизированную перевязь. Шляпу он потерял, волосы были вымазаны кровью, и с одной стороны лица алели глубокие царапины.

– Если поднимешься на борт, я тебя застрелю!

– Дядя Гай! – крикнул Мансур. – Я сын вашего брата Дориана. Позвольте же мне помочь вам и вашим людям.

– Святым именем Бога, ты мне не родственник! Ты язычник, выродок, похититель и насильник невинных англичанок!

– Вашим людям нужна помощь. Вы сами ранены. Позвольте мне перевезти вас в порт на острове Бомбей.

Гай ничего не ответил, но по наклонной палубе направился к ближайшей пушке. Выхватил из ящика с песком дымящийся фитиль. Ствол тяжелой пушки по-прежнему грозно высовывался в отверстие порта, но Мансур не встревожился. Орудие безвредно. Наклон палубы привел к тому, что ствол смотрел под углом в воду.

– Будьте разумны, дядя. Мы с отцом не желаем вам вреда. Мы одной крови. Посмотрите. Я безоружен.

Он протянул открытые ладони, чтобы доказать это, и тут с ужасом понял, что сэр Гай не собирается стрелять из большой пушки. Его дядя схватился за рукоять «убийцы» – приземистого уродливого орудия, укрепленного на шарнире; эта ручная пушка предназначена для борьбы с нападающими во время абордажа и заряжена картечью. И на коротком расстоянии вполне оправдывает свое прозвище.

Шлюпка стояла под самым бортом «Арктура». Гай развернул пушку и в прицел увидел Мансура. Жерло «убийцы» словно непристойно улыбалось.

– Я тебя предупредил, лживая свинья!

И он прикоснулся горящим фитилем к казеннику.

– Ложись! – крикнул Мансур и бросился на палубу. Экипаж не успел последовать за ним, и картечь прошила матросов. Под крики раненых Мансур приподнялся. Его рубашка была запачкана мозгами старшины шлюпки, еще три мертвых моряка лежали у борта. Два человека, зажимая раны, сидели в лужах собственной крови. Через пробоины в бортах в шлюпку лилась морская вода.

Мансур собрал уцелевших.

– Назад к «Духу»! – приказал он, и все схватились за весла. С кормы шлюпки Мансур крикнул Гаю, который продолжал сжимать рукояти дымящейся пушки: – Да сгниет твоя черная душа, Гай Кортни! Проклятый мясник! Ты стрелял по невооруженным людям, которые хотели проявить милосердие!

Мансур в ярости поднялся на палубу «Духа». Лицо его было белой маской гнева.

– Кумра! – гневно рявкнул он. – Поднять на борт мертвых и раненых, потом зарядить все орудия картечью. Я собираюсь дать ощутить этой предательской свинье вкус его собственного дерьма.

Кумра развернул «Дух» и повел его так, чтобы пройти в ста шагах от застрявшего «Арктура» – оптимальное расстояние, на котором картечь причиняет максимальный ущерб.

– Приготовиться к стрельбе! – крикнул Мансур пушкарям. – Расчистите его палубу. Убейте всех. А когда вы закончите, мы подожжем корабль, чтобы он сгорел до самой ватерлинии.

Он все еще дрожал от гнева.

Экипаж «Арктура» видел приближающуюся смерть и разбежался. Одни спасались внизу, другие прыгали за борт и неловко барахтались в воде. Только капитан Корниш и владелец корабля сэр Гай Кортни остались у борта и смотрели на нацеленные орудия «Духа».

Мансур почувствовал легкое прикосновение к руке и обернулся. Рядом с ним стояла Верити. Лицо ее было бледно, но спокойно.

– Это убийство, – сказала она.

– Твой отец убийца.

– Да. Но это мой отец. Если ты это сделаешь, ты никогда не смоешь кровь с твоей совести – и моей… даже если мы проживем сто лет. И это единственное, что может уничтожить нашу любовь.

Ее слова ранили его, как кинжалом. Он огляделся и увидел, что пушкари готовы пустить в ход горящие фитили.

– Не стрелять! – крикнул Мансур, и матросы отвели руки. Все командиры расчетов повернули головы и посмотрели на Мансура. Он взял Верити за руку и подвел к борту. Поднес к губам рупор.

– Гай Кортни! Вас спасло только вмешательство вашей дочери! – крикнул он.

– Эта коварная дрянь больше мне не дочь. Она уличная шлюха. – Лицо Гая побледнело, и свернувшаяся кровь казалась очень яркой. – Грязь и порок нашли друг друга в выгребной яме. Забирай ее, и чума на вас обоих!

С усилием подавляя свои порывы, Мансур сохранял спокойствие.

– Благодарю вас, сэр, за руку вашей дочери. Этот дар я буду беречь всю свою жизнь. – Он посмотрел на Кумру. – Оставим их здесь гнить. Курс на остров Сауда.

Когда корабли расходились, Рубиновый Корниш приветственно коснулся лба, молча признавая свое поражение и благодаря Мансура за милосердие.

«Месть» стояла на якоре в крошечном заливе, окруженном скалами острова Сауда. На самом краю континентального шельфа, в шести милях от берега Аравийского полуострова, из глубокой воды на триста футов вверх уходил крутой, мрачный черный утес. Кумра выбрал его не без причины. Остров необитаем и изолирован от материка, враг не обнаружит корабль даже случайно. Залив защищен от восточного ветра. Вода здесь спокойная, а узкий пляж, покрытый черным вулканическим песком, представляет собой хорошую платформу для того, чтобы накренить корабль. У подножия утеса есть даже небольшой источник пресной воды.

Как только бросили якорь, Мансур и Верити переправились на «Месть». Дориан встречал их у трапа.

– Отец, мне нет необходимости представлять тебе твою племянницу Верити. Вы уже хорошо знакомы.

– Приветствую вас с глубоким почтением, ваше величество.

Верити присела в глубоком реверансе, склонив голову.

– Ну, сейчас мы можем говорить по-английски, и я могу встретить тебя как дядя. – Он обнял девушку. – Добро пожаловать в семью, Верити. Я знаю, у нас теперь будет возможность лучше узнать друг друга.

– Надеюсь, дядя. Но я понимаю, что сейчас у вас с Мансуром много дел.

Стоя на открытой палубе, они быстро разработали план действий и тут же начали его осуществлять. Мансур поставил «Дух» рядом с кораблем отца, и они связали корпуса. Теперь помпы обоих кораблей могли освобождать трюм «Мести» от воды. В то же самое время под корпусом «Мести» натянули самый прочный парус. Давление воды прочно держало его на месте, заткнув подводную пробоину. Приток воды сократился, и за несколько часов удалось осушить корпус.

Затем вытащили пушки, порох, снаряды, запасные паруса, мачты и реи и перегрузили все это на «Дух». Избавившись от груза, «Месть» стала легкой, как пробка, и поднялась высоко. Шлюпками ее перетащили на берег и, используя прилив, наклонили так, что отверстие в корпусе стало доступно. Плотники и их помощники принялись за работу.

Чтобы завершить ремонт, потребовались два дня и две ночи работы при свете фонарей. Одновременно воспользовались возможностью соскрести с днища водоросли, просмолить соединения и обновить медную обшивку, не позволявшую червям проедать древесину. Когда корабль снова спустили в воду, течи как не бывало. «Месть» вывели в залив, снова погрузили на нее имущество и заново закрепили пушки. К вечеру бочки с обоих кораблей заполнили пресной водой и были готовы к отплытию. Однако Дориан дал экипажам обоих кораблей двухдневный отпуск, чтобы отпраздновать исламский праздник Ид, радостное событие в конце месяца Рамадан, когда приносят в жертву животное и едят его свежее мясо.

Вечером все собрались на берегу, и Дориан забил одного из козлов, что содержались в клетке на борту «Мести». Мяса хватило лишь по одному укусу на каждого, но на углях нажарили много свежей рыбы, а моряки из обоих экипажей пели, плясали и благодарили Бога за спасение из Маската и победу над «Арктуром». Верити сидела между Дорианом и Мансуром на шелковом молитвенном коврике, расстеленном на песке.

Как и все, кто был знаком с Дорианом, Верити не могла устоять перед теплом его души и спокойным чувством юмора. Она сочувствовала его трагической утрате жены и видела, как это его печалит.

А Дориана захватил ее живой ум, смелость, которую она неоднократно проявляла, и приятные манеры без жеманства. Теперь, разглядывая ее в свете костра, он думал: «Она унаследовала достоинства родителей: красоту Каролины до эпохи обжорства и ясный ум Гая. Но ей чужды слабость Каролины и алчность Гая, его недостаток человечности». Дориан отбросил эти мысли и проникся общим настроением. Все смеялись и пели, хлопая в ладоши и раскачиваясь в такт музыке.

Когда музыканты наконец устали, Дориан отпустил их, поблагодарив каждого за труды золотой монетой. Но трое Кортни были слишком возбуждены, чтобы ложиться спать. Завтра они отплывают в форт Предзнаменования. Мансур начал описывать Верити жизнь, которую они ведут в Африке, и родственников, которых ей предстоит встретить впервые.

– Тебе понравятся тетя Сара и дядя Том.

– Том лучший из нас, троих братьев, – согласился Дориан. – Он всегда был главным, в то время как Гай и я…

Он замолчал, поняв, что имя Гая бросит тень на их настроение. Неловкая тишина тянулась, и никто не знал, как ее нарушить.

Потом заговорила Верити:

– Да, дядя Дориан, мой отец плохой человек, и я знаю, что он безжалостен. Не могу простить предательское убийство, когда он стрелял в шлюпку. Но может, я смогу объяснить, почему это произошло.

Мужчины неловко молчали. Они смотрели на угли костра, но не на девушку. Немного погодя она продолжила:

– Он очень боялся, что будет обнаружен груз, который лежит в главном трюме «Арктура».

– Что за груз, моя дорогая? – поднял голову Дориан.

– Прежде чем ответить, я должна объяснить, как мой отец нажил богатство, превосходящее сокровища любого восточного правителя, кроме, может быть, Великого Могола и Блистательной Порты в Константинополе. Мой отец дает власть и отнимает ее. Он использует свое положение генерального консула, чтобы сажать королей на троны и свергать их. Используя силу Британской монархии и Английской Ост-Индской компании, он обращается с народами и армиями, как другие со скотом или овцами.

– Но власть, о которой ты говоришь, власть монархии и компании, ему не принадлежит, – заметил Дориан.

– Мой отец фокусник, мастер иллюзий. Он заставляет других поверить в то, во что ему угодно. Хотя сам даже не говорит на языках своих клиентов – королей и императоров.

– Для этого он использовал тебя, – вмешался Мансур.

Она наклонила голову.

– Да, я была его языком, но он обладает даром политической проницательности. – Она повернулась к Дориану. – Ты, дядя, слышал его и должен понять, каким убедительным он может быть и как он хитер и коварен.

Дориан молча кивнул, а Верити продолжила:

– Если бы не предупреждение, ты тоже захотел бы попробовать его товар, и цена оказалась бы непомерная. Что ж, Заян аль-Дин заплатил ему гораздо больше. Мой гениальный отец сумел убедить не только его, но и Блистательную Порту и компанию, и те заплатили ему не меньше, чтобы он был их посредником. За работу, которой он занимался в Аравии последние три года, мой отец получил пятнадцать лакхов в золотых монетах.

Мансур свистнул, а Дориан посерьезнел.

– Это почти четверть миллиона гиней, – негромко сказал он, – императорский выкуп.

– Да. – Верити перешла на шепот. – И все это золото – в главном трюме «Арктура». Поэтому мой отец скорее умер бы, чем допустил вас на борт судна. Вот почему он готов был взорвать пороховой погреб, когда опасность угрожала его грузу.

– Небесные ангелы, – прошептал Мансур, – отчего ты не сказала об этом раньше?

Она посмотрела прямо ему в глаза.

– Только по одной причине. Я всю взрослую жизнь прожила с человеком, душа которого поглощена алчностью. И хорошо знаю, как заразительна эта страсть. Я не хотела, чтобы мужчина, которого я люблю, заразился той же болезнью.

– Этого никогда не случится! – горячо воскликнул Мансур. – Ты судишь обо мне несправедливо.

– Дорогой, – ответила она, – если бы ты видел сейчас свое лицо…

Мансур пристыженно опустил глаза. Он знал, как близко к цели попала стрела, потому что чувствовал, как в нем кипят чувства, о которых она предупреждала.

– Верити, моя дорогая, – вмешался Дориан, – разве не справедливо было бы пустить кровавые деньги Заяна аль-Дина на то, чтобы свергнуть его со Слонового трона и освободить его народ?

– Об этом я и думаю все время с тех пор, как приняла вашу с Мансуром сторону. Я рассказала вам о золоте на «Арктуре» потому, что пришла к такому же выводу. Боже, если мы захватим эти кровавые деньги, то используем их в благородных целях.

Издали они увидели, что большая часть поврежденной оснастки «Арктура» заменена или починена, но когда подошли ближе, стало ясно, что корабль по-прежнему наколот на рога Обманщика, как жертва на алтарь мамоны. Подойдя еще ближе, они заметили небольшую группу, сиротливо стоящую у грот-мачты на сильно наклоненной палубе. В подзорную трубу Дориан разглядел коренастую фигуру и багровое лицо Рубинового Корниша.

Было очевидно, что «Арктур» не представляет угрозы. Он не мог двигаться, а сильный крен делал батареи бесполезными. Пушки с левого борта смотрели в воду, а с правого – в небо. Но Дориан не стал рисковать: он приказал подготовить к бою «Месть» и «Дух» и выставить орудия. Он приблизились к «Арктуру» и с обеих сторон угрожали ему бортовыми залпами.

Оказавшись в пределах слышимости, Дориан обратился к Корнишу:

– Сдадите ли вы свой корабль, сэр?

Рубиновый Корниш был поражен тем, что мятежный калиф обратился к нему на чистом английском языке, да еще с девонским выговором. Но быстро пришел в себя, снял шляпу и подошел к планширю, удерживая равновесие на наклонной палубе.

– Вы не оставляете мне выбора, ваше величество. Хотите взять мою шпагу?

– Нет, капитан. Вы храбро сражались и заслужили достойное обращение. Оставьте шпагу себе.

Дориан рассчитывал на сотрудничество Корниша.

– Вы великодушны, ваше величество. – Комплименты смягчили Корниша. Он надел шляпу на голову и плотнее затянул оружейный пояс. – Я жду ваших приказаний.

– Где сэр Гай Кортни? Он на нижних палубах?

– Девять дней назад сэр Гай взял корабельные шлюпки и моих лучших людей. Он отправился в Маскат, где рассчитывал получить помощь. И обещал как можно быстрее вернуться, выручить «Арктур». Тем временем он поручил мне охранять корабль и груз.

Долгое сообщение для того, чтобы громко его кричать, и когда Корниш умолк, лицо его стало еще краснее.

– Я посылаю к вам на борт абордажную группу. Я намерен спасти ваш корабль и снять его с рифа. Будете ли вы сотрудничать с моими офицерами?

Корниш немного подумал, потом, по-видимому, принял решение.

– Ваше величество, я вам сдался. И буду выполнять ваши приказания.

«Дух» и «Месть» поставили вдоль бортов «Арктура» и разгрузили засевший корабль, избавив его от пушек, зарядов и воды. Потом пропустили под его бортом петли из самых прочных тросов. Лебедками с «Духа» и «Мести» затянули петли так, что тросы стали жесткими, как из железа. «Арктур» начал медленно подниматься; послышался треск: это бревна освобождались от хватки подводных рогов. До самого высокого прилива оставалось всего двое суток, а в этих местах разница в высоте приливов составляет почти три сажени. Прежде чем сделать последнее усилие, Дориан дождался полного отлива. Потом приставил всех свободных матросов к помпам. По его сигналу они взялись за ручки насосов. С обеих сторон ударили струи трюмной воды – гораздо быстрее, чем вода заполняла пробоину в корпусе. Облегченный «Арктур» начал освобождаться от скалы. Плавучесть корпуса увеличил начавшийся прилив, и наконец под сильный подводный треск «Арктур» распрямился и поплыл свободно.

Все три корабля немедленно подняли паруса и, по-прежнему связанные друг с другом, увели «Арктур» от когтей Обманщика. Когда под килем было пятьдесят саженей, Дориан медленно развернул связанные корабли и повел их к острову Сауда. Он приставил к люкам главного трюма «Арктура» вооруженную охрану со строгим приказом никого не пропускать в трюм.

Движение было неуверенным, со множеством отклонений, три корабля напоминали пьяниц, возвращающихся домой с ночной пирушки. На рассвете они увидели на горизонте черный массив острова Сауда и еще до полудня бросили якоря в заливе.

Прежде всего потребовалось протянуть под корпусом «Арктура» плотный брезентовый парус и закрыть ужасные пробоины в днище; только тогда с помощью помп удалось осушить корабль. Прежде чем вытащить «Арктур» на берег и накренить для ремонта, Дориан, Мансур и Верити поднялись на его борт.

Верити сразу прошла в свою каюту. Она пришла в ужас, увидев, какой ущерб причинил бой. Ее одежда была в беспорядке, порванная о щепки, в пятнах морской воды. Флакончики с духами разбились, коробочки с пудрой треснули, и их содержимое рассыпалось по ее нижним юбкам и чулкам. Но все это можно было заменить. Главной заботой Верити были ее книги и рукописи. И прежде всего комплект редчайших, прекрасно иллюстрированных старинных томов «Рамаяны». Это был личный подарок Великого Могола Мухаммада Шаха в благодарность за ее работу переводчицы во время переговоров с сэром Гаем. Верити уже перевела на английский язык пять первых томов великого индийского эпоса.

Среди других ее сокровищ был экземпляр Корана, подаренный султаном Обеида, когда они с отцом в последний раз навещали султана в его дворце Топкапи Сарай в Константинополе. Подарок был сделан с условием, что она переведет Коран на английский язык. Утверждалось, что это одна из первоначальных копий авторизованного текста, сделанная по поручению калифа Утмана в период с 644 по 656 годы, через двенадцать лет после смерти пророка Мухаммада, известная под названием «Текст Утмана». Верная слову, данному султану, Верити почти закончила перевод этого древнего текста. Ее рукописи были результатом двухлетней кропотливой работы. Чувствуя, что сердце готово выпрыгнуть из груди, Верити отыскала под грудой обломков сундучок, в котором хранила их. И вскрикнула от облегчения, когда открыла его: рукописи были невредимы.

Тем временем Дориан и Гай обыскивали соседнюю каюту – каюту самого сэра Гая. Ключ от этой каюты им передал Рубиновый Корниш.

– Я там ничего не трогал, – сказал он.

Они увидели, что он говорил правду. Дориан взял бортовой журнал «Арктура» и другие документы. В закрытом ящике стола он обнаружил личные бумаги и дневники сэра Гая.

– Это даст мне очень ценные сведения о деятельности брата, – с мрачным удовлетворением сказал Дориан, – и о его делах с Заяном аль-Дином и Ост-Индской компанией.

Потом они снова поднялись на палубу и сломали печати на люках главного трюма. Подняли одну крышку и спустились. Внизу они обнаружили огромное количество мушкетов, сабель, наконечников копий, все новое, еще не использованное, в смазке. Было также несколько тонн пороха и снарядов, двадцать легких пушек и другие военные припасы.

– Достаточно, чтобы начать войну или мятеж, – сухо заметил Дориан.

– Что и было целью дяди Гая, – согласился Мансур.

Часть припасов пострадала от морской воды. Очистка трюма заняла очень много времени, но наконец они добрались до самого дна, однако там не оказалось ни следа обещанного Верити золота.

Мансур выбрался из жаркого зловонного трюма и пошел искать Верити. Та была в своей каюте. Он остановился у входа. За короткое время она восстановила в каюте порядок и чистоту. Сама Верити сидела за столом под окном в потолке каюты. Она больше не была одета, как сирота, в его слишком большую для нее одежду. На ней было свежее голубое платье из органзы, с широкими вверху и суживающимися книзу рукавами. Шею украшало великолепное жемчужное ожерелье. Верити читала книгу в драгоценном переплете с отделкой серебром и делала заметки в другом толстом томе, переплетенным в кожу. Мансур видел, что страницы этого тома исписаны ее мелким, четким, изящным почерком. Верити посмотрела на него и улыбнулась:

– Ах, о великий, вы смогли уделить мне немного внимания? Какая огромная честь!

Несмотря на разочарование, вызванное пустотой трюма, Мансур смотрел на нее с восторгом.

– У меня нет ни тени сомнения, что ты самая прекрасная женщина, какую мне приходилось видеть, – сказал он благоговейно. В такой оправе она казалась подлинной драгоценностью.

– В то время как вы, сэр, ужасно потны и грязны. – Она рассмеялась. – Но я уверена, вы пришли не для того, чтобы это услышать.

– В трюме нет ни одной монеты, – запинаясь ответил он.

– А вы пробовали заглянуть под половицы? Или следует говорить «под палубу»? Я немного плаваю в этих морских терминах, если вы простите мне каламбур.

– Дорогая, с каждым часом я люблю тебя все больше, – ответил он и побежал в трюм, по дороге скликая плотников.

Верити ждала. Стук в трюме неожиданно прекратился, и она услышала скрип высвобождаемых бревен. Тогда она отложила «Рамаяну» и поднялась на палубу. Прошла к открытому люку. Она успела как раз вовремя, чтобы увидеть, как почтительно извлекают из тайника под палубой первые ящики. Ящики были такие тяжелые, что поднимать их пришлось Мансуру и пяти крепким морякам. Когда один из плотников приоткрыл крышку, из щелей полилась морская вода, потому что ящик затопило, когда корабль попал на рога Обманщика.

Мансур приподнял крышку. Послышались удивленные и восторженные восклицания. Прежде чем все столпились вокруг и закрыли ей обзор, Верити сверху разглядела блеск чистого золота. Но она смотрела на обнаженную спину Мансура. Мышцы его лоснились от пота, и, когда он наклонился и взял в руки золотой брусок, она увидела медные волосы у него под мышками.

Вид золота нисколько ее не волновал, а вот его тело волновало. Она почувствовала незнакомое тепло в паху, чувство, словно там все растворяется, тает, и, чтобы спастись от этого ощущения, ей пришлось вернуться к книгам. Но это нисколько не помогло. Приятное тепло становилось только сильней.

– Ты стала похотливой бесстыдницей, Верити Кортни, – строго прошептала она, но этому строгому тону противоречила легкая довольная улыбка.

Из трюма «Арктура» Мансур и Дориан извлекли пятнадцать ящиков золота. А когда взвесили, обнаружили, что, как и говорила Верити, в каждом был лакх рупий.

– Мой отец очень педантичный и аккуратный человек, – объяснила Верити. – Первоначально золото ему доставляли из сокровищниц Омана и Константинополя в золотых монетах самых разных дат, империй и номиналов, а также в стержнях, брусах и в виде золотой проволоки. Отец все это расплавил и отлил в стандартные слитки весом в десять фунтов, поставив на каждом слитке свой герб и пробу чистоты металла.

– Огромное состояние, – сказал Дориан, когда ящики были перенесены в трюм «Мести», где им предстояло находиться под его личным присмотром. – Мой брат был богатым человеком.

– Не печалься на его счет, – ответила Верити. – Он по-прежнему богат. Это лишь малая часть его богатства. В несгораемом шкафу консульства в Бомбее хранится гораздо больше. Его ревностно охраняет мой брат Кристофер, который ценит богатство даже больше отца.

– Даю тебе слово, Верити: то, что мы не истратим на борьбу для освобождения Маската из зловещих когтей Заяна аль-Дина, вернется в сокровищницу Маската, откуда было украдено. И пойдет на благо моего народа.

– Я верю твоему слову, дядя, но на самом деле меня от этого богатства тошнит: ведь я помогала его приобрести человеку, который ставит золото выше человечности.

* * *

Освободив «Арктур» от золота, корабль вытащили на берег и накренили. Работа пошла быстро, потому что экипажи набрались опыта во время ремонта «Мести». К тому же на этот раз можно было пользоваться знаниями капитана Корниша. Он обращался с кораблем как с прекрасной возлюбленной и щедро помогал советами и предложениями. Дориан все больше и больше полагался на него, хотя по правилам капитан считался военнопленным.

В своей добродушной деревенской манере Рубиновый Корниш искренне ухаживал за Верити. Он воспользовался первой же возможностью остаться с ней наедине. Это произошло, когда она сидела на черном песке пляжа и рисовала сцену ремонта: корпус «Арктура» был усеян работниками. Веревки и тросы, натянутые над грациозным корпусом, напомнили Верити паутину, и ее заинтересовал контраст белых оструганных бревен с рваными черными скалами.

– Могу я отнять несколько минут вашего времени, мисс Кортни?

Стоя перед ней, Корниш прижимал шляпу к груди. Верити оторвалась от мольберта, улыбнулась и отложила карандаши.

– Капитан Корниш! Какой приятный сюрприз! Я думала, вы меня совсем забыли.

Корниш приобрел совершенно невероятный оттенок алого цвета.

– Я пришел просить вас об одолжении.

– Только скажите, капитан, и ради вас я сделаю все.

– Госпожа, сию минуту я безработный, так как мой корабль захватил калиф аль-Салил, который, как я понял, оказался англичанином и вашим родственником.

– Я согласна, это очень запутано, но аль-Салил действительно мой дядя.

– Он выразил намерение отправить меня в Бомбей или в Маскат. Я потерял корабль вашего отца, который был на моей ответственности, – упрямо продолжал Корниш, – и, прошу прощения, ваш отец не такой человек, который способен легко меня простить. Он сочтет меня виновным.

– Да, вероятно, так и будет.

– Я не хотел бы оправдываться перед ним в связи с потерей корабля.

– Для вашего здоровья это было бы действительно пагубно.

– Мисс Верити, вы знаете меня с детства. Не порекомендуете ли меня вашему дяде-калифу, чтобы он дал мне постоянную работу в качестве капитана «Арктура»? Думаю, вы понимаете, что в таких обстоятельствах я буду верен своему новому нанимателю. Вдобавок мне доставляет огромное удовольствие мысль о том, что наше давнее знакомство не прервется.

Действительно, они знали друг друга несколько лет. Корниш был прекрасным моряком и верным слугой. Верити особенно ценила то, что во многих случаях он оказывался ее верным, хотя и тайным союзником. И, когда это было возможно, защищал от извращенной злобы отца.

– Я посмотрю, что можно сделать, капитан Корниш.

– Вы очень добры, – неловко ответил он, снова надел шляпу и козырнул. Повернулся и пошел по черному песку.

Дориану не пришлось долгого размышлять над просьбой капитана. Как только «Арктур» отремонтировали и сняли с берега, Корниш снова стал им командовать. Только десять моряков из его экипажа отказались присоединиться к нему. Когда маленькая флотилия отплыла от острова Сауда, она направилась на юго-запад к теплым мягким водам Мозамбикского течения, которое благодаря муссону быстро понесло корабли к Берегу Лихорадок.

Несколько недель спустя они встретили большую торговую дау, направлявшуюся на восток. Дориан обменялся с капитаном дау новостями, и тот объяснил, что плывет в далекий порт Катая. Он обрадовался возможности увеличить свой экипаж на десяток опытных моряков. Дориан был доволен тем, что рассказы этих людей дойдут до Маската или до английского консульства в Бомбее только через несколько лет.

Подняли все паруса, какие позволял муссон, и двинулись на юг через пролив между островом Мадагаскар и африканским континентом. Справа медленно разворачивалась дикая, неисследованная береговая линия, пока наконец корабли не добрались до похожих на спины китов высоких утесов, которые охраняли вход в залив Рождества, и через узкий пролив вошли в бухту.

Была середина дня. Но в форте не видно было следов жизни: не дымились камины, не сохло на веревках выстиранное белье, не играли на пляже дети. Дориана встревожила судьба семьи. Они отплыли отсюда почти три года назад, и за это время могло случиться многое. Врагов у них немало; к тому же на форт могли обрушиться голод или эпидемия. Корабль плавно приближался к берегу, и Дориан выстрелил из мушкета. И почувствовал облегчение при виде неожиданного появления признаков жизни в форте. Из-за парапета высунулось множество голов, ворота распахнулись, и из них выбежала пестрая толпа слуг и детей. Дориан поднял подзорную трубу и направил на ворота. Сердце его дрогнуло от радости, когда он увидел большую медвежью фигуру брата. Том шел через толпу к берегу, махая над головой шляпой. Не успел он добраться до берега, как из ворот выбежала Сара. Догнав мужа, она взяла его за руку. Через полоску воды до корабля долетели ее радостные приветственные возгласы.

– Ты снова оказался прав, – сказала Верити Мансуру. – Если это моя тетя Сара, мне она уже нравится.

– Можем ли мы доверять этому человеку? – спросил Заян аль-Дин своим высоким женским голосом.

– Ваше величество, он один из моих лучших капитанов. Я ручаюсь за него жизнью, – ответил мюрид Кадем ибн-Абубакер. После взятия Маската Заян наградил его званием мюрида – верховного адмирала.

– Может, и придется.

Заян аль-Дин погладил бороду, разглядывая человека, о котором они говорили. Тот простерся перед троном, прижав лоб к каменному полу. Заян пошевелил костлявым пальцем.

Кадем сразу перевел этот жест.

– Подними голову. Калиф хочет увидеть твое лицо, – сказал он своему капитану, и тот поднялся на четвереньки. Однако глаза его были потуплены: он не смел прямо посмотреть в глаза Заяна аль-Дина.

Заян внимательно разглядывал его лицо. Человек достаточно молод, чтобы сохранить силу и энергию юности, но достаточно стар, чтобы обладать опытом и рассудительностью.

– Как тебя зовут?

– Лалех, ваше величество.

– Хорошо, Лалех, – кивнул Заян, – послушаем твой доклад.

– Говори, – приказал Кадем.

– Ваше величество, по приказу мюрида Кадема шесть месяцев назад я отплыл на юг вдоль берега африканского материка и достиг залива, который португальцы называют заливом Рождества. Мюрид приказал мне проверить донесения наших шпионов, которые утверждали, что там убежище аль-Салила, предателя и врага народа Омана. Я всегда очень старался, чтобы мою дау не заметили с берега. Днем я оставался за горизонтом. Только после наступления ночи я подошел ко входу в залив. Да будет доволен великий калиф.

Лалех снова распростерся перед троном, прижавшись лбом к полу.

Люди, сидевшие перед троном на шелковых подушках, внимательно слушали. Ближе всех к калифу сидел сэр Гай Кортни. Несмотря на потерю корабля и огромной суммы в золоте, его влияние и возможности нисколько не уменьшились. Он оставался единственным полномочным представителем и британской монархии, и Английской Ост-Индской компании.

Сэр Гай нашел на место Верити нового переводчика, писца, который много лет проработал в консульстве в Бомбее. Это был долговязый, лысеющий, рябой мужчина. Звали его Питер Питерс. И хотя он превосходно владел полудюжиной языков, сэр Гай не мог доверять ему, как доверял дочери.

Ниже сэра Гая сидел паша Эрминиус Котс. После захвата города он также получил повышение. Котс принял ислам, потому что хорошо понимал: без Аллаха и его пророка он никогда не будет пользоваться доверием калифа. Теперь он был верховным главнокомандующим всей армией калифа. У всех троих: Кадема, сэра Гая и Котса – было достаточно политических и личных причин присутствовать на военном совете.

Заян аль-Дин сделал нетерпеливый жест, и мюрид Кадем большим пальцем ноги подтолкнул Лалеха.

– Продолжай, во имя калифа.

– Да улыбнется ему Аллах и осыплет милостями. – Лалех снова сел. – Ночью я подошел к берегу и спрятался за утесом выше залива. Потом отправил свой корабль в море, чтобы его не увидели последователи аль-Салила. С утеса я наблюдал за крепостью врага, если будет угодно его величеству.

– Продолжай!

На этот раз Кадем не стал дожидаться приказа калифа, просто пнул Лалеха в ребра.

