Татьяна Веденская

Загадай желание

Моему мужу

Твое терпение поражает!

Особая благодарность Алдоне Кутрайте. За долгие разговоры, которые мы ведем с таким удовольствием

Все совпадения с реальными людьми, именами и событиями случайны.

Спасибо, Господи, за пятницу

Почему опоздала Олеся

Все самое хорошее в жизни происходит случайно и когда ты этого не ждешь – так, кажется, говорят. Олеся Рожкова, двадцати двух лет от роду, двадцать из которых она мечтала о том, что станет новой Сарой Бернар, стояла на ступеньках подъездной лестницы, прислушивалась к тому, что происходит двумя этажами выше, за дверью, ведущей в ее собственную квартиру. Она думала о том, что плохое, собственно говоря, тоже происходит, когда его совсем перестаешь ждать. Наверху было тихо. Что делать дальше, Олеся не знала. Не имела ни малейшего понятия, что, впрочем, было для нее неудивительно и не редкость. Страстная натура, творческая душа, никакого тебе самоконтроля, никакой логики, одна сплошная эмоция. Другое было странно – то, что ее чувства не изменились ни на грош за весь прошедший год. А еще говорят, что время лечит.

Олеся забежала домой на минутку. Ей нужно было только переодеться и смыть с лица остатки дурацкого клоунского грима. Не в таком, о, не в таком виде она мечтала предстать пред раскаявшимся Максимом. Сколько раз Олеся прокручивала в своей голове эту сцену – он, осознавший, какую роковую ошибку совершил (подлец), падает пред ней ниц и молит вернуться. Она уже, конечно, звезда и лучшая подружка Кати Климовой или там Светы Ходченковой, хотя… Возраст слишком разный, не пойдет. Да и кто из актрис способен на настоящую дружбу?.. Другое дело – девчонки.

Хорошо, не в этом счастье. Не это главное. Главное, чтобы Максим – упал ниц и раскаялся. А Олеся – звезда в коктейльном платье, небрежно поправила бы выбившуюся из прически черную прядь и сказала бы ему: «Поздно, милый». Олеся много раз мечтала об этом. Репетировала, как именно она поправит эту самую прядь. Даже стричься стала немного иначе, чтобы прядь была еще более непослушная – ей новая прическа шла. Олеся знала роль назубок, еще бы, столько раз репетировала перед большим бабушкиным зеркалом. Безразличие получалось все лучше. Недавно, а если быть точной, то в прошлую пятницу, на их еженедельных посиделках у Анны, Олеся даже сказала, что в самом деле больше не думает о Максиме. И ведь она не врала, а только отметила с удивлением, что неделю, не меньше, не вспоминала о нем. Девчонки отреагировали по-разному.

– Ты просто была занята, вот и отпустило немного, – пожала плечами Нонна и со свойственной ей черствостью добавила, что человек, который все еще рыдает каждый раз, когда слышит песню «Free Love», не вполне преодолел свое чувство.

– И все-таки это уже большой шаг вперед. Все у тебя получится, ты забудешь его и будешь счастлива. – Сострадательная Анна, как всегда, поддержала слабейшего, то есть Олесю.

Нонна фыркнула себе под нос, раскладывая на столе карты с ловкостью профессионального картежника, и буркнула что-то про то, что «кто бы говорил» и «чья бы корова мычала». Женька добавила только, что Олеся хотя бы страдает из-за несчастной любви, а самая большая проблема у нее, у Женьки, – сама Женька. И тут же начала свою «заунывную» о том, что с такой самооценкой, как у нее, у Женьки, люди вообще вешаются. А еще у нее ноги толстые, из-за чего новые брендовые шорты от Guess на нее не налезли, даже те, что на размер больше.

– Понеслось! – покачала головой Нонна. – Так, девочки, не берем крестей. Сосредоточьтесь, плиз, на преферансе.

Эта пятница показала, насколько Нонна была права. Олеся совсем ничего не преодолела, даже на мизинчик. И не стала звездой. Все, что изменилось в ее жизни после того, как ей дали диплом выпускницы «Щуки», это… ничего. Ничего не изменилось. Есть люди, которые родились под счастливой звездой. Они поражают преподавателей в самое сердце, им случайно встречаются на улицах великие режиссеры, которые как раз ищут их, чтобы вручить совершенно уникальную и, конечно же, главную роль.

А есть все остальные. Есть Олеся. Учеба в «Щуке» была восхитительной, но результат – работа в массовке на «Мосфильме»? Аниматор на утренниках? Эпохальная роль кариеса в рекламе зубной пасты? О, да, Олеся с ужасом думала о том, что Максим тоже может увидеть, как она, загримированная под страхолюдину и с замазанными черной пастой зубами, крадется к жующему пончик человеку, чтобы лишить его улыбки. Черт, кто придумывает эти рекламы? Конечно, Максим ее увидел!

– Я хотел поздравить тебя. Я так понимаю, что твои мечты о большой сцене сбылись? – сказал он, когда, несколько минут назад, Олеся открыла дверь своей квартиры и оказалась лицом к лицу с Любовью Всей Своей Жизни. И что это – раскаяние? Разве это должен говорить мужчина, который хочет вернуть себе девушку?

– Откуда ты тут взялся? – пробормотала она.

Он здесь? Как это возможно? Зачем он вернулся? Чего он хочет? Он что, подстригся? Похудел? Загар ему к лицу. Я умираю, когда вижу его. Я умираю, когда его нет рядом. Я не могу дышать.

– Ты забыла? У меня есть ключ. – Максим показал связку, и Олеся моментально вспомнила, как он уходил. Как они сидели рядом в прихожей, он был в бежевом свитере, который связала Анна, а она, Олеся, была в слезах. Максим говорил что-то о несоответствии взглядов, о том, что он задыхается и что ему нужно знать, что он свободен, раз уж он уезжает. Мало ли что. Он не хочет ее держать.

А она хотела, чтобы он ее держал. Она задыхалась от одной мысли, что они станут чужими, она не хотела оставаться друзьями. Она не хотела слышать ни одного из его аргументов – от них становилось только хуже, только больнее. Все, о чем она могла думать, – что он не придет больше вечером, не станет ворчать о том, что в его новостном агентстве работают одни козлы и свиноты, что они не будут лежать рядом, и она не сможет прикасаться к нему. Он ушел со словами: «Я сейчас вернусь», которые слились в одно «ясейчасвернусь». Отзвуки этой фразы еще долго мучили Олесю, внушая ложные надежды. На поверку вышло, что Максим ровно ничего под этим не имел, он сказал это только для того, чтобы Олеся перестала рыдать и цепляться за него. Чтобы дала ему уйти.

О, как она ненавидела себя в тот момент! Какой жалкой она была. Никакого достоинства, никакой гордости. Она не могла понять, как будет без него жить. Если бы не девчонки – она бы, наверное, не сдюжила. И в самом страшном сне она не могла себе представить, что он появится вот так, без предупреждения. Если бы знала, то заставила бы его отдать ключи. Впрочем, кого она пытается обмануть? В первые месяцы после его ухода – после того, как они прожили вместе почти два года, – она постоянно прислушивалась, не поворачивается ли в замочной скважине этот самый ключ.

– Ну, рассказывай! – Максим широко улыбнулся. По нему и не скажешь, что этот человек почти год болтался по миру, пешком прошел по Чили и Мексике, торчал в Италии едва ли не всю зиму. Сияет, как модель для модного журнала.

– Чего рассказывать? – Олеся встала на пороге, не зная, шагнуть ли к нему навстречу или, напротив, бежать без оглядки.

– Как ты тут жила без меня. Я вижу, аккуратнее ты не стала. – Он обвел внимательным взглядом комнату, остановился чуть дольше на сваленной в кучу старой одежде, которую Олеся собралась рассортировать и часть повыбрасывать. Выбрасывать вещи – это полезно для подсознания, так, по крайней мере, считает Нонна. Хочешь выбросить из головы бойфренда? Выброси старую яйцерезку, тем более ты все равно не знаешь, как ею пользоваться. Олеся наделала куч из старых вещей, но до помойки так и не дошла. Черт, надо было же! Сколько времени она хотела разобраться!

– Э… разве это теперь твое дело? – выдавила из себя Олеся, но щеки уже предательски покраснели. Зато она вдруг вспомнила, сколько вечеров они с Максимом провели, выясняя отношения как раз после такого вот его комментария – он всегда был на них щедр.

– Ого! – Он улыбнулся еще шире. – Моя девочка научилась показывать зубки!

– Я не твоя девочка, – пробормотала Олеся, слабея от того, как это прозвучало – «Моя девочка».

– Я скучал по тебе. Все это время я думал – надо было заставить тебя меня ждать. Нельзя было тебя отпускать. – Максим сделал шаг вперед, и Олеся почувствовала панику. Если он прикоснется к ней, все будет кончено. Она не сможет устоять. А у нее дела, у нее свои планы… Какие, кстати? Какие же у нее были планы, черт… Олеся нахмурила лоб. Ах да, пятница. Девчонки, преферанс.

– Ты сам ушел… тогда. Никуда ты меня не отпускал.

– Я думал, так будет лучше. – Он остановился около стены в коридоре, где принялся с удивлением разглядывать «Спираль» – своего рода наскальный рисунок, который Олеся нанесла на стену по совету той же Нонны для гармонизации пространства. Ну, и чтобы зарисовать протечку. На ремонт у Олеси, знаете ли, денег нет. – Что это? Не пойму, это чем намазано тут?

– Это… это спираль времени.

– О, Господи, Олеся! Ты в своем репертуаре. Все еще веришь во всякую ерунду? Ладно, я по этому тоже скучал. Ты знала, что я чуть не умер во Вьетнаме?

– Тебя поймали экстремисты? – Олеся округлила глаза.

– Я подцепил кишечную палочку. – Максим расхохотался. Смех его был таким же заразительным и магическим, как год назад. Протянув руку, он подошел к Олесе так близко, что она в страхе замерла. «Сейчас все кончится, – подумала она. – Или снова начнется». И не будет пятницы, не будет девчонок и разговоров по душам, не будет преферанса, в который она вечно продувает Нонне, потому что не умеет жульничать. И не будет самодельного мохито, который Анна готовит из дачной мяты Нонны. Вообще ничего больше не будет.

Ее Мастер вернулся в ее мир и предъявляет на нее права. Она снова будет принадлежать ему – не себе. Ни дня она не принадлежала себе, пока Максим был с ней, когда они были вместе. Вместе – не то слово. Она билась, как муха в паутине, но больше всего боялась, что он отпустит ее. Впрочем, не это ли случилось в один ужасный день? Это было неизбежно – такой уж человек был Максим, не из тех, с кем можно жить счастливо, и не из тех, от кого можно уйти.

– Ты будешь страдать без меня. Не стоит сопротивляться, – заметил Максим флегматично.

Эти слова Олеся тоже помнила. От них ей было физически больно, словно ее скручивали цепями. Максим имел необъяснимую власть над ней. Возможно, магия, возможно, гормоны. Может быть, любовь? Нет, это вряд ли.

– Если хочешь, я сейчас же уйду и больше никогда не вернусь, – сказал он, зная, что она ни за что не согласится на это.

Олеся почувствовала, что начинает задыхаться. Она не хотела, чтобы он вернулся в ее жизнь. Она боялась его как огня. А ведь ее недавно пригласил на свидание один режиссер, и она, конечно же, ответила ему согласием. Он был приятным и собирался снимать фильм о провинциальном театре. Олесе он нравился. Что же будет теперь с ее жизнью?

– Хочешь, чтобы я ушел? – нахмурился Максим.

Именно в этот момент Олеся вдруг придумала, что делать со всей этой ситуацией. И это был огромный прогресс, между прочим. Она вздохнула поглубже и усилием воли отвела взгляд от пронзительных зеленых глаз Максима.

– ЯСЕЙЧАСВЕРНУСЬ, – выдавила она из себя, схватила сумку, пулей вылетела из квартиры и побежала вниз по лестнице. Через два пролета она остановилась и прислушалась. Если бы Максим побежал за ней, все было бы кончено. Если бы он обнял ее и поцеловал, все было бы кончено. Если бы он накричал на нее, все было бы кончено. Она посмотрела наверх – вдруг он стоит на лестничной площадке и смотрит? Но было тихо, и Максим за ней не побежал. Сто пудов, он остался сидеть в квартире и ждать – такое уже бывало раньше, она пыталась устраивать истерики, хлопала дверьми, запиралась в ванной комнате, уходила в магазин… Но всегда возвращалась. Так что зачем бегать? Олеся почувствовала вибрацию телефона раньше, чем он зазвонил. Чтобы звонок не прогремел на весь подъезд, Олеся тут же ответила. Звонила Женька.

– Алло? Ну, ты где? – раздался возмущенный голос. – Где вы все вообще? Я приехала, а тут только Баба Ниндзя и Ванька. ВАНЬКА! Ты знаешь, как я к нему отношусь! А никого нет – ни Нонки, ни Анны. Издеваетесь? Я к вам из Жулебино перлась по пробке и то не опоздала! Совсем охамели.

– Я уже еду, – прошептала Олеся, спускаясь по лестнице. Она мысленно представила спокойное, безмятежное лицо Анны и тут же почувствовала прилив сил. Анна – тот самый человек, который поможет ей выстоять. Анна сможет удержать ее от глупостей. Анна улыбнется своей безупречной улыбкой Моны Лизы, и все проблемы исчезнут.

– Что? Я говорю тебе, если вы немедленно не появитесь, он меня разрушит как личность – окончательно, а я и так себя ненавижу. Ты скоро будешь? – Женька не слушала, что ей говорили, потому что, когда она была взволнована, всегда говорила сама. Так что Олеся просто нажала кнопку «отбой» и вылетела из подъезда, стараясь не думать о том, что Максим, возможно, смотрит в окно. Она быстро пересекла двор и помчалась к дому Анны. Она подумает об этом завтра. Может быть, когда вернется домой, Максима в квартире уже не будет, и ей удастся убедить себя, что он и не приходил? Может, все обойдется. Господи, как же ей не хотелось снова его полюбить!

Почему Женя пришла вовремя

Можно ли изменить себя? Этот вопрос волновал Евгению Славянову с самого рождения, вот уже двадцать девять лет. Во всяком случае, с тех самых пор, как она себя помнила. Даже в детском садике, где положено прыгать на кровати и наслаждаться детством, Женя вела борьбу за место под солнцем. Чтобы с ней дружили, она отдавала вкусные кексики и сосиски в тесте. Это работало, но от недоедания Женя росла худенькой и бледной. А мама ее за это все время ругала.

– Люди подумают, что я тебя не кормлю. Ну-ка ешь кашу, Евгения! И поправь воротничок. Откуда у тебя пятно на фартуке?

– Оно тут уже было, – оправдывалась Женя.

– Глупости. Просто у тебя руки не из того места растут. Соседи, поди, считают, что я тебе одежду не стираю!

Маму было не переспорить. Впрочем, в большинстве случаев она была права. Женя пыталась, честно пыталась стать лучше, чтобы нравиться маме. Да что там маме! Женя старалась угодить подругам, любой ценой заслужить любовь учителей, одобрение сторожихи из раздевалки, уважение тренера по плаванию, улыбку мальчика из параллельного класса. Она чувствовала, что ей просто необходимо нравиться людям. Всем без исключения. И вскоре это привело к тому, что буквально все вокруг стали ее презирать. Одноклассники использовали ее так, как им взбредет в голову. Женя стояла на шухере, если нужно было украсть классный журнал. Она попробовала курить, только чтобы не разочаровать стайку «неблагополучных», которые не без удовольствия с ней игрались, как кошки с загнанной мышью. Она приносила из дому деньги и мамину косметику и отдавала все это только за то, чтобы ее взяли попрыгать в резиночку.

– Ну почему я такая невыносимая! – жаловалась Женя плакату с Дитером Боленом, который смотрел на нее понимающим взглядом и улыбался. Иногда по-доброму, а иногда едко, с издевкой. Даже Дитеру она не слишком-то нравилась.

Несколько раз Женя пыталась начать новую жизнь: когда поступила в институт, пару раз в течение учебы и когда выпускалась из него. Женя читала умные книги и журналы, – но не те, которые можно купить в любом киоске, действительно умные, написанные профессиональными психологами и для профессиональных психологов. Женя много училась, работала над собой, ходила на семинары. Все, что она хотела, – это любить. Конечно, хотелось бы быть любимой в ответ, быть счастливой, найти взаимопонимание. Нормальные мечты о том, чтобы найти Человека – вторую половину. Мало ли где, мало ли когда. Но хотя бы полюбить самой того, кто позволит ей это. Женя была готова полюбить практически любого.