Тот ахнул и торопливо продолжил:

– Я видел на якоре у берега три корабля. Один из них – высокий корабль, отнятый у английского эфенди. – Лалех повернул голову, показывая на консула, и сэр Гай мрачно нахмурился при напоминании о своей потере. – Остальные два корабля – те самые, на которых аль-Салил бежал после поражения, нанесенного великим калифом аль-Дином, любимцем пророка.

Лалех снова простерся перед троном, и на этот раз Кадем изо всей силы пнул его в бок подкованной сандалией.

Лалех подскочил, и от боли его голос стал визгливым:

– К вечеру я увидел маленькую рыбацкую лодку, которая вышла из залива и встала на якорь перед ним. В ней было три человека. Они начали рыбачить при свете фонарей. Вернувшись на борт дау, я послал своих людей захватить их. Одного, сопротивлявшегося, они убили, остальных двоих взяли в плен. Я отвел лодку на много миль от берега, потом наполнил каменным балластом и затопил. Я сделал так, чтобы аль-Салил поверил, будто ночью лодка перевернулась и люди в ней потонули.

– Где эти пленники? – спросил Заян. – Приведите их.

Мюрид Кадем хлопнул в ладоши, и стражники ввели двух человек, одетых в грязные набедренные повязки. На их исхудалых телах виднелись следы избиений. Один потерял глаз. Незажившая черная рана, покрытая струпьями, ничем не была закрыта, и в ней копошились металлически-синие мухи. Оба были в тяжелых ножных кандалах.

Стражники швырнули их на пол.

– Унизьтесь перед любимцем пророка правителем Омана и всех островов Индийского океана калифом Заяном аль-Дином.

Пленники корчились на полу и кричали о своей верности и покорности.

– Ваше величество, вот люди, которых я захватил, – сказал Лалех. – К несчастью, одноглазый спятил, но второй, по имени Омар, более стоек и ответит на любые твои вопросы.

Лалех снял с пояса хлыст из шкуры гиппопотама и развернул его. Едва он взмахнул хлыстом, сумасшедший пленник задрожал от ужаса и что-то забормотал, пуская слюну.

– Я узнал, что оба они были матросами на корабле, которым командовал аль-Салил. Они много лет служили ему и хорошо знают дела предателя.

– Где аль-Салил? – спросил Заян аль-Дин. Лалех щелкнул хлыстом, и одноглазый безумец от ужаса испражнился себе на ноги. Заян с отвращением отвернулся и приказал стражникам:

– Выведите его и убейте.

Кричащего пленника выволокли из тронного зала, а Заян все внимание обратил на Омара и повторил вопрос:

– Где аль-Салил?

– Ваше величество, когда я видел его последний раз, аль-Салил был в заливе Рождества, в форте, который они называют фортом Предзнаменования. С ним его сын, старший брат и их женщины.

– Каковы его планы? Долго ли намерен он оставаться в этом месте?

– Ваше величество, я всего лишь скромный моряк. Аль-Салил не обсуждает со мной свои дела.

– Ты был с аль-Салилом, когда он захватил корабль «Арктур»? Ты видел ящики с золотом, которые были частью груза этого корабля?

– Ваше величество, я был с аль-Салилом, когда он заманил «Арктур» на камни под названием Обманщик. Я был среди тех, кто поднимал ящики с золотом из трюма и переносил на борт «Мести».

– Что за «Месть»? – спросил Заян.

Омар торопливо объяснил:

– Так называется флагманский корабль аль-Салила.

– Где эти ящики с золотом сейчас?

– Ваше величество, их перенесли на берег, как только корабли стали на якорь в заливе Рождества. Я помогал их переносить. Мы сложили их в укрепленном помещении под фундаментом форта.

– Сколько человек у аль-Салила? Сколько из них обучены пользоваться саблей и мушкетом? Сколько пушек у аль-Салила? Есть ли у предателя еще корабли, кроме этих трех?

Заян писклявым женским голосом терпеливо допрашивал пленника, часто повторяя вопросы. Когда Омар колебался или отвечал не сразу, Лалех бил его хлыстом по ребрам. К тому времени как Заян откинулся и довольно кивнул, из открытых ран на спине моряка капала кровь.

Заян отвернулся от пленника и посмотрел на троих, сидевших ниже его трона на шелковых подушках. Он смотрел на их лица, и на его губах появилась понимающая улыбка. Они подобны кольцу голодных гиен, глядящих, как кормится большой лев с черной гривой, и ждущих, когда он насытится, чтобы можно было подбирать остатки.

– Возможно, я не задал этому негодяю вопросы, ответы на которые важны для наших размышлений?

Он произнес это вопросительным тоном и посмотрел на сэра Гая.

Питерс перевел, и Гай слегка поклонился, прежде чем ответить:

– Вопросы вашего величества свидетельствуют о проницательности и понимании. Есть кое-какие личные дела, о которых эта тварь может что-нибудь знать. С вашего великодушного разрешения?

И он опять поклонился.

Заян знаком разрешил ему продолжать. Питерс повернулся к Омару и задал ему первый вопрос. Допрос шел нелегко, но постепенно сэр Гай вытянул из пленника все подробности относительно сокровища и помещения, в котором оно хранится. Наконец он убедился, что все его золото сложено в одном месте, а не спрятано по частям в других тайных хранилищах. Теперь его заботило только одно: как вернуть это золото, ничего не отдавая союзникам, которые вместе с ним сидят перед троном Заяна аль-Дина. Но решение этой задачи он поищет позже. На время он отложил ее и принялся подробно расспрашивать Омара обо всех ференги в стенах форта Предзнаменования. Имена в произношении Омара были почти неузнаваемы, но сэр Гай услышал достаточно, чтобы увериться – в крепости находятся Том и Сара Кортни вместе с Дорианом и Мансуром.

Годы нисколько не ослабили ненависть Гая к его брату-близнецу. Гай хорошо помнил свое романтическое юношеское восхищение Каролиной и то отчаяние, которое ощутил, когда ночью увидел, как Каролина и Том совокупляются в пороховом погребе «Серафима». Конечно, он в конце концов женился на Каролине, но она досталась ему после того как Том ею обладал и с его ублюдком в чреве. Гай пытался утолить ненависть к Тому утонченной пыткой, которой подвергал Каролину все годы их брака. Хотя время пригасило пожар, ненависть осталась жесткой и холодной, как лава из потухшего вулкана.

Затем Гай начал расспрашивать о Мансуре Кортни и Верити. Верити была второй большой любовью в его жизни, но любовь эта была темная, извращенная. Он хотел обладать дочерью во всех смыслах, даже вступая в противоречие с законом и природой. Ее голос и красота утоляли какой-то глубокий голод в его душе. Однако никогда его чувства не достигали такой силы и глубины, как в те минуты, когда он хлестал кнутом ее белую сладкую плоть и видел, как на совершенной коже появляются кровавые рубцы. Тогда его любовь становилась яростной и всепоглощающей. Мансур Кортни похитил у сэра Гая предмет его страстных желаний.

– Что ты знаешь о женщине-ференги, которую аль-Салил захватил в бою с моим кораблем?

Голос сэра Гая дрожал от боли, которую причинил ему этот вопрос.

– Эфенди имеет в виду свою дочь? – с детской наивностью спросил Омар.

Сэр Гай не смог ответить, лишь резко кивнул.

– Она стала женщиной сына аль-Салила, Мансура, – ответил Омар. – Они спят на одной постели и много времени проводят наедине, смеясь и разговаривая. – Омар поколебался, прежде чем говорить на такую интимную тему. – Он обращается с ней как с равной, хоть она и женщина. Позволяет ей идти перед собой и перебивать, когда он говорит, и он обнимает и ласкает ее на виду у всех. Хотя он мусульманин, с ней он ведет себя как неверный.

Внутренности сэра Гая жгло как кислотой. Он вспоминал тело Верити, белое и совершенное. Воображение отказывалось ему подчиняться. Оно рисовало ему грязные, непристойные картины с участием Верити и Мансура, и он не мог закрыть для них свое сознание. Он содрогался от отвращения и противоестественного возбуждения, от эрекции, тисками сжавшей его пах. «Когда я схвачу ее, буду бить, пока белая кожа не начнет клочьями свисать с тела, – пообещал он себе. – А что до свиньи, которая развратила ее, его я заставлю молить о смерти».

Воображение у него было такое живое, что он побоялся, как бы окружающие не увидели то, что он себе представил. Больше он выдержать не мог.

Заян аль-Дин взглянул на пашу Котса.

– Вы хотите что-нибудь спросить у пленника?

– Если ваше величество великодушно разрешит.

Котс поклонился. Первые вопросы, которые он задал Омару, были вопросами военного. Он спросил, сколько моряков на борту всех трех кораблей, сколько человек в форте, верны ли они и насколько готовы к бою. Он расспрашивал о вооружении, о размещении крепостных орудий и полевых пушек, захваченных на «Арктуре». Сколько пороха в погребах аль-Салила? Сколько у него мушкетов?

Потом характер его вопросов изменился.

– Человек, которого называют Клиб, Сокол, а у ференги его имя Том – ты его знаешь?

– Да, я хорошо его знаю, – ответил Омар.

– У него есть сын.

– Его я тоже знаю. Мы зовем его Сомойя, потому что он подобен урагану, – сказал Омар.

– Где он? – спросил Котс с каменным лицом, хотя под этой маской ярко пылал гнев.

– Я слышал в форте, что он отправился в путешествие внутрь страны.

– Он отправился на охоту за слоновой костью? – спросил Котс.

– Говорят, Сомойя могучий охотник. У него в форте большой запас слоновой кости.

– Ты видел эту кость собственными глазами?

– Я видел пять просторных складов, до самой крыши заполненных этим изобилием.

Котс довольно кивнул.

– Это все, что я хотел узнать сейчас, но потом у меня будут еще вопросы.

Кадем взглянул на дядю:

– Ваше величество, прошу разрешения взять этого пленника под свою ответственность и охрану.

– Забирай его. Позаботься, чтобы он не умер – по крайней мере пока.

Стражники поставили Омара на ноги и выволокли за большие бронзовые двери. Заян аль-Дин посмотрел на Лалеха. Тот отполз, пытаясь спрятаться в тени в тылу тронного зала.

– Ты хорошо поработал. Теперь иди, готовь свой корабль к выходу в море. Мне понадобятся твои услуги разведчика, когда ты поведешь мой флот к заливу Рождества.

Лалех пятясь направился к выходу, кланяясь через каждые несколько шагов.

Когда стражники вышли, в совете наступила тишина. Все трое ждали слов Заяна. А тот погрузился в глубокое раздумье, словно курильщик гашиша. Но вот он пришел в себя и взглянул на Кадема ибн-Абубакера:

– Ты на крови поклялся отомстить аль-Салилу за смерть твоего отца.

Кадем низко поклонился.

– Эта клятва мне дороже жизни.

– Брат аль-Салила Том Кортни осквернил твою душу. Он завернул тебя в шкуру свиньи и угрожал похоронить в одной могиле с этим нечистым животным.

При этом воспоминании Кадем стиснул зубы. Он не мог заставить себя признать, как он был осквернен и унижен, но опустился на колени.

– Умоляю тебя, мой калиф и брат моего отца, позволь мне воздать за то, как ужасно поступили со мной братья-шайтаны.

Заян задумчиво кивнул и повернулся к сэру Гаю:

– Генеральный консул, вашу дочь похитил сын аль-Салила. Ваш великолепный корабль был захвачен, а ваше богатство украдено.

– Все это верно, ваше величество.

Наконец Заян повернулся к паше Эрминиусу Котсу:

– Ты страдал от унижения, твоя честь была поругана членами той же самой семьи.

– Все это правда.

– Что касается меня, список моих претензий к аль-Салилу восходит к детству, – сказал Заян аль-Дин. – Он слишком длинен и болезнен, чтобы я огласил его здесь. У нас общая цель – уничтожить это гнездо ядовитых змей, пожирателей свинины. Мы знаем, что в их распоряжении много золота и слоновой кости. Пусть это послужит перечным соусом, который обострит наш аппетит к мести.

Он снова помолчал и одного за другим обвел взглядом своих помощников.

– Сколько времени вам потребуется для разработки плана действий? – спросил он.

– Великий калиф, перед которым все враги обращаются в пыль и пепел, паша Котс и я не будем ни спать, ни есть, пока не предъявим тебе для одобрения план, – пообещал Кадем.

Заян улыбнулся.

– Меньшего я от вас и не ожидал. Завтра после вечерней молитвы мы снова встретимся и обсудим ваш план.

Военный совет продолжался при свете пятисот ламп с фитилями, плавающими в ароматном масле, которое отгоняло тучи москитов, поднявшихся, как только солнце ушло за горизонт, из болот и выгребных ям за границами города.

Питер Питерс занял привычное место за сэром Гаем, когда они шли по лабиринту переходов к гарему калифа, расположенному в глубине обширного дворца. Стены пахли сыростью, плесенью и двумя сотнями лет заброшенности. Перед факелоносцами, сопровождавшими калифа на пути к его спальне, разбегались крысы, а шаги стражников гулко отзывались в куполах и пещерообразных нишах стен.

Калиф продолжал говорить своим высоким голосом, а Питерс переводил его слова почти сразу, как они срывались с уст Заяна. Когда калиф замолкал, Питерс так же быстро переводил ответы сэра Гая. Наконец они достигли дверей гарема, где ждал отряд вооруженных евнухов, чтобы принять на себя охрану халифа – ни одному мужчине, кроме калифа, не разрешалось проходить дальше этого места.

Из-за ширм слоновой кости доносился аромат благовоний, он смешивался с запахами здоровых молодых женщин. Питеру, внимательно прислушивавшемуся, показалось, что он слышит шелест маленьких босых ног на каменных плитах и девичий смех, подобный звону золотых колокольчиков. Кошачьи коготки похоти царапнули его пах, и вся усталость сразу исчезла. Калиф мог обратиться к своим наслаждениям, Питер ему нисколько не завидовал: сегодня вечерний гость пообещал ему нечто особенное.

– Она из племени саар, самого свирепого из всех племен Омана. Хотя она встретила только пятнадцать весен, она необычайно одарена. Создание пустыни, газель с маленькими упругими грудями и длинными стройными ногами. У нее лицо ребенка и нрав шлюхи. Ее радуют пороки и чудеса любви. Она откроет перед тобой все известные ей пути к наслаждению. – Гость засмеялся. Его обязанностью было знать личные вкусы всех обитателей дворца, и он хорошо знал вкусы Питера Питерса. – Она будет приветствовать твое вторжение даже в запретные задние пути. Будет обращаться с тобой как с великим повелителем, ведь ты и есть великий повелитель, эфенди.

Он знал, как этот ничтожный мелкий чиновник наслаждается подобными титулами.

Когда сэр Гай его отпустил, Питер торопливо удалился в свою комнату. В Бомбее его поселили в трех крошечных, кишевших тараканами комнатах на задах поселка компании. И на свое жалкое жалованье он мог позволить себе только ночных женщин в дешевых пестрых сари, в медных браслетах, с ярко-алыми губами и деснами, как кровавые сабельные раны, от орехов бетеля; от этих женщин пахло кардамоном, чесноком, карри и немытыми гениталиями.

Здесь, во дворце Маската, он был почетным гостем. Люди называли его эфенди. У него было два раба, удовлетворявших все его прихоти. Ему отвели просторное помещение, и девушки, которых присылал к нему визирь, были молоды, сладки и послушны. Как только одна девушка ему надоедала, к нему тотчас присылали другую.

Войдя в спальню, Питер ощутил холодок разочарования: комната была пуста. И тут он уловил запах, подобный аромату цветущего цитрусового сада. Он остановился посреди комнаты и обвел ее глазами, ожидая, когда девушка себя выдаст. Какое-то время все оставалось неподвижным; ни звука, кроме шелеста листьев тамаринда на террасе под балконом.

Питер медленно процитировал персидского поэта:

– Ее грудь сияет, как снежные поля на горе Табора, ее ягодицы ярки и круглы, как восходящие луны. Темный глаз между ними неумолимо смотрит в глубину моей души.

Шевельнулись занавеси балкона, и девушка засмеялась. Голос был детский, и, еще не видя девушку, Питер понял, что визирь не приуменьшил ее возраст. Когда она вышла из-за занавесей, лунный луч упал на ее прозрачное одеяние. Очертания ее тела были как у ребенка. Она подошла к Питеру и потерлась о него, как кошка. А когда он сквозь ткань погладил ее маленький круглый зад, она замурлыкала.

– Как тебя зовут, мое дорогое дитя?

– Меня зовут Назин, эфенди.

Визирь тщательно известил ее о вкусах Питера, а ее мастерство намного превосходило возраст. Много раз за ночь она заставляла Питера кричать и блеять, как теленка.

На рассвете она свернулась на коленях у Питера, который сидел на тюфяке, набитом гусиным пухом. Девушка выбрала на серебряном блюде, стоявшем у кровати, спелую локву и раскусила ее маленькими белыми зубами. Выплюнула гладкую коричневую косточку, а сочный плод положила Питеру в рот.

– Вечером ты заставил меня долго ждать. Я думала, у меня разобьется сердце.

И она надула губки.

– Я до полуночи был с калифом и его военачальниками.

Питер не мог удержаться, чтобы не произвести на нее впечатление.

– С самим калифом? – Она с благоговением смотрела на него. Глаза у нее были огромные и темные. – И он разговаривал с тобой?

– Конечно.

– Должно быть, в своей стране ты большой человек. Что от тебя нужно было калифу?

– Он хотел знать мое мнение и получить совет в очень важных и тайных делах.

Она возбужденно поерзала на его голых коленях и захихикала, почувствовав, как он напрягся и отвердел под ней. Встав на колени, она завела руки назад и взялась за свои ягодицы. Развела их пошире и опустилась на него.

– Я люблю тайны, – прошептала она и сунула розовый язычок глубоко ему в ухо.

Назин провела с Питером еще пять ночей, и когда они не были заняты, то разговаривали, вернее, Питер говорил, а Назин слушала.

На пятое утро, придя за девушкой еще в темноте, визирь пообещал Питеру:

– Она снова придет вечером.

Потом отвел ее к боковому выходу из дворца, где старик из племени саар терпеливо ждал возле столь же древнего верблюда. Визирь закутал Назин в темный плащ из верблюжьей шерсти и усадил в старое седло.

Городские ворота с восходом солнца открылись, и сквозь них хлынули жители пустыни: одни приходили в город продавать свои товары, другие возвращались в обширную дикую пустыню. Это были пилигримы и мелкие чиновники, купцы и путники. Среди уходящих были и два всадника на старом верблюде. Ничто в них не способно было привлечь внимание или вызвать зависть. Назин казалась внучкой старика. Под мешковатым плащом, скрывавшим все тело и голову, трудно было определить ее пол. Они направились к пальмовым рощам, и никто из стражников у ворот даже не взглянул на них.

Незадолго до полудня путники заметили на голом утесе козопаса. Под ним среди камней разбредалось стадо из десятка пестрых коз; они жевали высохший соляной куст. Сам он наигрывал на тростниковой флейте печальную мелодию. Старик остановил верблюда и стал тыкать его в шею бодилом, пока верблюд протестующе не вздохнул и не опустился на колени. Назин соскользнула с его спины и легко побежала по камням, отбросив капюшон плаща.

Подбежав к козопасу, она простерлась перед ним и поцеловала край его одеяния.

– Великий шейх бин-Шибам, отец всего моего племени, пусть Аллах усладит каждый день твоей жизни ароматом цветов жасмина.

– Назин! Сядь, дитя. Даже в этой пустыне за нами могут наблюдать.

– Господин, мне нужно многое рассказать, – выпалила Назин. Глаза ее возбужденно сверкали. – Заян отправляет не меньше пятнадцати боевых дау!

– Назин, переведи дух и рассказывай медленно, но ничего не упускай, ни слова из того, что сказал тебе ференги Питерс.

Она говорила, а лицо бин-Шибама становилось все более озабоченным. Маленькая Назин обладала прекрасной памятью и сумела вытянуть из Питерса даже самые несущественные подробности. И теперь без всяких усилий называла количество людей и имена капитанов, чьи корабли понесут этих людей на юг. Она назвала точную дату отплытия и какова будет в это время высота прилива; назвала дату, в которую Заян рассчитывал прибыть в залив Рождества. Когда она умолкла, солнце уже начало клониться к закату. Но у бин-Шибама нашелся еще по меньшей мере один вопрос:

– Скажи, Назин, Заян аль-Дин назвал имя командира экспедиции? Это будет Кадем ибн-Абубакер или его друг ференги Котс?

– Великий шейх, Кадем ибн-Абубакер командует всеми кораблями, а ференги Котс – солдатами, которые сойдут на берег. Но Заян аль-Дин сам отплывет с флотом и примет на себя верховное командование.

– Ты уверена, дитя? – спросил бин-Шибам. Это казалось слишком большой удачей.

– Уверена. Он объявил об этом на военном совете, и вот его точные слова, как их мне передал Питерс: «Пока жив аль-Салил, мой трон никогда не будет в безопасности. Я хочу быть там в день его смерти и омыть руки в крови его сердца. Только тогда я поверю, что он мертв».

– Как сказала мне твоя мать, Назин, в борьбе с тираном ты стоишь пятнадцати воинов.

Назин застенчиво опустила голову.

– Что моя мать, о великий шейх?

– Как я обещал, о ней хорошо заботятся. Она просила передать тебе, как сильно она тебя любит и гордится тем, что ты делаешь.

Темные глаза Назин блеснули от удовольствия.

– Скажи моей матери, что я каждый день молюсь о ней.

Мать Назин ослепла: мухи отложили яйца под ее веками, и черви выели ей глазные яблоки. Без Назин ее давно бы бросили, потому что жизнь в пустыне безжалостна. Но теперь она жила под личной защитой шейха бин-Шибама.

Бин-Шибам смотрел, как девушка спускается по холму и садится на верблюда позади всадника. Он не чувствовал угрызений совести из-за того, что просил ее делать. Когда все будет кончено, когда аль-Салил снова воссядет на Слоновый трон, он найдет ей хорошего мужа. Если она захочет.

Бин-Шибам улыбнулся и покачал головой. Он чувствовал, что она одна из тех женщин, что обладают природной склонностью и способностями к такому занятию. В глубине души он знал, что она никогда не откажется от треволнений города ради строгой, аскетической жизни племени. Такая женщина не будет покорно подчиняться мужу.

– Малышка сама в состоянии позаботиться о сотне мужчин. Может, мне просто и дальше заботиться о ее матери, а ее предоставить судьбе? Иди с миром, маленькая Назин, и будь счастлива, – прошептал он вслед исчезающему в лиловой дымке уходящего дня верблюду с двумя всадниками. Потом свистнул, и немного погодя из укрытия в скалах появился настоящий козопас. Он склонился перед бин-Шибамом и поцеловал его ноги в сандалиях. Бин-Шибам сбросил потрепанную накидку и вернул ее пастуху.

– Ты ничего не слышал. Ты ничего не видел, – сказал он.

– Я глух, слеп и нем, – согласился козопас. Бин-Шибам дал ему монету, и тот заплакал от благодарности.

Бин-Шибам пересек гребень и спустился туда, где оставил своего верблюда. Он сел верхом, повернул верблюда на юг и без остановки ехал всю ночь и весь следующий день. В пути он ел сухие финики и пил густое свернувшееся верблюжье молоко из меха, прикрепленного к седлу. Он даже молился в пути.

Вечером он почувствовал соленый запах моря. По-прежнему не останавливаясь, он ехал всю ночь. На рассвете перед ним бесконечным серебряным ковром простерся океан. С холмов бин-Шибам увидел стоящую у берега фелуку. Ее капитан – Тасуз – много раз доказывал свою верность. Он послал к берегу за бин-Шибамом маленькую шлюпку.

Бин-Шибам принес с собой все необходимое для письма. Он, скрестив ноги, сел на палубе и записал все, что рассказала Назин. Закончил он так: «Ваше величество, да дарует тебе Аллах победу и славу. Я со всеми племенами буду ждать твоего славного возвращения».

К тому времени как он дописал, день почти кончился. Бин-Шибам передал свиток Тасузу.

– Вручишь его только самому калифу аль-Салилу. Отдай жизнь, но не отдавай свиток никому другому, – приказал он.

Тасуз не умеет ни читать, ни писать: у него свиток в безопасности. Он уже получил подробные указания, как доплыть к заливу Рождества. Как у многих неграмотных, у него была безупречная память. Он не забудет ни одной подробности.

– Иди с Богом, и да наполнит Он твои паруса своим священным дыханием, – отпустил его бин-Шибам.

– Оставайся с Богом, и пусть ангелы раскроют над тобой свои крылья, великий шейх, – ответил Тасуз.

Сто три дня спустя Тасуз увидел белые, похожие на спины китов утесы, описанные в его навигационных указаниях, повернул в залив и узнал три корабля, которые раньше видел в гавани Маската.

В столовой собралась вся семья Кортни. Это было самое большое помещение в главном здании форта, и большинство проводило здесь свободное время. Саре потребовалось четыре года, чтобы создать впечатление домашнего уюта. Пол и всю мебель плотники с любовью изготовили из местной древесины разных пород, отполированной и натертой пчелиным воском до мягкого блеска. Женщины вышили подушки и набили их диким капоком. Пол покрыли выделанными звериными шкурами. Стены украсили картинами в рамах; большинство картин нарисовали Сара и Луиза, хотя Верити за короткое время значительно обогатила галерею. На видном месте у стены стоял клавесин Сары, и теперь, когда вернулись Дориан и Мансур, семейный хор снова набрал силу.

Но сегодня было не до пения. Всех заботили гораздо более серьезные дела. Все молчали и напряженно слушали, как Верити переводит на английский язык длинный подробный доклад, привезенный Тасузом от бин-Шибама с севера. Только одного члена семьи не заинтересовало это сообщение.

Джорджу Кортни было почти три года, он был чрезвычайно подвижен и разговорчив, отлично сознавал свои потребности и желания и не стеснялся о них заявлять. Он бегал вокруг стола, показывая из-под нижней сорочки, которая была его единственной одеждой, пухлые ягодицы. Впереди, как маленький белый червь, свисал необрезанный пенис. Джордж привык к тому, что все, начиная от последнего черного слуги и до богоподобного существа, дедушки Тома, уделяют ему самое полное внимание.

– Верити! – повелительно потянул он Верити за юбку. Ему все еще было трудно произносить ее имя. – Говори со мной тоже!

Верити запнулась. Джорджа нелегко умиротворить. Она перестала читать перечень людей, кораблей и пушек и посмотрела на мальчика. У него золотые волосы матери и зеленые глаза отца. Он так похож на ангела, что у нее сжимается сердце и пробуждаются инстинкты, о существовании которых она начала подозревать только недавно.

– Потом расскажу тебе сказку, – пообещала она.

– Нет! Сейчас! – сказал Джордж.

– Не приставай! – сказал Джим.

– Джордж, малыш, иди к маме, – позвала Луиза.

Джордж не обратил внимания на родителей.

– Сейчас, Верити, сейчас! – произнес он еще громче.

Сара сунула руку в карман передника и достала печенье. Показала мальчику под столом. На какое-то время Джордж потерял интерес к Верити, опустился на четвереньки и между ногами под столом метнулся к руке бабушки за взяткой.

– У тебя замечательный способ воспитания детей, – улыбнулся ей Том. – Просто надо избаловать их до невозможности.

– Научилась, обращаясь с тобой, – едко ответила Сара. – Потому что ты – большой ребенок.

– Нельзя ли хоть ненадолго прекратить перебранку? – спросил Дориан. – Вы хуже детей. Речь идет об империи, опасность грозит нам всем, а вы играете в преданных деда и бабку.

Верити продолжила читать с того места, на котором остановилась, и все снова посерьезнели. Наконец она дошла до заключительного приветствия бин-Шибама: «Да дарует тебе Аллах победу и славу. Я со всеми племенами буду ждать твоего славного возвращения».

Первым молчание нарушил Том.

– Можно ли доверять этому парню? Откуда он узнал так много?

– Да, брат, ему можно доверять, – ответил Дориан. – Не знаю, как он все это разведал, но если бин-Шибам говорит, что это так, значит, это правда.

– В таком случае мы не можем оставаться здесь и дожидаться нападения превосходящего флота военных дау, набитых закаленными в боях оманскими воинами. Придется уходить.

– Даже не думай об этом, Том Кортни, – сказала Сара. – Я всю замужнюю жизнь провела в переездах. Здесь мой дом. И даже эта тварь Заян аль-Дин не выгонит меня отсюда. Я остаюсь.

– Женщина, ты хоть раз в жизни можешь прислушаться к голосу рассудка?

– Терпеть не могу принимать чью-либо сторону в семейных спорах, – Дориан вынул трубку изо рта и ласково всем улыбнулся, – но Сара права. Мы никогда не сможем убежать так далеко, чтобы уйти от гнева Заяна и его людей. Их вражда преодолеет все океаны и континенты.

Том мрачно нахмурился и потянул себя за ухо. Потом вздохнул:

– Может, ты и прав, Дорри. Их ненависть к нашей семье заходит очень далеко. Рано или поздно нам придется столкнуться с ними.

– Но такой возможности, как сейчас, у нас никогда не будет, – продолжал Дориан. – Бин-Шибам сообщил нам весь боевой план Заяна аль-Дина. Заяну придется сражаться с нами на нашей территории. Когда его солдаты высадятся, это будет конец пути в две тысячи лиг. У него останутся только те лошади, которые вынесут тяготы путешествия. С другой стороны, мы будем готовы, наши люди отдохнут, будут хорошо вооружены и снабжены лошадьми. – Дориан положил руку на плечо Тому. – Поверь, брат, это наш лучший и, вероятно, вообще единственный шанс.

– Ты рассуждаешь как воин, – признал Том, – а я как купец. Передаю тебе командование. Все остальные: Джим и Луиза, Мансур и Верити – будут исполнять твои приказы. Хотел бы то же самое сказать о своей дорогой жене, но следование приказам никогда не было одной из ее сильных сторон.

– Хорошо, Том, я принимаю на себя эту обязанность. У нас мало времени для подготовки, – сказал Дориан, – нужно использовать каждую минуту. Первая моя задача – осмотреть поле боя, определить места, где мы сильней и где слабей.

Том одобрительно кивнул. Ему понравилось, как быстро Дориан взял в свои руки бразды правления.

– Давай, брат. Мы все тебя слушаем.

Дориан заговорил, пуская клубы дыма.

– От бин-Шибама мы знаем, что когда Заян приведет свои корабли в лагуну и начнет обстрел форта, это будет отвлекающий маневр. Главные силы под командованием Котса высадятся на побережье и попробуют окружить нас и помешать уйти в глубину материка. Прежде всего нужно определить наиболее вероятное место, где высадится Котс, и понять, по какому маршруту он двинется к крепости.

На следующий день Дориан и Том поднялись на борт «Мести» и направились на север вдоль берега Африки. Они стояли у столика с картами, глядя на уходящий назад берег и вспоминая все, что знали об отдельных местах.

– Котс должен высадиться как можно ближе к форту. Каждая лишняя миля, которую ему предстоит преодолеть, десятикратно осложняет его положение, – говорил Дориан.

Берег опасный и коварный: крутые склоны и скалистые площадки захлестывает прилив, они открыты для неожиданных ураганов. Залив Рождества – почти единственная безопасная гавань на сотни миль. Другое возможное место – устье большой реки, впадающей в океан всего несколькими милями севернее залива Рождества. Местные племена называют эту реку Умгени. Большие военные дау не смогут преодолеть отмели у входа в устье, но более мелкие суда – легко.

– Вот где высадится Котс, – уверенно сказал Дориан. – Он за несколько часов сможет переправить на берег в шлюпках пятьсот человек.

Том кивнул.

– Однако когда они окажутся на берегу, им, чтобы добраться до форта, придется преодолеть еще много миль по пересеченной местности.