Результат был один и тот же – она пыталась произвести впечатление на людей, а они пользовались этим. Годам к двадцати пяти Женя смирилась и пошла другим путем – путем духовных практик. Она пробовала йогу, пробовала Рейки, медитировала под буддистскую музыку и однажды домедитировалась до того, что реально попала в транс. Как-то раз очередной гуру сказал ей, что у нее имеется недостаток зеленой энергии, что было не слишком понятно, и что ей необходимо ежедневно медитировать по сорок минут на тему приятия себя в мире и мира в себе. Это было более понятно. После этих слов гуру произвел некоторые загадочные манипуляции с Жениным телом, отчего каждая косточка и каждый сустав захрустели, а потом вдруг стало тепло и Женя почувствовала, что ей на все наплевать.

– Господи, как хорошо-то! Можно, я буду ходить к вам три раза в неделю? – взмолилась Женя, которой то, что сделал с ней гуру, понравилось куда больше, чем то, что с ней обычно делали мужчины.

– Я уезжаю на Тибет на все лето. А вам необходимо избавиться от внутренней матери. Вы уже выросли, так что пора перерезать пуповину, – сказал гуру и исчез. Однако его появление в Жениной жизни изменило все. Ну, или почти все. Так, по крайней мере, считала сама Женя.

– Он показал мне, кто я есть на самом деле! Я больше не стану отрицать собственную природу. Да, я такая. Другой меня нет и не будет. Что же мне теперь, не жить полной жизнью? – говорила она, размахивая руками. Конечно, несколько смущал тот факт, что и в двадцать пять лет она говорила это Дитеру Болену.

Однако изменить себя по-настоящему нельзя за пять минут. Зато теперь Женя знала, что изменить себя возможно, только если ты по-настоящему узнаешь и примешь себя.

А кроме этого, Женя решилась и, по совету гуру, перерезала пуповину. Ушел где-то год на то, чтобы решиться. У Жени была стабильная работа, нормальная и даже высокая зарплата, но все же… это был большой шаг – уехать из родной квартиры. Мать, конечно же, считала это очередной дурью неудачницы дочери. Вторая дочь, Женина сестра Екатерина, была совсем другой, она не была дерганой, как Женя, не была жалкой, не совершала глупостей, к тому же она была замужем. А как оценить женщину, которая к двадцати пяти годам сидит одна-одинешенька? Ни детей, ни даже постоянных отношений.

– Но я же и говорю, что, если я буду жить одна, у меня будет больше шансов на устройство личной жизни, – оправдывалась Женя.

– Дело не в том, что ты живешь со мной, – морщилась мама. – Ты посмотри на себя.

– А что теперь-то со мной не так? – Женя смотрела в зеркало и, хотя ей не слишком нравилось ее лицо (руки, ноги, плечи, улыбка, осанка, форма носа, коленные чашечки, цвет волос и все, что следует далее), она все же признавала, что данное ей богом тело запаковано теперь в подходящие шмотки от хороших, дорогих брендов. Волосы пострижены, вытянуты и превосходно уложены, косметолог помог справиться с проблемами кожи – она теперь вполне ровная и красивого оттенка. Рост… ну, тут уже ничего не поделаешь. Впрочем, хорошие сапоги на высоком каблуке легко все исправят.

– Ты слишком много времени уделяешь работе.

– Мне же нужно зарабатывать! – возмущалась Женя, вспоминая, во что ей обошлось черное пальто, в котором ее бедра не выглядели толстыми. Половина зарплаты! Зато потом можно было месяц не есть.

– Мужчины не любят карьеристок. А ты слишком независима. Теперь еще и квартира эта. Будешь совсем как бизнес-леди. Еще кошку себе заведи.

– Мама, у тебя же есть кошка.

– Это не одно и то же!

В общем, этот разговор никогда не заканчивался и никогда ни к чему хорошему не приводил.

Именно по этой причине, когда встал вопрос о том, где снимать квартиру, Женя выбрала ту, которая располагалась практически на другом конце города – в Строгино. Если уж резать пуповину, так уж чтобы ни одного шанса на то, что она уцелеет. Чтобы даже просто навестить мать и сестру в их Беляево, Жене пришлось бы просидеть два часа в пробке. Так что пуповина разлетелась на мелкие куски. Это произошло четыре года назад, и сама Женя считала, что с тех пор в ней произошли значительные позитивные изменения. Она все еще ненавидела себя, но уже не делала из этого большую проблему. Да, у нее все еще не было Человека, но зато у нее была Анна, а это многого стоило. Наконец-то у нее появилась подруга, с которой можно было быть собой. К тому же подруга умела ее так хорошо постричь, что она после этого три дня чувствовала себя настоящей королевой и красавицей. Ради одного знакомства с Анной стоило переехать в Строгино. Все, кто знал Анну, понял бы, о чем говорит Евгения Славянова. Анна была – как мать-земля, она примиряла врагов и усмиряла стихии. До тех пор пока дом Анны будет стоять на месте, окнами на Строгинский затон, мир будет нерушим.

Что же касается Человека… Именно по этой причине, собственно, Женя и не опоздала к Анне сегодня, хотя искренне надеялась, что сегодня вообще не сможет приехать. Женя надеялась быть в совершенно другом месте – на свидании с Мужчиной ее Мечты (сокращенно МММ), ее непосредственным руководителем Алексеем, по которому Женя сохла уже полгода. Она думала, что дело, наконец, сдвинулось с мертвой точки после того, как Анна научила укладывать волосы в прическу «сонная принцесса».

– Чем занимаешься сегодня после обеда? – спросил ее Алексей, едва увидел на крыльце офиса их маркетингового агентства на «Щукинской».

Женя зарделась. Вот она, сила правильной укладки.

– До пятницы я совершенно свободна! – улыбнулась она.

МММ почесал за ухом.

– Но сегодня пятница, – напомнил он.

– Я шучу. А что? – обрадовалась Женя.

– Ты не могла бы мне помочь? – спросил МММ и посмотрел на нее так жалобно, что Женино сердце тут же затрепетало. Помогать – это было как раз то, что она умела делать лучше всего. Она ему поможет, они будут делать что-то вместе с ним, да еще и разговаривать. Она НИ ЗА ЧТО НА СВЕТЕ не будет собой, и это ему понравится. Они пойдут пить кофе вместе, будут болтать о том о сем – она будет слушать его и восхищаться.

– Конечно, могу, – кивнула Женя, и через пять минут МММ вручил ей накладную и пять тысяч рублей.

– Нам обязательно нужно выкупить три коробки плитки, а то у них они заканчиваются, а нам не хватило на крыльцо.

– Плитку? – растерялась Женя.

– У меня совещание. Я вообще не понимаю, почему это свалили на нас. Но… ты слетаешь? Они тебе все погрузят, а мы здесь все разгрузим. Прикроешь меня? Я на тебя надеюсь, на кого еще мне рассчитывать! – Алексей улыбнулся, и дело было кончено.

Вместо свидания Женя поперлась в Жулебино за гранитной плиткой. Вот это и было ее Большой Проблемой. Кому придет в голову отправить за тяжеленной (по двадцать пять кило в пачке) плиткой именно ее. Стройную и хрупкую девушку двадцати девяти лет, в прекрасных замшевых туфлях Jimmy Choo с открытыми носками и в юбке GUESS?! Но как бы она ни выглядела, на ней словно вывеска висела – «Используй меня как хочешь. Я согласна на все». А ведь ей нужно было совсем немного – просто любить. И она совсем не была страшненькой. Она была просто не слишком уверенной в себе. Но почему-то куда более страшные девахи крутили романы, а ее отправляли за гранитной плиткой.

Потом Женя с изумлением наблюдала, как рабочие в оранжевых жилетах кладут эти три пачки прямо на асфальт и самоустраняются. Пять метров до машины, потом подъем, потом обратный путь в офис на «Щукинской» – все это вместо свидания. Когда же она вернулась с плиткой на работу, Алексея уже не было. МММ отчалил пораньше, чтобы миновать пятничную пробку. Женя разгружала плитку сама. Даже с учетом того, как тяжело ей было, времени это заняло всего какой-то час. К шести часам Женя была уже абсолютно свободна, хотя это ее и не радовало. Она бы хотела провести вечер как-то иначе, но никак не в обществе Анниного братца-раздолбая, волосатого хиппи в широченных шароварах и с фенечками на запястьях. Но лучше уж хоть какое-то общество, чем никакого. Ей нужно было с кем-то поделиться.

– Интересно, я все еще могу иметь детей? Вполне возможно, что после того, как я тащила эту жуткую плитку, у меня их уже не будет. Но мне и не надо, знаешь ли. Я даже боюсь представить, каких детей я могу воспитать, с моим-то характером и ненормальной психикой. Такое не лечится, верно?

– Но почему ты согласилась на это? – спросил бесполезный Ванька, развалившись на огромном диване в центре гостиной. Квартира Анны была уникальной в своем роде. Башня-новостройка со странной летающей тарелкой на крыше продавалась в свое время со свободной планировкой, и Владимир, муж Анны, спланировал общую зону кухни, гостиной и столовой, соединенных широкими арками. Он говорил, что теперь будет где собраться их семье, а поскольку семья была действительно большая – трое детей, свекровь, брат Анны и бесчисленные подруги, гостиная никогда не пустовала. Жаль только, что сам Владимир там так и не посидел.

– Потому что я – дура, – фыркнула Женька. – Такая у меня судьба. Не могу отказать.

– А я бы тебя тоже за плиткой посылал, – пожал плечами этот мелкий мерзавец Ванька после секундного раздумья.

– Убью, – предупредила Женька.

– Принеси мне пива, а?

– Покалечу!

– Только бери холодное, ладно?

– Сволочь ты, Ванька! – Женька надулась, но Ванька только хмыкнул и полез в Аннин холодильник. Тогда Женя продолжила, потому что он был неправ, совершенно ошибался на ее счет. – Вообще, предполагалось, что мне ее погрузят в машину. МММ не мог знать, что они мне эту чертову плитку на асфальт выложат?

– Обычно всем и грузят. Но только не тебе, верно?

Женя посмотрела на Ваньку с ненавистью, но все же знают, что ему, как говорится, что в лоб, что по лбу. Непробиваемый. Тогда Евгения решила нанести ответный удар:

– А ты почему тут торчишь? У тебя разве не сессия? Разве не положено студентам в мае круглосуточно корпеть над учебниками?

– Не в этом счастье. Ты знаешь, я к институтам отношусь спокойно, – заявил этот поганец, в анамнезе которого действительно уже имелся один брошенный институт. Да и в этом, нынешнем, Ванька не перетруждался.

– А как ты к армии относишься? – хмыкнула Женя.

– К армии я никак не отношусь, слава богу, а еще четыре года, и она ко мне не будет уже никак относиться. Мне бы только до двадцати семи продержаться. А тебе, Женя, надо учиться говорить «нет». Хочешь, я тебя потренирую? – как ни в чем не бывало предложил Ванька, поедая бутерброд с котлетой. – Возьму недорого.

– Ты бы лучше сам сказал «нет» самому себе. Что ты все поедаешь запасы своей сестры? Не стыдно? Анна в лепешку сбивается, чтобы всех вас тут прокормить! Ты не пробовал есть у себя дома? Или привезти сюда продукты? Сколько тебе лет, что ты ведешь себя, как ребенок?

– Уфф, как страшно. От Анны не убудет, если я пирожок съем. А насчет возраста – хочешь поиграть в эту игру? Изволь. Мне – двадцать три года, а тебе? Что, не скажешь? И правильно, в таком возрасте уже на пенсию уходят, – усмехнулся Ванька и достал остатки вишневого пирога.

Бесполезно взывать к тому, чего у человека нет. К тому же руки Евгении сами собой потянулись к пирогу, и она тоже взяла кусочек. Анна умела печь пироги, как никто другой. Нонна, Официальная Лучшая Подруга Анны, говорила, что именно из-за пирогов Анны она еще в переходном возрасте набрала свои лишние двадцать килограмм, и теперь ей приходится героически худеть. В этой войне Нонна была пока проигравшей. Но она предпочитала говорить, что, во-первых, это не война проиграна, а только несколько сражений. Во-вторых, она работает на сидячей работе, живет в стрессе, не высыпается, а к тому же в Москве теперь стал такой воздух, что в нем вообще не выжить. А если еще не есть… Кстати говоря, где ее носит? Все они договорились встретиться в семь часов у Анны, как обычно по пятницам. Уже семь часов двадцать минут. Уж Нонна-то могла бы не опаздывать. В конце концов, работая учительницей, должна бы она быть пунктуальной. К тому же ее школа располагается буквально в нескольких кварталах от дома Анны – в пробку бы она точно не попала.

– Алло? – Женя набрала номер Нонны, но абонент был временно недоступен.

– Жрет где-то, – уверенно заявил Ванька.

Женя возмутилась и принялась защищать подругу, но в целом в этот раз он мог оказаться прав. Если Нонна опаздывала к своей лучшей любимой подруге Анне, то, скорее всего, ее усадили за какой-нибудь очередной стол по какому-нибудь очередному поводу. Нонна работала в школе учительницей английского языка, и поскольку коллектив был большим, то почти ежедневно там случались какие-нибудь посиделки по поводу то дня рождения, то годовщины работы в школе, то… «просто что-то захотелось тортика купить, такой красивый был и свежий…».

– Наберу еще раз. – Женька потянулась к телефону, однако в этот момент в дверь позвонили, и через мгновение в гостиную влетела Олеся – бледная и с каким-то близким к панике выражением лица.

– Где Анна? – спросила она так, словно от наличия той зависит чья-то жизнь. Но телефон Анны тоже не отвечал, и где она есть, никто не имел ни малейшего представления. Это было странно.

Почему опоздала Нонна

Сильнее всего на свете Нонна ненавидела детей. Конечно, чужих – своих у Нонны не было, слава богу. И, проработав пять лет в школе, она уже не была уверена, что так уж их хочет. Родители школьников по большей части не имели никакого представления о том, что есть такое их собственные дети. Дети хамили, матерились прямо при учителях (спасибо, что не на учителей, потому что и это бы Нонну уже не удивило). Дети стреляли сигареты у школьных охранников, а однажды один ученик десятого класса пронес на урок английского банку пива. На жесткое требование Нонны немедленно выбросить алкоголь и заняться уроком детина ответил, чтобы Нонна Аркадьевна «кончала бузить», и предложил ей пива.

– Холодное! – поделился он, искренне не понимая, из-за чего весь сыр-бор и зачем «немедленно к директору». За годы работы в школе у Нонны выработалось умение скрывать свои чувства, а от его ледяного командного тона даже Анна порой подпрыгивала на месте. Маска злюки помогала Нонне вбить в головы учеников хоть какие-то знания: базовые понятия о временах, формах глаголов, самые распространенные фразы на английском.

Жизнь в школе приносила массу интересного и занятного, или, вернее, абсурдного и бесполезного. Чаепития, дни рождения в учительской, сплетни и бесконечные отчеты – короче, все, что угодно, кроме денег. Нонна не раз участвовала в разного рода абсурдных мероприятиях типа конкурса «народные умельцы России», когда всему учительскому составу приходилось мастерить поделки, которые, предполагалось, должны были делать школьники, и ее это уже не пугало. Болото засасывало.

– Эти дети рождаются такими или становятся? – интересовалась Женька, крайне далекая от проблем воспитания и оттого сохранившая исключительно романтические представления о семье и браке.

– Мне кажется, их можно сразу по выходу из роддома ставить на учет в детскую комнату милиции, – пожимала плечами Нонна. – Единственное, чем эти сегодняшние дети обладают – это высокой самооценкой. Такой высокой, что хочется взять и стукнуть их прямо по самооценке.

– А куда смотрят родители? – удивлялась Анна, ее дети были больше похожи на нормальных детей: они любили не только компьютеры, но и сказки, обожали лепить из пластилина. Нонна таких почти не встречала в своей школе.

– Родители. Вот отличный вопрос – куда смотрят родители. Большая часть смотрит в бутылку или интересуются только своей работой. Самые страшные – те, которые считают, что хорошее воспитание выражается в покупке самых дорогих и модных гаджетов и самой модной одежды. Эти дети смотрят на мир с презрением, и этому они научились у своих родителей.

– Но а если с ними серьезно поговорить? – предлагала Женька.

– Поговорить? С родителями? Было бы неплохо, но некоторых я в глаза не видела ни разу за все те годы, что мучаюсь с их наглыми отпрысками. А однажды один так называемый «отэц» мне вообще заявил, что будет очень признателен, если я заткну хавальник и перестану доставать его сына.

– Что?

– А то! А иначе хуже будет. Ночи-то темные, а дороги-то узкие, – развела руками Нонна.

Но это было, конечно, исключение. Обычно на родительские собрания удавалось заманить только треть родителей, и приходили как раз те, чьих детей можно было выносить и к кому у Нонны не было особых претензий. А производители тех ужасных шалопаев, которые мешали вести уроки и не поддавались никаким педагогическим приемам, никогда не являлись на собрание. Похоже, знали, что ничего хорошего их там не ждет.

Когда Нонна только устраивалась в эту школу после института – рядом с домом, удобный график, симпатичный историк, – она была уверена, что это только на пару лет, пока она не подыщет что-то более подходящее. Мужа, например. Но с тех пор концепция изменилась. Замуж Нонна больше не рвалась, хотя и не отбрасывала возможность такового поворота. Она просто перестала суетиться по этому вопросу. После пары невразумительных и каких-то совсем неромантичных романов Нонна утратила энтузиазм. Вера в то, что мужчины в женщине прежде всего ищут нежную, участливую и любящую душу, тоже как-то подугасла.

– Задницу они ищут красивую, вот и все, – уверяла она теперь. – А потом что? Сидеть и в одиночку тянуть детей, как Анна? Нет уж, спасибо. Или нормальный человек – или никакого.

– Никакого? – ужасалась Женька. – Неужели ты согласишься прожить всю жизнь в одиночестве?

– А неужели ты всю жизнь будешь стелиться перед мужиками, только чтобы они на тебя обратили внимание? – строго парировала Нонна.

– Я не стелюсь, – обижалась Женька.

– Сделай мне кофе, – командовала Нонна, и Женька немедленно бежала исполнять.

Анна только качала головой и улыбалась. И делала Жене салатик, чтобы та не волновалась, что поправится. Рядом с ней все чувствовали себя самыми лучшими. То, что Анна до сих пор никого не встретила – уже почти четыре года она жила одна, – было, по мнению Нонны, самой чудовищной несправедливостью и абсурдом. Уж Анна-то! Если бы она только захотела… Нонна столько раз предлагала. Да любой бы побежал, только бы поманила. Чай, не Женька, у которой на лице прямо написано, что об нее можно ноги вытирать. Но нет, Анна упрямо крутила головой и отказывалась от любых предложений еще до того, как они были озвучены. Впрочем, надо признать, что с серьезными предложениями от серьезных мужчин сейчас были проблемы. Все больше попадались такие, как Аннин брат Ванюшка – сплошная легкость бытия, пофигизм и ничего больше. Или такие, как Олесин Максим – а уж от таких отношений, дорогой Господь, защити и сохрани. Олесю Нонна подобрала три с лишним года назад и с тех пор продолжала опекать на правах старшего товарища и просто более опытной и умной женщины. Олеся была на пять лет младше, нуждалась в некотором руководстве мудрого наставника – а для Нонны не было ничего более «вкусного», чем кого-то учить и наставлять, а также спасать. Как только Олеся познакомилась с Максимом Померанцевым, спасать ее можно было хоть круглые сутки.

Сегодня Нонну задержали в школе, но не тортики, как предположили Ванюшка с Женей, а вариант № 2 – тупое мероприятие, вернее, его репетиция. Казалось бы, пятница, май, все нормальные люди должны лететь по дорогам Подмосковья на дачи. Ха-ха, лететь?! Ну, плестись. Неважно. Или хотя бы сидеть за огромным столом в доме Анны и расписывать пулю, обсуждая свежие сплетни, которых у одной Нонны имелся десяток. Вместо этого Нонна сидела в актовом зале на стуле на сцене, украшенной прошлогодними сушеными кленовыми листьями, которые постоянно крошились на пол, и читала вслух по ролям какие-то невероятно бездарные стихи о Природе и Любимой Родине.

– В этом году в РОНО решили провести творческий вечер, который ознаменует собой окончание учебного года, – сообщила с постным лицом директорша Ольга Савельевна. Потом, оглядев потухший и тоскующий учительский состав, она поднатужилась и нацепила на лицо фальшивый энтузиазм и немного восхищения. Ужасные стихи принадлежали перу главы межрайонной комиссии РОНО, тучной женщины, которая уже много лет наводила ужас на директоров школ и которую за глаза звали комиссаршей.

– Прекрасные слова, не правда ли? – «сияла» Ольга Савельевна. – «И шепоток ручьев разбудит, и лист осенний опадет». Какой стиль!

– Ольга Савельевна, это же идиотизм, – осторожно высказалась Нонна. – Зачем им этот вечер? Для кого?

– Для всех нас, чтобы мы могли сблизиться, почувствовать корпоративный дух. От всех школ нашего округа будут выступать. Нам достался стих про осень.

– Скажите, а это самый длинный стих в ее арсенале, или у комиссарши были длиннее? – хмыкнул историк. – Потому что это своего рода рекорд – три страницы таких вот рифм. «Осень – Мы не просим». Кого и о чем? Или это – «Капая – Зацветая»? Это вообще не в рифму.

– Это белый стих, – фыркнула директорша.

– А это? «Желтая палитра – Сто четыре литра»! – зачитал историк, вызвав у большинства присутствующих дам такой хохот, что директорше пришлось даже стучать линейкой по столу, чтобы усмирить педагогический состав.

– Если человек бездарен, он бездарен во всем! – выдохнула химичка, отсмеявшись. У нее, как это иногда все же случалось даже с учителями, завязался роман на стороне – за пределами школы, так что она страдала сейчас даже больше Нонны.

– От таких стихов не только лист, все опадет! – возмущенно бросил физрук, который, как и историк, пользовался льготами из-за того, что был мужчиной, и надеялся избежать позорного участия в «корпоративе». Но тут был другой случай, комиссарша отдельно пожелала, чтобы все доступные мужчины обязательно участвовали – ее стихи как нельзя лучше сочетаются с мужским тембром.

– Почему вообще все потакают этому идиотизму? – поинтересовалась учительница литературы и русского языка, которую от комиссаршиной «поэзии» буквально выворачивало наизнанку. Она любила Пастернака и Цветаеву, так что ей было особенно тяжело переносить «шепоток ручьев».

– Потому что нам нужны фонды на ремонт первого этажа и спортзала. Значит, так, – отрезала Савельевна, – каждому даем по строчке. А чтобы звучать чуть подольше, будем повторять строчки вместе.

– А еще можно разыграть в лицах, – вытянула руку Нонна. – Я могу быть «лист». Я могу опадать в оркестровую яму.

– Отличная идея.

– Что? – нахмурилась она.

– Все шутите? Между тем можно действительно как-то оживить читку.

– Оживить труп невозможно, – возразил историк.

– Мы можем показывать слайды с красотой и ручьями, – радостно предложила директриса.

– О, нет! – застонали учителя.

Нонна уронила голову на плечо соседки и закрыла глаза. Она любила пятницу у Анны даже больше своей дачи под Солнечногорском, она любила преферанс, любила сплетни и их компанию, даже Ванюшку любила за то, как изящно он терзает Женьку. Она была не готова показывать слайды, она хотела домой.

Но когда ей удалось высвободиться из пут комиссаршиного творчества и долететь (буквально двадцать минут пешком) до дома Анны, выяснилось, что спешила и переживала она напрасно. Подруги все еще не было дома. И на звонки она не отвечала.

Явление Анны

Нонна огляделась вокруг в растерянности, но ни лицо расслабленного Ванюшки, ни бледная и явно чем-то потрясенная Олеся, ни Женька ничего не знали. Да что там, не знала даже свекровь Анны, Полина Дмитриевна (в народе иногда называемая Бабушкой Ниндзя за исключительное умение бесшумно появляться в самый неожиданный момент), – она стояла на кухне в стареньком халате и с нескрываемым подозрением рассматривала содержимое холодильника.

– Ее нет? Как это? А где она? – спросила Нонна, – она не могла припомнить, чтобы Анна хоть раз пропустила их встречу.

– Понятия не имеем! – ответил хор голосов. Ванюшка зевнул.

– Но она хоть звонила? Может быть, что-то случилось? Куда она уехала? А где дети?

– Дети на месте, у компьютера, – фыркнула Бабушка Ниндзя. – Не понимаю, чего они там все смотрят в этом Интернете? Прямо как заговоренные, все трое сидят и пялятся. Выкину я его.

– Кого? Сашку или Володю? – хихикнул Ванюшка.

– Сдурел? – Полина Дмитриевна вынырнула из холодильника. – Я не о детях же, я об этом вашем говорящем ящике! И, кстати, – свекровь Анны прищурилась и пристально взглянула на Ванюшку, – не ты ли, мил-человек, слопал вишневый пирог, который я детям собиралась после ужина давать?

– Он-он, Полина Дмитриевна! – кивнула Женька, чтобы хоть как-то отомстить Ваньке. Она забыла, что ела пирог вместе с ним, так что немедленно поплатилась за стукачество, была сдана на растерзание тоже.

– Я вот не понимаю, чего вас дома-то родители не кормят? – заворчала свекровь, доставая с полки пакет муки, чтобы напечь блинков деткам. Конечно, была угроза, что и блинки пострадают от Ванькиного нашествия, но что ж теперь, не кормить внуков и внучку?

– А я же одна живу, – напомнила Женька. – Снимаю квартиру. Некому меня кормить.

– Это да. Мужика-то у тебя все равно нет, – подметил Ванюшка, доставая с полки венчик – взбивать тесто. – Хочешь, я тебя пригрею? Нет? Ну, наше дело – предложить. Так что взбивать? Я готов!

– Я сама, иди уж, – фыркнула Полина Дмитриевна, но Ванюшка настоял. Он всегда помогал ей по мелочам, что примиряло свекровь с фактом постоянного присутствия в доме невесткиного брата.

– Так где же она? – беспокоилась Олеся.

Бабушка Ниндзя только пожала плечами и еще пуще сосредоточилась на сковородках, делая вид, что не слушает разговоров. Анны не было уже с обеда, но и до обеда она вела себя как-то странно. Встала позже обычного, на вопросы отвечала как-то пространно и рассеянно, не стала завтракать. Все металась, раскладывала посреди гостиной какие-то вещи, потом ушла в ванную, и Полина Дмитриевна могла поклясться, что она там плакала. Она как раз в тот момент «совершенно случайно» стояла около двери… минут десять стояла и слушала. Определенно, невестка издавала характерные звуки, хотя решительно ничего плохого у них не случилось. Детки были здоровы, Сашка с Вовкой в садике, Машенька в школе, все в порядке. Потом Анна попросила свекровь забрать детей из сада, а сама улетела быстрее, чем ее успели хоть о чем-то спросить.

– Может, в поликлинике? Или в собесе? Может, дали какое-то внеочередное пособие по многодетности? – предположила она, потому что, как ни старалась, никаких других вариантов придумать не могла. Чтобы невестка вот так уехала и ничего никому не сказала – такое случилось впервые за все четыре года, что они жили тут, в этой квартире, без Володи.

– А не могла она поехать к клиенту? Вдруг кто-то срочно позвонил? – предположила Женька.

Нонна хмыкнула.

– Да, ее срочно вызвали сделать кому-то маникюр или стрижку. Буквально выслали за ней вертолет, так что теперь она спасает внешний вид какому-нибудь министру. Ты хоть сама-то подумай!

– Я просто предположила, – обиделась Женя, которой уже давно порядком поднадоел покровительственный и насмешливый тон Нонны. Учитель – это не профессия, это образ жизни.

– Если бы у нее был клиент, она бы позвонила, – уверенно сказала свекровь.

– Да вернется, куда денется, – пожал плечами Ваня. – А вы можете и без нее поиграть в ваши карты.

– Да разве в этом дело? – возмутилась Женька. – Неужели ты нисколько не волнуешься о сестре?

– А может быть, у нее кто-то завелся? – предположила Нонна, разглядывая семейные фотографии, развешанные по стенам. Фотографий было много: и Аннины детские фотки, и снимки с ее детьми, и, конечно, миллион фотографий Владимира.

– У Анны? Ты с ума сошла? – накинулись на нее все. – Это невозможно! Ты же ее знаешь, она бы не стала!

– А что такого? Не всю же жизнь ей одной куковать? Извините, Полина Дмитриевна, – кивнула Нонна. Свекровь, покачав головой, переключила внимание на шипящие на сковородке блины.

– Но ведь это нормально, разве нет? – продолжила Нонна. – Ей всего двадцать семь лет, она красивее всех нас, вместе взятых, она добрая, с прекрасным характером…

– И с красивыми волосами, – зачем-то добавила Женька, разглядывая с отвращением свое отражение в зеркале. О волосах Анны ходили легенды. Все интересовались, какими средствами она пользуется, чтобы добиться такого великолепного блеска и сияния своих длинных, до пояса, густых соломенного оттенка волос. Все без исключения приходили от них в восторг и тут же влюблялись в Анну – сотрудники ДПС, мужчины нетрадиционной ориентации и даже кошки! Анна могла бы выиграть мировую войну, если б вышла на поле противника с распущенными волосами. В свое время Нонна привела Женю к Анне со словами, что если кто и может вернуть Жене уверенность в себе, то только Анна. Уверенности не прибавилось, но Анну Женя уже не могла променять ни на какого другого мастера-парикмахера.

– У нее трое детей! – буркнула Полина Дмитриевна. – У нее нет времени на глупости! Она должна думать о семье.

– Надеюсь, она делает глупости прямо сейчас, – пробормотала Нонна. Потом она замолчала, и все замолчали. Как-то сразу стало понятно, что все пришли именно к Анне, а друг с другом их связывает совсем немногое. Впрочем, все здесь присутствующие так или иначе познакомились с Анной благодаря Нонне (Ванюшка, конечно, не в счет, ему повезло от рождения, мерзавцу), а они были лучшими подругами с самого детства.

Олеся переехала в Москву из Владимира, чтобы поступать в театральный, и поселилась у своей бабушки, занимавшей двухкомнатную квартиру в том же доме, где проживало семейство Нонны, но только в соседнем подъезде. Потом, не прошло и двух лет, как бабушка умерла, и Олеся осталась в ее хрущевке одна – в наследницах. Повезло. Все ее владимирские родственники завидовали ей. Но Олеся чувствовала себя одинокой и потерянной, совсем одна в большом городе, где к тому же никто особенно не верил в ее талант. Вот тут-то и появилась Нонна. Она первая заговорила с Олесей, после того как заметила, что та рыдает на балкончике. Квартиры, хоть и были в разных подъездах, соседствовали по одной стене и по балконам.

– Что случилось? – спросила она, развешивая выстиранное белье.

– Я не понимаю, что я тут делаю – в этом городе, – пробормотала Олеся, и через пять минут они уже сидели вместе на маленькой кухне Нонны, заставленной банками с консервированными помидорами, и Нонна учила Олесю, как ей следует жить.

– Тебе нужно больше общаться с нормальными людьми. Все актрисы – змеи, – сообщила Нонна так, будто это была секретная информация.

Потом Нонна познакомила Олесю с Анной, которой как раз нужны были любые клиенты, чтобы выплачивать деньги за квартиру, которую она, положа руку на сердце, не могла теперь себе позволить. Если что и сближало Анну и Нонну – так это катастрофическая финансовая недостаточность.

Олеся теперь стриглась и делала маникюр чуть ли не трижды в неделю, даже когда ей это было совершенно не нужно. Анна стала кем-то вроде ее личного стилиста, Олеся теперь даже майку без одобрения подруги не могла купить. С Нонной же Олеся общалась с опаской – ее приводили в трепет властный голос учительницы и желание всеми командовать. Хотя… чуть позже Нонна оказалась ей очень и очень полезна.

– Ну а у тебя чего стряслось? – спросила Нонна, заметив, наконец, что Олесю бросает из жара в холод и обратно. – Что, не пригасили сниматься в продолжении рекламы про кариес?

– Нет-нет, – подключился Ванюшка. – Она узнала, что пролетела мимо «Оскара», да, Олеська? И в этом году тоже? Так близко – и снова мимо?

– Что вы к ней пристали? – возмутилась Женя. – Может, у нее больше нет желания сниматься в рекламе кариеса! Это был такой абсурд, честно говоря, только после этого я поняла, как тяжела актерская жизнь.