– Нам следует самим определить, насколько пересечена эта местность, – сказал Дориан и приказал повернуть «Месть». Они поплыли на юг, держась к берегу так близко, как позволяли ветер и течения, и разглядывали местность в подзорные трубы.

Вдоль всего берега тянулся сплошной пляж – коричневые пески, избиваемые постоянным прибоем.

– Если они вздумают пойти по пляжу и нести с собой оружие, снаряжение и припасы, им будет трудно передвигаться по глубокому песку, – заметил Том. – Больше того, здесь они будут уязвимы для огня наших корабельных пушек.

– Вдобавок, если Котс намерен застать нас врасплох, он никогда не пошлет солдат по открытому берегу. Он знает, что мы сразу заметим такой большой отряд. Он пойдет в глубине местности, – решил Дориан. – Скажи-ка, брат! Лес над берегом кажется непроходимым. Это действительно так?

– Он густой, но пройти можно, – ответил Том. – К тому же здесь много болот и болотистых мест. Буш населен буйволами и носорогами, а болота кишат крокодилами. Однако чуть выше на гребне хребта, идущего параллельно берегу, есть звериные тропы – примерно в двух кабельтовых от берега. Там во все времена года сухо, и прилив туда не доходит.

– Тогда мы должны побывать там и отметить эти тропы, – сказал Дориан, и они вернулись в залив. На следующее утро в сопровождении Джима и Мансура они верхом отправились по пляжу к устью реки Умгени.

– Путь легкий. – Мансур достал из кармана часы. – Мы прошли его меньше чем за три часа.

– Может и так. Но неприятель будет передвигаться пешком, а не верхом, – заметил Джим, – и останется в пределах досягаемости пушек с наших кораблей.

– Да, – согласился Дориан. – Мы с Томом уже решили, что они пойдут дальше от берега. Теперь нужно осмотреть этот маршрут.

По южному берегу реки Умгени они с милю проехали вверх по течению; здесь начинались холмы, берега становились крутыми и высокими, так что даже небольшому отряду двигаться было трудно.

– Нет, так далеко вглубь они не уйдут. Им нужно будет как можно быстрее добраться до форта. И придется идти прибрежными болотами, – решил Дориан.

Всадники повернули обратно, и Джим показал начало невысокого прохода через болота. Деревья вдоль прохода были выше окружающего леса. Всадники поехали от реки к ним. Почти сразу лошади погрузились в черную грязь мангровых болот. Пришлось спешиться и вести их, пока не добрались до более твердой поверхности. Но даже здесь под невинной зеленой ряской таились опасные грязевые ямы. Заросли были такие густые, что лошади не могли пройти. Кривые стволы старых молочных деревьев росли неровными рядами, их ветви свисали и переплетались с кустами аматимгулы, чьи шипы прокалывали подошву обуви и причиняли глубокие болезненные раны.

Пришлось идти по звериной тропе, которая зигзагами пересекала джунгли; впрочем, эта тропа была всего-навсего узким туннелем в растительности, протоптанным буйволами и носорогами. Колючая крыша туннеля нависала так низко, что всадникам опять пришлось спешиться и вести лошадей. Но все равно приходилось нагибаться, и шипы царапали седла, прокалывая кожу. С болота черным облаком поднимались москиты и комары-дергуны, они облепляли потные лица, заползали в уши и ноздри.

– Когда Кадем и Котс разрабатывали свой план действий, они не пробовали здесь пройти.

Том снял шляпу и вытер лицо и блестящую лысину.

– Мы заставим их дорого платить за каждый пройденный ярд, – сказал Джим. С тех пор как они покинули берег, Джим молчал. – Здесь возможно только тесное взаимодействие, бок о бок. И у луков и копий преимущество перед мушкетами и пушками.

– Луки и копья? – с неожиданным интересом переспросил Дориан. – Кто же пустит их в ход?

– Мой добрый друг и брат по крови и войне король Бешвайо и его кровожадные дикари, – гордо ответил Джим.

– Расскажи мне о нем, – приказал Дориан.

– Это долгая история, дядя. Подождет, пока мы не вернемся в форт. Если, конечно, найдем дорогу через эти адские заросли.

Вечером, после ужина, семья осталась в столовой. Сара стояла за креслом Тома, обняв его за плечи. Время от времени она массировала ему лысину, искусанную комарами. Когда она это делала, Том от удовольствия закрывал глаза. На другом конце стола сидел Дориан, между Мансуром и кальяном.

Верити никогда не представляла себя в домашней обстановке, но с приезда в форт Предзнаменования находила глубокое удовлетворение в домашних делах и заботах о Мансуре. Они с Луизой, во всех отношениях абсолютно разные, с первой же встречи подружились. Теперь они неслышно ходили по большой комнате, убирали посуду, подавали мужчинам бесконечные чашки кофе, время от времени присаживались, слушали их разговор и иногда высказывали свое мнение. Это время дня нравилось им больше всего.

– Расскажи мне о Бешвайо, – настойчиво повторил Дориан. Джим рассмеялся.

– Ага! Ты не забыл. – Он подхватил с пола сына и усадил к себе на колени. – Хватит на сегодня шума, мальчик. Сейчас я буду рассказывать историю.

– Историю! – повторил Джордж и мгновенно затих. Он положил голову на плечо отца и сунул палец в рот.

– После того как вы с Мансуром уплыли на «Мести» и «Духе», мы с Луизой нагрузили свои фургоны и отправились в глушь – в поисках слонов и племен, с которыми можно было бы торговать.

– По словам Джима получается, что я отправилась добровольно, – возразила Луиза.

– Послушай, Ежик, будь честна. Ты не меньше меня полюбила странствия. – Джим улыбнулся. – Но позволь мне продолжить. Я знал, что с севера идет много больше военных отрядов нгуни в сопровождении скота.

– Как ты узнал? – спросил Дориан.

– Мне рассказал Инкунзи, и я послал Бакката на север читать следы.

– Бакката я, конечно, хорошо знаю. Но кто такой Инкунзи? Я лишь смутно припоминаю это имя.

– Тогда позволь напомнить тебе, дядя. Инкунзи был главным пастухом королевы Манатаси. Когда я захватил ее скот, он перешел ко мне, чтобы не расставаться с любимыми животными.

– Конечно. Как я мог забыть! Замечательная история, Джим, мой мальчик!

– Инкунзи и Баккат провели нас в глубь местности, чтобы мы могли найти племена нгуни. Некоторые оказались враждебными и опасными, как ядовитая кобра или лев-людоед. Должен сознаться, у нас было с ними несколько столкновений. Потом мы встретились с Бешвайо.

– Где ты его нашел?

– Примерно в двухстах лигах к северо-западу отсюда, – объяснил Джим. – Он вел свое племя и скот вниз по откосу. Наша встреча прошла при самых благоприятных обстоятельствах. Я как раз отыскал трех больших самцов слонов. Но я не знал, что за этими же слонами следит с вершины холма Бешвайо. Раньше он никогда не видел ни всадников, ни мушкеты. Для меня охота была очень удачной. Я смог выгнать слонов из густых зарослей на открытую травянистую равнину. И застрелил их одного за другим, а Баккат перезаряжал ружья и подавал их мне. Проскакав две мили галопом на Драмфайре, я смог убить всех трех. Бешвайо из своего укрытия наблюдал за этим. Позже он сказал мне, что собирался напасть на наши фургоны и всех перебить, но, увидев, как я скачу верхом и стреляю, передумал. Откровенный мошенник этот король Бешвайо.

– На самом деле он настоящее чудовище, – поправила Джима Луиза. – Поэтому они с Джимом так легко поладили.

– Неправда, – усмехнулся Джим. – Не я его очаровал, а Луиза. Он никогда не видел таких волос или такого щенка, как тот, что она родила. Бешвайо любит скот и сыновей.

Оба ласково посмотрели на мальчика, сидевшего на коленях у отца. Джордж не выдержал испытания. Тепло отцовского тела и его голос оказались мощным снотворным, и мальчик крепко уснул.

– К этому времени я достаточно научился от Инкунзи языку нгуни и мог беседовать с Бешвайо. Отказавшись от своих воинственных намерений и запретив своим воинам нападать на фургоны, король разбил поблизости от нас свой крааль, и мы несколько недель прожили рядом. Я показал ему ткани, стеклянный бисер, зеркала и все наши обычные товары. Все это ему понравилось, но он побаивался лошадей. Я как ни старался, не смог уговорить его сесть верхом. Бешвайо не знает страха, но к лошадям это не относится. Однако его чрезвычайно заинтересовало огнестрельное оружие, и он всякий раз просил продемонстрировать его возможности, как будто после охоты на слонов в этом была нужда.

Луиза хотела взять Джорджа с отцовских колен и отнести в кровать, но стоило ей к нему прикоснуться, как он проснулся и возмущенно заорал. Потребовалось несколько минут и усилия всей семьи, чтобы успокоить его настолько, чтобы Джим смог продолжать.

– Когда мы узнали друг друга лучше, Бешвайо признался, что у него нелады с другим племенем нгуни, которое называется амахин. Эти амахины, коварные бессовестные негодяи, совершили непростительный грех, похитив у Бешвайо несколько сотен голов скота. Грех усугубился тем, что при похищении они убили десяток пастухов Бешвайо, среди которых были два его сына. Бешвайо еще не сумел отомстить за смерть сыновей и вернуть скот, потому что враги укрылись в неприступной природной крепости, образовавшейся за века в результате выветривания на каменистом склоне большого континентального откоса. Бешвайо предложил мне двести голов отборного скота, если я помогу ему захватить эту крепость. Я ответил, что считаю его своим другом и рад буду сражаться с ним рядом без оплаты.

– Никакой платы, кроме исключительного права на торговлю с его племенем, – улыбнулась Луиза, – и права охотиться на слонов на территории племени, и договора о вечной дружбе.

– Возможно, мне следовало упомянуть, что небольшую плату я рассчитывал получить, – согласился Джим, – но не будем придираться. Я взял Смоллбоя, Мунту и прочих, и мы вместе с Бешвайо отправились к логову амахинов. Крепость представляла собой скальный массив, отделенный от основного откоса крутыми утесами. Единственный доступ туда давала узкая каменная перемычка такой ширины, что пройти по ней в ряд могли всего четыре человека. На дальнем конце этой перемычки амахины с высоты могли забросать нападающих камнями и отравленными стрелами. Там уже погибло больше ста лучших воинов Бешвайо, от стрел или с разбитым камнями черепом. Я нашел на откосе место, откуда мы могли бы стрелять по защитникам. Амахины оказались доблестными воинами. Пули из наших мушкетов, конечно, умерили их задор; тем не менее они сметали нападающих, едва те показывались на перемычке.

– Я уверен, что такой великий военный гений, как ты, к тому времени уже нашел решение, – рассмеялся Мансур.

– Вовсе нет, брат. Я оказался в тупике и сделал то, что мы всегда делаем в таких случаях. Я послал за женой.

Все три женщины встретили его шутку аплодисментами и громким смехом; Джордж проснулся и добавил свой голос к общему шуму. Луиза взяла его на руки, помогла найти палец, и он снова погрузился в забвение.

– Я никогда не слышал о римской «черепахе», пока Луиза мне не рассказала. Хотя у многих людей Бешвайо были с собой щиты из сыромятной кожи, сам король считал их использование трусостью. Каждый воин сражался отдельно, а не как часть общего формирования, и в миг величайшей опасности отбрасывал щит и кидался на врага, полагаясь на силу своего натиска и устрашающую внешность. Вначале Бешвайо возмутила трусливая тактика, которую мы предложили. По его мнению, только женщины прячутся за щитами. Однако он отчаянно хотел отомстить за сыновей и вернуть украденный скот. Его люди быстро научились смыкать щиты и держать их над головами, образуя защиту – оборонительный «черепаший» щит. Мои люди продолжали поливать амахинов огнем, а воины Бешвайо под защитой «черепахи» вступили на мост. Как только они закрепились на противоположной стороне, мы проскакали верхом, стреляя на ходу. Амахины никогда раньше не видели лошадей и не сталкивались с кавалерией, но силу огнестрельного оружия уже знали. Тем амахинским воинам, которые не хотели прыгать со скалы, помогали воины Бешвайо.

– Вам будет приятно узнать, что женщины амахинов не последовали примеру мужчин. Они оставались с детьми и вскоре после окончания битвы почти все нашли мужей среди людей Бешвайо, – сказала Луиза Саре и Верити.

– Разумные женщины, – сказала Сара, погладив Тома по голове. – Я бы поступила так же.

Том подмигнул Джиму.

– Не слушай мать. У нее доброе сердце. Жаль только, что язык не такой. Продолжай свой рассказ, парень. Я его уже слышал, но приятно послушать еще раз.

– Это был очень благоприятный день для всех участников битвы, кроме амахинов, – продолжил Джим. – Если не считать животных, которых амахины успели убить и съесть, мы вернули весь украденный скот, и король был в восторге. Мы с ним разделили кружку пива из одного горшка, после того как разбавили пиво своей смешанной кровью. Теперь мы братья по воинской крови. Мои враги – его враги.

– Теперь, выслушав твой рассказ, я не сомневаюсь, что оборону болот между рекой и фортом следует поручить тебе и твоему кровному брату Бешвайо, – сказал Дориан. – И да поможет Господь Эрминиусу Котсу, когда он попытается там пройти.

– Как только фургоны будут готовы, я отправлюсь на поиски Бешвайо, чтобы заручиться поддержкой его и его воинов, – сказал Джим.

– Надеюсь, муж мой, ты не собираешься держать меня здесь, пока сам будешь бродить в голубой дали? – ласково спросила Луиза.

– Как ты могла так плохо обо мне подумать! К тому же в краале Бешвайо меня ждет холодный прием, если со мной не будет тебя и Джорджа.

Баккат отправился в холмы за Инкунзи. Главный пастух со своим помощником и стадами бродил повсюду. И никто, кроме маленького бушмена, не мог бы его отыскать. Тем временем Смоллбой смазал втулки колес фургонов и привел быков. Через пять дней в форт явился Инкунзи с пятью десятками воинов, и все было готово к выступлению.

Остальные члены семьи стояли на ограждающей стене и смотрели, как караван фургонов уходит в холмы. Луиза и Джим ехали впереди на Драмфайре и Трухарт. Джордж сидел на спине отца в кожаной петле. Он махал маленькими пухлыми ручками и кричал:

– До свидания, дедушка! До свидания, бабушка! До свидания, дядя Доуи! До свидания, Маник и Верити! – Его светлые кудри вздрагивали в такт шагу жеребца. – Не плачь, бабушка! Джорджи скоро вернется.

– Ты слышала своего внука? – сказал Том. – Перестань нюнить, женщина!

– Вот еще придумал! – ответила Сара. – Просто мошка в глаз попала.

Бин-Шибам в своем сообщении предупредил Дориана, что Заян намерен отплыть из Маската, как только юго-восточный ветер куси повернет и станет каскази, северо-восточным; этот ветер и понесет флот по океану. До смены ветров оставалось всего несколько недель. Но тревожные признаки уже появились. В свои гнездовья у подножия утесов прилетели огромные стаи чернокрылых чаек. Они предвещали раннюю смену сезонов. И, насколько понимал Дориан, Заян уже мог быть в море.

Дориан и Мансур послали за капитанами кораблей. Они вместе принялись изучать карту. Тасуз, хоть и неграмотный, хорошо понимал очертания островов, материкового побережья и стрелки, показывающие направление ветров и течений: все это давно определяло его жизнь.

– Вначале, когда враг покинет Оман, он будет держаться подальше от берега, чтобы использовать ветер каскази и Мозамбикское течение, – уверенно говорил Дориан. – Потребовался бы очень большой флот, чтобы отыскать эти дау на таком огромном водном пространстве. – Он провел рукой по карте. – Единственное место, где их можно подстеречь, – вот здесь. – Он показал на южную оконечность рыбообразного острова Мадагаскар. – Флоту Заяна придется пройти через узкий пролив между островом и материком, как песок проходит «шейку» в песочных часах. Будете караулить узкие места. Ваши три корабля могут покрыть весь пролив: такое большое количество военных кораблей растянется на много миль. Вы также сможете воспользоваться помощью местных рыбаков для наблюдения за врагом.

– Обнаружив флот, мы должны на него напасть? – спросил Батула, и Дориан рассмеялся.

– Я знаю, тебе бы это понравилось, старый шайтан, но вы будете держаться за горизонтом и постараетесь, чтобы враг вас не заметил. Заян не должен знать, что нам известно о его приближении. Увидев флот, вы бросаете все и возвращаетесь сюда так быстро, как вас принесет ветер.

– А что будет делать «Арктур»? – раздраженно спросил Рубиновый Корниш. – Я тоже должен играть роль сторожевого пса?

– Я не забыл о вас, капитан Корниш. Ваш корабль самый сильный, но не такой быстрый, как «Месть», «Дух» и даже маленькая фелука Тасуза. Вы останетесь здесь, в заливе, но будьте уверены: когда придет время, у вас будет много работы. – Корниш успокоился, а Дориан продолжил: – Теперь я хочу обсудить, что делать, когда враг покажется здесь.

Остаток дня и почти всю ночь они совещались, перебирая все мыслимые возможности.

– Наш флот так мал, а враг так многочислен, что успех будет целиком зависеть от согласованности действий наших кораблей. Ночью я буду пользоваться сигнальными фонарями, а днем дымом и китайскими ракетами. Я составил перечень сигналов, которыми мы будем пользоваться; список на арабском языке для Батулы и Кумры приготовила мисс Верити.

На рассвете три маленьких корабля: «Месть», «Дух» и фелука Тасуза, воспользовавшись отливом и ветром с суши, вышли из залива, и на якоре под защитой пушек форта остался только «Арктур».

Бешвайо переместил свой крааль на пятьдесят миль ниже по течению, но Баккат без труда привел караван прямо к нему, потому что от крааля во все стороны расходились следы людей и скота, а сам король Бешвайо, как паук, сидел в центре этой паутины. Волнистые равнины, поросшие сочной травой, по которым проезжали фургоны, пестрели многочисленными стадами.

Их охраняли отряды королевских воинов. Многие вместе с Джимом сражались против амахинов. Все знали, что Бешвайо сделал Джима своим кровным братом, и потому приветствовали его с воодушевлением. От каждого отряда отделялись по пятьдесят человек и присоединялись к сопровождению каравана, движущегося к королевскому краалю. Лучшие бегуны отправились вперед известить короля.

Поэтому, когда фургоны перевалили через последний хребет и их обитатели увидели долину, в которой расположился крааль короля, Джима сопровождало больше пятисот человек. Крааль представлял собой огромный круг, разделенный внутренними кольцами, как мишень лучника. Джим решил, что даже Драмфайру понадобится не менее получаса, чтобы обежать весь этот поселок.

Крааль окружала высокая ограда, а в его центре располагался большой загон, который мог вместить все королевские стада. Бешвайо любил жить рядом со своим скотом; к тому же он объяснил Джиму, что внутренний загон служит еще и ловушкой для насекомых. Мухи откладывают яйца в свежий навоз, но животные топчут этот навоз, и потому личинки погибают.

Внешние кольца крааля были уставлены множеством просторных хижин, в которых жили придворные. Телохранители короля располагались в хижинах меньшего размера. Хижины многочисленных королевских жен были окружены дополнительной колючей изгородью. На отдельной площадке стояли пятьдесят сложных сооружений индун, советников Бешвайо, его военачальников и членов их семей.

Все эти хижины казались карлицами по сравнению с королевским дворцом. Назвать его хижиной язык не поворачивался. Дворец был высотой с английскую сельскую церковь, и казалось невероятным, что такую постройку могли возвести из веток и тростника так, что она не завалилась. Каждая отдельная тростинка была специально подобрана мастерами-строителями. По форме дворец представлял собой правильное полушарие.

– Похоже на яйцо птицы Рух! – воскликнула Луиза. – Посмотрите, как оно блестит на солнце.

– А что такое Рух, мама? – спросил Джордж из-за спины отца. – Разве это не то же самое, что плюх?

Такую форму вопросов в виде отрицания он усвоил у деда и придерживался ее, несмотря на все запреты.

– Рух – это огромная знаменитая птица, – ответила Луиза.

– А можно мне такую?

– Спроси отца.

Луиза ласково улыбнулась Джиму.

Джим состроил строгую мину.

– Спасибо, Ежик. Теперь мне не знать покоя целый месяц.

Чтобы отвлечь Джорджа, он коснулся пятками Драмфайра, и они вскачь пустились с последнего холма. Сопровождающие воины запели гимн, прославляя короля. Их глубокие низкие голоса звучали мелодично, поражая своим величием.

Длинная колонна людей, лошадей и фургонов двинулась по золотой траве. Воины держали строгое равнение. Их головные уборы дружно раскачивались; у каждого отряда был собственный тотем: цапля, стервятник, орел, сова, и они носили перья своего клана. На предплечьях почетный знак – коровьи хвосты, которыми Бешвайо награждал воина, убившего в битве врага. У воинов каждого отряда одинаковые щиты: черные, красные, пятнистые; были и отряды с чисто белыми щитами. Приближаясь к краалю по просторной площади, воины били в щиты ассегаями. В конце площади на резном стуле черного дерева восседала внушительная фигура Бешвайо. Король, совершенно голый, демонстрировал всему миру размер своего мужского достоинства, который значительно превосходил тот же орган подданных. Кожа короля, смазанная жиром, блестела на солнце, как маяк. За ним стояли командиры отрядов, индуны с кольцами волос на бритых головах – свидетельствами их власти, – колдуны и жены короля.

Джим натянул поводья и выстрелил в воздух. Бешвайо нравился такой салют, и он громогласно захохотал.

– Я тебя вижу, Сомойя, брат мой! – крикнул он, и его голос преодолел триста ярдов площади.

– Я тебя вижу, большой черный бык! – крикнул в ответ Джим и пустил Драмфайра галопом. Луиза поскакала рядом. Бешвайо радостно захлопал, глядя на бег лошадей. Джордж за спиной отца брыкался и пытался вырваться на свободу.

– Беши! – кричал он. – Мой Беши!

– Лучше отпусти его, – крикнула Луиза, – пока он не поранился.

Джим резко осадил жеребца, так что тот присел на задних ногах, одной рукой достал из петли ребенка и, наклонившись в седле, опустил его на землю. Джордж понесся к Большому Черному Быку Земли и Черной Туче Неба.

Король Бешвайо встретил его на полпути, подхватил и бросил высоко в воздух. Луиза ахнула и в ужасе закрыла глаза, но Джордж радостно засмеялся: король подхватил его, прежде чем он упал на землю, и прочно усадил на блестящее черное плечо.

Этим вечером король Бешвайо забил пятьдесят жирных быков, и все пировали и пили пенящееся пиво из больших глиняных горшков. Джим и Бешвайо смеялись, хвастали и рассказывали друг другу о своих подвигах и достижениях.

– Расскажи о Манатаси! – попросил Бешвайо Джима. – Расскажи, как ты ее убил. Как ее голова полетела в воздухе, как птица.

И он продемонстрировал это взмахом рук.

Это была любимая история Бешвайо, и Луиза слышала ее много раз, поэтому она попросила извинить ее: ей надо исполнять свои материнские обязанности. И понесла слабо протестующего Джорджа в кроватку спать.

Бешвайо слушал рассказ Джима о битве с еще большим удовольствием, чем в первый раз.

– Хотел бы я встретиться с этой могучей черной коровой, – сказал он, когда рассказ закончился, – и поместить бы ей в живот сына. Представляешь, какой получился бы воин – с такими родителями?

– Но тогда тебе пришлось бы жить с Манатаси, с этой бешеной львицей.

– Нет, Сомойя. После того как она дала бы мне сына, я заставил бы ее голову лететь еще выше, чем ты.

Он расхохотался и сунул в руки Джиму новый горшок с пивом.

Когда наконец Джим вернулся в свой фургон, Луизе пришлось помогать ему забраться через клапан. Он упал на тюфяк, и она разула его. На следующее утро потребовались две чашки крепкого кофе, прежде чем Джим с сомнением сказал, что, если она будет хорошо о нем заботиться, он переживет этот день.

– Надеюсь, мой дорогой супруг, потому что я уверена: ты помнишь, что король пригласил тебя сегодня посетить праздник первых цветов, – сказала Луиза, и Джим застонал.

– Бешвайо выпил вдвое больше этого дьявольского варева. Как ты думаешь, может, он отменит праздник?

– Нет, – с ангельской улыбкой ответила Луиза. – Едва ли: иначе он не прислал бы за нами своих индун.

Джима и Луизу отвели на площадь. Та была заполнена рядами молодых воинов в ярких перьях и юбочках из звериных шкур. Воины сидели на своих щитах молча и неподвижно, как статуи из антрацита. У входа в крааль рядом с пустым стулом короля поставили резные стулья для Джима и Луизы. За ними двойным рядом сидели жены короля. Большинство – красивые молодые женщины, почти все на разных стадиях беременности: от легкого вздутия живота до полного расцвета, с выпяченными пупками и разбухшими от изобилия молока грудями. Женщины обменивались с Луизой понимающими улыбками, глядя на проделки золотоволосого Джорджа; глаза их наполнялись слезами от силы материнского чувства.

Луиза вздохнула и прислонилась к Джиму.

– Разве беременная женщина не становится особенно прекрасной? – простодушно спросила она.

Джим застонал.

– Ты выбрала не самое подходящее время соблазнять меня, – прошептал он. – По-твоему, одного Джорджа не достаточно и мир выдержит второго?

– Может, это будет девочка, – сказала Луиза.

– Похожая на тебя?

Несмотря на резь от яркого света, он шире раскрыл глаза.

– Очень возможно.

– Что ж, об этом стоит подумать, – признал Джим, и в это время со стороны крааля заревели рога – рога куду – и застучали барабаны. Воины мгновенно вскочили, и их голоса слились в громовом приветствии:

– Байете! Байете!

Из ворот ряд за рядом выходили королевские музыканты, приплясывая и раскачиваясь, качая своими сложными головными уборами, как танцующие журавли, топая так, что пыль до колен облепила их ноги. Но вот на полушаге они застыли, шевелились только перья их головных уборов.

Из ворот вышел король Бешвайо. На нем была простая набедренная повязка из коровьих хвостов, на руках и ногах – боевые погремушки. Голова выбрита, голый череп смазан смесью жира и красной охры. Шел он величественно и сверкал, как спустившийся на землю бог.

Дойдя до своего места, он так свирепо взглянул на подданных, что те в страхе отступили. Неожиданно король бросил копье, которое держал в руке, в воздух. Посланное мощными мышцами, копье взлетело на немыслимую высоту. Достигло зенита и по изящной параболе вернулось и вонзилось острием в пропеченную солнцем и утоптанную глину площади.

По-прежнему не слышалось ни звука, ни один мужчина, ни одна женщина не шевелились. Потом тишину нарушил один-единственный голос: сладкий и звонкий, он доносился от реки, протекавшей в конце площади. Вздох пронесся по рядам воинов, и все они повернули головы на этот звук.

На речном берегу показалась вереница юных девушек. Каждая держалась руками за бедра идущей впереди и точно повторяла ее движения. На девушках были только коротенькие юбочки из плетеной травы и венки из диких цветов на головах. Груди их были обнажены и смазаны маслом. Девушки продолжали подниматься со стороны реки, так что вскоре начало казаться, что это не отдельные молодые женщины, а одно большое гибкое извивающееся существо.

– Вот первые цветы племени, – негромко сказала Луиза. – Каждая из них впервые в жизни увидела свою луну, и теперь они созрели для брака.

Первая девушка допела куплет, и остальные хором подхватили припев. Голоса их вздымались и опускались, чистые до боли, разрывающие сердца слушателей. Цепочка танцующих девственниц приблизилась к рядам воинов и остановилась. Девушки повернулись лицом к воинам, и их песня изменилась. Ритм ускорился, как при любовном акте, а слова стали похотливыми и полными намеков.

– Остры ли ваши копья? – спрашивали девушки воинов. – Длинные ли у них древки? Можете ли вы вонзить их до самого нашего сердца? Польется ли кровь, когда вы извлечете свое копье из раны?

Потом девушки снова начали танцевать. Вначале они раскачивались, как высокая трава на ветру, запрокидывая головы, смеясь, блестя белыми зубами и сверкая глазами. Руками они сжимали свои груди, предлагая их воинам. Потом отступили и повернулись так резко, что юбочки из травы взвились и поднялись до самого пояса. Под юбочками ничего не было; девушки выщипали лобковые волосы, и стала отчетливо видна щель. Девушки, по-прежнему стоя спиной к воинам, низко наклонились, так что лбом коснулись коленей, и завертели бедрами.

К этому времени воины приплясывали, охваченные желанием. Они топали с такой силой, что земля под ногами у них тряслась. Они качали плечами, закатывали глаза, и пена выступила на их искривленных губах. Как спаривающиеся собаки, они высоко поднимали бедра, и их разбухшие половые члены торчали из прорезей в юбочках.

Неожиданно Бешвайо вскочил со стула, высоко подпрыгнул и приземлился на ноги, прямые и мощные, как древесные стволы.

– Довольно! – взревел он.

Воины, девушки, все, кто присутствовал на площади, упали на землю и лежали неподвижно, как мертвые; ни звука, ни движения, только ветер шевелил перья головных уборов и травяные юбочки, да слышалось тяжелое дыхание.

Бешвайо подошел к ряду девушек.

– Это мои лучшие телки, – взревел он. – Это богатство Бешвайо.

И посмотрел на девушек свирепым взглядом собственника.

– Они прекрасны и сильны. Они взрослые женщины. Они мои дочери. Из их горячих лон выйдут новые поколения воинов, которые завоюют весь мир, их сыновья пронесут мое имя до самого неба. Благодаря им мое имя будет жить вечно.

Он откинул голову и извлек из мощной бочкообразной груди звук, который эхом отразился от окрестных холмов:

– Бешвайо!

Никто не пошевелился, и после крика короля воцарилась тишина. Бешвайо повернулся и прошел вдоль рядов простершихся воинов.

– А это кто такие? – Его голос был полон презрения. – Мужчины ли те, кто пресмыкается передо мной в пыли? – взревел он и насмешливо рассмеялся. – Нет! – сам ответил он себе. Потом гордо выпрямился и вытянулся. – Это малые дети. Неужели это воины? – спросил он у неба и рассмеялся нелепости своего вопроса. – Это не воины. Воины напоили свои копья кровью врагов короля. А это сопливые дети.

Он прошел вдоль линии, пиная лежащих.

– Вставайте, малыши! – кричал король.

Воины вскакивали с проворством акробатов, их молодые тела были доведены до совершенства постоянными тренировками. Бешвайо презрительно покачал головой. Он отошел. Потом вдруг высоко подпрыгнул и приземлился с элегантностью пантеры.

– Встаньте, дочери мои! – крикнул король, и девушки встали и закачались перед ним, как поле темных лилий.

– Видите, как их красота затмевает солнце? Разве может король позволить этим еще не отнятым от груди бычкам покрыть своих прекрасных телок? Нет, потому что у них между ног нет ничего стоящего. Этим прекрасным коровам нужны сильные быки. Их чрева жаждут семени великих воинов.

Он снова прошел между рядами.

– Вид этих молодых бычков мне так не нравится, что я отсылаю их прочь. Они не увидят моих телок, пока не станут быками. Идите! – взревел он. – Идите! И не возвращайтесь, пока не напоите свои копья кровью врагов короля. Уходите! И возвращайтесь, только когда убьете человека и на правой руке у вас будет коровий хвост. – Он замолчал и с высокомерным презрением посмотрел на воинов. – Мне тошно смотреть на вас. Убирайтесь!

– Байете! – в один голос закричали воины. – Байете! Мы слышали голос Черной Тучи с Неба! Мы повинуемся!

И они пошли тесными рядами, строго держа равнение и распевая похвалы Бешвайо. Как темная змея, вилась их колонна по склону холма, поднялась на вершину и исчезла за ней. Бешвайо вернулся и сел на свой стул. Он продолжал свирепо хмуриться, но, не меняя выражения лица, шепотом сказал Джиму:

– Видел их, Сомойя? Это молодые львы, и они рвутся к крови. Лучшие плоды любого года моего правления. Ни один враг не устоит против них. – Он повернулся к Луизе. – Видела их, Веланга? Может ли какая-нибудь девушка в моем королевстве устоять перед ними?