– Да уж, тяжело оно – бремя славы. Да, Олесь? Скажи, часто ли тебя узнают на улицах? Не пытаются тебя почистить щеткой? – острил Ванюшка.

– Отстань! Между прочим, главное не то, что именно играть, а как играть, – насупилась Олеся.

– И ты была великолепна в этой роли. Сара Бернар, разрушающая зубы со всей неотвратимостью гнева Божьего. Критики с нетерпением ждут продолжения!

– Нет, надо все-таки сдать тебя в военкомат! – Женя всплеснула руками и швырнула в Ваньку скомканной салфеткой.

Ванюшка увернулся с легкостью пантеры – сказалось его увлечение альпинизмом.

– Надеюсь, ты в нее не сморкалась? А скажи, Олеся, если тебе предложат сыграть Венерическое Заболевание, ты тоже согласишься? – Ванька явно не собирался останавливаться на достигнутом. Только одно могло его обезвредить – немедленное тотальное уничтожение.

– Максим вернулся, – пробормотала Олеся, и все замолчали.

Все, включая Ванюшку, застыли, как парализованные, и уставились на Олесю. Женька так и продолжала сидеть с открытым ртом и салфеткой в руке. Нонна помрачнела и собралась было что-то сказать, но лишь покачала головой. Наконец она встала, перенесла свой стул и села напротив Олеси на манер плохого полицейского.

– Что ты сказала? – переспросила она тихо, разделяя слова по слогам.

– Максим вернулся. – Олеся тут же пожалела, что не дождалась Анны. Теперь она была беззащитна пред лицом Нонны всемогущей и карающей.

– Это какой Максим? – притворно равнодушным тоном продолжала Нонна. – Тот, который ушел от тебя со словами, что ты душишь его талант?

– Да, – скорее кивнула, чем сказала Олеся.

– Тот самый, который тебе изменял с твоей же двоюродной сестрой из Владимира? В твоей же квартире? Я ничего не путаю? Тот, который называл тебя бездарной идиоткой? Причем не просто так, а при нас? Этот Максим? Тот, который сказал, что если он когда-нибудь захочет детей, то не от тебя?

– Нонна! – воскликнула Женька голосом, полным боли и сочувствия. Не хотела бы она попасть под ее горячую руку. Женька отличалась от всех умением сопереживать чужим бедам, причем в этом своем умении она доходила до абсурда. Могла разрыдаться, вспомнив, как на ее глазах кого-то обрызгали грязью из-под колес. Или целый день переживать из-за истончения озонового слоя. Теперь вот она искренне страдала из-за того, как плохо Максим Померанцев обращался с ее подругой Олесей – такой беззащитной, такой уязвимой и, чего уж там, не слишком удачливой актрисой. Не бездарной, конечно, но… Впрочем, если уж на то пошло, то из всех них, тех, кто собирается тут, у Анны, чтобы посудачить и убить время, только у Олеси была настоящая мечта. Все остальные хотели только каких-нибудь пустяков. Если уж разбираться, только Олеся горела тогда, когда все остальные тихонько тлели.

– И что же? Он вернулся? И ты его пустила? – Нонна сощурилась и замолчала. Олеся молчала тоже и рассматривала стену с Анниными семейными фотографиями. Чем дольше она молчала, тем яснее становилось, что да, пустила, конечно.

– Как ты могла?

– У меня не было выбора, – пробормотала она.

– Не виноватая я, он сам пришел? – хмыкнул Ванюшка. Даже он косвенно поучаствовал в большой, вселенского масштаба, драме под названием «Померанцев бросает Олесю».

– У него остались ключи. Я совершенно забыла об этом. Если бы я знала, я бы дверь поменяла, не только замок. Вы же помните, я сожгла все его фотографии, я выкинула его книги, что, к слову сказать, я уверена, он мне никогда не простит.

– Не простит? – ахнули Нонна и Женя в один голос. – Да наплевать на то, чего он простит, а чего нет. Поганой метлой его надо гнать! Он тебе уже не нужен, ты уже прекрасно обходишься без него. Кстати, мне просто интересно, а с Лерой он все еще «дружит»?

– Я не знаю! – воскликнула Олеся в панике. Лерой звали бывшую девушку Померанцева, с которой он все еще время от времени встречался и с которой у них нередко случался дружеский секс. Леру Олеся ненавидела даже больше своей двоюродной сестры. Сестра была – на один раз, а Лера была – Лера, от Леры Олеся не смогла избавиться и за два года. Померанцев говорил, что, если бы он был умным человеком, он бы давно послал к черту всех этих Олесь и женился бы на Лере. От одной мысли о Лере Олеся закипала как чайник.

– А ты спроси у Померанцева, спроси! – Нонна рвалась в бой. – А то вдруг они «дружат» прямо сейчас. Может, он вообще задумал сообразить из вас большую шведскую семью?

– Отстань.

– Я второй раз дежурить у тебя дома не буду, – бросил Ванюшка, которому в свое время пришлось целых три дня просидеть с Олесей в ее квартире. Народ волновался, как бы она чего с собой не сотворила, на что она, по мнению Вани, способна не была. Все три дня она сидела перед индийским сари, пожалуй, единственным подарком Максима за все два года, и смотрела в одну точку.

– Я не понимаю, зачем он вернулся, – пробормотала Олеся.

– Не в этом дело. Важно то, почему ты сейчас впадаешь в ступор. Скажешь ему, чтобы он ушел, и все.

– Я не уверена, что смогу, – замотала она головой. Щеки ее раскраснелись, и, откровенно говоря, Олеся вдруг поймала себя на острейшем желании вскочить и побежать обратно, домой, пока ОН еще не ушел.

– Не сможешь – мы Ванюшку попросим. Да, Ванюшка? Сходишь с нею?

– Ну уж нет. Я не пойду. Этот самовлюбленный кретин меня нервирует. Я могу с ним подраться, а мне карма не позволяет драться. И потом, он сильнее. Пусть лучше Нонна идет – у нее рука тяжелая. И голос. Она зайдет, включит свою трубу иерихонскую, скажет: «Так, и что ты тут делаешь, Померанцев? Быстро к директору!»

– Знаете, – встрепенулась Олеся. – Когда я зашла, он посмотрел на меня так, словно ожидал увидеть меня, все еще убитую горем и разбитую. Думал, я все еще жду его возвращения. Он был уверен, что я все еще живу одна. Я ведь могла уже быть с кем-то. Он мог бы прийти туда, а там мой новый парень. А?

– Ему плевать на тебя. Ты понимаешь это? Ему на всех плевать, он уверен, что мир крутится исключительно вокруг его высокообразованной, талантливой задницы.

– Не пойму, в чем выражается его талант? – вмешалась Женька. – Ты говорила, что он пишет книги? Но я ни одной пока в продаже не видела. Статейки, знаете ли, это ерунда. Обзор итальянской архитектуры? Ой, держите меня, я уже зеваю.

– Его талант выражается в тех, с кем он дружит. В том, что он родился на Малой Бронной. Тоже мне, талантище! – фыркнула Нонна. – Так что мы будем делать?

– Я не знаю, – моментально поникла Олеся. – Самое обидное, что мне должно быть наплевать на него, да? Но единственное, о чем я думаю, это о том, что в квартире у меня бардак и что он из-за этого теперь обо мне подумает. Мне стыдно, что у меня не убрано! Я просто жалкая личность, да?

– А вот это мне нравится! – разозлилась Нонна. – Женька, ты это видишь? Ты помнишь, как она клялась, что она больше о нем не вспоминает? Что встречаться с таким человеком – себя не уважать. И что она даже не посмотрит в его сторону, если встретит на улице?

– Я не встретила его на улице, он сидел в моем доме и смотрел мне прямо в глаза. Мне некуда было отворачиваться. Я оказалась не готова, но я сбежала. Это же хороший знак?

– А чего он-то хотел? – спросила вдруг Женька.

Олеся на секунду замерла, а потом вдруг пожала плечами.

– А я не знаю.

– Он предложил сойтись снова?

– Я поняла так, но я могла и ошибиться. Максима никогда нельзя понять до конца.

– То есть, возможно, он просто предложил тебе некий утешительный сеанс секса? – хмыкнул Ванька. – Одноразовая акция, как в Групоне. Может, ему негде было переночевать? Он же свои апартаменты так и сдает, наверное, – предположил Ванюшка. – А с тобой он и на квартплате сэкономит, и на проститутках.

– Фу! – вспыхнула Женька. – Это уже грубо.

– Естественно, он сдает квартиру, не работать же ему, как простому смертному, в офисе менеджером. С его-то талантом! – Ванюшка злобно улыбнулся и, встав с дивана, снова направился к холодильнику, игнорируя убийственные взгляды Полины Дмитриевны. – С Олесей у него любовь с интересом, у него там лежбище.

– Ну, а что я должна была делать? – взмолилась Олеся. – Вызывать полицию? Кричать «караул»? Он уже был внутри квартиры, как же вы не понимаете!

– Ты должна была сказать ему твердо «пошел на хер» и выставить вон! – лютовала Нонна. – Ты что, всерьез хочешь, чтобы все началось снова? Оставим в стороне весь тот кошмар, что мы все пережили, когда он тебя бросил. Давай лучше вспомним, как это было, когда он с тобой жил.

– Я помню, – закивала Олеся, чувствуя, как слезы накапливаются в уголках глаз и норовят прорваться наружу.

– И то помнишь, как он ушел прямо посреди твоего спектакля в театральной студии, а когда ты спросила, почему он так сделал, то он сказал, цитирую, что он давился и его тошнило от вашей игры, причем в одно и то же время, так что ему срочно понадобился туалет? А когда мы его поймали с твоей сестрой, он тебе же сказал, что это все из-за того, что ты стала невыносимо скучна и с тобой рядом больше пяти минут нельзя находиться?

– Не надо! – взмолилась Олеся. Но Нонна не собиралась останавливаться:

– А когда он назвал тебя самой безвкусно одетой девушкой во всем Строгино? А сколько раз он называл тебя толстой? Тебя! – Нонна встала и вытерла пот с лица, так она была возмущена. – А когда он выставил тебя из твоей собственной квартиры в два часа ночи, потому что ты, цитирую, мешала ему сосредоточиться на статье?!

– Что? – вытаращился Ванюшка, которому эта история была неизвестна.

– Да, я помню, – кивнула Олеся, а глаза ее вдруг неожиданно для всех высохли и взгляд стал злым. Да, она помнила, как она звонила ему потом, а он не брал трубку до самого утра. Когда же они с Нонной пришли, чтобы восстановить попранные Олесины права, Максим вышел в коридор полностью одетым, сказал, что из-за Олеси у него случилось «нервное расстройство», и ушел… на пять дней. Она прорыдала все пять дней на плече Анны, но потом Максим вернулся, и все началось снова.

– Мы тоже все помним. – Нонна немного успокоилась и села на свое место. – Ты должна его бросить. Немедленно. Выставить, если надо, с полицией.

– О, я так и вижу это: во всех новостях – известный журналист, культуролог Померанцев был выставлен с полицией из квартиры бывшей любовницы, никому не известной начинающей актрисы.

– А что? Между прочим, отличный черный пиар. Только надо проследить, чтобы приписали фамилию Олеси. Никому не известная актриса Олеся Рожкова.

– У вас есть что-нибудь? – спросила Олеся почему-то у Ванюшки. Тот кивнул, вызвав тем самым недовольство Полины Дмитриевны. Она фыркнула – все-то он знает о том, где и что лежит в их доме, – и ушла, захватив тарелку с блинами. Оставлять их на кухне она не решилась. Тем более теперь, когда дорогие гости собрались выпивать, наплевав на то, что хозяйки дома вообще не наблюдалось. Куда катится мир!

– Будешь красное или белое? – поинтересовался гостеприимный Ванюшка. – Или сразу водки?

– Будешь много пить – опять будут проблемы в театре, – напутствовала Нонна, категорически изымая из списка вариантов водку. – Эта вода забвения тебе ни к чему.

– Я хочу о нем забыть, но не могу. Это сильнее меня, понимаете? – оправдывалась Олеся. Она залпом выпила полный бокал красного вина, словно это была простая вода.

– Ты пролежала на диване две недели, мы кормили тебя с ложечки. Женя, ты помнишь?

– Не дай бог такого, – кивнула Женя, суетливо разливая вино по бокалам.

– Он писал в своем ЖЖ, что такая женщина, как ты, тянет его вниз. Он сказал, что если бы он не уехал, он бы повесился, помнишь? Я боюсь, что всем нам не потянуть еще хоть миллиметр Максима Померанцева. Ты слышишь? Это дорога в ад!

– Прекратите! Я же пришла, чтобы вы мне помогли! – воскликнула Олеся. – Наверное, мне не стоило сюда приходить.

– Мы желаем тебе добра, – заявила Нонна. – Мы составим план и не допустим повторения этого кошмара.

– А никого не интересует, что я думаю об этом? – вспыхнула Олеся.

– Будет гораздо лучше, если мы тут подумаем за тебя, ты себя дискредитировала еще в прошлый раз, когда чуть не улетела к нему в Италию только потому, что он позвонил тебе спьяну и сказал, что почему-то вспоминал о тебе. Он просто держит тебя на поводке, играет как кот с мышью. Пришло время взять свою судьбу в руки, – категорически заявила Нонна, подразумевая, что, конечно же, судьбу Олеси теперь возьмет в свои руки именно она, Нонна. Эта работа всегда была ей по плечу, а от Олеси теперь будет требоваться только одно – слушаться.

Олеся покачала головой и вцепилась в бокал с вином – третий по счету.

Посреди этого весьма талантливо разыгранного монолога Нонна вдруг запнулась – она увидела Анну. Та стояла в глубине коридора, ведущего к входной двери, и молча смотрела на всех. Нонна не знала, как долго она там простояла. Возможно, что долго. Анна молчала и смотрела на них странным, рассеянным взглядом. Нонна улыбнулась и помахала рукой. Все обернулись, увидели Анну и также принялись вскакивать с мест, оживляться и оглядываться. Теперь все будет хорошо. Анна придет и поправит все, она успокоит тех, кто беспокоится, примирит тех, кто не может найти общий язык. Она найдет решение и найдет слова, чтобы каждый понял, почему нужно поступить именно так. Она не осудит и не потребует от них ничего – никаких действий, никаких обещаний. Анна залечит раны и исцелит мертвых одним безмятежным взглядом своих прекрасных светло-серых глаз.

– Вот и ты! Ань, представляешь, Померанцев вернулся. И эта наша тютя его не выгнала, а сидит тут и рыдает, говорит, что не может без него, – сказала Нонна.

– Я не знаю, что делать! – поправила Нонну Олеся. – Я не говорила, что не могу жить без него! – добавила она, хотя про себя она и отмечала то, что ей ужасно хочется немедленно подняться и броситься обратно, к себе домой, посмотреть, там ли он еще. Олеся говорила себе, что надеется на его уход, но мысль о пустой квартире заставляла ее сердце сжиматься от разочарования.

– Ну, а ты что думаешь, – как ей поступить? – спросила Женя у Анны.

Та сделала несколько шагов, вошла наконец в просторную гостиную и остановилась.

– Должна она его немедленно прогнать? – задала Женя второй вопрос.

– Я не знаю. Откуда я-то могу знать? – Анна пожала плечами и принялась развязывать платок, завязанный на ее шее мудреным узлом.

– Нет, но что ты об этом всем думаешь? – хором спросили все.

Анна беспомощно посмотрела на Олесю, и в глазах ее почему-то промелькнуло отчаяние.

– Я не знаю! Слышите вы или нет? У меня закончились уже ободряющие речи, честно. Мне вообще не до вас!

– Анна! – ахнули все в полнейшем неверии. – Ты что?!

– Ничего! – воскликнула она, бросила на стол сумку и выбежала из комнаты.

Через секунду дверь в детскую захлопнулась. Вся компания осталась сидеть в таком глубоком шоке и потрясении, что в гостиной воцарилось гробовое молчание. Нонна растерянно пялилась на опустевший коридор. Ванюшка закрыл глаза так, словно бы собрался медитировать. Олеся, никем не сдерживаемая, почувствовала отчаянное желание пойти и броситься на шею Максиму. Женя потянула руку к бутылке на столе, взгляд ее соскользнул на сумку Анны. Из внешнего кармана почти наполовину выпало на стол потрепанное удостоверение – пропуск на Ваганьковское кладбище, в колумбарий. Женька кивнула и прикрыла рот рукой.

– Анна была у Володи, – пробормотала она и кивнула на сумку.

– Ах, вот оно что! – воскликнули все с пониманием и моментально расслабились.

– А ты говоришь – у нее кто-то завелся. Только не у Анны, – добавила Женя.

– Господи, вот ведь есть на свете настоящая любовь! – воскликнула Олеся, вытирая слезы. Если Анна была у Володи – это все объясняет.

Настоящая любовь не умирает

Анна сидела в стареньком кресле и смотрела, как близнецы уплетают бабушкины блины. Есть в комнате вообще-то было строго запрещено, но, учитывая обстоятельства и тот беспредел, который творился на кухне, свекровь отошла от своего же собственного правила. Результат был налицо – щеки Вовки перемазаны шоколадно-ореховой пастой, крошки на постели, маленький пластмассовый мусоровоз Саши под завязку нагружен кусками блинов. На полу блестит лужа пролитого чая. Ни следа бабули, что показательно. Свекровь дает понять, что раз друзья на кухне Анны, то и лужа тоже ее.

– Эй, а убирать-то кто будет? – спросила Анна у мальчишек. Хотела строго, но не получилось. От одного взгляда в их смышленые карие, совсем как у Володи, глаза она прощала им все.

– Мы! – радостно пообещал Саша.

Вот ведь странно, вроде бы абсурдно идентичные люди, а такие разные. Вовка любит поесть, Сашка – больше балуется. Вовка спит, как сурок, а Сашку не уложить. Вовка уже вовсю читает сказки с картинками, а Сашку даже слоги заставить тянуть невозможно, стоит ему увидеть букварь, как он тут же исчезает. Ищи его свищи! Впрочем, компьютер любят оба.

– Значит, вы? И когда вы планируете этим заниматься? – Анна нахмурила брови и погрозила пальцем.

Сашка захихикал. Анна склонилась к нему и принялась щекотать животик. Сын смеялся так заразительно, что и она принялась смеяться. Сашка выкручивался и визжал.

– А меня? – раздалось обиженное из-за спины. Вовка тоже желал быть потискан и помучен любимой мамой. Анна принялась щекотать близнецов. Если бы сейчас к ним ворвалась Маша, то ситуация стала бы неразрешимой – на дочь ее рук не хватило бы. Разве что ногой пришлось бы щекотать. Анна вспомнила, как ей не хватало рук буквально ни на что, это был тот особый период, когда близнецы только пошли, им было по полтора года, а Машке не было и пяти. Дети вываливали на пол и себе на головы содержимое шкафов, еду, мыльную пену, опрокидывали тазы с замоченным бельем – стиральная машина сломалась, а на новую денег, естественно, не было. Ничего у них со свекровью не было с тех пор, как умер Владимир. Анна тогда часто ложилась ночью спать с мечтой о том, чтобы не проснуться. Во сне к ней приходил он.

Анна родилась под счастливой звездой, так о ней говорили родители. Анна не понимала, что имеют в виду отец и мать, но думала, что речь идет о какой-то конкретной звезде, типа Вифлеемской. Удачный гороскоп, видимо. Но люди имели в виду другое.

– Какая же красавица! – восхищались они, не отрывая глаз от Анны. Хотя сама она считала, что у нее обычная славянская внешность. Она уродилась как раз такой, о каких говорил Некрасов, – спокойная плавность движений, безмятежное лицо, чистая кожа, глубокие серые глаза, густые соломенные волосы – бесценный дар в каждом жесте, в королевской осанке, в идеально точеной женственной фигуре, в высоком росте. Она была красива ребенком, она стала еще красивее в юности.

– Какая же она у вас чудесная девочка – и добрая! – также добавляли люди, и это тоже было правдой. Наверное, слово «покладистая» подошло бы ей больше. Она была добра, потому что была счастлива, а счастлива она была от природы – радовалась тому, что есть. Возможно, она была такой оттого, что Господь благословил ее отсутствием каких бы то ни было амбиций. Она ничего особенно не хотела, кроме того, что у нее и так было. Потом она встретила Владимира, и единственное, чего она хотела теперь, – это не расставаться с ним. Желание сбылось легко, как и все в ее жизни. Ей словно бы отвешивали этой легкости по самую макушку, чтобы захлебнулась, напилась вволю, потому что знали, что потом все это будет отнято.

Владимир был старше Анны на пятнадцать лет. Он был капитаном теплохода, на котором шальной и счастливый выпускной класс Анны проводил последний вечер. Раскрасневшаяся от жары и шампанского Нонна лихо отплясывала на верхней палубе с мальчишками, неуклюжими, но мечтающими о поцелуях. Они были все такие смешные, такие наивные. Анна отлично помнила тот день. Она стояла, облокотившись на перила, в белоснежном легком платье из ситца, на голове венок, который она сплела из цветов, подаренных влюбленным в нее одноклассником, – устала таскать букет в руках, но и выбросить постеснялась. Мальчишки из их класса все поочередно (а некоторые и попарно) признались Анне в любви. Каждому из них она, смеясь, пообещала дать ответ и пожелала удачи с экзаменами в институты – в армию не хотел никто.

– Я бы убила, чтобы стать тобой, – сказала вдруг Нонна, остановившись и завороженно глядя на Анну, такую неправдоподобно красивую в лучах закатного солнца, на фоне искрящейся Москвы-реки.

– С чего бы это?

– Ты что, не заметила? – усмехнулась Нонна.

– Чего не заметила? – пожала плечами Анна.

– Даже капитан на тебя пялится.

– Что? – Анна подняла глаза и увидела ЕГО. Владимир, такой взрослый, очень даже красивый в белоснежной форменной рубашке с погонами, но прежде всего все же взрослый, очень взрослый, действительно смотрел на нее, не отрываясь, и в глазах его читалась почти что боль.

– Видишь? – Нонна хихикнула и состроила глупую рожицу.

Анна отвела взгляд, но буквально через секунду посмотрела снова. Было что-то магическое, притягательное в этом полном чувственности и безнадежности взгляде из-за стекла рулевой рубки.

– Ты думаешь, это капитан? – спросила Анна, рассеянно улыбаясь и скользя взглядом по его лицу.

– Ой, опять это твое выражение безмятежности, – фыркнула Нонна и принялась передразнивать Анну. – «Ах, я так устала от внимания, это такая мука – быть красоткой-блондинкой!»

– Ужасная мука, – прыснула Анна, прекрасно зная, что от ее белозубой улыбки бедному капитану станет еще хуже.

– Что ж ты не перекрасишься в зеленый цвет? Сделала бы ирокез – и вся проблема бы решилась, – язвила Нонна.

Какими же они были детьми, кто бы мог подумать, что Владимир преступит все должностные инструкции, чем вызовет яростное сопротивление и возмущение со стороны учителей, сопровождавших класс.

– Конечно, вам нельзя познакомиться с нашей выпускницей! – визжала их классная руководительница, услышав, о чем Владимир, красный как рак, спрашивает Анну.

– Меня зовут Анна, – тихо произнесла она.

– Ты с ума сошла? Ты представляешь, сколько ему лет? Да это, наверное, незаконно! – полыхала гневом учительница. Анна промолчала, склонив немного голову набок, и посмотрела Владимиру пристально в глаза.

– Простите, – пробормотал он и немедленно скрылся у себя в рубке.

Анна подумала, что этим все и закончится. Хотя и этого уже было много – все одноклассники шушукались и рассказывали друг другу о том, что сам капитан теплохода и их Анька… Но все только начиналось. На следующий день Анна наткнулась на Владимира прямо возле своего дома, он стоял около лесенки на детской площадке, одетый в белоснежную форму, несмотря на жару. И с букетом красных роз.

– Я не знаю, как вам это объяснить. Я, кажется, больше не смогу без вас жить, – произнес он без тени улыбки, совершенно серьезно. – Вы, наверное, к этому привыкли, но я – нет.

– Как вы меня нашли? – Анна смотрела на него с изумлением, словно на привидение.

– Я знал номер вашей школы, он был у нас в бортовых документах, – сказал Владимир. – Я приехал к вашей школе, и… – Он смутился.

– И что? – поторопила его она.

– И мне было достаточно спросить о том, где я могу найти самую красивую девушку на свете, с соломенными волосами и по имени Анна, – продолжил Владимир и, наконец, впервые за все время улыбнулся – улыбка у него была удивительная, обезоруживающая, располагающая к себе. Солнце на пасмурном, суровом северном небе. Анна отлично ее помнила.

Только память у нее и осталась. Шесть лет было отведено им на незабываемую любовь. Когда Владимира не стало, память была для нее сначала утешением, а потом чем-то вроде спасательного жилета. Ей было семнадцать, когда они познакомились, восемнадцать, когда они поженились – и все вокруг уже его любили и ее любили, и желали им долгих лет счастья. Меньше чем через год родилась Маша, потом как снег на голову – вторая беременность, двойня. Володя был таким счастливым, когда узнал об этом!

– Мы все потянем, Анюта, только не волнуйся. Я все устрою, я продам квартиру мамы, добавлю денег, займу – мы будем жить в доме окнами на залив, я уже нашел то, что нам надо! – Володя был таким деятельным, и он всегда выполнял обещания – как и положено настоящему мужчине. Да уж, настоящий мужчина – это по-настоящему здорово, именно то, что способно сделать счастливой любую женщину. Особенно если ей всего ничего лет. Анне оставалось только улыбаться и кивать. Она помнила лицо Володи, когда ему на руки положили Сашку и Володьку, помнила, каким неутомимым он был, когда взялся за ремонт. Он не успел его закончить…

Иногда про тех, кто умер, говорят – он словно чувствовал, что уйдет. Нет, Володя ничего такого не чувствовал – такого не почувствуешь. От такого не защитишься. Аневризма мозга, моментальная смерть – ему было всего тридцать восемь лет, но никто ничего не успел сделать, даже «Скорую» не успели вызвать – теплоход был на воде. Все произошло мгновенно, и он совсем не страдал. Зато страдала Анна – потом. Она никак не могла взять в толк, как это так может быть – вот он был, и его нет – такого красивого, загорелого, заботливого, с большими сильными руками, с широкой грудью, с глазами, завороженно следящими за каждым ее движением, – даже за шесть лет он не успел насытиться ее нежной, редкой красотой.

Анна плохо помнила первый год после того, как Володи не стало. Если бы не Нонна, все могло бы быть намного хуже – Нонна приходила к ней ежедневно, следила за тем, чтобы она поднималась с кровати, чтобы ела, расчесывала волосы. Анна слушалась ее и механически исполняла команды. Ощущение нереальности бытия не отпускало, отчасти, возможно, это было обусловлено таблетками, которыми ее пичкали. Близнецам не было и года, когда все случилось. Маша была старше, в три года она уже понимала, что папы нет, но не могла усвоить, почему его больше не будет НИКОГДА. Слишком взрослое слово – никогда. Не осталось ни одной фотографии, где Володя бы держал близнецов. Зато у Анны на руках осталась мать Володи – Бабушка Ниндзя, свекровь, горюющая по сыну. И огромная квартира, которую Анна теперь не могла себе позволить и за которую осталась должна приличные деньги Володиным коллегам по работе. Ах да, и трое детей, которых ей предстояло вырастить без мужа. Счастливая звезда? Хм, нет, не похоже.

– Что вы умеете делать? – спрашивали работодатели, но проблема была в том, что делать ничего особенного Анна не умела и не могла. Со школьной скамьи она в одночасье перелетела к алтарю, и теперь, когда депрессия держала ее за горло, не давая поднять руки, не представляла, чем может заработать деньги. Но даже в этот период ее красота не предавала ее, она оставалась при ней, непонятно зачем. Ей не нужны были романы, ей нужны были деньги. Она не могла представить рядом с собой никого, кроме человека, которого теперь просто не было. Не существовало на земле, он исчез и приходил к Анне только во снах. Темный вязкий мрак небытия, ее персональный рай за стеной отключенного сознания – только там она снова чувствовала его руки на своей груди, она стонала от отчаяния и одиночества, она хотела к нему.

Друзья помогали и дальше, конечно, – Нонна, Ванюшка. Тогда-то и возникла традиция проводить все пятницы у Анны в доме. Первым же летом они вывезли ее на море, положили на песок и оставили в покое, забрали детей и дали выплакаться. Потом Нонна сказала, что за все годы, что она знакома с Анной, она знает только одно – у нее удивительные руки, способные превратить любую каракатицу в подобие Хайди Клум. Достаточно лишь взять ножницы в руки. Так что…

– Иди-ка ты поучись на парикмахера, – сказала она, вручая Анне уже оплаченный курс.

Что-что, а решать за других Нонна умела, будьте-нате. Ремесло далось Анне легко, не высшая математика, слава богу. Ей было интересно. Визаж, маникюр, укладки, плетение кос. Ее это увлекало, помогало забыться. Она стала еще красивее, появились клиенты. Подруги. Олеська и вечно неуверенная в себе Женька. Угол в гостиной переоборудовали под парикмахерскую, поставили кресло, и с тех пор в доме Анны всегда кого-то стригли, красили или делали кому-то макияж. Жизнь потекла вперед, многотонный пресс начал понемногу ослабевать.

– Давайте-ка уберемся вместе, – предложила Анна сыновьям, красным от хохота и щекотки. – А то чай нам весь пол испортит. И бабушка наругает, да?

– Давай! – согласился Сашка и улыбнулся такой невыносимо знакомой улыбкой. С одной стороны, Анна была рада, что сыновья с каждым годом становились все больше похожи на умершего отца. Дети – это же было все, что у нее осталось. С другой стороны… Ей было двадцать семь лет. Всего двадцать семь, и, хотя порой она сама чувствовала себя невыносимо старой, все же она была еще молода и, да, она была настолько красива, что порой просто пройти по улицам было проблемой. Часто Анне говорили, что такой любви, как у них с Владимиром, не случается в жизни дважды, а у большинства людей и однажды. Раньше ей это придавало сил, сейчас эта фраза начала ее пугать. Это означало, что все, имеющее смысл, случилось и прошло для нее навсегда, миновало безвозвратно. А что же впереди? Такие мысли появились совсем недавно. Об этих мыслях она не говорила никому.

– Настоящая любовь не умирает, – говорила Анна, когда ее спрашивали, нет ли у нее желания устроить свою личную жизнь. Но она вовсе не была в этом так уж сильно убеждена.

– Ты все еще злишься? – Нонна просунула голову в дверь комнаты мальчишек, а затем, чуть ниже, образовалась голова Ванюшки и Женьки. Олеся стояла рядом и подпрыгивала, пытаясь влезть между Нонной и Ванюшкой.

– Ну, не толкайся. – Ванька пнул Олесю, и та шикнула на него. Все четверо уставились на Анну, ища объяснений такого ее странного поведения.

– Я не злюсь. Я просто… – Анне стало вдруг стыдно, что она сбросила все на подруг и брата. В конце концов, они-то тут при чем?

– Может, расскажешь, что случилось? Ты ведь к Володе ездила, да? Ты только не держи все в себе, – заголосил хор имени Пятницы.

Анна вздохнула.

– Откуда вы узнали? – удивилась она. Кажется, они все стали ближе друг другу, чем этого бы хотелось. О том, куда, а главное, почему она сегодня ездила, она никому не говорила. Ни-ни!

– У тебя пропуск из сумки выпал, – сдал их Ванюшка.

Анна кивнула.

– Ты имей в виду, мы всегда рядом, ты можешь на нас положиться. Ты не одна! Мы же все понимаем. – Нонна широко раскрыла руки, приглашая Анну в свои дружеские объятия.

Анна улыбнулась, похлопала подругу по плечу.

– Ты будешь чай?

– Да, пожалуй, – кивнула Анна. – У нас был вишневый пирог.

– Э-э-э, – протянул Ванюшка. – Об этом пироге. Тут у нас случилось ЧП, и его пришлось отдать Олесе, чтобы хоть как-то залечить ее душевные раны.

– Да что ты! – возмутилась Нонна, как раз пролетевшая мимо пирога. – Вы же с Женькой его сожрали еще до того, как Олеся пришла, разве нет?

– СожраЛИ? – моментально принялась оправдываться Женька. – Мне и одного полноценного кусочка не досталось. Я вообще не понимаю, как твой братец может так лопать и не толстеть, сохранять такую форму.

– Я красив от природы. Это у нас семейное, нам не нужно сапог и сумок, чтобы сиять, да, Ань? – гордо пояснил Ванька.

– Ты прожорлив от природы, – огрызнулась Женька. – Так что случилось, Ань?