– Прекрасные молодые люди, – согласилась она.

– Теперь мне не хватает только врага, против которого можно было бы их послать. – Лицо Бешвайо стало еще страшнее. – Я обыскал землю во всех направлениях на двадцать дней перехода и не нашел пищи для своего копья.

– Я твой брат, – сказал Джим. – Я не могу позволить тебе страдать из-за такой нехватки. У меня есть враг. Ты мой брат, и потому я поделюсь с тобой врагом.

Бешвайо долго смотрел на него. Потом громогласно расхохотался, и все индуны и беременные жены по-рабски подхватили его смех.

– Покажи мне своего врага, Сомойя. Мы с тобой сожрем его, как пара черногривых львов – газель.

Три дня спустя, когда фургоны двинулись назад к побережью, их сопровождал Бешвайо во главе своих новых отрядов. Он и все его закаленные в битвах индуны распевали боевые гимны.

Выполняя приказ Дориана, «Дух» и «Месть», войдя в Мозамбикский пролив, разъединились. Кумра поплыл вдоль западного берега острова Мадагаскар, а Батула вдоль восточного побережья материка. Они заходили во все рыбачьи деревни на берегах. У старосты каждой деревни за бисер, мотки медной проволоки, а также лески, веревки, бронзовые гвозди они нанимали пеструю флотилию фелук и рыбацких аутригерных лодок. К тому времени как они снова встретились у северной оконечности длинного острова, их, как уток, сопровождала большая стая утят. Большинство суденышек были древними, полуразвалившимися, и многие держались на плаву только при постоянном вычерпывании воды.

Батула и Кумра тонкой сетью растянули их от острова до материка, потом отвели свои корабли на юг, так чтобы только оставаться в виду лодок. Они надеялись таким образом помешать лодкам дезертировать, рассчитывая увидеть их сигналы о появлении конвоя военных дау Заяна, не выдав собственного присутствия. Заметив одну-две таких маленьких лодки, наблюдатели с кораблей Заяна примут их за невинных рыбаков, обычных в этих водах.

В такой бесплодной деятельности медленно тянулись недели. Разведочные лодки были источником постоянных стычек. Их экипажи не привыкли к столь длительному пребыванию в море. Они жаловались на опасности, неудобства и скуку, или их лодки начинали разваливаться, или плохая погода загоняла их в порт. Сеть так поредела, что в ненастье или ночью даже такой большой флот, как у Заяна, мог незаметно пройти в прорехи.

Батула разместил фелуку Тасуза в самой вероятной позиции, в виду низкой голубой береговой полосы Африки. Он полагал, что Заян будет держаться поближе к торговым поселениям Омана, за долгие столетия появившимся во всех удобных речных устьях и заливах вдоль всего побережья. Эти базы помогут Заяну снабжать корабли свежей водой и припасами.

Все эти долгие скучные дни Батула нервничал. На рассвете он поднимался на грот-мачту «Мести» и смотрел в рассеивающуюся тьму, чтобы первым увидеть фелуку Тасуза. И ни разу не был разочарован. Даже в самую плохую погоду, когда остальные суденышки искали убежища у берега, Тасуз упрямо оставался на своей позиции. И хотя иногда казалось, что его корабль погребен под серыми волнами Мозамбикского течения, грязный косой парус рано или поздно показывался из полумглы.

Этим утром ветер стих, сменившись мягким зефиром. Море на горизонте волновалось, длинные волны Мозамбикского течения двигались с севера. Батула с тревогой искал фелуку, но не был готов к тому, что призрачные очертания ее косого паруса покажутся из тумана менее чем в миле прямо впереди.

– На ней синий флаг! – возбужденно воскликнул Батула. На мачте фелуки, как летающий змей, развевался на ветру длинный синий вымпел. Это был цвет аль-Салила.

– Сигнал. Тасуз обнаружил вражеский флот.

Батула сразу понял опасность. Морской туман с восходом солнца рассеется, и видимость будет отличная до самого горизонта. Невозможно сказать, насколько фелука опередила вражеский флот.

Батула так быстро спустился по вантам, что разорвал кожу на ладонях; не успел он коснуться палубы, как приказал поворачивать корабль на юг. Тасуз последовал за ним, и скоро быстрая фелука сократила расстояние. Через час корабли оказались так близко, что Тасуз смог прокричать Батуле:

– Вниз по проливу идут не меньше пяти больших кораблей. За ними могут быть другие. Я не вполне уверен, но мне показалось, что на горизонте я видел и другие паруса.

– Когда ты их видел в последний раз? – крикнул Батула.

– Вчера в последнем свете дня.

– Они окликнули тебя или попытались перехватить?

– Они не обратили на меня внимания. Думаю, приняли за прибрежного купца или рыбака. Я не менял курс, пока меня не скрыла темнота.

Тасуз отличный моряк. Не вызывая подозрений, он сумел ускользнуть от флота и предупредить два больших корабля.

– Туман начинает рассеиваться, эфенди! – крикнул с мачты впередсмотрящий, и Батула увидел, что дымка действительно стала реже. Он схватил подзорную трубу и снова взобрался на мачту. И едва успел устроиться, туман точно раздвинулся, как прозрачный занавес, и сквозь него засияло утреннее солнце.

Батула быстро провел подзорной трубой вдоль северного горизонта. Пролив за фелукой казался пустым – широким голубым водным пространством. Мадагаскара на востоке не видно. Африка виднелась неопределенной дымкой на западе, и на фоне этой дымки Батула увидел паруса «Духа». Кроме этих двух кораблей, никаких других не видно.

– За ночь мы оторвались от врага.

Батула испытал большое облегчение. Потом снова направил трубу на север и принялся разглядывать горизонт.

– Ага! – сказал он. Потом еще раз: – Ага!

В трубу он увидел, как на горизонте, словно крылья чайки, вспыхивают и сразу исчезают крошечные белые точки. Там находятся передовые корабли флота Заяна, их корпуса остаются ниже горизонта, видны только верхушки парусов.

Батула снова окликнул фелуку.

– Тасуз, побыстрей плыви к «Духу» и окликни его. Выстрели из пушки, чтобы привлечь их внимание… – Он замолчал и посмотрел на далекий горизонт. – Нет, не надо. Кумра уже увидел, что у нас что-то случилось. Он идет к нам.

Возможно, Кумра тоже заметил на севере врага, или его насторожило необычное поведение «Мести». Какова бы ни была причина, он шел на юг, подняв все паруса.

Весь день ветер каскази постепенно усиливался, и корабли как на крыльях летели к заливу Рождества. К полудню на горизонте невозможно было разглядеть паруса кораблей Заяна. Вскоре после полудня Кумра приблизился к «Мести» по сходящемуся курсу, и обе шхуны оказались рядом, но фелука Тасуза почти исчезла из виду впереди.

Батула смотрел, как ее косой парус уменьшается и исчезает в темноте. Склонившись к карте, он произвел расчеты.

– При таком ветре Тасуз достигнет залива Рождества за семь дней. Нам потребуется десять дней, а Заян отстанет от нас на три-четыре дня. Мы успеем предупредить аль-Салила.

Заян аль-Дин по-турецки сидел на постели из подушек и шелковых молитвенных ковриков, набросанных грудой в наветренном углу палубы его флагманского корабля под брезентовым навесом, защищающим от солнца, ветра и брызг, которые обрушивались всякий раз, как «Суфий» подставлял плечо зеленым волнам. Название корабля соответствовало центральному мистическому понятию ислама. Это был самый сильный корабль во всем оманском флоте. Капитан Рахмад, командовавший им, был выбран для этого плавания лично Заяном.

Рахмад распростерся перед калифом.

– Ваше величество, показалась спина кита, охраняющая вход в залив.

Заян довольно кивнул, отпустил капитана и повернулся к сидящему напротив сэру Гаю Кортни.

– Если Рахмад вел нас к месту назначения, двадцать дней не видя суши, и привел, он хорошо поработал. Посмотрим, действительно ли это так.

Они вдвоем встали и подошли к наветренному борту. Рахмад и Лалех при их приближении почтительно поклонились.

– Что скажешь? – спросил Заян у Лалеха. – Это тот залив, в котором ты обнаружил корабли аль-Салила?

– Тот самый, великий повелитель. Это истинное логово аль-Салила. С вершины вот этого холма я смотрел на залив, где он построил свою крепость и где стояли его корабли.

Рахмад с глубоким поклоном протянул Заяну медную подзорную трубу. Заян аль-Дин легко удерживал равновесие на раскачивающейся палубе. За несколько месяцев он привык к морю. Он изучил отдаленный берег в подзорную трубу. Потом со щелчком закрыл ее и улыбнулся.

– Можно быть уверенным, что наше прибытие вселило страх в предательское сердце брата – твоего и моего. Нам не пришлось болтаться у берега, чтобы определить свое местонахождение. Мы никак не предупреждали его и появились неожиданно во всех своих множестве и силе. И теперь он должен понимать, что последняя месть нашла его.

– Да, у него не было времени перепрятать добычу, – согласился довольный сэр Гай. – Его корабли по-прежнему будут стоять на якоре в заливе, и этот ветер помешает им выйти, когда мы нападем.

– Английский эфенди прав. Ветер устойчивый, с востока, великий калиф. – Рахмад взглянул на большой парус. – Он понесет нас единым галсом. Еще до полудня мы сможем войти в залив.

– А где река Умгени, на берег которой высадится с основными силами паша Котс?

– Ваше величество, ее с такого удаления нельзя увидеть. Вон там, чуть к северу от входа в залив. – Неожиданно Рахмад смолк, и выражение его лица изменилось. – Там корабль!

Он показал. Заяну потребовалось несколько секунд, чтобы разглядеть на фоне суши маленький парус.

– Что за корабль?

– Не могу сказать точно. Может, фелука. Корабль маленький, но очень быстрый. Смотрите! Он уходит в море!

– Можно послать корабль, чтобы захватить его? – спросил Заян.

Рахмад смотрел неуверенно.

– Ваше величество, у нас во флоте нет такого быстрого корабля, который смог бы догнать его при преследовании с кормы. Фелука опережает нас на много миль. Через час она скроется за горизонтом.

Заян подумал, потом покачал головой.

– Вреда она нам не причинит. Наблюдатели на холмах, должно быть, уже предупредили врага, а фелука не представляет угрозы даже для самых маленьких наших кораблей. Пусть уходит.

Заян отвернулся и снова посмотрел на свой корабль.

– Пошлите сигнал мюриду Кадему ибн-Абубакеру, – приказал он.

Заян разделил свой флот на две части. Командование первой он взял лично на себя. В эту часть входили пять тяжелых боевых дау, вооруженных мощными пушками.

С самого выхода из Омана Кадем ибн-Абубакер и Котс при любой возможности являлись на борт «Суфия» и присутствовали на военных советах. Заян менял планы в соответствии со сведениями, которые получал в портах по пути следования. Теперь, перед самой битвой, Заяну не было необходимости вызывать на совет командиров. Все хорошо знали, чего требует от них Заян. Как и большинство хороших планов, этот был прост.

Первая часть флота Заяна заходит непосредственно в залив Рождества и нападает на корабли, стоящие там на якоре. Учитывая численное превосходство и неожиданность, корабли Заяна вступят в бой и быстро подавят сопротивление. А затем повернут все орудия против форта. Тем временем Кадем высадит пехоту в устье реки, и Котс быстро поведет ее кружным маршрутом, чтобы напасть на форт с тыла. Как только Котс начнет нападение, сэр Гай во главе второй группы высадится с кораблей в заливе и поддержит его. Сэр Гай сам вызвался сделать это: он хотел быть на месте, когда атакующие доберутся до сокровищницы, где хранятся его пятнадцать ящиков с золотом. Хотел защитить свою собственность от разграбления.

У плана был один возможный недостаток. Что, если кораблей аль-Салила не окажется в заливе? Заян не торопился с выводами. Он собирал сведения от своих шпионов во всех портах Индийского океана, включая Цейлон и Красное море. Много месяцев после захвата «Арктура» никто нигде не видел кораблей аль-Салила. Казалось, они бесследно исчезли.

Но они не могли уйти от такого количества глаз, рассуждал Заян.

– Они скрываются, и есть только одно место, где они могут скрываться. – Он хотел верить в это, но уколы сомнений продолжали мучить его, как блоха в нижнем белье. Заяну нужно было последнее подтверждение.

– Пошлите за святым муллой. Мы попросим его молиться о нас. Потом я попрошу Кадема ибн-Абубакера о пророчестве.

Мулла Халид – святой и обладает большим могуществом. Его молитвы многие годы защищали Заяна, его вера освещала путь к победе в самые тяжелые и темные часы.

А Кадем ибн-Абубакер обладал пророческим даром, и это было одной из причин, по которым Заян так высоко его ценил. Он верил в его откровения.

В большой каюте на «Суфии» они втроем: калиф, мулла и адмирал – молились всю ночь. Лицо Халида было восторженным, единственный глаз блестел, когда он нараспев гнусаво повторял священные тексты.

Слушая и привычно подхватывая, Кадем ибн-Абубакер почувствовал, что впадает в привычное похожее на сон состояние. Он знал, что ангел Господень близко. Перед самым рассветом он заснул тяжелым крепким сном, и ангел пришел к нему. Джабраил извлек его душу из тела и на своих могучих крыльях перенес на холм, напоминающий спину кита.

Ангел показал вниз, и его голос гулко прозвучал в голове Кадема:

– Зри: корабли в заливе!

Они плыли кругом по яркой воде, и на палубе самого большого корабля виднелась знакомая высокая фигура. Узнав аль-Салила, Кадем почувствовал, что ненависть вскипает в его жилах, как яд. Аль-Салил поднял непокрытую голову и посмотрел прямо на него; его волосы и борода были цвета красного золота.

– Я уничтожу тебя! – крикнул Кадем, и не успел он произнести это, как голова аль-Салила вспыхнула ярким пламенем и стала гореть, как факел. Пламя перекинулось на снасти и быстро распространилось, пожирая людей и корабли. Воды залива вскипели, огромным столбом поднялся пар и закрыл обзор.

Кадем очнулся с ощущением сильнейшего религиозного восторга и снова оказался в большой каюте, где Заян аль-Дин и Халид ждали от него знака.

– Дядя, я видел корабли, – сказал Кадем калифу. – Мне их показал ангел. Они в заливе и будут уничтожены пламенем.

После этого Заян отринул колебания. Ангел отдаст ему врага. И он посмотрел через покрытое белыми гребнями море на далекую скалу.

– Аль-Салил там. Ветер приносит его запах, и я чувствую во рту его вкус, – сказал он. – Я всю жизнь ждал этого мгновения.

Питер Питерс перевел его слова, и сэр Гай сразу согласился:

– Я тоже убежден в этом. Еще до конца дня я снова буду стоять на палубе своего любимого «Арктура».

И пока Питер переводил его слова, у сэра Гая появилась новая мысль, почти такая же будоражащая. Он вернет не только свой корабль, но и дочь. Верити вернется к нему. Не важно, что она уже не девственница, что она запачкана и опорочена. Дыхание хрипло вырывалось из его груди, когда он представил себе, как она будет наказана и каким сладким будет последующее примирение. Прежние счастливые дни вернутся. Она снова его полюбит, как он любит ее.

– Ваше величество, корабли мюрида Кадема легли в дрейф, – доложил Рахмад.

Заян опомнился и вернулся в каюту. Именно так он и мыслил. Под командованием Кадема были пять меньших военных дау, пятнадцать транспортов с войсками и корабли с припасами. Транспорты не вооружены; это все торговые корабли, конфискованные Заяном для участия в экспедиции. Они битком набиты солдатами.

Кадем будет стоять у берега, пока корабли первой части флота не войдут в залив и не атакуют мятежный форт. Гром их орудий станет для него сигналом. Услышав его, он подойдет к берегу и высадит в устье реки Умгени солдат во главе с Котсом. Когда Котс обеспечит защиту причала, подойдут корабли с лошадьми и высадят их в полосу прибоя. Кавалерия последует за пехотой и перехватит всех, кто попробует бежать из обреченного форта.

Но долгое плавание в беспокойном море тяжело сказалось на лошадях. Погибли каждые две лошади из пяти, а уцелевшие ослабели и исхудали. Их все же можно было использовать для преследования убегающих, но прошло бы много недель, прежде чем они полностью оправились бы.

Не лучше обстояло дело с пехотинцами. Корабли были переполнены, солдат измучила морская болезнь, кормили их полугнилой пищей, а питьевая вода покрылась зеленой слизью. Но как только они окажутся на берегу, Котс приведет их в форму. Котс и труп заставит встать и сражаться, пока его не убьют повторно. Заян хищно улыбнулся.

Вторая часть флота осталась в дрейфе, а первая двинулась вперед, прямо ко входу в залив. Когда корабли проходили под нависшими утесами, Заян увидел спокойные воды залива. По обе стороны от него на берега обрушивался страшный прибой.

– Они от нас не уйдут, – радовался Заян. – Даже если нас уже заметили, уходить поздно.

– Не терпится увидеть мой «Арктур», – с готовностью подхватил сэр Гай. Верити еще может быть на борту. Он представил ее лежащей в прекрасно убранной большой каюте – волосы раскинуты по спине и нежным белым ягодицам.

– Приказать свистать всех наверх, мой калиф? – почтительно спросил Рахмад.

– Давай! – кивнул Заян. – Выставить пушки. Теперь враг нас увидел. И будет ждать на своих кораблях и на парапетах крепости.

Зарядив все пушки, с расчетами, застывшими в готовности у орудий, «Суфий» первым прошел в центр залива. Лоцманом был Лалех: он один достаточно хорошо знал пролив. Он стоял рядом с рулевым и прислушивался к выкрикам лотовых, сообщавших глубину. Слева возвышался утес, справа расстилались прибрежные мангровые джунгли. Лалех рассчитал место поворота и отдал приказ рулевому.

Паруса «Суфия» захлопали, затем с приглушенным рокотом снова наполнились, и корабль свернул за выступ утеса. Но скорость его движения заметно упала. Заян нетерпеливо смотрел вперед: он словно принюхивался, как охотничий пес, учуявший добычу. Перед ним открывались широкие воды закрытого залива. Воинственное выражение медленно сошло с лица Заяна и сменилось выражением недоверчивости. Видение, показанное ангелом Кадему, не могло быть ложным.

– Они ушли! – прошептал сэр Гай.

Залив был пуст. На всем его обширном пространстве не было ни единой рыбачьей лодки. Стояла зловещая тишина. Но ряд кораблей продолжал двигаться к крепости, со стен которой на них немо смотрели орудия. Заян пытался подавить зловещие предчувствия. Ангел показал Кадему видение, но корабли ушли. Заян закрыл глаза и вслух стал молиться:

– Услышь меня, о святейший. Молю тебя, великий Джабраил, ответь. – Сэр Гай и Рахмад удивленно посмотрели на него. – Где корабли?

– В заливе! – Услышал он голос, раскатившийся в голове, но звучал этот голос насмешливо. – Корабли, которым суждено сгореть, в заливе.

Заян оглянулся и увидел, что пятая и последняя из его больших военных дау входит через глубоководный пролив в залив.

– Ты не Джабраил! – выкрикнул Заян. – Ты шайтан Иблис, падший. Ты солгал нам. – Рахмад изумленно смотрел на него. – Ты показал нам наш собственный флот! – кричал Заян. – Ты завел нас в ловушку. Ты не Джабраил. Ты черный ангел!

– Нет, великий калиф, – возразил Рахмад. – Я самый верный из твоих слуг. Я никогда не решился бы завести тебя в ловушку.

Заян уставился на него. Ужас на лице Рахмада казался таким смешным, что Заян рассмеялся. Но смех его прозвучал горько.

– Не ты, дурак. Меня перехитрил кое-кто гораздо более коварный.

Над водами залива прогремел единственный пушечный выстрел, и Заян вынужден был вернуться к настоящему. Пороховой дым затянул парапеты крепости; ядро ударилось о воду и рикошетом отскочило от нее. Оно попало в корпус «Суфия»; с нижней палубы послышался болезненный крик.

– Поставить корабли линией на якорь и открыть огонь, – приказал Заян. Он испытывал облегчение: битва наконец началась.

Все боевые дау отдали якоря и убрали паруса, повернув по ветру, левым бортом к форту. Одна за другой они открывали огонь, и тяжелые каменные ядра поднимали с гласиса – переднего откоса крепости – тучи пыли и земли или вонзались в бревна крепостных стен. Сразу стало ясно, что укрепления форта такую бомбардировку долго не выдержат. От каждого тяжелого удара бревна разлетались, в стенах образовывались бреши.

– Меня убеждали, что крепость неприступна, – сэр Гай с мрачным удовлетворением наблюдал за результатами бомбардировки, – но эти стены падут еще до темноты. Питерс, скажите калифу, что мне нужно приготовить штурмовой отряд и высадиться, как только стены крепости будут пробиты.

– Оборона предателя удивительно жалка. – Заяну приходилось перекрикивать грохот орудий. – Я вижу ответный огонь только двух пушек.

– Вон там! – крикнул в ответ сэр Гай. – Попали в одну пушку! – Оба направили подзорные трубы на зияющее отверстие, образовавшееся в бревенчатой стене. Они видели перевернутый лафет и тело одного пушкаря, свисающее с расколотого бревна, как с крюка мясника.

– Святым именем Аллаха! – закричал Рахмад. – Они покидают крепость. Они сдаются. Бегут, спасая свои жизни.

Ворота форта распахнулись, и в них устремилась охваченная паникой толпа. Люди бежали в джунгли, оставив ворота распахнутыми настежь, а парапет покинутым. Последние пушкари бежали, и пушки с крепости прекратили огонь.

– Немедленно! – Заян повернулся к сэру Гаю. – Берите свой отряд и отправляйтесь на берег.

Вражеская капитуляция всех застала врасплох. Заян ожидал встретить ожесточенное сопротивление. На спуск шлюпок и посадку в них солдат тратилось бесценное время.

Гай нетерпеливо стоял у трапа и выкрикивал приказания людям, которых сам отобрал. Все это были закаленные солдаты, сэр Гай видел их в деле: стая охотничьих псов. Вдобавок многие понимали и даже немного говорили по-английски.

– Не тратьте времени. Враг от нас уходит. С каждой минутой ваша добыча уменьшается.

Его поняли, а для тех, кто не понял, Питерс перевел на арабский. Сам Питерс где-то отыскал саблю и пистолет и привесил их к поясу; сабля царапала палубу, а камзол потерял всякую форму. Питерс выглядел нелепо.

Бомбардировка продолжалась без перерывов, каменные ядра безжалостно били по разрушенным стенам крепости. Последние защитники скрылись в лесу, покинув здания. Но вот все шлюпки были загружены, и Гай с Питерсом сели в самую большую из них.

– Гребите! – крикнул сэр Гай. – Прямо к берегу.

Ему не терпелось добраться до сокровищницы, до своих ящиков с золотом. Когда шлюпки были на полпути к берегу, корабли прекратили стрельбу, опасаясь попасть в них. Тяжелая тишина опустилась на залив. Шлюпки двигались к берегу. Первым его достигла шлюпка сэра Гая. Как только ее нос коснулся песка, сэр Гай выскочил и вброд добрался до суши.

– Вперед! – крикнул он. – За мной!

Омар, пленник Лалеха, дал достаточно сведений, чтобы сэр Гай смог начертить подробный план крепости. Он точно знал, куда направляется.

Как только они добрались до берега, он послал людей захватить парапеты крепости, а остальным приказал обыскать здания: не спрятался ли там враг. С ним пошли четверо; они несли тяжелые ломы и легко сняли дверь с петель. Пороховой погреб был пуст. Это должно было бы послужить предупреждением сэру Гаю, но он мог думать только о своем золоте. И побежал к главному зданию. Лестница, ведущая в сокровищницу, пряталась за главным очагом на кухне. Построена она была хитро, и, хотя сэр Гай точно знал, что она существует, ему потребовалось немало времени, чтобы отыскать ее. Распахнув дверь, он начал спускаться по винтовой лестнице. Железная решетка в сводчатом потолке пропускала немного света, и у подножия лестницы сэр Гай удивленно остановился. Длинную комнату перед ним заполняли ряды аккуратно уложенных слоновьих бивней.

– Дьявол меня забери, Котс был прав! Здесь тонны слоновой кости. Если они бросили такое богатство, куда делось мое золото?

Омар объяснил сэру Гаю, что Том прятал за грудами бивней внутреннюю дверь в сокровищницу. Но сэр Гай не стал слепо бросаться вперед: прежде чем идти дальше, он дождался одного из своих офицеров. Тот спустился по лестнице, тяжело дыша от усталости и возбуждения, но на его одежде и на лезвии сабли не было крови.

– Спроси его, захватили ли они форт, – приказал сэр Гай, но офицер достаточно знал английский, чтобы понять его.

– Все бежали, эфенди. Никого. За стенами ни человека, ни собаки.

– Отлично! – кивнул Гай. – Теперь пришли двадцать человек, чтобы они оттащили бивни от правой стены этой комнаты.

Самые массивные бивни использовались для того, чтобы закрыть доступ в сокровищницу. Потребовалось почти два часа тяжелой работы, чтобы обнаружить маленькую железную дверь, и еще час, чтобы эту дверь открыть.

Как только дверь сорвали с петель и она в облаке пыли упала на каменный пол, Гай прошел вперед и всмотрелся. Пыль осела, и стала видна внутренность комнаты. Гай с гневным разочарованием увидел: комната пуста.

Нет, не совсем. К дальней стене гвоздем был прибит листок пергамента. Даже спустя двадцать лет Гай узнал этот решительный четкий почерк. Он сорвал листок и быстро его проглядел. Лицо его потемнело и исказилось от ярости.

РАСПИСКА ЗА ТОВАРЫ

Я, нижеподписавшийся, с благодарностью принимаю от сэра Гая Кортни следующие товары:

15 ящиков слитков чистого золота.

От имени Торговой компании братьев Кортни в заливе Рождества 15 ноября 1738 года подписал

Томас Кортни, эсквайр.

Гай скомкал листок и швырнул его в стену.

– Бог сгноил твою воровскую душу, Том Кортни, – сказал он, давясь от ярости. – Ты смеешь насмехаться надо мной? Проценты, которые я возьму с тебя, не покажутся тебе такими забавными.

Он выбежал из помещения и поднялся на парапет над заливом.

Флотилия дау по-прежнему стояла на якоре. Сэр Гай увидел, что выгружают лошадей. Их поднимали из трюма, переносили за борт и опускали в воду, предоставляя самим плыть к берегу. На берегу уже был большой табун, и конюхи занимались лошадьми.

На борту «Суфия» стоял Заян аль-Дин. Гай знал, что должен отправиться к нему и доложить, но вначале он хотел справиться со своим гневом и раздражением. «Ни «Арктура», ни Верити, а самое главное – золота. Куда ты дел мое золото, Том Кортни, сын шлюхи и развратник? Тебе не достаточно было распечатать мою жену и оставить в ее животе своего ублюдка? Теперь ты лишил меня того, что по праву принадлежит мне».

Он взглянул с парапета и увидел следы фургонов, выходящие из ворот крепости и немедленно раздваивающиеся. Одна колея вела к берегу, другая уходила в глубину материка. Она проходила через рощи и болота, извиваясь, как змея, поднималась на далекие холмы и исчезала за их вершинами.

– Фургоны! – прошептал Гай. – Чтобы увезти пятнадцать лакхов золота, нужны фургоны. – Он повернулся к Питерсу. – Прикажи этим людям идти за мной.

Он бегом провел их через ворота форта к причалу, где стояли лошади. Конюхи выгружали из шлюпок упряжь.

– Скажи им, что мне нужно двадцать лошадей, – велел он Питерсу, – и я выберу тех, кто пойдет со мной. – Он прошел вдоль ряда солдат, хлопая по плечу каждого из отобранных. Все они были вооружены и снабжены запасными фляжками с порохом. – Прикажи им взять седла из шлюпок.

Когда главный конюх понял, что сэр Гай вознамерился забрать двадцать его лучших лошадей, он запротестовал. Гай попытался оттолкнуть его, кричал на него по-английски, но тот схватил его за руку и затряс, по-прежнему протестуя.

– Мне некогда спорить, – сказал Гай, достал пистолет и взвел курок. Потом сунул ствол в лицо конюху и выстрелил в открытый рот. Тот упал. Гай переступил через дергающееся тело и подбежал к лошади, которую уже заседлал для него один из его солдат.

– По коням! – крикнул он, и Питерс с двадцатью арабами последовали его примеру. Он повел их по следу фургонов, идущему в холмы.

– Слушай меня, Том Кортни, – крикнул он, – слушай внимательно! Я иду за своим золотом. Ни ты, ни кто другой меня не остановят.

С юта «Суфия» Заян аль-Дин наблюдал за тем, как сэр Гай повел своих людей в форт. Звуков боя не было слышно, и из покинутой крепости больше не выбегали ее защитники. Заян с нетерпением ждал доклада Гая о том, что происходит за крепостными стенами. Через час он отправил на берег человека. Тот вернулся с сообщением:

– Могучий калиф, английский эфенди обнаружил, что в порту не осталось ни мебели, ни припасов, только слоновая кость. В погребе под зданием есть потайная дверь. Его люди открыли ее, но там оказалось только очень много слоновой кости.

Прошел час с тех пор, как Заян приказал переправлять на берег лошадей. Неожиданно на парапете форта показался сэр Гай. По его поведению Заян сразу понял, что поиски были безуспешными. Неожиданно Гай пришел в большое возбуждение. Он выбежал из крепости в сопровождении большей части своего отряда. Заян ожидал, что Гай явится на борт с докладом, и удивился, что этого не произошло. Напротив, люди Гая начали седлать лошадей. На берегу возникла сумятица, грянул пистолетный выстрел. Заян увидел лежащее на песке тело. К его удивлению, сэр Гай и большинство его людей сели верхом и двинулись по следам фургонов.

– Остановить их! – рявкнул он Рахмаду. – Послать немедленно на берег вестника с приказом этим людям вернуться.

Рахмад прокричал приказ боцману. Но прежде чем смог отдать указания, дезертирство сэра Гая потеряло значение.

Все вздрогнули, услышав пушечный выстрел. Эхо многократно отразилось от утесов. Заян повернулся и посмотрел через воды залива туда, где в воздухе повис дым. Из густых джунглей, покрывающих склон утеса, по ним выстрелила спрятанная пушка. Заян не видел ее, хотя осмотрел весь склон в подзорную трубу. Пушка старательно укрыта – вероятно, в нарочно выкопанном укрытии на склоне.

Неожиданно картину, видную в подзорную трубу, закрыл высокий столб воды, поднявшийся прямо перед ними. Заян опустил трубу и увидел, что ядро вошло в воду совсем рядом со стоящим на якоре «Суфием». И тут у него на глазах начало происходить нечто странное. В центре расходящихся от ядра кругов вода закипела, как в котле, и с поверхности поднялось облако густого пара. Заян не мог этого понять. И вдруг ему стало ясно.

– Раскаленные ядра! Пожиратели свинины стреляют раскаленными ядрами!

Он снова повернул трубу к склону, над которым плыл дым. Теперь, когда он сознательно искал, он увидел поднимающийся в небо столб разогретого воздуха, похожий на пустынный мираж. От него дыма не было. Заян знал, что это значит.

– Угольные печи! – воскликнул он. – Рахмад, надо немедленно вывести наши корабли в море. Мы в страшной ловушке. Если не выйдем из залива немедленно, через час вся флотилия будет в огне.

Для деревянного корабля нет угрозы страшнее огня. Рахмад начал выкрикивать приказы, но не успели поднять якорь, как с холмов к кораблю устремилось еще одно раскаленное докрасна ядро. Оставляя за собой длинный шлейф горящих искр, оно ударило в последнюю дау из ряда стоящих на якоре кораблей. Ядро пробило главную палубу и погрузилось вглубь, разбрасывая капли раскаленного железа, которые тоже углублялись в сухие доски. Почти сразу эти доски задымились. Потом до них добрался воздух. С чудесной внезапностью по всему корпусу вспыхнул и начал быстро распространяться огонь.

На борту «Суфия» воцарился ад: матросы бросились к помпам и к якорной лебедке, другие карабкались наверх, чтобы поднять паруса. Якорь подняли с песчаного дна. Рахмад поставил косой парус, дау медленно развернулась и направилась к выходу из залива. И тут с грот-мачты закричал впередсмотрящий:

– На палубе! Во имя Аллаха! Берегись проклятия шайтана!

Заян поднял голову и гневно закричал:

– Что ты увидел? Докладывай немедленно, недоумок!

Но тот продолжал что-то бормотать, указывая на выход из пролива.

Все на палубе посмотрели туда, куда он показывал. Послышались крики, полные сверхъестественного ужаса.

– Морское чудовище! Змей из глубин пожрет корабли и людей! – закричал кто-то. Матросы падали на колени и начинали молиться или просто в тупом ужасе смотрели на змееобразное чудовище, развертывавшее свое тело с одной стороны пролива. Массивное, оно, казалось, разворачивает бесконечные завитки и устремляется к противоположному берегу.

– Оно нападет на нас! – в ужасе закричал Рахмад. – Убейте его! Открыть огонь! Стреляйте!

Из града выстрелов многие попали в цель. Все ясно слышали звуки ударов. Однако чудовище продолжало плыть, ничем не показывая, что ранено. Голова достигла противоположного берега, но длинное змееподобное тело вытянулось поперек пролива и перегородило течение. На него градом сыпались пушечные ядра. Некоторые отскакивали от его поверхности и исчезали в море.

Заян первым пришел в себя. Он подбежал к борту и посмотрел на тварь в подзорную трубу. Потом высоким пронзительным голосом закричал:

– Прекратить огонь. Остановите это безумие!

Обстрел утих.

Рахмад подбежал к калифу.

– Что это, ваше величество?

– Враг протянул через пролив буны. Мы закрыты в заливе, как рыба в бочке.

В это время со склона утеса опять прилетело раскаленное ядро, оставлявшее в воздухе след из горящих искр. Оно упало в воду в нескольких футах за кормой. Заян осмотрелся. Первый корабль, в который попало ядро, горел. На глазах у Заяна огонь подобрался к большому косому парусу и сразу охватил его. Тяжелый горящий парус обрушился на палубу, накрыв кричащих людей, и поджег их, как насекомых в языке пламени масляной лампы. Лишившись паруса, корабль начал бесцельно рыскать по заливу, уткнулся в берег и резко наклонился. Выжившие моряки прыгали за борт и вплавь добирались до берега.

А к «Суфию» по дымящейся параболе устремилось еще одно раскаленное ядро. Оно пролетело в нескольких футах над грот-мачтой и ударило в плывшую рядом дау. Почти сразу палуба дау раскололась, и из щелей показалось пламя. Экипаж уже работал у помп, но нацеленные на огонь струи воды не возымели никакого действия. Пламя поднималось все выше.

– Подойдите ближе к этому кораблю, – приказал Заян Рахмаду. – Я хочу поговорить с его капитаном.

«Суфий» повернулся, и, когда оказался рядом с горящей дау, Заян крикнул капитану:

– Твой корабль обречен. Используй его, чтобы пробить выход для других кораблей флота. Тарань вражеское ограждение. Разорви его.

– Как прикажете, ваше величество!

Капитан подбежал к рулю и оттолкнул рулевого. Остальные три дау приспустили паруса и позволили горящему кораблю опередить их, а он направился прямо к массивным бревнам, перевязанным тросами и перегородившим пролив. С горящего корпуса поднимались дым и пламя.

Когда дау ударила по ограждению, офицеры на палубе «Суфия» радостно закричали: тяжелые бревна ушли под воду. Дау накренилась. Мачта ее сломалась, и горящий парус полетел на палубу. Дау резко остановилась и, хотя ее паруса и снасти были уничтожены, постепенно выпрямилась. Тут на поверхности снова показались тяжелые бревна ограждения. Невредимые. Устояли под ударом. А корабль бесцельно поворачивался. Он больше не повиновался рулю.

– Он смертельно ранен ниже ватерлинии, – негромко сказал Рахмад. – Видите? Нос уже погружается. Ограждение вырвало ему кишки. А пламя пожрет корпус над ватерлинией.

Экипаж обреченного корабля сумел спустить две шлюпки. Моряки перебрались в них и стали грести к берегу. Заян осмотрел оставшиеся корабли флота. Горел еще один из них. Он выбросился на берег, и его паруса и реи пылали, как погребальный костер. Потом ядро попало еще в одну дау, и над ней столбом поднялся черный дым. Огонь оттеснил экипаж на нос. Некоторые матросы наглотались дыма, упали на палубу, и огонь поглотил их. Остальные попрыгали за борт. Кто мог, поплыли к берегу, но большинство утонуло.

Офицеры на борту «Суфия» закричали, Заян и все остальные посмотрели на утес. Пылающей аркой к ним оттуда устремилось очередное ядро. Оно не могло их миновать.

Грохот пушек эхом отразился от утеса и прокатился по воде туда, где в миле от устья реки Умгени стоял флот Кадема ибн-Абубакера.

– Калиф начал нападение на форт. Отлично! Теперь нам надо высадить свои армии, – сказал Кадем Котсу, потом повернулся и крикнул на руль: – Привести к ветру!

Дау послушно повернулась, большой парус наполнился, и они двинулись к берегу. Остальной конвой последовал за ними.

Транспорты тащили на буксире шлюпки, плотно набитые людьми. Другие солдаты ждали на палубе своей очереди, когда опустевшие шлюпки вернутся с берега. Шлюпки плыли по желто-коричневой воде, выливавшейся из устья реки и окрашивавшей синее море на многие мили от берега. Приближаясь к берегу, Кадем и Котс разглядывали его в подзорные трубы.

– Пусто! – сказал Котс.

– Нет причин, чтобы было по-иному, – ответил Кадем. – Ты не встретишь сопротивления, пока не доберешься до форта. По словам Лалеха, все вражеские пушки нацелены в сторону океана, чтобы перекрыть вход в пролив. Они не могут стрелять по нападающим с суши.

– Один быстрый приступ, пока враг занят стрельбой по дау, и мы переберемся через стены и будем в крепости.

– Иншалла! – согласился Кадем. – Но ты должен двигаться быстро. Мой дядя-калиф уже ведет бой. Ты должен побыстрей окружить форт, чтобы никто из защитников не ушел с добычей.

Экипаж убрал парус, якорь полетел за борт. В кабельтове от первой линии прибоя дау остановилась, покачиваясь на идущих к берегу волнах.

– А теперь, старый товарищ по оружию, пришло время расставаться, – сказал Кадем. – Но не забывай данного мне обещания, если тебе повезет и ты захватишь аль-Салила или его щенка.

– Да, я хорошо его помню. – Котс улыбнулся, как кобра. – Они нужны тебе. Клянусь, если это будет в моих силах, я тебе их доставлю. А мне нужны только Джим Кортни и его красивая сучка.

– Иди с Богом, – сказал Кадем и стал смотреть, как Котс спускается в шлюпку и плывет к берегу. За ним последовало множество мелких лодок. Когда они приблизились к устью, волны перенесли их через песчаные отмели, перегораживающие вход. В защищенных водах лодки повернули к берегу. Из каждой в воду выпрыгивало по двадцать человек; солдаты вброд шли на сушу, высоко поднимая оружие и мешки с припасами.

Они собрались выше линии прилива, разделились на отряды и сидели, терпеливо поджидая остальных. Пустые шлюпки вернулись к стоящим на якоре судам, гребцы выводили их из устья. Как только они подошли к транспортам, с палуб в них спустилась вторая волна вооруженных людей. Лодки сновали туда и обратно, на берегу собиралось все больше людей, но никто не заходил в густые джунгли.

Кадем, наблюдая за ними в подзорную трубу, начинал нервничать. «Что Котс тянет? – думал он. – С каждой минутой враг крепнет. Он упускает возможность». Но вот Кадем повернул голову и прислушался. Звуки далекой бомбардировки прекратились, со стороны залива не слышалось ни звука. «Чем закончилось нападение калифа? Он не мог победить так быстро…» Кадем снова посмотрел на людей на берегу. Котсу пора выступать. Больше тянуть он не может.

Высадившись, Котс смог лучше оценить местность, которую ему предстояло преодолеть, и был неприятно удивлен. Он отправил в джунгли поисковые группы, чтобы подобрать самый легкий маршрут, но они еще не возвращались. И теперь он тревожно ждал на краю джунглей и раздраженно бил кулаком о ладонь. Он, как и Кадем, хорошо понимал, что нельзя оттягивать нападение, но, с другой стороны, не решался с головой окунаться в неизвестное.

«Может, лучше повести солдат по пляжу?» – подумал он и посмотрел на коричневый песок. Потом посмотрел на свои ноги. Он стоял по щиколотку в песке, и даже несколько шагов потребовали очень больших усилий. Марш с тяжелым грузом утомит даже самых сильных.

«Час до низшей точки прилива, – определил он. – Вскоре песок зальет водой. И тогда придется пробиваться через буш».

Пока он колебался, один из разведывательных отрядов выбрался из густой растительности на открытое место.

– Где вы были?! – закричал Котс командиру. – Вы нашли дорогу?

– Первые триста ярдов очень тяжелые. Прямо впереди – глубокое болото. Одного из моих людей схватил крокодил. Мы пытались его спасти.

– Дурак! – закричал Котс и ударил солдата ножнами по голове. Тот осел на песок. – Тратил время, спасая еще одного бесполезного ублюдка! Надо было оставить его крокодилу. Дорогу нашел?

Тот встал, слегка покачиваясь и держась за голову.

– Не бойся, эфенди-паша, – сказал он. – Сразу за болотом на юг уходит участок сухой земли. Вдоль него есть тропа, но узкая. В ряд пройдут всего три человека.

– Есть следы врага?

– Никаких, великий паша, но много диких зверей.

– Немедленно веди нас к этой тропе, или я и тебя скормлю крокодилам.

– Если нападем сейчас, одним ударом сметем их в море, откуда они пришли, – свирепо сказал Бешвайо.

– Нет, великий король, наша цель не в этом. Многие из них еще не сошли на берег. Нам нужны они все, – рассудительно ответил Джим. – Зачем убивать нескольких, если можно подождать и убить всех?

Бешвайо улыбнулся и повернул голову, так что зазвенели серьги, подаренные ему Луизой.

– Ты прав, Сомойя. Многие мои молодые воины имеют право жениться, и я не хочу лишать их этой чести.

Джим и Бешвайо лежали на холме над берегом, откуда ничто не мешало видеть море. Они видели, как, разделившись на две части, проплыл флот Заяна. Пять самых крупных кораблей вошли в залив; когда они начали обстреливать форт, поднялся столб дыма. Казалось, это послужило сигналом для второй, большей части флота, потому что корабли немедленно направились к устью реки Умгени. Джим ждал. Они встали на якорь у берега. Он наблюдал, как там спускают шлюпки, усаживают в них солдат и переправляют на берег.

– Вот мясо, которое я пообещал тебе, большой черный лев, – сказал Джим Бешвайо.

– Тогда спустимся на пир, Сомойя, потому что у меня в животе урчит от голода.

Молодые воины спускались на плоскую прибрежную полосу. Неслышно, как семейство пантер, они заняли позиции. Джим и Бешвайо опередили их и заняли наблюдательный пост. Они поднялись высоко на ветви фигового дерева, выбранного несколько дней назад. Изогнутые воздушные корни и ветки этого дерева образовали природную лестницу, а гроздья желтых плодов и густая листва совершенно скрывали наблюдателей. Сверху, с одной из главных ветвей, открывался вид на весь берег южнее речного устья.

Джим поднес к глазу подзорную трубу. И удивленно воскликнул:

– Милосердная мать Мария, да это сам Котс, одетый как мусульманский вельможа! Как бы он ни оделся, я его всюду узнаю!

Он говорил по-английски, и Бешвайо нахмурился.

– Сомойя, я не понимаю твоих речей, – выговорил он Джиму. – Ведь я научил тебя языку неба, зачем же ты болтаешь по-обезьяньи на этом своем странном языке?

– Видишь на берегу вон того человека с яркими лентами на голове, того, кто к нам ближе всех? Он говорит с двумя другими. Вот! Он ударил одного из них.

– Я его вижу, – ответил Бешвайо. – Не очень хороший удар: тот, кого он ударил, снова встал. А кто это?

– Его зовут Котс, – мрачно ответил Джим, – и он мой смертельный враг.

– Тогда я оставлю его тебе, – пообещал Бешвайо.

– Кажется, они наконец перевезли на берег все войска, и Котс решил выступать.

Даже сквозь грохот прибоя, обрушивающегося на песчаные отмели, им были слышны крики арабских офицеров, отдающих приказы. Сидящие солдаты вставали, поднимали оружие и ранцы. Быстро построились колоннами и двинулись в сторону болота и буша. Джим попытался их пересчитать, но не смог.

– Свыше двухсот, – решил он.

Бешвайо свистнул, и к нему на дерево поднялись два индуны. У них были головные уборы высшего ранга, короткие бороды поседели, а на груди и руках виднелись шрамы, полученные в многочисленных битвах. Бешвайо быстро отдал им несколько приказов. Они в один голос ответили:

– Йехбо, Нкози нкулу! Да, великий король!

– Вы меня слышали, – сказал Бешвайо. – Повинуйтесь.

Бешвайо отпустил их, они быстро соскользнули по стволу и исчезли в подлеске. Несколько минут спустя Джим заметил легкое шевеление кустов: отряды воинов Бешвайо двинулись вперед. Они растянулись широко, но даже сверху можно было лишь изредка заметить на мгновение черную намасленную кожу или блеск ассегая: воины вытянулись с обеих сторон вокруг колонны Омана.

Непосредственно под фиговым деревом, на котором сидели Джим и Бешвайо, прошел отряд турок в бронзовых чашеобразных шлемах, но солдаты были так заняты попытками найти проход в густом кустарнике, что никто из них не смотрел вверх. Неожиданно послышалось фырканье, треск веток и плеск. Небольшое стадо буйволов, потревоженное в грязевой яме, вырвалось из болота и понеслось сплошной лавиной черных, вымазанных грязью тел и кривых блестящих рогов, протаптывая дорогу в лесу. Послышался крик, и Джим увидел, как взлетело в воздух тело одного араба: его подбросила рогами старая самка, которая вела стадо. Потом буйволы исчезли.

Несколько солдат собрались вокруг раздавленного тела, но офицеры гневно на них прикрикнули. Они оставили жертву и пошли дальше. К этому времени первый отряд уже исчез из виду, а последние еще только покидали берег, углубляясь в болото.

В буше солдаты способны были видеть только спину идущего впереди и слепо шли за передними. Они уже не раз погружались в ямы с грязью и потеряли всякое представление о направлении, потому что постоянно приходилось огибать густо заросшие участки. От покрытых зеленой тиной ям, над которыми на солнце словно курился пар, тучами поднимались насекомые. Турки потели в своих стальных кольчугах. Бронзовые шлемы пускали зайчики. Офицерам приходилось кричать, чтобы поддерживать связь со своими отрядами, и все попытки передвигаться скрытно были забыты.

С другой стороны, именно в такой местности лучше всего охотились и сражались воины Бешвайо. Они оставались невидимыми для солдат Котса. И шли с ними – по обе стороны. Индуны не отдавали ни одной словесной команды. Сигналом воинам к убийству служило кваканье древесных лягушек, которое звучало так естественно, что трудно было поверить, что его издает горло человека.

Бешвайо внимательно вслушивался в эти звуки. Наклоняя большую бритую голову то в одну, то в другую сторону, он понимал услышанное, словно с ним говорили обычными словами.

– Пора, Сомойя, – сказал он наконец. Он запрокинул голову и набрал в легкие воздуха; грудь его раздулась, потом с силой сократилась: Бешвайо испустил высокий крик коршуна-рыболова. Почти сразу в десятке мест вдали и поблизости в густых джунглях внизу крик повторился. Индуны приняли королевский приказ о нападении.

– Пойдем, Сомойя, – негромко сказал Бешвайо. – Если не поторопимся, пропустим забаву.

Спустившись, Джим увидел у ствола фигового дерева Бакката.

Бушмен встретил Джима сверкающей улыбкой.

– Я услышал крик коршуна. Пора приниматься за работу, Сомойя.

И он протянул Джиму его оружейный пояс. Джим застегнул его на талии и сунул в кожаные петли два двуствольных пистолета. Бешвайо, подобно темной тени, уже исчез в густых зарослях тростника. Джим повернулся к Баккату.

– Здесь Котс. Он ведет вражье войско, – сказал он. – Найди его для меня.

– Он будет во главе войск, – ответил Баккат. – Мы должны обойти главную схватку, чтобы не увязнуть в ней, как слон в зыбучем песке.

Неожиданно джунгли наполнились звуками боя: выстрелами из мушкетов и пистолетов, грохотом ассегаев и дубинок о щиты из сыромятной кожи, треском веток. На военную песню воинов Бешвайо ответили выкрики на арабском и турецком языках.

Баккат метнулся в сторону от шума битвы, к реке, чтобы опередить оманскую бригаду. Джим с трудом успевал за ним. Раз или два он терял Бакката в густых джунглях, но тот негромким свистом показывал, куда двигаться. Они добрались до полоски сухой земли по другую сторону болота. Баккат отыскал узкую звериную тропу и побежал по ней. Через несколько сотен шагов он снова остановился, и оба они постояли, прислушиваясь. Джим тяжело дышал, как собака, его рубашка промокла от пота и липла к телу, подобно второй коже. Теперь битва кипела так близко, что сквозь общий гул они различали отдельные звуки смерти: треск черепа под ударом дубинки, выдох ударившего, когда копье попадало в цель, свист ятагана в воздухе, плеск льющейся на землю крови и тяжелое дыхание раненых и умирающих.

Баккат посмотрел на Джима и сделал знак вступить в бой, но Джим поднял руку, останавливая его, и склонил голову. Дыхание быстро восстанавливалось. Он высвободил пистолеты в петлях и извлек саблю.

Неожиданно из густых зарослей поблизости послышался бычий рев:

– Вперед, мои сыновья! Вперед, сыны неба! Пожрем их!

Джим улыбнулся: это мог быть только Бешвайо. На этот крик ответил другой голос. Человек кричал по-арабски, но с сильным акцентом:

– Спокойно! Не стрелять! Надо подпустить их поближе!

– Это он! – кивнул Джим Баккату. – Котс!

Они оставили звериную тропу и углубились в подлесок. Джим пробивался сквозь колючие ветки; впереди показался участок зеленой болотной травы. В центре болота маленький островок, не больше двадцати шагов в поперечнике. Здесь выбрал защитную позицию Котс с десятком солдат: арабов в пропитанных грязью одеяниях, турок в грязных доспехах. Они образовали неровную линию, первый ряд опустился на колени, второй высоко держал мушкеты. За вторым рядом расхаживал Котс с мушкетом на ремне. Лоб его был обвязан окровавленной тряпкой, но он скалился, как череп, – страшная гримаса обнажала его стиснутые зубы.

За полоской болота им противостояли воины Бешвайо во главе с самим Великим Быком. Бешвайо откинул голову и издал последний рев:

– Вперед, дети мои! Так начинается дорога к славе!

И бросился вперед в болото, разбрасывая грязь и зловонную тину. Воины побежали за ним, и все болото под ними словно взорвалось.

– Спокойно! – кричал Котс. – Пусть приблизятся на расстояние выстрела.

Бешвайо не дрогнул, он бежал вперед, как нападающий буйвол, прямо на стволы мушкетов.

– Безумный глупец! – воскликнул Джим. – Он ведь знает, что такое огнестрельное оружие.

– Ждите! – спокойно и негромко говорил Котс. – Ждите этого!

Джим видел, что он выбрал короля и целится ему в грудь. Он выхватил из петли пистолет и выстрелил сразу, не целясь. Напрасная попытка. Котс даже не моргнул, когда пуля пролетела у него над головой. Послышался его хриплый крик:

– Огонь!

Грянул залп, и сквозь дым Джим увидел, что четверо бегущих воинов упали: двое были убиты наповал, еще двое дергались в грязи. Товарищи бежали по ним. Джим отчаянно искал Бешвайо. Дым рассеялся. Джим увидел короля: тот, невредимый и не устрашенный, бежал перед воинами и кричал:

– Я Черная Смерть! Посмотрите на меня и познайте страх!

Он набросился на первый ряд арабов и ударами щита сбил двоих на землю. Потом распрямился и прикончил обоих такими быстрыми ударами копья, что лезвие словно расплывалось в воздухе. И каждый раз как он его вытаскивал, вздымался красный фонтан.

Котс отбросил пустой мушкет и повернулся. Длинными шагами пересек островок и погрузился в болото, направляясь прямо туда, где стоял Джим. Джим выступил из зарослей. Он извлек саблю и ждал на краю болотистой почвы. Котс узнал его и остановился по щиколотку в грязи.

– Щенок Кортни! – Он улыбался. – Долго я ждал этой минуты! Кайзер заплатит за твою голову славными золотыми гульденами.

– Голову сначала нужно снять.

– А где твоя светловолосая шлюха? У меня и для нее есть кое-что.

Котс взял в горсть свою промежность и похотливо затряс.

– Я его отрублю и отнесу ей, – мрачно пообещал Джим.

Котс оглянулся. Все его люди были мертвы. Взмахами ассегаев воины Бешвайо вскрывали им животы, позволяя уйти душе: последняя дань тем, кто смело сражался. Но многие уже приближались к Котсу, разбрасывая болотную грязь.

Котс больше не колебался. Он двинулся прямо на Джима, высоко поднимая ноги в грязи, по-прежнему улыбаясь и не отрывая взгляда от лица Джима, чтобы угадать его намерения. Первый удар он нанес без предупреждения, целясь в горло. Джим коснулся его клинка лишь настолько, чтобы отвести в сторону, так что он прошел над плечом. И в миг, когда Котс полностью вытянул руку, Джим выбросил вперед саблю, сталь зазвенела о сталь, и сама сабля Котса направила оружие Джима в цель. Джим почувствовал, как сабля разрезает одежду, кожу и плоть и останавливается, наткнувшись на кость. Котс отскочил.

– Leif de tot God!

Улыбка на его лице сменилась удивлением. Кровь брызнула на грязную одежду.

– Щенок стал псом.

На смену удивлению пришел гнев, и Котс снова набросился на Джима. Он пытался теснить Джима, чтобы тот потерял опору под ногами. Их клинки скрестились. Но Джим стоял прочно и не выпускал Котса из грязи. Грязь липла к сапогам Котса и замедляла его движения.

– Я иду, Сомойя! – крикнул Бешвайо, направляясь к нему по узкому перешейку в болоте.

– Я не вынимаю еду из твоего рта! – крикнул в ответ Джим. – Оставь мне мой кусок.

Бешвайо остановился и расставил руки, сдерживая своих воинов.

– Сомойя голоден, – сказал он. – Пусть поест спокойно.

И громко рассмеялся.

Котс отступил на шаг, пытаясь заманить Джима в грязь. Джим улыбнулся прямо ему в бледные глаза и качнул головой, отказываясь от приглашения. Котс повернул влево, и, как только Джим тоже повернулся, чтобы отразить его удар, метнулся в противоположную сторону. Но грязь замедлила его движения. Джим снова достал его, ранив в бок. Воины Бешвайо одобрительно закричали.

– Крови у тебя много, как у свиньи. Да ты и есть свинья, – насмехался Джим.

Кровь стекала по ноге Котса и капала в грязь. Он взглянул вниз и помрачнел. Обе раны неглубокие и легкие, но вместе они приводят к большой потере крови. Джим сделал выпад.

Отпрыгнув, Котс почувствовал, что его ноги слабеют. И понял, что должен найти быстрое решение. Он посмотрел на противника и, как с ним бывало в жизни очень редко, почувствовал страх. Это больше не мальчишка, за которым он гонялся по всей Африке. Это мужчина, высокий, широкоплечий, закаленный в огне жизни, как сталь.

Котс собрал все свое мужество и последние силы и набросился на Джима, пытаясь только тяжестью и силой оттеснить его. Джим не сдвинулся с места. Теперь, казалось, их разделял только эфемерный барьер из мелькающего металла. В страшном крещендо поднялся скрежет и визг стали. Воины Бешвайо были очарованы этим новым видом боя. Они видели мастерство и силу противников, одобрительно кричали, били ассегаями в щиты и возбужденно пританцовывали.

Долго так продолжаться не могло. В светлых глазах Котса появилось отчаяние. Пот смешался с кровью, текущей по его боку. Он чувствовал слабость запястья; мышцы не слушались, когда он хотел сильнее нажать на Джима. Джим блокировал очередной отчаянный выпад, и их клинки скрестились перед глазами. Они смотрели друг на друга через крест, образованный дрожащей сталью. Образовалась скульптурная группа, словно вырезанная из мрамора. Воины почувствовали приближение кульминации драмы и затихли.

Котс и Джим знали: тот, кто уступит, будет открыт для смертельного удара. Потом Джим почувствовал, что Котс подается. Он переместил ноги и, напрягая плечи, попытался отбросить Джима и разорвать хватку. Джим был готов к этому и, как только Котс ослабил давление, метнулся вперед со скоростью гадюки. Глаза Котса широко раскрылись, но они были бесцветны и слепы. Пальцы его разжались, и он выронил саблю в грязь.

Джим стоял, глубоко вонзив саблю в грудь Котса. Он чувствовал, как рукоять слабо дергается в руке, и на мгновение подумал, что это его собственный пульс. Потом понял, что клинок пробил сердце Котса, и толчки уходящей крови передаются его руке через саблю.

На лице Котса появилось изумление. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но снова закрыл. Его колени медленно подогнулись, и он осел. Джим позволил ему самому соскользнуть с клинка. Котс упал лицом в грязь, и воины Бешвайо заревели, как львиный прайд после охоты.

Несколькими неделями раньше три корабля: «Месть», «Дух» и «Арктур» – вышли с утренним приливом из залива Рождества. Тасуза с его маленькой фелукой оставили в виду утеса наблюдать за прибытием флота Заяна, а сами устроили засаду на востоке, невидные с земли. Последующие бесконечные дни были однообразны и насыщены неуверенностью; корабли патрулировали край континентального шельфа, ожидая появления Тасуза и призыва к бою.

Рубиновый Корниш на «Арктуре» каждый полдень отмечал положение солнца, но чутье Батулы на «Мести» и Кумры на «Духе» было почти так же точно и позволяло без инструментов удерживать нужное положение.

Почти все дневные часы Мансур проводил в корзине на грот-мачте «Арктура», наблюдая в подзорную трубу за горизонтом, пока от напряжения и блеска солнца на воде его правый глаз не наливался кровью. Каждый вечер после раннего ужина с Корнишем он отправлялся в каюту Верити. И допоздна засиживался за ее бюро. Когда они расставались на берегу залива Рождества, она отдала ему ключи от ящиков стола.

– Никто никогда не читал мои дневники. Я писала по-арабски, чтобы не могли прочесть отец и мать. Понимаешь, дорогой, я никогда не доверяла никому из них. – Она рассмеялась. – Я хочу, чтобы ты первый их прочел. Через них ты разделишь со мной мою жизнь, узнаешь мои самые сокровенные мысли и тайны.

– Ты оказываешь мне великую честь.

Он едва не поперхнулся, говоря это.

– Дело не в чести, а в любви, – ответила она. – Отныне я никогда ничего не буду от тебя утаивать.

Мансур обнаружил, что дневники охватывают девять лет жизни, с того времени, когда Верити исполнилось девять лет. Это было подробное описание чувств девушки, ощупью находящей свой путь к женственности. Каждый вечер Мансур сидел допоздна и при свете масляной лампы узнавал о ее желаниях и удивлении, девичьих катастрофах и победах. Здесь были и радостные страницы, и страницы, настолько полные чувств, что начинало болеть за нее сердце. Он чувствовал мурашки по коже, когда она писала об отце и намекала на то, чего не могла выразить словами. Не опуская никаких подробностей, она описывала, каким наказаниям он ее подвергает, и руки Мансура дрожали от ярости, когда он переворачивал надушенные страницы. Были места, которые удивляли его своими яркими открытиями. И его неизменно поражало ее свежее, вдохновенное использование слова. Иногда она заставляла его смеяться вслух, иногда на глазах выступали слезы.

Последние страницы предпоследней тетради охватывали период от их первой встречи на палубе «Арктура» до расставания на дороге из Искандерабада. В одном месте она написала о нем: «Хотя он еще не знает этого, он уже часть меня. Отныне наши шаги всегда будут отпечатываться рядом на песке времени».

Когда она закончила излагать свои чувства в словах, Мансур задул лампу и, слабый от переживаний, лег на ее койку. Подушка еще пахла волосами Верити, простыни хранили аромат ее кожи. Ночью Мансур проснулся и потянулся к ней, а когда понял, что ее нет рядом, застонал от боли. И почувствовал ненависть к отцу, который не разрешил ей остаться с ним и отослал в фургонах вместе с Сарой, Луизой и маленьким Джорджем в дикие холмы материка.

Как бы мало Мансур ни спал, он, когда били восемь склянок второй вахты, поднимался на палубу и еще до первых лучей рассвета был на мачте. Он наблюдал и ждал.

Самый мощный, но и самый медленный корабль эскадры, «Арктур» держался с наветренной стороны, а у Мансура было самое острое зрение на борту. Именно он первым увидел крошечный парус фелуки на горизонте. Как только они убедились, кто это, Рубиновый Корниш повернул «Арктур» и повел наперехват. На оклик отозвался Тасуз:

– Заян аль-Дин здесь, с двадцатью пятью большими дау.

Он повернул и повел эскадру к африканскому побережью, которое голубой тенью лежало на горизонте, точно грозное подводное чудовище. И опять Мансур первым разглядел корабли вражеской флотилии, стоящей в устье реки Умгени. Паруса дау были спущены, темные корпуса сливались с фоном из леса и холмов.

– Они именно там, где ожидал ваш отец. – Корниш внимательно разглядывал дау. – И уже отослали шлюпки на берег. Нападение началось.

Они быстро сокращали расстояние, но враг был так занят высадкой, что не следил за открытым морем.

– Вон пять боевых дау эскорта, – показал Мансур. – Остальные транспорты.

– На нашей стороне преимущество ветра. – Корниш довольно улыбнулся и просиял. – Тот самый ветер, который несет нас к ним, их прижимает к берегу. Стоит им поднять якорь, как их начнет разворачивать. Кадем ибн-Абубакер в наших руках. Как будем продолжать, о великий?

Корниш взглянул на Мансура. Общее командование эскадрой Дориан поручил сыну: этого требовал его титул принца. Если бы его заменил кто-то другой, арабские капитаны этого не поняли бы.

– Чутье велит мне напасть на военные дау, пока они в наших руках. Если мы сумеем их уничтожить, транспорты сами упадут к нам в руки, как перезрелые плоды. Вы согласны, капитан Корниш?

– От всего сердца, о великий.

Корниш показал, что оценил такт Мансура, коснувшись рукой края широкополой шляпы.

– Тогда, пожалуйста, подойдите поближе к остальным кораблям, чтобы я мог отдать приказ. Я сам назначу каждому цель. Мы на «Арктуре» нападем на самую большую дау, – Мансур показал на большую дау в центре линии, – потому что почти несомненно ею командует Кадем ибн-Абубакер. Я возьму ее на абордаж, перейду на борт и захвачу, а вы нападете на следующий в линии корабль.

«Дух» и «Месть» шли чуть впереди, слегка обстеняя паруса, чтобы ненамного опережать «Арктур». Мансур окликнул их и показал определенные цели. Как только там уяснили приказ, двинулись вперед, сближаясь со стоящими на якоре кораблями.