– Даже не знаю, как объяснить, – попыталась отвертеться Анна. Она совсем не была уверена в том, что ее друзья смогут понять то, что с ней происходило. Она сама не понимала.

– Он тебе опять приснился? – с сочувствием кивнула Нонна.

Когда Володя только умер – так неожиданно, такой молодой и любимый, – он постоянно снился Анне. Да что там, она и просыпаться-то не хотела, только и рыдала на диване. Ужас что было! Не дай бог такое.

– Нет, не приснился, – покачала головой Анна, затрудняясь объяснить то, что чувствовала. Вот уже почти четыре года она послушно следовала своей судьбе. От любимого мужа у нее остались лишь его мать, его дети, его квартира, его память, его идеальный образ, уже совсем размытый в ее памяти. Его сослуживцы приезжали раз в год на поминки и, сидя за столом у них дома, вспоминали, каким безупречным он был, как жить не мог без Анны и как все они его помнят. Двое из них виделись с Анной чаще – ежемесячно забирали у нее платежи в счет долга. Нет, Владимир уже больше не снился Анне.

– А ко мне Максим решил вернуться, – робко вставила Олеся, но все на нее тут же зашикали. Как ты можешь думать о себе, когда у Анны ТАКОЕ!

– Конечно, мужчин, как Володя, в мире немного, но Аня, подумай, ты не должна хоронить себя дома. Мы знаем, как ты любишь его, но я уверена, что Володя был бы рад, если бы ты нашла себе кого-нибудь. Ты не должна так терзать себя! – выступила Нонна.

Анна посмотрела на нее долгим напряженным взглядом: она не знала, выдержит ли Нонна новость, которую она собиралась сообщить.

– Ну, хорошо. Я скажу! – решилась Анна – Только пообещайте, что никто, слышите, никто меня не станет критиковать или осуждать.

– Осуждать? Тебя? – зашумели все наперебой, добавляя, что если уж кто и имеет полный карт-бланш на все, что угодно, то только Анна. Ванюшка, правда, хитро улыбнулся и сказал, что не собирается выдавать никому сегодня индульгенции – только если с помощью подкупа. Вишневый пирог должен быть забыт.

– Так что случилось? – спросили все после того, как все заверения были произнесены.

Анна покачала головой.

– Я ездила к Владимиру на могилу, да, вы правы. Я хотела только… поговорить, что ли? А в итоге кончилось тем, что я накричала на него! – пробормотала Анна и густо покраснела.

– Как это? – вытаращились все. – На кого ты накричала?

– На Володю! Я! – Анна сникла. – Вернее, не на него, а на этот кусок мрамора с его портретом. Ведь я же, получается, с ним живу, да? Верно? Раз так, то я пошла и поругалась с этим мрамором – больше-то не с кем.

– Ну что ты такое говоришь! – возмутилась Нонна. Все остальные изумленно молчали.

– Да, это ужасно. Но я даже не могу вспомнить его лица.

– Посмотри на стену! – вставил Ванюшка.

Анна нахмурилась.

– Да, я помню его портрет, но я не помню его самого.

Она влюбилась в него десять лет назад, но все, что помнила теперь, – это то, что в одиночку должна была тянуть этот воз. Сколько раз Нонна говорила, что он там, на небе, не возражал бы, чтобы она устроила свою жизнь. Но сама Анна была в этом не уверена. Она вообще была не уверена, что ему было до нее дело. Что он там вообще существует.

– Ты не права! – воскликнула Женька. – Он же так тебя любил.

– Я ничего не могу поделать, но мне постоянно кажется, что он меня бросил, свалил на меня все и ушел. Кому я нужна с тремя детьми? Позавчера один клиент предложил мне пойти на свидание.

– Что? – ахнула Нонна.

– А то, что я встала, сосредоточилась и сказала ему, что в целом я не против (хотя и не уверена, что за), но что у меня трое детей, свекровь на руках и невыплаченные долги. Угадаете, что было дальше?

– Он немедленно потянулся за кошельком? – ехидно предположил Ванюшка.

– Его как ветром сдуло. А даже если бы и не сдуло? – голос Анны вдруг окреп. – Как вы себе это представляете? Даже если я встречу, как ты, Нонка, говоришь, «человека» – это же какой кошмар! Знакомить его с детьми? А что делать с Полиной Дмитриевной? Да у меня даже времени нет на то, чтобы ходить на свидания – мне нужно выплачивать Володины долги! И почему он не взял, как все нормальные люди, ипотеку? Тогда бы там были какие-то страховки!

– А почему, кстати? – заинтересовалась Женя, которая, так или иначе, задумывалась об ипотеке. Не век же ей снимать чужие углы.

– Потому что там проценты! – возмущенно поделилась Анна. – А теперь я даже не могу перестать платить, потому что деньги дали его друзья – а я не могу предать его память! А какая, к черту, память? Я просто парикмахерша, я зарабатываю три копейки. Я устала, все это – слишком. При этом все то, что я сейчас тут говорю, моментально делает меня Очень Плохим Человеком.

– Нет, не делает! – вмешалась Женя. – Ты просто живая. Ты устала, вот и все.

– А ты действительно накричала на могилу? – спросил Ванюшка с недоверием.

– Да! – Анна окинула друзей злым взглядом.

– И как это было?

– Ужасно, – пробормотала Анна.

Когда она пришла в колумбарий, там никого уже не было. До этого она два часа ездила в метро по кольцевой линии, просто так, потому что не хотела идти домой. Она была близка к тому, чтобы сесть в поезд какого-нибудь дальнего следования и уехать.

– Все настолько плохо?

– Я не знаю. – Анна замолчала, потому что не понимала, что с ней происходит. Она так и просидела в вагоне метро, ни о чем не думая, больше часа. Люди входили в вагон, потом выходили, и им было совершенно наплевать на нее, и это было хорошо. Никуда не бежать, ни о чем не думать, смотреть, как люди проплывают мимо нее. Но потом она все-таки вышла на «Баррикадной» – на третьем круге – и пошла к Володе пешком. Она хотела просто там посидеть, а потом вдруг… она смотрела на его улыбающееся лицо в этой ужасной овальной раме, смотрела, смотрела, и вдруг на нее накатило. И она сказала, что он не имел права оставлять ее! Она встала и принялась говорить эти ужасные вещи: что он не должен был сваливать все на нее, что нужно было подумать, как она будет жить, если с ним что-то случится. А кончила тем, что сказала, что лучше бы она тогда села на другой теплоход.

– Может, это просто нервы, – предположила Нонна.

Анна нервно рассмеялась:

– Может быть. Я кричала, а потом пришел сторож, который сказал, что они закрываются. И он смотрел на меня так, словно я самая ужасная женщина на земле. Но он же ничего обо мне не знает!

– Конечно, не знает, – согласилась Нонна.

– Но ты же понимаешь, что такое может произойти с любым? – вдруг спросила Олеся, и голос ее был совсем не таким нежным и понимающим, как у Нонны.

Анна повернулась к ней.

– Что ты имеешь в виду?

– Он не мог знать, что умрет. Ты не имеешь права его в этом винить.

– Ну, спасибо за поддержку! – всплеснула руками Нонна.

Voodoo people

Олесю несло. Сказалось ли напряжение дня, полнолуние или шутки Ванюшки, а может, лицо Максима, постоянно возникающее перед ее мысленным взором, – но эмоции взяли верх, и, как обычно, иррациональное победило разум. Так же, как Анна обвиняла во всех своих бедах мужа, умершего от нелепой случайности четыре года назад, Олеся обвиняла Анну. В чем? А в том, что она просто попала под руку. Разве нельзя было перенести скандал с покойником на пару дней? Володя уже никуда не денется, а она, Олеся, в реальном тупике. Сегодня именно Олеся должна была сидеть посреди гостиной и рыдать от неопределенности, от сложности выбора и трагичности ее любви. Да, это уж слишком, но что вы хотите – она же актриса, а актрисы все очень эмоциональные.

В любом случае это должен был быть ее вечер. Олеся надеялась на Анну, нуждалась в ней, и у нее не было сил забыть о своих проблемах. И почему это Анна решила именно сегодня вспомнить, что жизнь не стоит на месте, что годы уходят, а у нее на руках трое детей? И потом, разве так уж тяжела у Анны жизнь? Да с такой внешностью она может в минуту устроить свою судьбу!

– Устроить судьбу? – зло пробормотала Анна. – А кто сказал, что я хочу «устроить судьбу»? Я ничего не хочу, в том-то и дело! И не верю, уж простите, в то, что найдется мужчина, которому окажется по силам вытянуть моего бегемота из болота. Слишком большой бегемот.

– А если олигарх? – вставила Нонна.

– Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое и дали разобраться со своей жизнью. Я хочу перестать прозябать в нищете. Хочу продать эту квартиру, к примеру.

– Что? – ахнули все.

– Да, потому что это дорого! Но я не могу – Баба Ниндзя никогда не продаст ее, это же Память!

– У тебя прекрасный дом, чудесные дети, у тебя вся жизнь впереди! – насупилась Олеся. – Ты должна радоваться.

– А у тебя что, позади? Тебе двадцать два года! – изумленно парировала Анна. – Ты свободна, красива, снимаешься в рекламе и играешь в театре. Где тут драма?

– Она снималась в рекламе КАРИЕСА! – подлил масла в огонь Ванюшка, который от удовольствия аж раскраснелся и подсел ближе, посмотреть бой века – сестра против подруги. Принимаем ставки, господа!

– Ты просто не знаешь, что такое любить человека, который о тебя ноги вытирает, – взмахнула рукой Олеся.

– А ты не знаешь, что такое – любить человека, который умер! – не уступала Анна.

– Четыре года назад! – сделала ход конем Олеся. – Ты просто не хочешь признать, что у тебя все хорошо.

– Девочки, ну вы что! – попыталась влезть Нонна. Она не учла, насколько обеим женщинам сегодня нужна была эмоциональная разрядка. Женщины есть женщины. Обе они, и Олеся, и Анна, продолжали кричать, игнорируя любые разумные вмешательства извне. Тогда Нонна вдохнула поглубже и включила режим «учительницы».

– ТИХО! – рявкнула она, и обе подруги замерли, вытаращившись на нее. – Что это вы себе позволяете!?

– Мы? А что мы – мы ничего! – попытались защититься Анна с Олесей, но громкое хоровое хмыканье Ванюшки и Жени пригвоздило их к стене. Им уже было не уйти.

– Ну-ка, немедленно вспомните, что вы взрослые и приличные люди. Анна, поставь нам чайник. Олеся, сядь немедленно за стол и извинись перед Анной.

– Почему я? – пробормотала Олеся себе под нос, но вслух выдавила извинения.

– Вот и молодец. А ты, Анна! Как же ты можешь так с Олесей! Тоже извинись, – скомандовала Нонна. – Пожмите друг другу руки.

Анна и Олеся с неохотой пожали друг другу руки, хотя и было видно, что запал еще не прошел и не все выгорело. Нонна продолжала строго буравить их своим тяжелым учительским взглядом, а Анна в полной тишине выставляла чашки и разливала чай. Наконец все выдохнули. Женя, улыбаясь, заявила, что уж они-то хотя бы не должны ссориться – что бы ни случилось.

– Только вот у меня вопрос, – высказался Ванюшка. – Почему все мы всегда слушаемся Нонну?

– Потому что я умней, – сказала Нонна строго. – Потому что я знаю людей.

– Ну, с этим я бы поспорила, – ухмыльнулась Женя. Она тут же припомнила, как год назад Нонна заставила ее встречаться с каким-то жутким мужиком, соседом по даче, только потому, что ей показалось, что они идеально подходят друг другу.

– Он сморкался в траву и постоянно рассказывал про свой холестерин. Что в этом идеально мне подходит? – возмущалась Женя. – И, кстати, почему ты сама не стала с ним встречаться? Если он такой клад?

– Он тоже, как ты, занимается бухгалтерией, – фыркнула Нонна, попавшая под раздачу. – И у нас с ним разные политические взгляды. У него они есть, а я этого не терплю. После всех этих собраний в нашей школе я стала агрессивно аполитична.

– А я тоже аполитична! И сколько раз можно повторять, что я занимаюсь НЕ бухгалтерией, а маркетингом! – возвела очи к небу Женя.

Нонна, Анна и Олеся переглянулись.

– А в чем разница? – пожала плечами Нонна.

– Это реально разные вещи, – кивнул Ванька с умным видом.

– Ну, не знаю. Во всяком случае, я не просила меня сводить с таким типом, – фыркнула Женя. – А Анна? Ты вечно говоришь, что ей надо устраивать жизнь. А сколько раз ты вызывалась посидеть с детьми, чтобы у нее был свободный вечер? А? Не может же она отпрашиваться у матери своего покойного мужа.

– Однажды я ее просила, а она сказала, что ей некогда, – подняла палец Анна.

– А я помню это, – кивнула Олеся, презрительно игнорируя умоляющий взгляд Нонны. – Она мне потом сказала, что ненавидит сидеть с детьми и не знает, чем их кормить – готовить ей лень. А ведь она учитель!

– Что? – изумилась Анна. – Ты ненавидишь моих детей?

– Нет, что ты, – нервно улыбнулась Нонна. – Я ненавижу сидеть с детьми. У меня профессиональная деформация. А твоих детей я обожаю!

– Тогда, может, возьмешь их летом с собой на дачу? – язвительно подбросил Ванюшка.

– У меня слишком маленький дом, – испугалась Нонна, хотя этот аргумент смотрелся жалко и недостойно. – Впрочем, ладно! Я их беру! Да! Что вы еще от меня хотите?

– Как будто я их тебе так возьму и отдам, – покрутила головой Анна. – Чтобы ты их заморила голодом?

– Не тронь детей! – сказал Ванюшка преувеличенно громким голосом.

Именно в этот момент на пороге гостиной бесшумно возникла похожая на кару небесную Бабушка Ниндзя.

– Что вы орете? Я мальчишек пытаюсь уложить! – Она покачала головой и снова исчезла, негромко, но крайне выразительно хлопнув дверью.

Атмосфера скандала раскололась, и все пришли в себя. Все застыли на местах, озираясь и пытаясь понять, что ж это было – наваждение, программный сбой, сглаз? Наконец Анна посмотрела на Олесю, и лица у обеих стали виноватыми. Олесю прорвало первой.

– Я такая свинья! – воскликнула она, на сей раз искренне. – Как я могла тебе все это наговорить? Ань, ты простишь меня? Скажи, что простишь, а то я не представляю, как буду без тебя жить.

– Это ты прости меня, – моментально подхватила Анна. – Это я не должна была на вас все это вываливать. И потом, ты же совершенно права – я не имею права все это вываливать вот так и тем более обвинять Володю хоть в чем-то.

– Но ты же живой человек, – возмутилась Олеся. – Ты имеешь право реагировать на такие вещи, как хочешь. Ведь ты же все тянешь, ты на себе совсем крест поставила. Мы должны тебе больше помогать.

– Ничего вы мне не должны. Ох, Олеська! – И тут, соответственно, Анна и Олеся принялись обниматься и рыдать. Конечно, такое мероприятие не могло не затронуть и остальных. Женька тут же включилась в процесс обнимания.

– Значит, у вас все хорошо, а я одна – негодяйка? – надулась Нонна, после чего тут же была прощена и принята в куча-мала обниматься. Все заявили, что в целом она действительно достаточно хорошо знает, чего и кому из них надо в жизни, так что ее вмешательство никому жизнь не разбило. А что до того соседа с дачи, бывают и ошибки, никто от них не застрахован. И потом, у Женьки все равно бывали варианты и похуже.

– Взять хоть моего МММ. Заставил меня таскать плитку!

– Скотина! – согласились все и повернулись к Ванюшке с одинаковыми выражениями лиц.

– Что? – посмотрел он на них с опаской. – Крови жаждете?

– Все мужики – козлы, – заявила Нонна, и Ванюшка подскочил на диване.

– Нет, ну какие вы, девушки, скучные. Все вам мужики виноваты.

– У тебя, кажется, сессия на носу! – нахмурилась Анна и сделала шаг вперед.

– Где? – Ваня ощупал нос, но никто не рассмеялся.

– А ты только у сестры пироги трескаешь. Иди, мальчик, и учи, что там тебе надо учить, – строгим тоном велела Женя. – Чего ты, кстати, должен сдавать?

– Не твое дело. Географию и экологию, – надулся Ванюшка. – Чего вы все на меня набросились? Фурии!