Наконец враг увидел их приближение, и весь флот пришел в смятение. Три транспорта в это время выгружали лошадей. Животных поднимали из трюмов, продев под брюхом петли, и опускали в воду за бортом. Потом их освобождали, и лошади сами плыли к берегу. Матросы поджидали в шлюпках и, как могли, помогали коням пробиться через прибой и выйти на сушу. В воде было уже свыше ста слабых, больных животных, старавшихся держаться на плаву.

Увидев надвигающиеся на них большие корабли с выставленными пушками, капитаны транспортов запаниковали. Несколькими ударами топора они разрубали якорные канаты и пытались уйти. Два транспорта столкнулись, и их понесло прямо на линию прибоя. Они не смогли расцепиться, через них перекатывались волны. Один перевернулся и потянул за собой второй. Поверхность воды покрылась обломками, плывущими людьми и лошадьми. Один или два транспорта сумели поднять якорь и поставить паруса. Это удалось им с огромным трудом, но они все же отошли от берега и отходили в море.

– Они не вооружены и не представляют для нас опасности, – сказал Мансур Корнишу. – Пусть уходят. Догоним их позже. Сначала нужно разделаться с боевыми дау.

Он оставил Корниша и прошел вперед, чтобы принять командование абордажной группой. Пять боевых дау оставались на якоре. Они были слишком велики и тяжелы, чтобы в рискованном маневре пытаться уйти против ветра от сильного врага. У них не оставалось выбора – только принять бой.

«Арктур» приближался к самой большой дау. Мансур стоял на носу и разглядывал палубу противника. Расстояние между ними уменьшалось.

– Вот он! – неожиданно закричал он и показал саблей. – Я знал, что он должен быть здесь!

Корабли сошлись уже так близко, что Кадем услышал и посмотрел. Волна ненависти, прокатившаяся между молодыми людьми, была почти осязаемой.

– Один бортовой залп, капитан Корниш, – Мансур оглянулся на ют, – и в дыму мы пойдем на абордаж через нос.

Корниш махнул рукой, показывая, что понял, и развернул корабль.

Ветер удерживал дау Кадема носом к морю, кормой к берегу. Хотя экипаж дау выставил пушки, стрелять они не могли. Корниш вел «Арктур» так, что мог открыть настильный огонь. «Арктур» гораздо выше дау, его пушки могли стрелять вниз. Корниш зарядил их картечью, прогремел бортовой залп. От горящих пыжей поднялось и затянуло всю палубу дау густое облако серого дыма. Но вот ветер отнес дым, и открылась картина страшного опустошения. Доски палубы дау были разорваны словно когтями чудовищной кошки. Пушкари кровавыми грудами лежали у перевернутых орудий. Расколотые шпигаты заполнились кровью.

Мансур поискал в этой бойне Кадема. И, не веря своим глазам, увидел, что тот невредим, на ногах и пытается поднять уцелевших пушкарей, ошеломленных страшным залпом. Корниш искусно подвел свой корабль, коснулся корпуса другого корабля и удерживал «Арктур» на месте, мастерски работая рулем. Мансур перевел своих бойцов, и Корниш мгновенно отошел. Предоставив захват дау Мансуру и его людям, он направился к следующей дау, чтобы напасть на нее и не дать уйти в море. У капитана Корниша нашлось несколько минут, чтобы осмотреться и увидеть, что происходит с двумя другими кораблями.

Дав с близкого расстояния по бортовому залпу, «Дух» и «Месть» взяли своих противников на абордаж. Еще три транспорта отнесло к линии прибоя, и там они перевернулись. Несколько других еще стояли на якоре. Корниш насчитал шесть кораблей, которые избежали нападения и улепетывали в море. Тогда он посмотрел за корму и увидел, что на дау Кадема разворачивается бой. Ему показалось, что в первом ряду сражающихся он видит Мансура, но все происходило так стремительно и неопределенно, что он сомневался. «Принц поступил бы разумней, если бы позволил дать еще несколько залпов картечью, прежде чем ввязываться в бой, – подумал Корниш, потом продолжил: – Но ведь Кадем ибн-Абубакер убил его мать. Честь не дает ему другого выбора – только за ним, только один на один».

«Арктур» быстро приближался к следующей дау в ряду, и Корниш обратил все внимание на нее.

– Пропишем то же самое лекарство, парни! – крикнул он пушкарям. – Хорошую дозу картечи, потом на абордаж!

Хотя картечь убила или ранила половину людей на палубе корабля Кадема ибн-Абубакера, он, как только абордажная группа Мансура оказалась на палубе, отдал приказ, и из люков с нижних палуб повалили остальные члены экипажа и вступили в бой.

Число нападающих и защитников было примерно равным. Они сплелись так тесно, что невозможно было махнуть саблей или ударить копьем. Сражающиеся перекатывались взад-вперед, скользили по окровавленной палубе, кричали и кололи друг друга.

Мансур поискал в этой сумятице Кадема, но почти сразу на него напали трое. Они набросились на него одновременно. Мансур попал одному в нижнюю часть груди, загнав острие под ребра. Он услышал, как из пробитых легких со свистом вырывается воздух. Противник упал. У Мансура едва хватило времени высвободить окровавленный клинок, чтобы защититься от двоих других.

Одним из нападающих был жилистый человек с длинными мускулистыми руками. На его обнаженной груди была вытатуирована сура Корана. Мансур узнал его: они вместе сражались на укреплениях Маската. Противник сделал ложный выпад и попытался нанести удар сверху в голову. Мансур отразил удар и удержал клинок. И развернул противника, используя его как щит от нападения второго, пытавшегося вмешаться.

– Вот как, Зуфар! Не мог дождаться возвращения аль-Салила, своего истинного калифа! – крикнул ему в лицо Мансур. – Когда мы виделись в последний раз, я спас тебе жизнь. На этот раз я отберу ее у тебя.

Зуфар в ужасе отпрянул.

– Принц Мансур, это ты?

В ответ Мансур стащил тюрбан и тряхнул медно-золотыми волосами.

– Это принц! – закричал Зуфар.

Его товарищи остановились и отступили. Все смотрели на Мансура.

– Это сын аль-Салила! – крикнул кто-то. – Сдавайтесь ему!

– Он отродье предателя! Убейте его! – взревел какой-то толстый негодяй, пробиваясь вперед. Зуфар повернулся и пробил саблей его торчащий живот. Враги мгновенно разделились на две противостоящие группы. Люди Мансура бросились вперед, стараясь воспользоваться благоприятной ситуацией.

– Аль-Салил! – кричали они. Кое-кто из экипажа дау подхватил этот крик. Но другие вызывающе кричали:

– Заян аль-Дин!

Многие перешли на сторону нападавших; те, что остались верны Заяну, оказались в меньшинстве, и их теснили по всей палубе. Мансур возглавил нападение, его лицо и одежда были забрызганы кровью его жертв, глаза яростно сверкали. Он повсюду искал Кадема. Враги узнавали его. Они бросали оружие и падали на палубу.

– Милосердие именем аль-Салила! – кричали они.

И вот Кадем ибн-Абубакер один остался на корме дау. Через палубу он смотрел на Мансура.

– Месть наконец пришла! – крикнул ему Мансур. – Я пришел очистить твою душу сталью. – Он двинулся вперед; моряки перед ним расступались. – Давай, Кадем ибн-Абубакер, сразись со мной!

Кадем откинулся, потом качнулся вперед и бросил свой ятаган в голову Мансуру. Кривое лезвие, покрытое кровью жертв, с громким свистом вращалось в воздухе. Мансур увернулся, и ятаган со стуком вонзился в палубу у мачты.

– Не сейчас, щенок. Сначала мне нужно убить твоего отца-пса, только тогда у меня найдется время на тебя.

И прежде чем Мансур понял, что тот собирается делать, Кадем через голову стащил одеяние и бросил его на палубу. На нем осталась только набедренная повязка. Тело у Кадема было жесткое и худое. Под мышкой розовел шрам на месте раны, нанесенной Мансуром в гавани Маската. Кадем повернулся и прыгнул за борт. Ударился о воду, ушел под нее, потом вынырнул и сильными гребками поплыл к берегу.

Мансур, на ходу раздеваясь, побежал на корму. Он бросил саблю, но сунул за набедренную повязку, где он не будет мешать плыть, кривой кинжал в позолоченных ножнах. И крепко привязал его. Потом не глядя прыгнул головой вперед с борта. Мансур и Джим учились плавать в бурных водах Бенгуэльского течения, которое омывает мыс Доброй Надежды. Еще мальчишками они снабжали все хозяйство в Хай-Уэлде морскими ушками и гигантскими крабами. И ловили их не на удочку или сетью, а ныряли в глубокие воды у рифов. После многих часов, проведенных в ледяной воде, они наперегонки плыли к берегу, таща за собой мешки с добычей.

Мансур вынырнул и, мотнув головой, отбросил с глаз промокшие волосы. Впереди в пятидесяти ярдах от себя он увидел Кадема. По опыту он знал, что арабы, хотя и опытные моряки, редко умеют плавать, и поэтому его поразило, как мощно гребет Кадем. Мансур поплыл за ним, выбрасывая руки над головой.

Он слышал подбадривающие крики своих людей на дау, но не обращал на них внимания: все силы души и тела, напряжение всех мышц и сухожилий он вложил в гребки. Каждые десять гребков он бросал взгляд вперед и видел, что медленно догоняет Кадема.

Ближе к берегу им начали мешать волны. Кадем первым достиг линии прибоя. Бурная вода подхватила его, потащила обратно, потом снова выбросила на берег, кашляющего и потерявшего ориентацию. Теперь, вместо того чтобы плыть по течению, Кадем боролся с ним.

Мансур оглянулся и увидел очередное скопление волн, горбящихся на фоне голубого неба. Он замер, повис в воде, легко шевеля руками. Он проследил за первой волной и позволил ей подхватить себя. Волна высоко подняла его, и он отчетливо увидел Кадема всего в тридцати ярдах впереди. Волна прошла, и Мансур опустился в желоб между валами. Надвигалась следующая волна, еще выше и мощнее.

«Первая лужа, вторая фонтан, третья поднимет тебя к небесам».

Мансур почти услышал, как напевает эту песенку Джим, как бывало много раз, когда они барахтались в прибое. «Жди третьей волны».

Мансур позволил второй волне поднять себя выше первой. Сверху он видел, как Кадем переворачивается в кипящей воде: сначала мелькнули его ноги, потом руки. Волна прошла, он барахтался в ее следе. Мансур оглянулся и увидел, как на него начинает рушиться третья волна. Она изогнулась, образовав портал в небо, ее вершина дрожала прозрачной зеленью. Волна подхватила его, и он оказался на вершине передней стены, его торс и голова торчали в воздухе.

Кадем по-прежнему барахтался в прибое, и Мансур, разрезая руками и ногами вершину волны, стремительно полетел к нему. В этот миг Кадем его увидел, и его глаза удивленно расширились. Мансур набрал полную грудь воздуха и налетел на противника. Он обхватил тело Кадема руками и ногами, оба ушли в волну и глубоко погрузились в нее.

Мансур почувствовал, как от давления трещат барабанные перепонки; голова болела так, словно череп проткнули винтом. Но он не отпускал Кадема. Он усиленно сглатывал, в ушах щелкало: это спадало давление. Их утаскивало все глубже, и Мансур коснулся ногой дна. И все время руками, как питон кольцами, все сильнее стискивал грудь Кадема.

Они опустились на песчаное дно и перевернулись.

Мансур открыл глаза и посмотрел вверх. Картина расплывалась, поверхность казалась далекой, как звезды. Мансур собрался с силами и снова сдавил Кадема. Он слышал, как ребра Кадема сгибаются в кольце его рук и трещат. Неожиданно Кадем широко раскрыл рот от боли, и из его груди потоком вырвался воздух.

«Вниз, тварь!» – подумал Мансур, глядя, как серебряные пузырьки выдохнутого воздуха поднимаются к поверхности. Но ему следовало помнить, что умирающее животное находит в себе последние силы. Кадему удалось обеими ступнями упереться в песчаное дно и оттолкнуться всей силой ног. По-прежнему сцепившись, они устремились вверх, и по мере приближения к поверхности скорость подъема увеличивалась.

Они вырвались на поверхность, и Кадем принялся глотать воздух. Это придало ему новые силы, и он развернулся в руках Мансура и согнутыми пальцами вцепился ему в лицо. Его острые ногти расцарапали Мансуру лоб и щеки, искали глаза.

Мансур почувствовал, как чужой палец отодвигает его плотно закрытое веко и лезет в глазницу. Ноготь коснулся глаза. Боль была невообразимая. Кадем пытался выцарапать глаз. Мансур разжал руки и рывком высвободил голову за мгновение до того, как его глаз мог лопнуть. Кровь из раны почти ослепила его. В крике боли он опустошил легкие. Кадем навалился на Мансура с новыми силами. Одной рукой он обхватил его за горло и погрузил под воду. Он пинался, бил Мансура коленями по животу, осыпал ударами и продолжал удерживать голову противника под поверхностью. Легкие Мансура были пусты, стремление вдохнуть – таким же сильным, как воля к жизни. Рука Кадема стальной лентой сжимала его горло. И Мансур знал, что погибнет, если потратит последние силы на борьбу с этой рукой.

Одной рукой он пошарил за спиной и достал из ножен кинжал. Левой рукой нащупал на теле Кадема уязвимое место. И из последних сил всадил кинжал в углубление под грудиной. Кинжал предназначался как раз для таких вспарывающих живот ударов, и кромки его были так остры, что напряженные мышцы живота Кадема не могли им сопротивляться. Сталь прошла по всей длине, и Мансур почувствовал, как кинжал ударился о нижние ребра. Тогда Мансур повернул кинжал и обратным рывком вспорол Кадему живот от ребер до тазовой кости.

Сотрясаемый страшной судорогой, Кадем разжал руки и перевернулся на спину. Он плыл, обеими руками пытаясь засунуть кишки обратно в зияющую рану. Но голубые скользкие веревки кишок продолжали разматываться и зацепились за его ноги, которыми он продолжал дрыгать, чтобы остаться на плаву. Лицо его было обращено к небу, и изо рта рвался неслышный крик гнева и отчаяния.

Мансур осмотрелся, но раненый глаз не давал видеть ясно, лицо Кадема расплывалось, как многочисленные отражения в треснувшем зеркале. Боль заполнила череп Мансура; ему казалось, что голова вот-вот лопнет. Боясь того, что обнаружит, он коснулся лица. И с огромным облегчением понял, что глаз по-прежнему в глазнице, а не свисает на щеку.

На Мансура обрушилась еще одна волна, он погрузился в воду и потерял из виду Кадема. Но увидел что-то гораздо более страшное. Африканские реки выносят в море огромное количество осадков и отбросов, и их устья становятся природной охотничьей территорией замбезийских акул. Мансур сразу узнал характерный спинной плавник, который приближался к нему. Акулу привлек вкус крови и выпущенных внутренностей. Следующая волна высоко подняла ее, и Мансур на мгновение отчетливо увидел ее очертания в чистой зеленой воде. Акула, казалось, смотрит на него непроницаемым темным глазом. В жестких скульптурных линиях ее тела, в гладкой медной шкуре была какая-то непристойная красота. Хвост и плавники в форме гигантских лезвий, пасть раскрыта в жестокой расчетливой улыбке.

Акула, шевельнув хвостом, проплыла мимо Мансура, слегка задев его ноги. И исчезла. Ее исчезновение было еще ужаснее появления. Мансур знал, что она кружит под ним. Это ее начало атаки. Он встречал не много уцелевших после встреч с этим страшилищем, и у всех не хватало конечностей, или они были страшно изуродованы еще как-нибудь, и все твердили одно и то же: «Сначала она касается тебя, потом хватает».

Мансур перевернулся на спину, не обращая внимания на боль в глазнице. Случайная следующая волна подкатилась под него, подняла, и ему показалось, что ее руки быстро несут его, как младенца, к берегу. Он ощутил под ногами песок и, спотыкаясь, начал подниматься по склону, а позади волны одна за другой били в берег.

Одной рукой он зажимал глаз, хрипя от боли, но вскоре оказался выше уровня воды и опустился на колени. Оторвав полоску от набедренной повязки, Мансур обвязал голову, плотно прижав ткань к глазу, чтобы облегчить боль.

И всмотрелся в пенный прибой. В пятидесяти ярдах он увидел что-то светлое, торчащее из воды, и понял, что это рука. В глубине началось какое-то волнение, тяжелое мощное движение в потемневшей воде. Рука исчезла, словно ее утащили под поверхность.

Мансур неуверенно встал и увидел, что две акулы пожирают труп Кадема. Они дрались, как пара собак из-за кости. Разрывая тело, они били хвостами и вывели себя на мелководье. Наконец более крупная акула выбросила комок рваной плоти – все, что осталось от Кадема ибн-Абубакера – высоко на берег и там оставила. Акулы еще недолго плавали вдоль линии прибоя, потом нырнули и исчезли.

Мансур подошел и посмотрел на то, что осталось от его врага. Из тела были вырваны большие неровные полумесяцы плоти. Морская вода смыла кровь, и полость живота превратилась в чистую розовую яму, из которой свисали бледные кишки. Глаза даже в смерти смотрели злобно, а рот кривился от ненависти.

– Я исполнил свой долг, – прошептал Мансур. – Может, теперь тень моей матери найдет покой. – Он ногой потрогал изувеченный труп.

– А что касается тебя, Кадем ибн-Абубакер, твоя плоть в брюхе чудовища. Ты никогда не обретешь покоя. Желаю тебе страдать целую вечность.

Он отвернулся и посмотрел на море. Бой почти закончился. Три боевых дау были захвачены, и на их мачтах развевались синие флаги аль-Салила. Обломки еще одной дау смешивались с остатками транспортов, их нещадно бил прибой. «Арктур» преследовал в море последнюю дау. Он догнал ее, загремели пушки. «Месть» шла за убегающими транспортами, но те уже рассеялись по простору океана.

Потом Мансур увидел в устье реки «Дух» и помахал. Он знал, что верный Кумра ищет его и даже издалека узнает по цвету волос. И почти сразу понял, что не ошибся. С «Духа» спустили шлюпку, и она пошла к берегу. Перед глазами Мансура все по-прежнему расплывалось, но ему показалось, что на носу шлюпки он увидел самого Кумру.

Мансур перевел взгляд с приближающейся шлюпки снова на берег. По всему пляжу на протяжении мили у кромки воды видны были тела утонувших и туши лошадей с погибших дау. Кое-кто из солдат выжил. Люди бродили в одиночку или стояли небольшими растерянными кучками, но было очевидно, что им не до боя. По краю джунглей ходили отбившиеся лошади.

В прибое Мансур потерял кинжал. Он полностью уязвим, полуслеп, без одежды и оружия. Стараясь не обращать внимания на боль в глазу, Мансур подбежал к ближайшему трупу. Тот был в одежде, и на поясе у него висел клинок. Мансур стащил с погибшего его жалкое одеяние и натянул через голову. Потом достал из ножен ятаган и осмотрел его. Клинок из отличной дамасской стали. Чтобы проверить остроту лезвия, Мансур сбрил несколько волосков на предплечье, потом опять сунул ятаган в ножны. Впервые он услышал гул множества голосов. Голоса доносились из зарослей над пляжем.

«Еще не конец!» – понял он. Из джунглей выбегали люди. До них было не меньше фарлонга, но Мансур видел, что это арабы и турки. Их гнали к воде воины Бешвайо. Сверкали копья, погружались в человеческую плоть, и с отчаянными воплями жертв смешивались торжествующие крики воинов:

– Нги дхла! Я поел!

Мансур сразу понял, в какой он опасности. Воины Бешвайо охвачены безумием убийства. Они не узнают в нем друга: просто еще одно светлое бородатое лицо. Они убьют его с такой же радостью, с какой убивают остальных оманцев.

Влажный песок на краю воды был плотным и жестким. Мансур побежал по нему к устью реки. Уцелевшие арабы поняли, что их загоняют в море, повернулись и начали сопротивляться. Они были готовы сцепиться с людьми Бешвайо в последней схватке. Между ними оставалась лишь узкая полоска, но Мансур пробежал по ней, хотя на каждом шагу охал от боли в глазу. Он почти добежал, а шлюпка уже миновала прибой и вошла в спокойную воду. Она будет на берегу раньше, чем он до нее добежит.

Сзади послышался крик, и Мансур оглянулся. Его заметили три черных воина. Они оставили окруженных арабов товарищам и побежали к нему, крича от возбуждения, – псы, учуявшие дичь.

Со шлюпки кричали:

– Мы здесь, о великий! Бегите, во имя Аллаха!

Мансур узнал голос и увидел на носу шлюпки Кумру. Он продолжал бежать, но схватка в прибое и боль в глазу ослабили его, и он слышал близко за собой топот босых ног по песку. Он почти чувствовал, как лезвие ассегая вонзается ему в спину между лопаток. До Кумры и лодки тридцать шагов, но это все равно что тридцать лиг. Он слышал за плечом тяжелое дыхание погони. Надо повернуться к ним лицом и защищаться. Мансур извлек из ножен ятаган и обернулся.

Передовой воин был так близко, что успел уже занести ассегай для смертоносного удара. Видя, что Мансур повернулся, он замедлил бег и негромко сказал товарищам: «Рога быка!» Это была их излюбленная тактика. Воины разбежались по сторонам и мгновенно окружили Мансура. Куда бы он ни повернулся, его спина оставалась открытой для удара. Он знал, что пропал, но бросился на того, кто стоял перед ним. Однако скрестить с ним оружие не успел: позади послышался крик Кумры:

– Ложись!

Мансур не колеблясь бросился на песок.

Противник стоял над ним, высоко подняв ассегай.

– Нги дхла! – кричал он.

Воины Бешвайо еще не вполне усвоили, что такое стрельба на близком расстоянии. Прежде чем воин успел ударить, над лежащим Мансуром пронесся залп. Пуля ударила воина в локоть и сломала ему руку, как зеленую ветку. Выронив ассегай, воин опрокинулся, потому что вторая пуля попала ему в грудь. Мансур быстро повернулся лицом к двум другим воинам, но один из них опустился на колени, зажимая рану на животе; второй лежал на спине, судорожно дергаясь; ему снесло половину головы.

– Пойдем, принц Мансур! – позвал Кумра из облака дыма, окутавшего шлюпку. Дым отнесло, и Мансур увидел, что залп, который его спас, произвели моряки в шлюпке. Он с трудом встал и побрел к ним. Теперь, когда смертельная опасность миновала, сил перевалиться через планширь не было, но его подхватило множество сильных рук.

Том и Дориан лежали рядом в земляном укреплении, положив на его бруствер подзорные трубы. Они изучали корабли Заяна, которые встали на якорь под стенами крепости и бомбардировали эти стены.

Дориан разместил девятифунтовые пушки с большой тщательностью. С этой высоты они могли держать под огнем любую часть залива. Как только какой-нибудь корабль миновал пролив и вошел в сам залив, он оказывался под обстрелом. Поднять пушки на такую высоту был геркулесов подвиг. Стены утеса слишком высоки и круты, а пушки слишком тяжелы, чтобы поднимать их прямо с берега.

Тому пришлось прорубить кружной путь через джунгли, а потом, используя эту дорогу как скат, он упряжками быков втягивал пушки наверх, пока они не оказывались прямо над нужным местом. Оттуда пушки на прочных тросах опускали в укрепление. Когда пушки оказались на месте, их пристреляли по разным целям в заливе. Первый снаряд пролетел высоко над заливом и ушел в лес.

Установив пушки, в пятидесяти ярдах от порохового погреба, чтобы уменьшить риск пожара от случайной искры, выкопали угольную печь. Печь вымазали речной глиной. Из сырых шкур пятидесяти быков изготовили огромные мехи, залепив щели смолой. Толпа рабочих, поваров и бродяг подавала воздух в печь. Когда огонь разгорелся, смотреть в топку невооруженным глазом стало невозможно, и Дориану пришлось сажей от масляной лампы закоптить кусок стекла; глядя через это стекло, они определяли, когда ядро достаточно раскалилось. Потом щипцами с длинными рукоятями вытаскивали ядро из печи. Те, кто это делал, надевали толстые кожаные рукавицы и кожаные передники, защищаясь от жара. Каждое ядро укладывали в специально подготовленную корзину с длинными ручками. Эту корзину два человека относили к пушке, которая ждала с высоко поднятым стволом.

Как только ядро оказывалось в стволе, оно почти сразу прожигало влажный пыж и добиралось до порохового заряда. Если бы пушка оставалась нацеленной в небо, преждевременный выстрел сорвал бы ее с креплений, разрушил бы земляное укрепление и убил бы или искалечил расчет. Чтобы опустить ствол и прицелиться, оставался крошечный промежуток времени. А потом нужно было повторить всю эту медленную, трудную и опасную операцию. После нескольких выстрелов ствол так раскалялся, что готов был разорваться, и отдача становилась чудовищной. Ствол протирали мокрыми губками, на него выливали ведра морской воды; ствол окутывался паром, и проходило какое-то время, прежде чем в него можно было снова подавать ядро.

Много недель, пока ожидали прибытия флота Заяна аль-Дина, Дориан обучал пушкарей в стрельбе горячими ядрами. Они преодолевали всевозможные препятствия и учились на собственном тяжелом опыте, куда входил и взрыв одной из пушек. Летящие осколки бронзового ствола убили двух человек. Все моряки с глубоким почтением относились к раскаленным ядрам, и никто не торопился пустить в ход оставшиеся три орудия.

От печи прибежал десятник и со страхом и почтительностью доложил Дориану:

– У нас готово двенадцать ядер, могучий калиф.

– Отличная работа, Фармат, но я еще не готов открыть огонь. Держите печь горячей.

И они с Томом снова стали рассматривать происходящее внизу, под ними. От непрерывных выстрелов с кораблей Заяна весь залив и край леса затянуло дымом, но сквозь него братья видели, что защитники покинули форт и убегают через ворота.

– Хорошо, – сказал довольный Дориан. – Они не забыли приказ.

Он распорядился оказывать видимое сопротивление лишь для того, чтобы заманить корабли Заяна в залив.

– Надеюсь, они не забыли заклинить пушки на парапете, прежде чем убежать, – проворчал Том. – Не хотелось бы, чтобы эти пушки повернули против нас.

Бомбардировка прекратилась, и они увидели, как шлюпки с абордажными отрядами отошли от дау и направились к покинутому форту. В первой шлюпке Том и Дориан узнали Гая Кортни.

– Генеральный консул его британского величества во плоти! – воскликнул Дориан. – Запах золота оказался чересчур силен, чтобы он остался в стороне. Он лично явился за золотом.

– Мой любимый брат-близнец! – согласился Том. – Мое сердце радуется, когда я вижу его после стольких лет разлуки. Когда мы встретились в прошлый раз, он пытался меня убить. Кажется, с тех пор ничего не изменилось.

– Очень скоро он обнаружит, что кладовая пуста, – сказал Дориан, – так что пора закрыть за ними дверь. – Он подозвал гонца, который нетерпеливо ждал у подножия укрепления. Это был один из сирот Сары. Широко улыбаясь, он ждал приказа. – Спустись к Смоллбою и скажи ему, что пора закрывать ворота. – Дориан не успел договорить, а мальчишка уже соскочил со стены и побежал по крутой тропе. Дориан крикнул ему вслед: – Не попадайся им на глаза!

Смоллбой и Мунту ждали с упряжками сильных быков, готовые впрячь их в трос. Трос протянулся через залив, прикрепленный к тяжелым бревнам на противоположном берегу. Провисший трос, пока его не натянут туго, лежал на дне пролива. Боевые дау проплыли над ним, даже не подозревая о его присутствии под килями.

Заграждение было изготовлено из семидесяти больших, тяжелых бревен. Многие из этих деревьев погибли в прошлом году и грудой лежали во дворе лесопилки позади форта, готовые превратиться в доски. Тем не менее не хватило двадцати стволов.

Джим и Мансур увели всех способных к работе людей в лес, свалили еще несколько гигантских деревьев, и упряжки быков Смоллбоя оттащили их на берег. Здесь стволы обвязали якорным канатом, взятым из трюма «Арктура». Канат был двадцать дюймов толщиной и на испытании выдержал тяжесть в тридцать тонн. Стволы – некоторые три фута в поперечнике и сорок футов длиной – нанизали на прочный канат, как жемчужины ожерелья. Бревна должны были создать ограждение, и Том с Дорианом подсчитали, что это ограждение не уступит удару даже самой тяжелой дау Заяна. Тяжелые стволы разорвут днище корабля, прежде чем он пройдет.

Как только с утесов стали видны корабли Заяна, Смоллбой и Мунту впрягли быков и отвели упряжки вокруг залива к южному берегу пролива. Упряжки они прятали в густом лесу. Пять больших дау проплыли мимо того места, где они лежали, на расстоянии пистолетного выстрела.

Когда от укрепления прибежал вестник с сообщением от Дориана, он задыхался от усталости и возбуждения, и понять его было невозможно. Смоллбою пришлось схватить его за плечи и встряхнуть.

– Хозяин Клиб приказал закрыть ворота! – пропищал мальчишка.

Смоллбой хлопнул длинным хлыстом, быки натянули трос и пошли. Когда трос натянулся, он поднялся на поверхность, и быкам пришлось налечь на упряжь. Шеренга стволов ответила на рывок. Стволы скользили с противоположного берега, где были сложены, и ползли к проливу. Край ограждения достиг северного берега, и Смоллбой прочно привязал трос к стволу огромного дерева. Вход в залив был перегорожен.

* * *

Том и Дориан наблюдали, как Гай провел своих людей через ворота захваченного форта и исчез внутри. Тогда они направили подзорные трубы на вход в пролив и увидели, как поднимается на поверхность толстый трос, натянутый быками.

– Можно делать первый выстрел, – сказал Дориан пушкарям, которые откликнулись с нескрываемым энтузиазмом. Командир расчета передал приказ десятнику у печи. Довольно долго из печи выуживали первое ядро, а тем временем Том продолжал наблюдать за неприятелем.

Неожиданно он окликнул Дориана.

– Гай на валу форта. Должно быть, обнаружил в сокровищнице адресованное ему послание. – Он громко рассмеялся. – Даже отсюда я вижу, что он лопается от гнева. – Но тут его лицо изменилось. – Что делает эта коварная свинья? Возвращается на берег! Седлает лошадей, успевших выйти на сушу. Гай застрелил одного из собственных людей!

Звук далекого пистолетного выстрела долетел до их высоты, и Дориан оставил пушку и присоединился к Тому.

– Он сел верхом.

– Берет с собой не меньше двадцати всадников.

– Куда, черт дери, он направляется?

Они наблюдали, как отряд всадников во главе с Гаем двинулся по фургонной дороге. Том и Дориан догадались одновременно.

– Он увидел следы фургонов.

– Он идет за фургонами с золотом.

– Женщины и маленький Джордж! Они в фургонах! Если Гай их догонит…

Том замолчал. Мысль была слишком страшной, чтобы закончить. Он торопливо продолжил:

– Это я виноват. Надо было предвидеть такую возможность. Гай нелегко сдается.

– Фургоны вышли несколько дней назад. Они ушли на много лиг.

– Всего на двадцать миль, – с горечью ответил Том. – Я велел им отойти на двадцать миль и разбить лагерь в речном ущелье.

– Я виноват больше тебя, – сказал Дориан. – Безопасность женщин должна была стать моей первой заботой. Какой я глупец!

– Я должен идти за ними! – Том вскочил. – Нельзя, чтобы Гай захватил их.

– Я с тобой.

Дориан тоже встал.

– Нет-нет! – оттолкнул его Том. – В твоих руках битва. Без тебя она будет проиграна. Ты не можешь отказаться от командования. Это относится также к Джиму и Мансуру. Они не должны скакать за мной. Я позабочусь о братце Гае без их помощи. Ты должен оставить парней здесь, пока работа не будет сделана. Дай слово, Дориан.

– Хорошо. Но возьми с собой Смоллбоя и мушкетеров. К тому времени как ты до них доберешься, их работа с ограждением закончится. – Он хлопнул Тома по плечу. – Поезжай быстрее, и пусть Господь будет с тобой на каждом шагу.

Том перепрыгнул через край укрепления и побежал туда, где стояли стреноженные лошади.

Когда он поскакал по дороге, два человека прошли мимо него от печи. На длинных ручках они вдвоем несли люльку, в которой лежало ядро, раскаленное до цвета красного яблока. Дориан успел бросить лишь один последний взгляд вслед старшему брату, и ему пришлось руководить пушкарями, которые выполняли опасное задание – опускали ядро в ствол пушки. Когда ядро вошло в гладкий ствол, пушкари стали заталкивать его влажными банниками. Ядро зашипело, поднялся пар. Ствол опустили, из него продолжали валить облака пара.

Дориан сам поворачивал винт возвышения, никому не доверяя точную наводку. Два человека, вооруженные ломами, по знакам Дориана чуть поворачивали ствол направо или налево:

– Налево! Еще на волос налево!

Убедившись, что пушка нацелена на самую большую дау, Дориан крикнул:

– Всем отойти! – и схватил вытяжной шнур.

Расчет охотно выполнил его приказ. Дориан потянул за шнур, и большое ядро вылетело, как дикий зверь из клетки.

Все могли следить за полетом светящегося ядра, которое неслось над водами залива. Моряки решили, что ядро попадет в цель, и радостно закричали, но этот крик тут же сменился разочарованным стоном: возле борта дау поднялся высокий фонтан.

– Хорошо смочите пушку, – приказал Дориан. – Все видели, что может случиться, если этого не сделать.

Он выбрался из укрепления и побежал ко второй пушке. Второе ядро уже принесли от печи, и расчет ждал только его. Прежде чем они зарядили пушку, пять кораблей подняли якоря и направились к выходу из залива. Дориан всмотрелся в прицел. Он заранее отметил белой краской углы возвышения, люди с ломами поворачивали ствол. Дориан выстрелил.

На этот раз все торжествующе закричали: ядро, подняв столб брызг, ударило в корпус одной из дау и пробило его.

Дориан побежал к третьей пушке, предоставив расчету второй охлаждать орудие после выстрела. К тому времени как ее зарядили, дау, в которую попало ядро, горела, как костер в ночь Гая Фокса.

– Они пытаются прорвать заграждение! – закричал кто-то, и все увидели, что горящий корабль направляется в пролив и полным ходом идет на бревна заграждения. Все снова радостно закричали: дау уткнулась в заграждение, ее мачта переломилась и загорелась. Матросы прыгали за борт.

Дориан работал у пушек, заряжал и наводил, обливаясь потом. Хотя расчеты поливали пушки морской водой, раскаленные стволы трещали, как сковороды для жарения, и с каждым следующим выстрелом пушки все сильнее подпрыгивали на лафетах. Тем не менее в следующий час удалось выпустить еще двадцать раскаленных ядер, и теперь горели четыре дау. Корабль, застрявший в ограждении, сгорел до ватерлинии, другой бесцельно плыл по заливу, покинутый экипажем, который устремился в шлюпках к берегу. Еще два корабля выбросило на берег, экипажи оставили их догорать, а сами убежали в лес, помня, что пороховые погреба кораблей забиты бочонками с порохом. До сих пор только самая большая дау избежала огня, хотя Дориан продолжал стрелять по ней. Но она заперта в заливе и может только ходить по его поверхности туда-сюда.

– Ты не сможешь уходить от меня вечно, – бормотал Дориан. На следующее ядро, принесенное от печи, он плюнул, на счастье. Шарик слюны, коснувшись раскаленного металла, исчез в облачке пара, и одновременно по склону пронеслась волна горячего воздуха. Она больно ударила по барабанным перепонкам, и все в страхе посмотрели на залив.

Огонь добрался до порохового погреба дрейфующей дау, и она взорвалась. В небо выше вершин холмов поднялся высокий гриб дыма. Затем, словно по цепочке, с еще большим грохотом взорвалась одна из дау на берегу. Ударная волна пронеслась над заливом, поднимая волнение. Она долетела до леса над берегом, вырывая молодые деревья и пригибая их к земле, срывая с больших деревьев ветки, поднимая столб пыли, листьев и веток. Людей, видевших это, потрясли масштабы вызванной ими катастрофы. Они уже не кричали, просто стояли и смотрели.

– Осталась одна, – нарушил молчание Дориан. – Вот она, красивая, как невеста в день свадьбы.

И он показал на большую дау, которая повернула и направилась к берегу у форта.

Принесли очередное ядро, дымящееся и потрескивающее, чтобы затолкать в ствол. Но не успели – все закричали:

– Она удирает! Хвала Богу и всем его ангелам, с них довольно!

Капитан оставшейся дау видел, какая судьба постигла весь флот. Он не сделал попытки повернуть, но продолжал идти прямо на наклонный берег. В последнее мгновение дау убрала парус, но продолжала нестись так быстро, что все услышали, как лопаются бревна ее обшивки. Корабль тяжело наклонился и застыл, в одно мгновение превратившись из грациозного существа в разбитый остов. Экипаж покидал дау, оставив ее лежать на берегу.

– Хватит! – сказал Дориан своим людям. – Нам это больше не нужно.

С явным облегчением горячие ядра бросили на землю. Дориан набрал ковш питьевой воды и вылил себе на голову, потом рукой обтер мокрое лицо.

– Смотрите! – закричал десятник у печи и показал вниз. Все моряки загомонили, узнав высокую фигуру в белом одеянии. Человек выбрался из застрявшей на берегу дау и, хромая, пошел во главе своих людей по берегу к форту.

– Заян аль-Дин! – закричали матросы.

– Смерть и проклятие тирану!

– Трон и слава аль-Салилу!

– Бог дал нам победу! Бог велик!

– Нет! – Дориан вскочил на стену укрепления, где все могли его видеть. – Мы еще не победили. Как раненый шакал в норе, Заян аль-Дин укрылся в форте.

Моряки с других кораблей, убежавшие в лес, тоже потянулись в крепость и, осмелев, двинулись за Заяном. Вслед за ним они вошли в покинутый форт.

– Надо его выкурить, – сказал Дориан и спрыгнул со стены. Он подозвал к себе командиров расчетов и отдал им быстрые приказы.

– Нагретые ядра больше не нужны. Используйте только холодные, но ведите непрерывный огонь по стенам форта. Не давайте им передышки. Я пойду вниз собирать людей и организовывать осаду. У них нет ни воды, ни пищи. Мы не оставили в погребе пороха, а пушки на парапетах заклинены. Заян продержится не больше одного-двух дней.

Конюх уже оседлал лошадь, и Дориан поехал вниз. Все, кто не нужен был у пушек, двинулись за ним. Те, кто делал вид, будто защищает форт, вышли из леса и присоединились к Дориану. Он послал их осматривать здания и проверять, не укрылся ли где враг.

Потом увидел Мунту, идущего со стороны входа в пролив, и поехал ему навстречу.

– Где Смоллбой?

– Взял десять человек и поехал вместе с Клибом за фургонами.

– Ты убрал заграждение, чтобы наши корабли могли войти в залив?

– Да, хозяин. Пролив свободен.

Дориан поднял подзорную трубу и осмотрел пролив. Он увидел, что Мунту перерезал трос, и течение отнесло заграждение в сторону.

– Молодец, Мунту. Теперь бери быков. – Он показал на берег, где лежала дау Заяна. – Сними с этого корабля пушки и оттащи их в такое место, чтобы они были нацелены на форт. Мы будем стрелять по врагу со всех сторон. Надо пробить брешь в стене, чтобы, когда придет Джим, воины Бешвайо могли ворваться и закончить дело.

К полудню пушки с дау были установлены на позиции и первые ядра начали разбивать бревна в стенах форта. Бомбардировка продолжалась всю ночь, чтобы враг не знал отдыха.

На рассвете в залив вошел «Дух». За ним следовали «Арктур» и «Месть», гнавшие перед собой все захваченные оманские дау и транспорты. Корабли бросили якорь и сразу направили пушки на форт. Три длинные девятифунтовые пушки с холма и захваченные коронады с дау уже стреляли. Все вместе они вели опустошающую бомбардировку форта.

Не успела «Месть» бросить якорь, как Мансур сошел на берег. Дориан ждал его и побежал вперед, когда увидел, что голова сына перевязана. Он обнял его и с тревогой спросил:

– Ты ранен? Как тяжело?

– Царапина на глазу. – Мансур высвободился. – Уже почти зажило. Но Кадем, который нанес эту рану, мертв.

– Как он умер? – спросил Дориан, отстраняя сына на длину вытянутой руки и глядя ему в глаза.

– От ножа. Точно так же, как он убил мою мать.

– Ты убил его?

– Да, отец. Я убил его, и он умер нелегкой смертью. Моя мать отомщена.

– Нет, сын мой. Есть еще один виновник. Заян аль-Дин засел в форте.

– Он точно там? Ты видел его своими глазами?

Оба смотрели вдоль берега на побитые стены здания. За парапетами виднелись головы отдельных самых смелых защитников. Однако у Заяна нет артиллерии, и большинство его людей прячутся за стенами. Их выстрелы из мушкетов в сравнении с артиллерийскими залпами казались слабыми.

– Да, Мансур. Видел. И не оставлю это место, пока он не заплатит сполна и не присоединится к своему приспешнику Кадему ибн-Абубакеру в аду.

Оба одновременно уловили новый звук, вначале слабый, но постепенно нарастающий. В полумиле ниже по берегу из леса показалась плотная колонна воинов. Они бежали точным военным строем. Головные уборы плясали в такт их шагам, как пена на волнах. Лучи заходящего солнца блестели на ассегаях и намасленных торсах. Во главе колонны ехал одинокий всадник. Он сидел на темном жеребце, длинную гриву и хвост которого относил назад ветер.

– Джим на Драмфайре, – рассмеялся Мансур. – Слава Богу, он цел.

По одну сторону от Джима бежал карлик, по другую – великан.

– Баккат и Бешвайо, – сказал Дориан.

Мансур побежал навстречу Джиму, который нагнулся с седла и заключил его в медвежьи объятия.

– Что за тряпка на тебе, брат? Какая-то новая мода? Тебе совсем не идет, поверь мне на слово.

Все еще обнимая Мансура за плечи, он повернулся к Дориану.

– Дядя Дорри, где мой отец? – На его лице проступил страх. – Он не ранен? Не убит? Скажите, умоляю вас.

– Нет, Джим, мальчик. Успокойся. Наш Том неуязвим для стали и выстрелов. Как только работа была сделана, он отправился присмотреть за женщинами и малышом Джорджем.

Дориан знал, что, если расскажет о вмешательстве Гая, не сумеет выполнить данное Тому обещание и удержать мальчиков при себе. Они сразу бросятся защищать женщин. И он постарался увести разговор в сторону.

– А как твоя часть боя?

– Все кончено, дядя Дорри. Эрминиус Котс, который командовал врагом, мертв. Я сам об этом позаботился. Люди Бешвайо очистили лес от неприятеля. Преследование заняло весь вчерашний день и большую часть ночи. Некоторых турок гнали по лесу и холмам целую лигу, прежде чем покончить с ними.

– А где пленники? – спросил Дориан.

– Бешвайо не понимает смысл этого слова, а я не смог его научить, – рассмеялся Джим. Но Дориан не смеялся с ним: он представлял себе, какая бойня была учинена в лесу, и это растревожило его совесть. Ведь оманцы, погибшие от ассегаев, были его подданными. И он не мог радоваться их смерти. Его злость на Заяна аль-Дина стала еще сильнее. Вот опять кровь, за которую он должен заплатить.

Джим не заметил выражения лица дяди. Его все еще не отпускало дикое возбуждение битвы и опьянение победой.

– Только посмотрите на него, – показал он на Бешвайо, который уже выстроил своих воинов перед стенами форта.

Пушки пробили в стенах широкие бреши, и Бешвайо расхаживал вдоль рядов, показывая ассегаем в сторону этих проломов и взывая к воинам:

– Дети мои, еще не все из вас заслужили жениться. Разве я дал вам недостаточно возможностей? Или вы были нерасторопны? Или вам не везло? – Он помолчал и свирепо посмотрел на воинов. – Или вы боитесь? Мочитесь на ноги при виде пира, который я вам приготовил?

Воины гневно закричали:

– Мы еще голодны! Мы еще жаждем!

– Мы твои верные охотничьи псы! Спусти нас с привязи, великий король! Разреши бежать вперед! – умоляли они.

– Прежде чем Бешвайо пустит своих псов в пробоины, – сказал Джим Дориану, – ты прикажи прекратить обстрел из пушек, иначе в опасности окажутся его люди.

Дориан отправил к командирам расчетов вестников с этим приказом. Дольше всего они добирались до трех пушек на утесе, но наконец замолчали и эти, и над заливом нависло тяжелая тишина. Только колыхались головные уборы воинов. Арабы на парапете увидели эту армию, угрожающе расположившуюся у ворот, и их редкий мушкетный огонь тоже стих. Они мрачно смотрели на неминуемую смерть.

Неожиданно со стены форта донесся звук рога. Ряды черных воинов тревожно зашевелились. Дориан направил туда подзорную трубу и увидел над стеной флаг.

– Сдаются? – улыбнулся Джим. – Бешвайо и этого слова не понимает. Белый флаг не спасет ни одного человека за стеной.

– Это не сдача. – Дориан закрыл подзорную трубу. – Я знаю того, кто машет флагом. Его зовут Рахмад. Он один из оманских адмиралов, отличный моряк и смелый человек. Он не может выбирать того, кому служит. И не станет трусливо сдаваться. Он просит о переговорах.

Джим нетерпеливо покачал головой.

– Я не могу дольше сдерживать Бешвайо. О чем с ним говорить?

– Я намерен это выяснить, – ответил Дориан.

– Клянусь Господом, дядя! Мы не можем доверять Заяну аль-Дину. Вдруг это ловушка?

– Джим прав, отец! – воскликнул Мансур. – Не попади в руки Заяна!

– Я должен поговорить с Рахмадом. Если есть хоть малейшая возможность, я остановлю кровопролитие и спасу этих несчастных за стеной.

– Тогда я с тобой! – заявил Джим.

– Я тоже.

Мансур сделал шаг вперед.

Выражение лица Дориана смягчилось, и он положил руки им на плечи.

– Оставайтесь здесь, оба. Если что-то пойдет не так, кто-то должен будет отомстить за меня.

Опустив руки, он расстегнул оружейный пояс. Передал оружие Мансуру.

– Сбереги для меня.

Потом посмотрел на Джима:

– Можешь еще немного продержать своего друга Бешвайо и его охотничьих псов на сворке?

– Быстрей, дядя. Бешвайо не славится терпением. Не знаю, долго ли я смогу его удерживать.

Джим вместе с Дорианом направился туда, где во главе воинов стоял Бешвайо, и поговорил с ним. Наконец Бешвайо неохотно кивнул, и Джим сказал Дориану:

– Бешвайо согласен ждать твоего возвращения.

Дориан прошел через ряды воинов. Они расступались перед ним: воины распознали в нем благородство. Спокойной и уверенной походкой Дориан направился к стенам и остановился на расстоянии пистолетного выстрела. Он посмотрел на человека на парапете.

– Говори, Рахмад! – приказал он.

– Ты меня помнишь?

В голосе Рахмада звучало удивление.

– Я тебя хорошо знаю. Иначе не поверил бы. Ты человек чести.

– Ваше величество. – Рахмад низко поклонился. – Великий калиф…

– Если ты так обращаешься ко мне, почему сражаешься со мной?

На мгновение Рахмада как будто охватил стыд. Но вот он снова поднял голову.

– Я говорю не только от себя, но от всех за этими стенами.

Дориан поднял руку, останавливая его.

– Это очень странно, Рахмад. Ты говоришь от всех людей. Но не от лица Заяна аль-Дина? Объясни мне это.

– Могучий аль-Салил, Заян аль-Дин… – Рахмад словно с трудом подыскивал слова. – Мы попросили Заяна аль-Дина показать нам и всему миру, что он, а не ты истинный калиф Омара.

– Как он может это доказать?

– Традиционным способом, когда у двух человек равные права на трон. Перед лицом Аллаха и перед всеми присутствующими мы попросили Заяна аль-Дина в схватке не на жизнь, а на смерть доказать свои права.

– Ты предлагаешь нам поединок?

– Мы дали Заяну аль-Дину клятву верности. Мы не можем сдать его тебе. Мы обязаны защищать его своими жизнями. Однако если он потерпит поражение в традиционном поединке, это освободит нас от клятвы. И тогда мы с радостью станем твоими верными подданными.

Дориан понял. Они держат Заяна в плену, но не могут казнить его или выдать. Он должен сам убить Заяна в поединке. Альтернативой будет позволить Бешвайо убить Рахмада и всех оманцев.

– Зачем мне подвергать себя такой опасности? И ты, и Заян аль-Дин в моей власти. – Дориан показал на ряды воинов Бешвайо. – Почему бы не разрешить им перебить вас всех до одного?

– Меньший человек так бы и сделал. Но я знаю, что ты так не поступишь, потому что ты сын султана абд Мухаммада аль-Малика. Ты не опозоришь ни его честь, ни свою.

– Ты говоришь правду, Рахмад. Моя судьба объединить Оман, а не разрывать его на части. И я должен с честью принять эту судьбу. Я сражусь с Заяном аль-Дином за халифат.

Старейшины и командиры оманцев отметили белым пеплом на плотно утрамбованной земле под стенами форта ристалище. Оно представляло собой окружность двадцать шагов в поперечнике.

Все арабы, воевавшие с Заяном аль-Дином и захваченные в крепости, выстроились на парапетах. Силы Дориана, включая экипажи захваченных дау, которые присягнули ему на верность, расположились по другую сторону круга лицом к форту.

Джим объяснил Бешвайо правила и цель поединка, и тот чрезвычайно заинтересовался. Он перестал негодовать из-за того, что ему не дают штурмовать форт и уничтожить его защитников. Для него это гладиаторское состязание стало еще большим развлечением.

– Отличный способ решать споры, Сомойя. Воинский. В будущем я сделаю это своим обычаем.

Вся армия Бешвайо рядами уселась за людьми Дориана. Высокий парапет и склон холма позволяли каждому из присутствующих видеть все беспрепятственно.

Дориан в сопровождении Джима и Мансура стоял перед собравшимися лицом к закрытым воротам форта. На нем было простое белое одеяние, ноги тоже босые. В соответствии с правилами поединка он не был вооружен.

Снова загремели рога, и ворота крепости раскрылись. Из них вышли и спустились по склону холма четверо в доспехах, в бронзовых шлемах, кольчугах поверх рубашек и в наголенниках. Все это были рослые мужчины с холодным взглядом и жесткими лицами – палачи оманского двора. Их призвание – пытки и смерть. Они заняли места с четырех сторон окружности, достали сабли и оперлись на их рукояти.

Наступила пауза, затем вновь запели рога. По склону спустилась вторая процессия. Ее возглавлял мулла Халид. За ним шли Рахмад и еще четверо вождей племен. Дальше под охраной пяти вооруженных бойцов шел, прихрамывая, высокий Заян аль-Дин. Процессия остановилась по другую сторону ристалища лицами к Дориану.

Рахмад прошел в центр круга.

– Во имя Единого Бога и его истинного пророка собрались мы здесь, чтобы решить судьбу нашего государства. Аль-Салил! – Он поклонился Дориану. – И Заян аль-Дин! – Поклон в другую сторону. – Сегодня один из вас умрет, второй взойдет на Слоновый трон Омана.

Он поднял руки, и два вождя, стоявшие рядом, передали ему два ятагана. Рахмад вонзил один ятаган сразу за чертой из пепла и так оставил. Потом пересек круг и вонзил второй ятаган точно против первого.

– Только одному из вас будет позволено покинуть этот круг живым. Четверым судьям, – он показал на четверых палачей, – строго приказано убить того, кто выйдет или будет вытеснен за пределы круга. – Концом сандалии он коснулся линии из пепла. – Теперь мулла Халид испросит руководства Аллаха в этом деле.

Голос святого звучал в тишине, предавая соперников Богу и судьбе. Дориан и Заян через круг смотрели друг на друга. Лица у них оставались бесстрастными, но в глазах горели гнев и ненависть. Мулла закончил молитву словами:

– Именем Господа, начнем!

– Именем Господа, подготовьтесь! – велел Рахмад.

Джим и Мансур через голову сняли с Дориана одеяние. Под ним оказалась только белая набедренная повязка. Его кожа там, где ее не коснулось солнце, была гладкой и белой, как масло в кувшине. Охрана помогла раздеться Заяну. Он тоже остался в набедренной повязке, и его кожа была цвета старой слоновой кости. Дориан знал, что Заян старше его только на два года. Обоим чуть за сорок, и возраст начинает сказываться на их телах. У обоих в волосах и в бороде полоски седины, и вокруг талии намечается мясистость. Но руки и ноги стройные и сильные, а движения, когда бойцы вступили в круг, – гибкие и проворные. Даже хромота Заяна казалась не столько недостатком, сколько устрашающим преимуществом. Они одного роста, но Заян тяжелее, у него крупнее кости, и он шире в плечах. С детства оба учились быть воинами, но друг с другом до этого дня сражались всего раз. Но тогда они были детьми, а теперь и они, и весь мир вокруг них переменились.

Теперь они стояли на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Оба молчали, но внимательно оценивали друг друга. Рахмад остановился между ними. У него был с собой шелковый шнурок, легкий, как паутина, и прочный, как сталь. Он отмерил нужную длину и отрезал, ровно на пять шагов меньше поперечника круга.

Сперва Рахмад обратился к Заяну. Хотя он прекрасно знал, что Заян левша, по обычаю он спросил:

– Какая рука?

Не снисходя до ответа, Заян протянул правую руку. Рахмад обвязал его запястье концом шнурка. Моряк, он умел так завязать узел, чтобы тот не ослаб, не соскользнул, но держал, как стальные наручники. Со вторым концом шнура Рахмад подошел к Дориану. Тот протянул левую руку, и Рахмад точно так же завязал на ней шнур. Теперь оба бойца были привязаны друг к другу: только смерть могла их разъединить.

– Отметьте свое оружие! – приказал Рахмад, и они оглянулись на ятаганы, торчавшие за каждым из них на границе круга. Шнур был слишком короток, чтобы они могли подойти к оружию одновременно.

– Звук рога означает начало поединка, но только смерть будет означать его конец, – протянул Рахмад. Он и четверо вождей покинули круг. Стало так тихо, что казалось, даже ветер стих и чайки прекратили свои бесконечные крики. Рахмад взглянул на трубача на парапете и поднял руку. Трубач поднес к губам кривой рог. Рахмад опустил руку, и звук рога эхом отразился от утесов. Волна звука пронеслась над ареной: все одновременно закричали.

Никто из бойцов не двинулся. Они продолжали смотреть в лицо друг другу, натягивая шнурок, оценивая вес и силу противника, как рыбак определяет тяжесть рыбы, прежде чем нанести удар. Ни один не мог добраться до ятагана, если не заставит второго поддаться. И они молча напрягались. Неожиданно Дориан устремился вперед, и Заян отшатнулся, когда натяжение шнура ослабло. Потом Заян извернулся и бросился к своему оружию. Дориан отметил, что повернулся противник чуть неловко, в сторону хромой ноги. Дориан бежал за ним, забирая в руки провисающий шнур. Добравшись до середины круга, он вдвое сократил длину шнура между ними. В такой позиции он господствовал в круге, но за это уступил драгоценное пространство. Заян потянулся к рукояти ятагана.

Дориан плотнее обернул шнур вокруг запястья и уперся ступнями. Он дернул шнур, и Заян затормозил с такой силой, что шнур заставил его обернуться. На мгновение он потерял равновесие, Дориан толкнул его и забрал еще часть шнура.

Неожиданно Дориан изменил направление тяги. Он сделал себя центром вращения, вокруг которого крутился Заян. Как с камнем из пращи, Дориан использовал инерцию, чтобы оттолкнуть Заяна к белой линии пепла, туда, где его ждали палачи с обнаженным оружием. Но когда уже казалось, что он вот-вот вылетит за пределы круга, Заян своей здоровой ногой нашел опору и справился с эффектом пращи. Раскачиваясь на самом краю, он поднял облако пыли, но сумел не выйти за пределы круга. Палач стоял рядом, готовый к удару. Шнур слегка провис, и Дориан утратил возможность использовать его. Он бросился вперед, чтобы толкнуть Заяна плечом и вытеснить за пределы круга. Заян увидел это, уперся ногами и выставил плечо.

Столкнувшись так мощно, что кости в их телах задрожали, они замерли, словно вырезанные из мрамора, напрягаясь и глухо крякая. Рука Дориана оказалась под подбородком Заяна, и он начал отгибать ее назад. Спина Заяна медленно нависла над линией, и палач сделал шаг, чтобы ударить, как только он переступит черту. Заян хрипло дышал, собираясь с силами. Лицо его потемнело и словно разбухло от усилий, но спина медленно распрямилась. Он на шаг оттолкнул Дориана.

Шум оглушал. Кричали тысячи голосов, воины Бешвайо колотили ассегаями в щиты. Ураган звуков проносился над ристалищем. Используя свой больший вес, Заян постепенно просунул плечо под мышку Дориану, потом неожиданно надавил вверх. Дориан пошатнулся, и его босые ступни скользнули по пыли. Он отступил на ярд, потом еще. Он изо всех сил сопротивлялся давлению Заяна. А Заян неожиданно отпрыгнул назад. Дориан пошатнулся, потеряв равновесие. Быстрый, как ящерица, Заян метнулся туда, где из земли торчал его ятаган.

Дориан пытался остановить его, натянув шнур, но не успел: Заян добрался до оружия и сжал его рукоять. Дориан потянул его назад, и Заян с готовностью подчинился, нацелив клинок в горло противника. Дориан нырнул под него, и они опять начали кружить, по-прежнему связанные пуповиной шнура.

Заян молча смеялся, и в его смехе не было веселья. Он насмехался над Дорианом, заставляя его уклоняться. Как только шнур достаточно высвободился, Заян устремился туда, где был воткнут ятаган Дориана. Прежде чем Дориан сумел натянуть шнур, Заян подхватил с земли и второе оружие. Теперь он стоял лицом к Дориану, держа по ятагану в каждой руке.

Воцарилась мертвая тишина. Все наблюдали, как Заян теснит Дориана, а палачи идут за ним по пятам, ожидая, когда Дориан сделает шаг за пределы круга. Внимательно наблюдая за противником, Дориан понял, что, хоть Заян предпочитает левую руку, правая у него почти такая же проворная и ловкая. Как бы демонстрируя это, Заян сделал выпад правой, целясь в голову Дориану. Когда Дориан увернулся от этого удара, Заян ударил левой, и уйти от этого удара Дориан уже не мог. Хотя он уклонился, острие скользнуло по его ребрам, и толпа заревела, увидев хлынувшую кровь.

Мансур с такой силой стиснул руку Джима, что ногтями рассек кожу.

– Он ранен. Надо остановить это!

– Нет, брат, – негромко ответил Джим. – Мы не можем вмешаться.

Пара в круге продолжала поворачиваться, словно соединявший их шнур превратился в спицу колеса. Дориан по-прежнему держал в руках слабину шнура.

Заян дрожал от нетерпеливого желания нанести смертельный удар, его губы кривились, глаза горели.

– Проливай кровь, свинья, и когда прольешь последнюю каплю, я разрублю твое тело на пятьдесят кусков и разошлю по всем углам моей империи, чтобы все видели, чем карается предательство.

Дориан ничего не ответил. Он легко держал свой конец шнура в пальцах правой руки и с полной сосредоточенностью следил за взглядом Заяна, ожидая признаков начала нового натиска. Заян сделал ложное движение хромой ногой и прыгнул вперед здоровой. Именно этого и ждал Дориан. Он сложил шнур петлей и резким движением запястья бросил эту петлю вперед. Шелковый шнур ударил Заяна по правому глазу с такой силой, что лопнули кровеносные сосуды и разлетелась роговица. В одно мгновение глаз превратился в розовое желе.

Заян закричал – резко и визгливо, как женщина. Выронив ятаганы, он обеими руками схватился за раненый глаз. Ослепнув, он стоял в центре круга и кричал. Дориан наклонился и подобрал один ятаган. Распрямившись, грациозно, как танцор, он ударил ятаганом противника в живот.

Крик Заяна оборвался. Одной рукой он продолжал сжимать глаз, а второй слепо шарил внизу и нашел рану, из которой шла кровь и с бульканьем выходили внутренние газы. Потом опустился на колени и поник головой. Его шея вытянулась вперед. Дориан высоко поднял ятаган и резко опустил. Сталь негромко свистнула в воздухе, лезвие нашло сочленение позвонков и разрубило его. Голова Заяна скатилась с плеч на жесткую землю. Торс еще несколько мгновений стоял, из разрезанных артерий била кровь, но вот Заян упал вперед.

Дориан наклонился, взял в руку испачканные песком волосы и высоко поднял отрубленную голову. Глаза ее были широко раскрыты и непостижимым образом смотрели в разные стороны.

– Так я отомстил за принцессу Ясмини! Так я доказал справедливость притязаний на Слоновый трон Омана! – торжествующе крикнул Дориан.

Тысяча голосов подхватила:

– Слава аль-Салилу! Слава калифу!

Воины вскочили и во главе с самим Бешвайо прокричали королевское приветствие:

– Байете! Инкози байете!

Дориан выронил голову и покачнулся. Кровь по-прежнему текла по его боку, и он упал бы, если бы Мансур и Джим не бросились в круг и не подхватили его с обеих сторон. Они почти понесли его в крепость. В комнатах не было мебели, но Дориана отнесли в его спальню и уложили на пол. Мансур приказал Рахмаду позвать личного врача Заяна аль-Дина: тот ждал этого вызова у двери. Он сразу вошел.

Пока он промывал рану и зашивал ее кишками, Дориан сказал Мансуру и Джиму:

– Том заставил меня дать слово, что я ничего не расскажу вам, пока не окончится бой. Теперь я свободен от этого обещания. Как только защитники покинули форт, наш брат Гай с отрядом вооруженных людей высадился на берег. Они ворвались в форт. Когда Гай обнаружил, что мы опустошили сокровищницу, он вышел на парапет и увидел следы фургонов. И, должно быть, понял, что мы увезли золото. К тому времени Заян уже переправил на берег лошадей. И Гай во главе двадцати всадников поехал по дороге. Несомненно, желая захватить фургоны.

Молодые люди в ужасе смотрели на него.

Первым обрел дар речи Джим:

– Женщины! Малыш Джордж!

– Как только мы поняли, что произошло, Том взял Смоллбоя и его мушкетеров. Они бросились за Гаем.

– О Боже! – застонал Мансур. – Это было вчера. Невозможно сказать, что случилось с тех пор. Почему ты не сказал раньше?

– Ты знаешь почему. Но сейчас я свободен от данного Тому обещания.

Голос Джима дрожал от тревоги за близких, за Сару, Луизу и Джорджа.

– Ты со мной, брат?

– Отпустишь, отец?

– Конечно, мой сын, и все мои благословения с тобой, – ответил Дориан.

Мансур вскочил.

– Я с тобой, брат!

Они побежали к выходу. На бегу Джим кричал Баккату:

– Седлай Драмфайра! Мы выезжаем немедленно!

Ущелье не просто расположилось на безопасном удалении от берега. Это было прекрасное место. Именно поэтому Сара выбрала его для лагеря. С гор несколькими порогами и водопадами спускалась реки. Под каждым порогом образовался чистый спокойный водоем, где во множестве обитала желтая рыба. Лагерь со всех сторон окружали высокие деревья. Фрукты в пологе листвы привлекали птиц и мартышек.