– У меня нет образования, и ты хочешь без него остаться? – прищурилась Анна. – Знаешь ведь, что мы тебе только добра желаем.

– Мы хотим, чтобы ты стал человеком, – прошипела Нонна, точно змея.

– Чтобы стал экологом, – добавила Женя тоном, от которого Ванюшку передернуло.

Они приближались, и, наконец, Ванюшка принял правильное решение и ретировался. Все равно было ясно, что преферанса сегодня уже не будет. Какие уж тут карты! Ночь на дворе, за окном прямо над Строгинским заливом висела круглая, как блин, белая сияющая луна.

– Беги-беги! И чтобы без зачетки не появлялся! – прокричала ему вслед Нонна своим идеальным административно-командным голосом.

Девушки переглянулись. Вечерок, м-да.

– Так ты говоришь, Максим вернулся? – переспросила Анна.

– Наконец-то! – улыбнулась Олеся. – Давайте поговорим обо мне.

– Может, пойдем погуляем? Ночь-то какая, – предложила Анна, и через пять минут четыре фигуры выскользнули из подъезда башни с летающей тарелкой на крыше. Ночь действительно была прекрасна – иногда случается такое в конце мая. Теплый ветер, темно-синее небо, полнолуние. В самый раз для чудес.

* * *

Иметь парк прямо под окнами – роскошь, мало кому доступная из москвичей. А у жителей Строгино она была в полном распоряжении. Деревья только недавно покрылись совсем еще свежей молодой зеленью, листва распространяла в воздухе тонкий, неподражаемый аромат весны. Несмотря на поздний час, парк не спал, – не то что зимой. С наступлением весны он проснулся, шумел ветвями, шелестел волнами залива, бил ими по белым, свежепокрашенным катерам и яхтам, стоящим на приколе около небольшого пирса.

– Володя мечтал, что мы будем с ним здесь ходить под парусом! Заведем себе собственную яхту. Он был помешан на воде, – Анна сидела над водой, на толстой ветке старой ивы, на своем любимом месте, и смотрела на воду. Город был удивительно хорошо освещен луной, громадина «Алых Парусов» возвышалась на противоположном берегу, напоминая о том, как быстро и невообразимо меняется этот мир. Когда Анна гуляла тут в детстве, до знакомства с Володей, противоположный берег был чист. Все меняется.

– И мы меняемся тоже, – вздохнула Нонна. – Посмотрите на нас. Наша жизнь идет, а ничего из того, чего мы хотели, мы не сделали.

– А чего мы хотели? – удивилась Женька. – Последнее, чего я хотела, если не считать МММ, это достать шубу со скидкой – так я этого добилась. Купила в Турции.

– Да разве я об этом, – рассмеялась Нонна. – Скажешь тоже, шуба. На черта тебе шуба? Попросила бы ты лучше ума у Волшебника Изумрудного Города, а, Элли? И гордости.

– А ты себе – стройную фигуру, – обиженно буркнула Женя. Впрочем, обида была притворной.

Анна тихонько шикнула на них.

– Не портите ночь. А то она обидится. Вы видите лунную дорожку? Ночная радуга, да? – восторженно прошептала она.

– Да уж, красота. – И они посидели еще, молча. Но разве могут женщины долго молчать? Нонна встрепенулась и спросила, что бы каждая из них пожелала, если бы имела такую возможность и если бы Волшебник Изумрудного Города существовал в действительности.

– Миллион долларов. Нет, миллиард, – поправилась Женька и тут же задумалась. – А сколько можно желать? Только одно желание и все? Любое? Или только не меркантильное?

– Нет, ну что же это за женщина! – возмутилась Нонна. – Сто тысяч слов в минуту.

– Только одно желание, – сказала Олеся. – Давайте, а? Давайте загадаем, сплетем венки и бросим их в воду, как на Ивана Купалу. Вдруг сбудется? Ведь каждой из нас есть что пожелать.

– Я не знаю, чего мне желать, – наморщила лоб Нонна. – Иногда мне кажется, что я ничего не хочу, кроме того, чтобы моя школа сгорела до основания. Но это не решит моих проблем, если сбудется. А проблемы у меня тоже какие-то… ну, не для волшебника. Нормальный домик нужен на дачу, честно. Я второй год уже не нахожу себе места – хочу построить нормальный домик, а то в нашем шалаше нам развернуться негде. Родители как наставят кастрюль со смородиной – все, ни пройти, ни проехать.

– Так, ты пока продолжай думать, – сказала Олеся. – Потому что это все чушь какая-то. Ради этого колдовать не стоит даже.

– А мы будем колдовать? – улыбнулась Анна, спрыгивая с дерева.

– Вопрос в том, где взять цветы для венка? – забеспокоилась Женька. – Или можно из веток и травы?

– Плести венок можно из чего угодно, но уже полно одуванчиков, между прочим, а вам, урбанистическим людям, и невдомек, – фыркнула Анна. Она много гуляла в этом парке – с детьми, без детей или совершала утренние пробежки, когда становилось потеплее, так что успевала понаблюдать за изменениями в природе. Она знала тут каждое дерево, каждый куст.

– Одуванчики подойдут, – кивнула Олеся, которая была признана экспертом в области чародейства и колдовства, по крайней мере, на эту ночь. Четыре женщины, перекликаясь и хихикая, собирали одуванчики в ночном парке, подсвечивая себе путь мобильными телефонами.

– Давайте только не будем лениться, нужно сделать реально круто, чтобы все сбылось. И посидеть в этих венках.

– Мне, между прочим, завтра на дачу, – напомнила Нонна.

– Достала! – хором прошипели на нее остальные. – И ты, и дача твоя.

Где-то через полчаса они склонились над кучкой из собранных цветов, веток и травы. Плести венки они разучились, но они никуда и не спешили, им было так хорошо, как только может быть хорошо четырем подругам в пятницу. У Анны, конечно же, получалось лучше всех. Она ловко прилаживала травинки одну к другой, вплетая цветочные головки в венок, чтобы получилось красиво. Анна любила красоту во всем – в природе, в прическе, в том, как одеты ее дети.

– Господи, но почему я не могу быть такой, как ты! – возмущалась Нонна в сотый раз. – Ты посмотри, у меня получается какая-то каракатица. Такое и на голову надевать страшно. Медуза Горгона, ей-богу.

– А чего все-таки мы хотим? – задалась вопросом Олеся. – Загадывать-то чего станем? Неужели банально, мужиков?

– Почему, банально? – пожала плечами Женя. – Это совсем не банально. После многолетней практики могу сказать, что хороший мужик – большое дело. Вымирающий вид, как уссурийский тигр.

– Хороший и живой, – прибавила Анна.

– Да уж, это тоже важно, – согласились все.

– И чтобы не такой, как Померанцев, – попросила Олеся.

– Я вообще не уверена, что мне нужен мужик, – поделилась сомнениями Анна. – Вы же понимаете, у меня ситуация особая. Мне бы просто денег, что ли, побольше. А можно денег без мужика?

– Нет, моя дорогая, – возразила Нонна. – Мужик тебе тоже нужен, просто ты об этом еще не знаешь.

– Для чего? – пожала плечами Анна.

– Для секса, – вмешалась Женька. – Секс очень важен для здоровья.

– Секс? Вы с ума сошли, – замотала головой Анна. – От секса бывают дети, разве нет?

– Господи, ну ты как ребенок, – всплеснула руками Нонна. – Теперь такая хорошая контрацепция. А тебе просто нужен не абы какой мужик, а он должен быть серьезный, добрый, обеспеченный и готовый взять на себя ответственность, это раз. И чтобы был физически привлекателен тоже. Это обязательно.

– Да? Это не раз – это все пять. А еще чтобы он был не старый, чтобы никакого риска по инфарктам там и так далее, и чтоб не курил. И не пил, – добавила Женя.

– Это само собой, – одернула ее Нонна.

Анна ловко подвязала березовую ветку, и она обрамила венок сверху на манер перьев на шляпах танцовщиц из кабаре.

– Ну не знаю. Он же должен понравиться моим детям и моей свекрови! – Она сделала упор на «И». – У него не должно быть никаких финансовых проблем, не должно быть профессии, связанной с риском. Он должен иметь серьезные намерения, должен быть готов стать отцом моим детям.

– Должен выплатить твои долги, – подбросила Олеся.

– Короче, мы поняли, тебе нужен ангел с нимбом на голове, – хмыкнула Женя. Анна вздохнула.

– Когда я думаю о том, какой мужчина может мне подойти, то начинаю понимать, что мне лучше остаться одной. Ну, где можно найти такого? Чтобы взял меня со всеми моими проблемами, да еще чтобы я его полюбила, потому что если я его не полюблю – мне все это вообще не нужно. После Володи мне очень сложно смотреть на мужчин. Знаете ли, он был…

– Знаем, – ответили девушки хором.

– Отлично. Значит, что мы имеем, – подвела итог Олеся. – У нас есть одна с завышенными требованиями к чуду и одна – с абсурдными, дачно-строительными мечтами. Теперь ты, Женька?

– Я бы хотела… я бы хотела… – Женька тянула, мечтательно глядя вдаль, на водную дорожку света. – Я бы очень хотела зарабатывать так много денег, чтобы мне все было по барабану.

– Что? – все застыли в изумлении. – И ты туда же? Деньги? Ты не заказываешь себе любви?

– Я столько раз уже ее заказывала, а ее все не приносят и не приносят, – ухмыльнулась Женька. – Она уже, наверное, протухла. Да, хорошо бы, знаете ли, встретить кого-то, с кем бы мне было легко. Чтобы я могла с ним смеяться. И материться. И чтобы он не был женат и не заставлял меня таскать керамо-гранитную плитку. Чтобы уважал меня. Но это же абсурд, не человек, а биомикс какой-то. А в реальности я все время притягиваю МММ, а потом таскаю плитку, поэтому, если уж желать… Мне двадцать девять лет, я все еще снимаю квартиру, не очень верю в олигарха, который придет и все поправит в моей жизни. Так что я хочу денег, чтобы я могла взять ипотеку.

– Ипотеку? – вытаращилась Олеся. – Ничего себе мечта.

– Ипотеку и любви, – добавила Женька. – Так пойдет?

– Э, постойте, а что мне делать, если я хочу и любви, и дачный домик побольше? – задумалась вдруг Нонна, но все от нее отмахнулись.

– Тебе – домик. Никакой ты любви не хочешь. Похоже, как и все мы.

– Мне нравится наш физрук, – обиженно возразила Нонна.

– А может физрук ей построить домик побольше? – задумалась Женька. – Он же сильный.

– Зашибись! – восхитилась Олеся. – Значит, домик с физруком, ангел без вредных привычек и материальных проблем и… что там получилось у Женьки? Ипотечный кредит. Что ни говори, а мы умеем мечтать!

– Не то слово, – согласились все. – А ты-то что хочешь? Избавиться от Померанцева? Найти кого-то поприличнее? Добиться славы?

– Я-то? – протянула Олеся с загадочным выражением лица. – Да, конечно. Именно того, что вы сказали.

– А нам идут венки, – улыбнулась Анна, оглядывая подруг, лежащих на траве в венках, сплетенных с разной степенью умения и старания. Очень разной. Если смотреть на них со стороны, то зрелище и вправду могло показаться загадочным. Олеся была бы пиковой дамой, цыганкой. Она лежала, непринужденно забросив ногу на ногу, венок выгодно оттенял ее черные волосы. Нонна была разбойничьей атаманшей, закутанной в цветастый платок, с растрепанным венком, шатенка. Женька, скорее нелепая на несуразно длинных каблуках, перепачканных землей. Она насадила венок на прическу, сделанную гениальными руками Анны. Стоила Жене эта красота около пяти тысяч рублей, если считать цену за краску и ламинирующий состав. Она могла бы быть Несмеяной, с ее вечно потухшим лицом, уставшими глазами. Женька была красива, но безжизненна, как Марс. Ее дорогому платью и элитной косметике недоставало заразительной улыбки. Где только ее продают, на какой распродаже?

Анна сидела на ветке в длинном платье, сшитом собственными руками, и босая, она сбросила шлепки на землю и болтала ногами, разглядывая свое отражение в освещенной луной водной глади. Изящный венок на ее соломенных волосах смотрелся сказочно, причем в прямом смысле этого слова. Она была Русалкой с картин Васнецова. Русалкой без принца. Она сидела на дереве, склонившись к воде, и можно было подумать, что она все еще ждет, когда на горизонте появится его корабль.

– Ну что, бросаем их? – спросила с нетерпением Нонна.

– А куда спешить? – лениво зевнула Олеся. – Так хорошо, да? А как узнать, сбудется желание или нет? – спросила она.

– А очень просто, – хмыкнула Анна. – Если ты завтра приезжаешь на свою дачу, а там физрук с топором обтесывает бревна – то это верный знак, что сработало.

– Ладно, девчонки. Бросаем? – поддержала Нонну Женя.

Они встали и спустились к воде. Каждая из них старательно убеждала себя, что это все не больше чем шутка, баловство и что в такую ерунду не стоит верить всерьез. И все же… В тот самый момент, когда венки коснулись воды, каждая из них невольно подумала о том, чего хотела на самом деле больше всего, и, понятное дело, это было вовсе не то, о чем они говорили вслух.

Когда Нонна подошла к воде, в ее голове отчетливо прозвучала мысль – хочу похудеть. Черт его знает, откуда она взялась в ее голове.

– Что-то тяжело пошел, – отметила Олеся. – Чем-то ты его перетяжелила.

– Или просто я недостаточно туда веток всунула. Площадь контакта с водой маленькая, а вес тяжелый, – огрызнулась Нонна, запоздало пытаясь добавить к желанию, чтобы все-таки и любовь.

Потом настала очередь Женьки. Она долго стояла на берегу, стараясь приладиться к небольшим волнам, высчитывая правильное направление ветра и все такое. Конечно, в последний момент перед ее мысленным взором возник МММ, которого она постаралась отогнать. Но что поделать, она верила в любовь, а не в деньги. Она подбросила венок и подумала, что хотела бы раз и навсегда покончить с этим бесконечным одиночеством, от которого порой хочется выть. Венок упал на воду, покачался там немного и застыл на месте, в чем Женька тут же усмотрела недоброе предзнаменование.

– Мое желание точно не исполнится, у меня ничего и никогда не получается, я невезучая. Вот, Нонкин уже скоро до середины пруда дотянет.

– Это не пруд, это затон, – поправила ее Анна. – И потом, какая разница, как далеко они уплывут?

– Вообще-то разница есть, – заявила Олеся. – Венки должны плыть, но главное, чтобы боги земли, воды и воздуха приняли наши просьбы и забрали венки себе. На следующий день их уже не должно тут быть.

– А куда они денутся? – усмехнулась рациональная Нонна.

– Разве это важно? – фыркнула Олеся, опуская свой венок в воду. Он закрутился на месте, а потом так и поплыл, не переставая раскручиваться, как заведенный, и Олеся вполне понимала почему. Ее последняя мысль была о том, что вообще-то она бы хотела, чтобы Померанцев тоже без нее бы не мог. Чтобы он ее полюбил. Она вдруг пожелала, чтобы он остался. Вот дура! Венок медленно пополз к берегу, заставив Олесю вздрогнуть, но потом подул ветерок, и она выдохнула с облегчением. Настал черед Анны. Она вышла к воде, залезла на свою ветку и провела рукой по воде.

– Холодная какая, – поежилась она.

– А какая она должна быть в мае месяце?

– Ну, да, – кивнула Анна и снова застыла в нерешительности. Она вдруг вспомнила их с Володей первый год, когда они были так сумасшедше прекрасно влюблены. Он взял ее с собой в тур по Волге, они стояли в капитанской рубке и смотрели, как перед ними расстилается река, а нос корабля разрезает воду напополам, оставляя глубокий след. И ветер бил ей в лицо, а Володя держал ее в своих объятиях, и она была в тот момент так отчаянно счастлива! Воспоминания об этом коротком моменте затмили все остальные желания и мечты, и, бросая венок, Анна вдруг отчетливо вспомнила, как они с Володей целовались на палубе, и она возмечтала о том, что было совершенно невозможно. Она захотела снова оказаться в Его руках и почувствовать Его дыхание около своего лица, и чтобы сердце застучало от неописуемого волнения, а голова пошла кругом от того, какое это счастье – быть вместе, какое это счастье – любить.

– Смотри, как поплыл! – воскликнула Олеся, глядя на цветочный венец, который уносил вдаль попутный ветер.