Хотя Том уговаривал Сару спрятать большую часть мебели и другое имущество в нескольких милях от форта, в том же укрытии, что и часть слоновой кости, Сара настояла на том, чтобы погрузить подлинные ее сокровища в фургон. Она не думала о золотых слитках, которым Том придавал особое значение, и когда разбивали лагерь, даже не потрудилась выгрузить золото из фургонов. Когда Луиза и Верити вежливо усомнились, разумно ли это, Сара рассмеялась:

– Напрасная трата сил. Придется снова все это грузить, когда будем возвращаться домой, и только.

С другой стороны, она не жалея сил обеспечивала лагерь всеми удобствами домашней жизни. Главной ее заботой стала кухня с глиняными стенами и столовая. Крыша представляла собой произведение искусства из плетеного тростника. Пол слепили из глины с коровьим навозом. В центре комнаты Сара гордо водрузила свой клавесин, и каждый вечер все собирались вокруг него и пели, а Сара играла.

Днем они устраивали пикники у пруда, смотрели, как плавает Джордж – словно голая маленькая рыба, – и аплодировали, когда он с громким всплеском прыгал в воду с берега. Они рисовали и вышивали. Луиза учила Джорджа ездить верхом, посадив его, как муху, на спину Трухарт. Верити работала над переводами Корана и Рамаяны. Сара брала Джорджа с собой собирать цветы. Вернувшись в лагерь, она зарисовывала растения и давала их краткие описания, расширяя свое собрание. Верити принесла из своей каюты на «Арктуре» ящик своих любимых книг и читала их вслух остальным женщинам.

Они дивились «Временам года» Джеймса Томсона и хохотали над «Гневом во гневе».

Иногда по утрам Луиза оставляла Джорджа под присмотром Сары и Интепе, Лилии, и они с Верити отправлялись кататься верхом. Это очень устраивало Джорджа. Бабушка Сара была неиссякающим источником печенья, конфет и других радостей. Она же была замечательной рассказчицей. Мягкая Интепе преклонялась перед Джорджем и без колебаний исполняла его повеления. Теперь она была женой Замы и уже родила ему здоровых сыновей. Младшего она еще кормила грудью, а старший стал оруженосцем Джорджа. Зама сделал им обоим по маленькому луку и дал вместо копий заостренные палки. И большую часть времени мальчуганы проводили, охотясь у границ лагеря. До сих пор они добыли только одно животное: полевую мышь, которая, допустив ошибку, бросилась под ноги Джорджу – уступая ей дорогу, он наступил ей на голову. Маленькую тушку они зажарили на большом костре, который нарочно развели для этого, и с наслаждением съели обожженное почерневшее мясо.

Дни казались идиллическими, но лишь казались. Темная тень нависла над лагерем. Даже смеясь, женщины вдруг замолкали и смотрели на след фургонов, который вел назад, к океану. И когда упоминали имена любимых мужчин – а они делали это часто, – глаза их становились печальными. По ночам они просыпались от ржания лошадей или от топота копыт в темноте. И перекликались из фургонов:

– Вы слышали, мама?

– Это одна из наших лошадей, Луиза. Спи. Джим скоро приедет.

– А ты здорова, Верити?

– Как и ты, но скучаю по Мансуру не меньше, чем ты по Джиму.

– Не расстраивайтесь, девочки, – успокаивала их Сара. – Они Кортни, и они крепкие мужчины. Скоро вернутся.

Каждые четыре или пять дней из форта Предзнаменования приезжал всадник с кожаной сумкой через плечо. В сумке были письма. Приезд гонца становился главным событием. Каждая женщина хватала адресованное ей письмо и бежала в свой фургон, чтобы прочесть его в одиночестве. Потом они выходили из фургонов, раскрасневшиеся и улыбающиеся, в отличном настроении, и принимались обсуждать полученные новости. Потом начиналось долгое ожидание следующего гонца.

Дед Интепе, Тегване, стал ночным сторожем. В свои годы он спал мало и относился к своим обязанностям серьезно. Бесконечно обходил фургоны на тощих журавлиных ногах, положив копье на плечо. Под его началом было восемь человек, включая возчиков и молодого Изезе, Муху, который стал крепким парнем и отлично стрелял из мушкета. Он был сержантом стражи.

По приказу Джима Инкунзи перегнал весь скот в холмы, где ему не смогут угрожать экспедиционные силы Заяна аль-Дина. На всякий случай он и его пастухи оставались неподалеку.

После двадцати восьми спокойных дней в лагере на реке женщины должны были бы чувствовать себя в безопасности, но не чувствовали. Они должны были бы спокойно спать, но не могли. Над всеми нависло предчувствие зла.

* * *

В эту ночь Луиза не могла уснуть. Она завесила кроватку Джорджа одеялом, чтобы защитить от света, а сама лежала в постели и при свете масляной лампы читала Генри Филдинга. Неожиданно она отложила книгу и бросилась к клапану у выхода из фургона. Отодвинула занавес, прислушалась и, когда убедилась, крикнула:

– Приближается всадник. Может, это почта.

В фургонах загорелся свет: женщины подкручивали фитили ламп. Потом они вышли и втроем встали у кухни. Они возбужденно разговаривали, а Зама и Тегване тем временем подбрасывали в костер дров, и над ним вздымались столбы искр.

Первой встревожилась Сара.

– Лошадь не одна.

Она наклонила голову, прислушиваясь.

– Может, это мужчины? – радостно спросила Луиза.

– Не знаю.

– Вероятно, стоит принять меры предосторожности, – предложила Луиза. – Нельзя предполагать, что это друзья, только потому, что они не скрываются.

– Верити права. Луиза, возьми Джорджа. Все остальные на кухню. Закроемся в ней, пока не узнаем, кто они.

Луиза подобрала подол ночной сорочки и побежала к фургону, длинные светлые волосы летели за ней. Прибежала Интепе со своими детьми, и Сара и Верити загнали их на кухню. Сара сняла с крюка мушкет и встала в дверях.

– Быстрее, Луиза! – тревожно закричала она.

Топот копыт звучал все громче, и вот из темноты показался большой отряд всадников. Подскакав к лагерю, они натянули поводья; лошади толпились, переворачивая бочонки и стулья, поднимая пыль.

– Кто вы такие? – резко спросила Сара, по-прежнему стоя в дверях кухни. – Что вам от нас нужно?

Предводитель отряда проехал вперед и сдвинул шляпу назад, чтобы она увидела, что он белый.

– Опусти ружье, женщина. Выведи всех на открытое место. Теперь главный здесь я.

Верити сделала шаг к Саре.

– Это мой отец, – негромко сказала она. – Гай Кортни.

– Верити, предательница. Выходи. Тебе предстоит за многое ответить.

– Оставь ее в покое, Гай Кортни. Верити под моей защитой.

Гай горько рассмеялся, узнав ее.

– Сара Битти, моя любимая невестка. Много лет прошло с тех пор, как мы расстались.

– На мой вкус, недостаточно много, – мрачно ответила Сара. – Ты должен знать, что я больше не Битти. Я миссис Том Кортни. А теперь убирайся и оставь нас в покое.

– Не стоит хвастаться браком с таким негодяем и развратником, Сара. А уехать так скоро я не могу. В вашем распоряжении кое-что украденное у меня. Мое золото и моя дочь. Я пришел за ними.

– Тебе придется убить меня, прежде чем дотянешься до них.

– Уверяю тебя, это не составит мне труда. – Он снова рассмеялся и посмотрел на Питерса. – Прикажи людям обыскать фургоны.

– Стойте!

Сара подняла мушкет.

– Стреляй! – любезно предложил Гай. – Но клянусь, это будет последнее, что ты сделаешь в жизни.

Пока Сара колебалась, люди Гая соскочили с лошадей и направились к фургонам. Послышался крик, и Питерс сказал Гаю:

– Они нашли ящики с золотом.

Крики продолжались, и два араба вытащили из фургона Луизу. Она держала на руках Джорджа и отчаянно сопротивлялась.

– Оставьте меня! Оставьте моего ребенка!

– Что это за отродье? – Гай наклонился, схватил Джорджа за руку и вырвал у Луизы. Он взглянул через костер на Сару. – Ты что-нибудь знаешь об этом маленьком ублюдке?

Верити незаметно потянула Сару за ночную сорочку и настойчиво прошептала:

– Не показывай ему, что значит для тебя Джордж. Он безжалостно использует его.

– Итак, моя дорогая дочь потворствует врагам своего отца. Стыдись, дитя. – Его взгляд снова переместился на лицо Сары. Гай увидел, что она смертельно побледнела, и холодно улыбнулся. – Случайно не твой родственник, Сара? Не претендуешь на него? Тогда мы от него избавимся.

Наклонившись в седле, он держал Джорджа над костром. Ребенок босыми пятками почувствовал жар и закричал от боли. Луиза громко закричала, а Верити крикнула:

– Нет, папа, отпусти его!

– Нет, Гай, нет. – Сара откликнулась энергичнее всех. Она бросилась вперед. – Это мой внук. Пожалуйста, не причиняй ему вреда. Мы сделаем все, что ты скажешь, только отпусти Джорджа.

– Вот это гораздо разумней.

Гай убрал Джорджа от костра.

– Дай его мне, Гай. – Сара протянула обе руки. – Пожалуйста, Гай!

– Пожалуйста, Гай! – передразнил он. – Так гораздо вежливее. Но, боюсь, мне придется оставить юного Джорджа при себе, чтобы точно знать, что ты не передумаешь. Пусть все ваши слуги бросят оружие и выйдут из укрытий, заложив руки за голову. Прикажи им!

– Зама! Тегване! Изезе! Вы все! Делайте как он говорит, – приказала Сара. Люди стали неохотно выходить из-за фургонов и из-под деревьев. Люди Гая собирали их мушкеты, связывали им руки за спиной и уводили.

– Теперь, Сара, ты, Верити, и эта девка, – он показал на Луизу, – ступайте в хижину. Помните, этот красавчик остается со мной.

Он ущипнул Джорджа за щеку, так что порвал ногтями нежную кожу, и ребенок закричал от боли. Женщины вырывались из рук державших их мужчин, но их силой втащили в кухню. Дверь захлопнули, и два человека остались стеречь ее снаружи.

Гай спрыгнул с седла и бросил узду одному из своих людей. Он потащил за собой Джорджа, а когда ребенок начал упираться, остановился и так затряс его, что у Джорджа застучали зубы. Он даже кричать больше не мог.

– Заткни пасть, свиненок, или я сам заткну ее тебе! – Он выпрямился и сказал Питерсу: – Вели им выгрузить ящики с золотом. Я хочу сам проверить содержимое.

Потребовалось гораздо больше времени, чем ожидал Гай, чтобы вытащить из фургонов тяжелые ящики и открыть крышки, но наконец он смог увидеть золотые слитки. Гай смотрел на них с глубокой набожностью.

– Все здесь, – прошептал он, – все до последней унции. – Тут он опомнился. – Остается только доставить его на корабль. Нам понадобятся по меньшей мере два из этих фургонов. – Он взял Джорджа под мышку и пошел туда, где под охраной солдат сидели слуги. – Кто из вас погонщики фургонов? – Он отобрал их. – Идите с моими людьми и приведите быков. Впрягите их в два фургона. Да поживей. Если попытаетесь бежать, мы будем стрелять.

Как только кухонная дверь захлопнулась, Сара повернулась к девушкам. Верити была бледна, но спокойна. Луиза дрожала и молча плакала.

– Верити, стой у двери и предупреди нас, если кто-то захочет ее открыть. – Одной рукой она обняла Луизу. – Пойдем, дорогая, будь храброй. Слезы не помогут Джорджу.

Луиза расправила плечи и прогнала слезы.

– Что я должна сделать?

– Помоги мне. – Сара прошла к военному сундуку, стоявшему у дальней стены. Она порылась на его дне и достала пару серебряных дуэльных пистолетов в бархатных футлярах. – Том научил меня стрелять из них. – Она протянула один пистолет Луизе. – Помоги зарядить.

Теперь, получив задание, Луиза взяла себя в руки и быстрыми уверенными движениями зарядила оружие. Сара наблюдала за ней; она знала, что Джим сделал из Луизы отличного стрелка.

– Спрячь под корсет, – приказала она Луизе и сама спрятала пистолет в ночной рубашке. Потом подошла к двери и прислушалась. – Что-нибудь слышно?

– Арабы-стражники разговаривают, – прошептала в ответ Верити.

– Что они говорят?

– В заливе был бой. Они встревожены. В дороге они слышали за собой звуки боя. Стреляли тяжелые пушки, и было несколько сильных взрывов. Они считают, что это взорвались корабли Заяна аль-Дина. Они говорят, что хотят бросить моего отца и вернуться на берег. Не хотят оставаться здесь, если Заян потерпел поражение.

– Значит, еще не все потеряно. Том и Дориан продолжают борьбу.

– Да, кажется, так и есть, – согласилась Верити.

– Продолжай слушать, Верити. Попробую выглянуть в окно.

Сара отошла от двери и поставила стул под единственным окном. Луиза поддержала ее и она встала на стул. Отодвинула занавеску из шкуры куду и выглянула.

– Ты видишь Джорджа?

Голос Луизы дрожал.

– Да. Он у Гая. Выглядит испуганным, но не ранен.

– Бедный малыш, – всхлипнула Луиза.

– Не начинай! – рявкнула Сара. Чтобы занять мысли девушек, она начала комментировать все, что происходило снаружи.

– Они вытаскивают ящики с золотом из фургонов и открывают крышки. Гай проверяет содержимое.

Сара рассказала, что, как только ящики снова закрыли и погрузили в два фургона, возчики привели упряжки быков и под присмотром людей Гая впрягли их.

– Они готовы уехать, – с облегчением сказала Сара. – Гай получил все, за чем приходил. Конечно, он сейчас отдаст нам Джорджа и оставит нас в покое.

– Не думаю, тетя. – В голосе Верити звучало отчаяние. – Думаю, мы для него пропуск на берег. Судя по словам стражников, наши люди продолжают бой. Отец знает, что, пока в его руках женщины и ребенок, на него не посмеют напасть.

Через несколько минут стало ясно, что она права. Снаружи послышался топот, дверь распахнули. Вошли пять арабов, и один из них резко заговорил с Верити. Она перевела остальным:

– Он говорит, что нам надо быстро одеться в теплую одежду и быть готовыми немедленно выступить.

Их отвели к фургонам, и стражники стояли рядом, пока они одевались теплее и торопливо собирали необходимые вещи. Потом их отвели туда, где для них заседлали трех лошадей. Два фургона с золотом должны были двигаться по дороге назад к берегу. Гай со своими людьми ехал во главе.

– Позволь мне взять у тебя Джорджа, – просила Сара.

– Когда-то давным-давно ты меня одурачила, Сара Битти. Больше этому не бывать. Твой внук останется у меня в руках. – Он достал из ножен кинжал и прижал его к горлу Джорджа. Ребенок был так испуган, что не мог даже плакать. – Ни минуты не сомневайся: я без всякого сожаления перережу ему горло, если ты дашь мне повод. И если в пути мы встретим Тома, Дориана или любого другого из их подлого рода, ты скажешь им об этом. А теперь попридержи язык.

Женщины сели на лошадей, которые держали для них Заза, Изезе и Тегване. Садясь, Луиза наклонилась и прошептала на ухо Заме:

– Где Интепе и ваши дети?

– Я отослал их в лес, – еле слышно ответил он. – Никто не пытался их остановить.

– Слава Богу, хоть так.

Гай отдал приказ о порядке следования, и Питерс громким голосом перевел его. Щелкнули хлысты, фургоны покатились. Гай ехал во главе каравана, на коленях у него неловко сидел Джордж. Эскорт арабов вынуждал женщин следовать за ними. Их так зажали, что они коленями касались друг друга. Грохот колес, скрип упряжи и звон оружия заглушил голос Сары, когда она прошептала девушкам:

– У тебя пистолет наготове, Луиза?

– Да, мама. Я держусь за него рукой.

– Хорошо. Тогда вот что мы должны сделать. – Она продолжала негромко говорить, а девушки подтверждали, что поняли. – Ждите моего слова, – предупредила Сара. – Наш шанс – захватить их врасплох. И действовать надо согласованно, иначе успеха не ждите.

Кавалькада двигалась по холмам к побережью. Лошадей сдерживал медлительный ход быков. Все молчали. Похитители и пленники ехали в сонной тишине, медленно превращавшейся в апатию. Джордж давно заснул, утомившись. Голову он положил Гаю на плечо. И каждый раз как Сара смотрела на него, сердце ее сжималось от ужаса.

Время от времени она протягивала руку и трогала девушек, чтобы они не уснули и сохраняли бдительность. Сама Сара разглядывала лошадей, на которых ехали арабы. Лошади худые, неухоженные; она предположила, что они выдержали долгое трудное плавание на маленьких кораблях. Эти лошади не чета тем, на которых едут она и девушки. Из трех их лошадей самая быстрая Трухарт. Луиза весила немного и даже если у нее на руках будет Джордж, могла легко уйти от преследователей.

У араба, ехавшего рядом с Сарой, голова упала на грудь. Он начал соскальзывать в сторону. Сара поняла, что он уснул. Но прежде чем упасть на холку лошади, он вздернул голову и проснулся.

«Они все устали, – говорила себе Сара. – Не отдыхали с самого берега. Их лошади не в лучшей форме. Пора попробовать убежать».

При свете луны она узнала эту часть дороги. Они приближались к броду через один из притоков главной реки. Уходя из форта Предзнаменования, Зама и его люди несколько дней подкапывали берега. Проход узкий и крутой, фургоны преодолевают его с большим трудом. Сара знала, что лучшего места для бегства не будет. Оставался еще час темноты, которая позволит им скрыться, а к тому времени она надеялась далеко уйти от ослабевших, утомленных лошадей преследователей.

Она украдкой тронула одну девушку, потом другую. Пожимала им руки и слегка встряхивала, чтобы насторожить. Они чуть ускорили ход лошадей и ехали вместе, пока почти не нагнали лошадь Гая.

Сара сунула руку под плащ и достала из-за корсета пистолет. Прикрыла его складками кожаного плаща, чтобы заглушить щелчок взведенного механизма. Курок у пистолета слушался очень легко, и полностью взводить его Сара не решилась. Только перед самым выстрелом. Она увидела, как из темноты в пятидесяти ярдах впереди показался речной берег, дорога уходила в него. Сара подождала. Гай остановил лошадь и начал всматриваться в уходящую вниз просеку.

Прежде чем Гай смог ее остановить, Сара сознательно натолкнулась на его лошадь. Обе девушки двинулись вперед, и на мгновение воцарилась сумятица, лошади сталкивались друг с другом и топтались на месте.

– Держите своих проклятых лошадей в узде! – раздраженно воскликнул Гай.

И тут прямо с просеки впереди прогремел другой голос:

– Стойте на месте. На вас нацелены пятьдесят мушкетов, заряженных крупной дробью.

– Том! – воскликнула Сара. – Это Том!

Конечно, он за милю услышал приближение фургонов и выбрал брод для засады.

– Том Кортни! – крикнул в ответ Гай. – У меня твой внук, и мой кинжал у его горла. У моих людей твоя жена Сара и остальные женщины из твоей семьи. Если хочешь увидеть их живыми, посторонись и дай нам пройти.

И, чтобы подкрепить угрозу, снял Джорджа со своего плеча и обеими руками высоко поднял в воздух.

– Это твой дедушка, малыш. Поговори с ним. Скажи, что ты в безопасности.

Он кинжалом уколол руку Джорджа. Из-за плеча Гая Сара увидела, как по белой коже потекла темная кровь, черная и блестящая в лунном свете.

– Дедушка! – изо всех сил завопил Джордж. – Страшный дядька делает мне больно!

– Клянусь Богом, Гай! Коснешься хоть волоска на голове ребенка, и я убью тебя голыми руками.

Голос Тома прозвучал гневно и отчаянно.

– Послушай, как пищит поросенок, – сказал Гай и снова уколол Джорджа. – Бросай оружие и покажись, или я подам тебе кишки твоего внука на серебряном подносе.

Сара достала пистолет из-под плаща и взвела курок. Вытянув руку, она прижала ствол к спине Гая на уровне почек. Выстрелила; одежда и плоть Гая приглушили выстрел. Пуля разнесла позвоночник Гаю, и его спина изогнулась в предсмертной судороге. Он выпустил узду, и Джордж начал выпадать из его ослабевших рук.

– Пора, Луиза! – закричала Сара.

Но Луиза не нуждалась в приказе. Она наклонилась в седле и поймала падавшего Джорджа. Прижала его к груди и коленями сжала бока кобылы.

– Ха! Ха! – закричала она. – Вперед, Трухарт!

Трухарт прыгнула вперед. Один из арабов попытался перехватить ее, но Луиза выстрелила из второго пистолета в его бородатое лицо, и он упал с седла. Верити повернула свою лошадь, заслоняя Джорджа и его мать от пуль, которые мог выпустить эскорт. Один из арабов, более остальных внимательный, поднял свой длинный джезейл, и из ствола вырвался столб пламени. Сара услышала, как пуля ударилась в плоть. Лошадь Верити упала и сбросила всадницу вперед через голову.

Сара поскакала вперед, но в это время Гай повалился на бок и упал плашмя прямо у нее на пути. Лошадь Сары попыталась перепрыгнуть через него, но подкованное сталью копыто ударило Гая в висок, и Сара услышала, как хрустнули хрупкие кости: точно ледяные пластинки. Лошадь восстановила равновесие, и Сара направила ее туда, где пыталась встать на ноги Верити.

– Я иду, Верити! – крикнула ей Сара и протянула руку. Верити схватилась за нее, когда лошадь проносилась мимо. У них не было сил посадить Верити верхом, но Верити сумела ухватиться за холку лошади и отчаянно вцепилась в нее. И вслед за Трухарт они поскакали к броду через реку.

– Том! – кричала Сара. – Это мы! Не стреляй!

Остальные арабы опомнились и тесной группой помчались за Сарой. Неожиданно с края берега, где залегли Смоллбой и остальные люди Тома, раздался мушкетный залп. Три лошади упали, а остальные арабы натянули поводья и повернули назад. Они бросились к фургонам и спрятались за ними.

Том выскочил из-под берега и, когда Сара остановила лошадь, схватил ее и Верити и стащил вниз. Они оказались в безопасности под берегом.

– Там Луиза! – выдохнула Сара. – Догони Луизу и Джорджа!

– Никому не догнать Трухарт, когда она закусит удила. Но они в безопасности, пока мы удерживаем арабов здесь. – Том обнял Сару. – Клянусь Богом, я ужасно рад видеть тебя, женщина!

Сара оттолкнула его.

– Для этого вздора будет достаточно времени позже, Том Кортни. У тебя еще есть здесь работа.

– Ты права!

Том бегом поднялся на берег и крикнул в сторону фургонов:

– Гай! Ты меня слышишь?

– Он мертв, Том, – прервала его Сара. – Я его застрелила.

– Значит, ты меня опередила, – мрачно сказал Том. – Я сам хотел это сделать. – Он вдруг понял, что рядом стоит Верити, и сказал: – Прости, дорогая. Он был твоим отцом.

– Будь у меня в руке пистолет, я бы сделала то же самое, – спокойно ответила Верити. – То, как он обращался со мной все эти годы, не так важно, но когда он начал мучить Джорджа… Нет, дядя Том, он это заслужил.

– Ты смелая девушка, Верити.

И Том порывисто обнял ее.

– Мы, Кортни, сделаны из недубленой кожи, – сказала она и обняла его в ответ. Том усмехнулся и отпустил ее.

– Теперь, если ты позовешь этих мерзавцев за фургонами, буду тебе очень признателен. Можешь сказать им, что мы их не тронем и позволим свободно пройти к берегу, если они отдадут фургоны. Скажи, что со мной сто человек… Это, конечно, неправда. Если они не сдадутся, мы нападем на них и всех уничтожим.

Верити передала это сообщение по-арабски. Какое-то время арабы обсуждали ее слова. Она слышала их голоса и даже разбирала отдельные фразы. Некоторые говорили, что теперь, когда эфенди мертв, у них нет причин здесь оставаться. Другие говорили о золоте и о том, что сделает с ними Заян аль-Дин, когда узнает, что они отдали золото. Кто-то громко напомнил им о звуках битвы, которые доносились с залива.

– Может, Заян аль-Дин тоже мертв, – сказал говоривший.

Наступал рассвет, тело Гая Кортни по-прежнему лежало там, где упало, и Верити видела мертвое лицо своего отца. Несмотря на храбрые слова, она отвернулась.

Наконец один из арабов крикнул:

– Позволь нам уйти с миром, и мы отдадим фургоны и оружие.

Джим и Мансур всю ночь жестоко гнали лошадей. Они взяли с собой запасных, и когда те кони, на которых они ехали, уставали, они быстро меняли седла и продолжали скакать. Ехали они молча, погрузившись в собственные мысли, которые были темней ночи. Говорили обычно односложно или короткими предложениями, продолжая смотреть вперед.

– До лагеря в ущелье меньше шести миль, – сказал Джим, когда они поднялись по крутому откосу. В первом свете утра он узнал дерево на фоне неба. – Будем там через час.

– Слава Богу, – сказал Мансур. Они поднялись на вершину и огляделись. Под ними вилась река, затем первые лучи солнца коснулись облаков и с драматической неожиданностью осветили всю долину.

– Скачет всадник галопом! – воскликнул Джим.

– Так скачет только гонец, – негромко сказал Мансур. – Будем надеяться на благоприятные новости.

Они оба взялись за подзорные трубы и на мгновение утратили дар речи, узнав лошадь и всадника.

– Трухарт! – закричал Джим.

– Во имя Бога! У нее на спине Луиза. Смотри, как блестят на солнце ее волосы, – согласился Мансур. – Она кого-то несет на руках. Это Джордж.

Джим не стал больше ждать. Отпустив запасную лошадь, он крикнул Драмфайру:

– Беги, мой любимый! Беги изо всех сил!

Они поскакали вперед, но Мансур не мог держаться рядом с Джимом.

Джордж увидел их и стал извиваться, как рыба, вырываясь из рук Луизы.

– Папа! – кричал он. – Папа!

Как только Драмфайр остановился, Джим спрыгнул, снял Луизу и Джорджа с седла Трухарт и прижал обоих к груди. Подъехал Мансур.

– Где Верити? Она в безопасности?

– С фургонами у брода через реку. С ней Том и Сара.

– Благослови тебя Бог, Луиза.

Мансур поскакал вперед, оставив Джима и Луизу. А они плакали от счастья в объятиях друг друга, и Джордж обеими руками тянул Джима за бороду.

Рядом с дорогой выкопали могилу и завернули тело Гая Кортни в одеяло, прежде чем опустить его в землю.

– Он был негодяем, – прошептал Том на ухо Саре. – Следовало бы оставить его гиенам, но он мой брат.

– И мой зять, дважды, а я его убила. Это до конца жизни будет на моей совести.

– Пусть это не гнетет тебя: ты не виновата, – сказал Том, и оба посмотрели туда, где на другом краю могилы, взявшись за руки, стояли Верити и Мансур.

– Мы поступили правильно, Томас, – сказала Сара.

– Не уверен, – ответил он. – Давай покончим с этим и отправимся в форт Предзнаменования. Дориан ранен, и, хоть он теперь и калиф, мы должны быть рядом.

Они оставили Заму и Мунту закапывать могилу и заваливать камнями, чтобы ее не раскопали гиены, а Мансур и Верити последовали за ними вниз по холму, туда, где стояли фургоны с золотом и две упряжки быков под началом Смоллбоя. Мансур и Верити шли держась за руки, и хоть лицо у нее было бледно, глаза Верити оставались сухими.

Джим и Луиза ждали их у фургонов. Оба отказались присутствовать на похоронах.

– Нет – после того, что он сделал с Луизой и Джорджем, – мрачно сказал Джим, когда Том предложил пойти. Сейчас Джим вопросительно взглянул на отца, и тот кивнул:

– Дело сделано.

Они сели верхом и повернули лошадей в сторону берега и форта Предзнаменования.

Несколько недель занял ремонт выброшенной на берег дау, «Суфия», и ее спуск на воду. Рахмад с экипажем принял судно, отвел на середину залива и бросил якорь. Захваченные транспорты уже были готовы к долгому плаванию обратно в Маскат. Их трюмы были забиты слоновой костью.

Дориан, идя по берегу, тяжело опирался на плечо Тома. Рана, нанесенная Заяном аль-Дином, еще не зажила, и Сара не отходила от своего царственного пациента. Когда все уселись в шлюпку, Джим и Мансур взялись за весла и принялись грести к «Арктуру». На борту их ждали Верити и Луиза с Джорджем на руках. Верити накрыла на юте складной столик для прощального пиршества. Все смеялись, ели и пили в последний раз вместе, но Рубиновый Корниш все время следил за приливом. Наконец он с сожалением встал и сказал:

– Простите меня, ваше величество, но прилив и ветер благоприятны.

– Скажи последний тост, брат Том, – попросил Дориан.

Том чуть неуверенно встал.

– За быстрое и благополучное плавание. И чтобы мы поскорее встретились.

Они выпили в последний раз, обнялись, а потом те, что оставались в форте Предзнаменования, спустились в шлюпку. С берега они наблюдали, как «Арктур» поднял якорь. Дориан стоял у борта, опираясь на Мансура и Верити. Неожиданно он запел, и его голос звучал, как всегда, сильно и прекрасно:

– «Прощайте, прекрасные испанки, прощайте, женщины Испании. Мы получили приказ плыть в старую Англию. Но надеемся скоро снова вас увидеть».

«Арктур» провел флот дау через пролив. Когда материк превратился в голубую линию на горизонте, капитан Корниш подошел туда, где с наветренного борта стоял Дориан.

– Ваше величество, мы благополучно отошли от берега.

– Спасибо, капитан Корниш. Будьте добры проложить курс на Маскат. У нас там остались кое-какие незавершенные дела.

Фургоны снова загрузили, Смоллбой и Мунту привели с пастбища и впрягли быков.

– Куда же вы? – спросила Сара.

Луиза покачала головой.

– Мама, спросите об этом Джима, потому что я не знаю ответа.

Они обе обратили взгляды на Джима, и тот рассмеялся.

– В голубую даль, – ответил он, поднимая Джорджа и усаживая себе на плечо. – Но не бойтесь: мы скоро вернемся, и наши фургоны будут ломиться от слоновой кости и алмазов.

Том и Сара стояли на валу форта Предзнаменования и смотрели, как фургоны поднимаются на холмы, направляясь в глубину материка. Джим и Луиза ехали впереди, за ними на небольшом расстоянии двигались Баккат и Зама. Интепе и Лети шли рядом с первым фургоном, вокруг них суетились дети.

На вершине холма Джим повернулся в седле и помахал рукой. Сара сорвала с головы шляпу и махала ею до тех пор, пока фургоны не скрылись на противоположном склоне.

– Что ж, Томас Кортни, – негромко сказала она. – Вот мы с тобой опять одни.

– Мне это нравится, – ответил он и обхватил ее руками за талию.

Джим смотрел вперед, в его глазах горела страсть к путешествиям. Джордж, сидя у него на плече, подгонял отца и кричал:

– Вперед, лошадка! Вперед!

– Ежик, ты родила чудовище, – сказал Джим. Луиза наклонилась и сжала его руку, загадочно улыбаясь.

– Надеюсь, следующая попытка удастся лучше.

Джим замер и уставился на нее.

– Не может быть! Неужели?

– Да, – ответила она.

– Почему ты не сказала мне раньше?

– Потому что ты не взял бы меня с собой.

– Ну уж нет! – с чувством ответил он.

1

Хлопчатобумажное платье, украшенное вышивкой, бисером и т. п. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Южноафриканское блюдо из мяса с приправами и яйцами.

3

Применялось как слабительное.

4

Ураганный огонь (англ.).

5

Провинция на севере Голландии.

6

Герои уличных представлений.

7

Юноша.

Content

Уилбур Смит
Голубой горизонт

1