Анна вздрогнула и пришла в себя. И тут же пожалела, что забылась и не загадала ничего из того, что собиралась. Подумать только, какая глупость – мечтать об умершем муже, когда все, чего она хочет, – это хоть немного ожить.

– Ну что ж… – улыбнулась Женя. – Всем спасибо, все свободны?

– Я совсем не уверена, что знаю, чего на самом деле хочу, – покачала головой Олеся. – И как часто я сама себе желаю того, от чего потом плачу.

– Надеюсь, ты не загадала ничего… предосудительного? – с подозрением уставилась на нее Нонна.

Олеся ничего не ответила, только пожала плечами. Вступилась Анна:

– Уверена, мы все хотим одного – быть счастливыми.

– Да! – согласились все. – Счастье – вот чего нам всем не хватает. А уж что оно такое, что за зверь – неизвестно.

– Значит, счастья вам, женщины? – ухмыльнулась Олеся. – Ну, что – по домам, девчонки?

– По домам, – Анна оглянулась, заметив с сожалением, что темнота синего неба рассеивается. Ночь пошла на убыль, и круглая луна начала тускнеть, и белая дорожка стерлась с водной глади.

Уже потом, лежа дома в постели, Анна тихо плакала, стараясь не разбудить дочь, спящую на кровати напротив. Женька вернулась в свою съемную квартиру и тоже плакала, глядя на просыпающуюся Москву из своего окна. Олеся… той тоже было о чем поплакать. Померанцев ушел, его не было в ее квартире, когда она туда вернулась. Олеся вытирала слезы, стараясь думать позитивно и пытаясь убедить себя, что так будет лучше. Только Нонна не плакала, она уснула сразу, помня, что завтра ей вставать рано и ехать на дачу. Нужно было высаживать рассаду, к тому же не терпелось посмотреть, что еще взошло с прошлых выходных. Битва за урожай уже началась.

И на следующий день у каждой из них было слишком много проблем и забот, чтобы вспоминать о том, как они развлекались ночью. Но если бы они все же нашли время, пришли к своему дереву и посмотрели бы в воду, то увидели бы, что ни следа от четырех венков не осталось. Куда они делись? А кто его знает, действительно. Может быть, утонули? Скорее всего. И все же, их нигде не было видно. Что бы это значило?

Бабы – дуры, четыре штуки

Три дня – целых три дня, а точнее, семьдесят шесть часов и примерно двадцать восемь минут продержалась Олеся. До самой глубокой ночи понедельника. И все эти семьдесят шесть часов она была противна самой себе за то, что никак не может изгнать мысли о Максиме из своей головы. Она провела выходные дома, за уборкой своей захламленной квартиры, старательно уверяя себя, что – нет-нет-нет, она вовсе не потому убирается, что надеется снова увидеть тут Померанцева и хочет произвести на него благоприятное впечатление, хотя и запоздалое.

– Я просто хочу привести в порядок свой внутренний мир, – сказала она своему отражению после того, как вылизала полы и окна.

– Кого ты лечишь? – ответило ей «свет-зеркальце». – И потом, он больше не придет. Ты же его знаешь. У тебя был шанс, но ты убежала.

– Я вовсе не хочу, чтобы он пришел. Я с ним рассталась! – воскликнула она и фыркнула от возмущения. Что плохого в том, чтобы разобраться как следует в доме? Чисто для себя. Все равно же больше нечем заняться. Да?

Нет, это было не совсем правдой. Во-первых, поверившая в угрозу возможного возвращения Максима Нонна позвонила еще в субботу утром и предложила Олесе немедленно приехать к ней на дачу, где она сможет провести эти дни с пользой и без риска встречи с Померанцевым. Нонна пообещала встретить ее на станции и доставить к недовскопанным грядкам в лучшем виде.

– Я не могу копать, у меня прослушивание в понедельник, – соврала Олеся. – Мне нельзя портить маникюр.

– Тогда будешь готовить еду, – парировала Нонна. Все подруги, допущенные к ее даче, были обязаны зарабатывать свой отдых – это было правило, установленное матерью Нонны, женщиной исключительно гостеприимной и исключительно рациональной. Ни одна пара рук не оставалась без дела.

– Я лучше в следующие выходные приеду.

– А я сделаю шашлыки, – заманивала ее Нонна, но Олеся все же устояла. Вовсе не ради того, чтобы сидеть дома и ждать Померанцева. Нет-нет, как вы могли подумать. Вот же, она же вышла за йогуртом, верно? Сходила в магазин, и даже не дергалась из-за того, что он, возможно, именно сейчас решил снова заглянуть. Потому что не ждет она его, не ждет! А зачем ей йогурт с облепихой, который она терпеть не может?

– Да, зачем ты купила любимый йогурт Померанцева? И пиццу? Кому ты врешь, Олеся? – Олеся врала самой себе, причем неумело. Померанцев не звонил. Не приезжал. Он не оставил записки, из чего следовало сделать утешающий вывод, что он все понял правильно. Вывод Олесю расстроил еще больше. Она достала со стеллажа в прихожей коробку, о существовании которой старалась забыть. Дело в том, что далеко не все фотографии она сожгла, как были уверены подруги. Да, Нонна заставила ее высыпать в кастрюлю на кухне почти все. Дом потом пах гарью еще неделю, а соседи до сих пор были уверены, что в тот день у Олеси был пожар. Но несколько фотографий Олеся сохранила. И сейчас она сидела на застеленной покрывалом кровати в исключительно чистой спальной комнате и смотрела на фото, на котором вечно недовольный жизнью Померанцев махал кому-то рукой. Он не смотрел в камеру, его никогда не интересовало, как он получается на фотках, и все же он всегда выходил отлично. Никаких двойных подбородков, зажмуренных глаз – ленивая грация, красивое, мужественное лицо, загар и небритый подбородок. Никого притягательнее Померанцева Олеся не знала.

Они познакомились на вечеринке, куда Олесю притащил партнер по студии танцев. Максим тогда работал над документальным фильмом, и он не только работал в кадре, где, кстати, смотрелся великолепно. Он также работал и над сценарием, в соавторстве с одним из своих многочисленных друзей. Фильм был о состоянии памятников истории в Калининграде и, честно говоря, был довольно скучным на Олесин вкус. К истории она была равнодушна, как и к искусству. Но она моментально влюбилась в Максима, чего совсем нельзя было сказать о нем. Для него Олеся была еще одной девочкой с вечеринки. По мнению Анны, она так и осталась в этом статусе даже после того, как шесть ночей из семи Померанцев стал проводить в маленькой квартире Олеси, черт его знает почему. Два года он оставался с ней, мучил ее, не замечал ее, требовал от нее полного погружения в его жизнь, презрительно игнорировал все ее так называемые проекты. Это он так говорил – «так называемые проекты». Да уж, девочки очень здорово справились с задачей, они сумели напомнить Олесе обо всем, что было.

– Зачем тебе это надо? – спрашивала Олеся у себя. В понедельник, убитая и потерянная, просидевшая без сна до самого утра, она твердо пообещала себе справиться и с этим. Его нет и не будет. И не надо. Она разослала несколько резюме. Потом, презирая себя, просидела четыре часа у ноутбука, выискивая новую информацию о Померанцеве.

Сайт, который он год назад затеял делать и где размещались его статьи об искусстве и путешествиях, заглох. Последнее обновление было с месяц назад. Вот и ты прогорел, злорадно подумала Олеся. А сколько шуму-то было. Померанцев был уверен, что каждое написанное им слово способно перевернуть мир и тронуть сердца миллионов людей. Миллионы нисколько не беспокоились об искусстве. А статей о путешествиях было столько, что все и не прочитаешь.

Наверняка он переживал. Олеся хорошо его знала, она могла предположить, что он уже нашел, кого обвинить в своем провале. Недостаточный пиар, агрессивная политика крупных порталов, все куплено, народ – быдло. Кто его знает, какие объяснения он придумал. Что-нибудь да изобрел, но правда была в том, что в его статьях, вполне профессиональных и интересных, ничего существенно нового и тем более революционного не говорилось. Просто статьи, просто искусство, просто фотки. Никакой провокации, ничего смелого, ничего особенного. Так многие могут.

Олеся закрыла страничку и удивилась собственным мыслям. Никогда раньше она не осмеливалась критиковать Померанцева. Образование, авторитет, опыт – все было на его стороне. Видимо, год без него не прошел даром.

Олеся нашла еще несколько ссылок на его проекты в качестве телеведущего и странную информацию о каком-то скандале с женой какого-то бизнесмена. Мысль о том, что последний год Максим не только путешествовал, писал и мотался по свету, не снимая своих дорогущих солнцезащитных очков, – иными словами, гонялся за призраком личной свободы, – но и спал с чужими женами и кадрил незнакомок на вечеринках, – была неприятной.

Ближе к вечеру Олеся поехала в свою студию, хотя на этот день не было назначено репетиций. Студия не работала по понедельникам, но там сидел администратор Владик, и осветитель Сережка тоже был там – чистил-менял какие-то фильтры. Когда Олеся не могла сосредоточиться, сцена всегда помогала ей прийти в чувство. Она потанцевала под музыку, трижды сбросила звонки Нонны, так и не ответив. А потом выпила с Сережкой сто чашек кофе. Она громко смеялась над его шутками об их главном режиссере, которого Серега считал бездарностью.

– Весь этот молодежный сленг, вся эта матерщина – разве это искусство? – размахивал руками он. Олеся не знала, и ей было плевать. Что есть искусство, а что похабщина – это как раз к Померанцеву, он у нас специалист. Для нее было важно, что ее актерский талант, если таковой вообще имелся, здесь, в этих стенах, мог раскрываться. Она получала удовольствие от лицедейства и была бы готова, по большому счету, играть где угодно и что угодно, за деньги или бесплатно. Или даже приплатив за это удовольствие. Даже съемки в треклятом ролике про кариес были лучше, чем ничего. Господи, как же много актеров на свете, какая конкуренция! Что делать, если ты не спишь с продюсером или режиссером? Вот что нужно было пожелать, когда Олеся бросала венок. Нужно было пожелать найти себе продюсера!

– А что ты скажешь о декорациях из китайских фонариков? – захлебывался от возмущения Серега. – Что может быть более чудовищным? Такая пошлая дань моде!

– Ты считаешь? А мне нравится, – бормотала Олеся, а сама представляла, как выходит замуж за какого-нибудь наподобие Бондарчука. И вот она идет по красной дорожке, в красивом платье, выгодно подчеркивающем ее цыганскую внешность. Наверное, в красном платье. Женщина в красном, ты так прекрасна! А потом они идут на вечеринку, устроенную по поводу выхода нового фильма, который снял ее Бондарчук и где она, естественно, сыграла главную роль. Роль была специально для нее написана. И все ее поздравляют, а сами ходят и думают – и чем она только его взяла? И Померанцев тоже оказывается на этом мероприятии, ведь он постоянно шляется по всем этим party. Вот тогда-то он, наконец, поймет, что ошибался – во всем. И в том, что считал ее бездарной, и в том, что говорил, что таких, как она – миллионы, и что ей не хватает огня и трудолюбия, и что лучше бы она пошла, как Женя, в маркетологи.

– Так ты приедешь? – спросил Серега Олесю.

Она понятия не имела, что он имел в виду. Она вынырнула на поверхность из своего тумана. Куда она должна приехать? Зачем?

– Наверное, нет. Я еще не решила, – осторожно ответила она, надеясь, что последует продолжение, которое разъяснит вопрос.

Серега вдруг разозлился. Продолжение действительно последовало, и выяснилось, что он пригласил ее на вечеринку в честь дня рождения дочери. Олеся покраснела и сплела что-то про то, что она, возможно, будет вести один корпоратив и никак не сможет вырваться. Серега ехидно поинтересовался, когда она планирует вести корпоратив? Ведь он-то ей не сказал, когда party. Потом, правда, он немного утих, ведь Олеся – актриса, чего с них взять. И вот тут вдруг Олеся сломалась и поняла – больше не может. Она пробормотала что-то бессмысленное, встала и ушла буквально посреди разговора, оставив Серегу с носом и с очередным доказательством того, что все актрисы – чокнутые.

Она вышла из театра, вдохнула теплый, задымленный смогом воздух московского центра и направилась к Малой Бронной, к дому Померанцева. В окнах горел свет. Квартира располагалась на втором этаже, и, если занавески не были плотно задернуты, можно было увидеть то, что происходит внутри. Олеся сожгла большую часть фотографий, выкинула его вещи, книги (за что он, сто процентов, ей еще отомстит), стерла из памяти, своей и телефона, его номера. Но она не могла забыть его адрес, не могла забыть это место, где они с ним впервые остались наедине и она почувствовала волшебство его рук, опьянение от его поцелуев. Он имел над ней необъяснимую власть, и оказалось, что достаточно семидесяти шести часов, чтобы понять – никуда эта власть не делась.

– Ты? – удивленно уставился на нее Померанцев, когда открыл дверь.

Олеся не рассчитывала застать его дома, ведь почти все время Максим сдавал квартиру каким-нибудь толстосумам, в основном иностранцам. Он говорил, что наследство от родителей позволяет ему жить так, как он хочет, и заниматься тем, что ему по-настоящему важно.

– Я, – кивнула Олеся, просто не зная, что еще сказать.

– Ну, ты и дура, – присвистнул он, впуская ее в пустую квартиру. – А если бы меня тут не было? Ночь же на дворе!

– Тогда бы мне повезло, – пожала она плечами.

Померанцев замер посреди прихожей, глядя на нее с интересом.

– А ты повзрослела, – произнес он, а потом протянул руку так, словно не было этого года, этих слез, этих прощаний и клятв «больше никогда». Словно они виделись только вчера и не расставались вовсе. Олеся помедлила, но потом вложила свою ладонь в его. Ее сердце забилось часто-часто. Это было неизбежно, и сейчас она понимала это, как никогда.

* * *

Все, о чем могла думать Нонна, это о том, что ее лучшая подруга Анна нуждается в ее помощи. Только теперь у Нонны есть возможность устроить счастье любимой подруги. Что может быть лучше этого – стать причиной и виновницей ее счастья? Не имея большой проблемы с собственной личной жизнью (нет личной жизни – нет и проблемы), Нонна за наиглавнейший свой долг перед ближними почитала устройство их личной жизни. То, что Анна живет одна, давно не нравилось Нонне, но она уважала память о Володе и не заводила разговор с подругой о том, что ей пора заняться поисками нового мужа. Теперь же ей фактически была выдана индульгенция на устройство счастья четырех человек – Анны и ее детей. И Нонна не собиралась с этим затягивать.

Она бы начала прямо с утра понедельника, но, к сожалению, помимо прямых обязанностей по устройству счастья подруг, у Нонны имелись и побочные занятия в школе. В понедельник с самого утра ей предстояло много работы, хотя уроки уже и кончились. Зато началась горячая пора ЕГЭ, сумасшедший дом, который захлестывал теперь школу ежегодно под конец мая. Родители становились беспокойными, некоторые даже буйными. Ученики сидели на успокоительных, но все равно случались нервные срывы. Причем срывались в основном отличники.

ЕГЭ по английскому языку сдавали немногие, главным образом самые самоуверенные школьники, мечтающие о работе за границей. Их Нонна ненавидела больше всего, ибо они требовали от нее глубоких знаний языка, а у нее их, честно признаться, и у самой не было. И поэтому некоторые родители выступали с критическими замечаниями в адрес ее профессиональной пригодности.

– РОНО, понимаете ли, мои знания устраивают, а родителей – нет. Дожили! Все умные стали, – жаловалась Нонна после одной такой стычки, в ходе которой родители обвинили ее в низких баллах своего чада на тестовом экзамене. – А то, что их отпрыски ни черта не учат, – это им безразлично.

– А какие теперь дети сочинения пишут! – поддержала Нонну русичка. – «Основная версия мотива убийства – жажда наживы Раскольникова, но были отработаны и другие подозреваемые», как ты себе это представляешь? А когда я спросила, как бы они охарактеризовали в целом тему «Преступления и наказания», они ответили, что детектив вообще-то так себе, а тема? «Не умеешь убивать старушек – не берись».

– Ох, кошмар-то какой. А от меня тут родители потребовали, чтобы я на экзамене решала ЕГЭ вместо них. Мол, нет ничего общего между школьной программой и заданиями в тесте, так что я должна им теперь помочь. А как? – вытаращилась Нонна, отчасти от удивления, а отчасти из-за крайне тесного корсета, который она с третьей попытки все же нацепила на себя.

Русичка уже давно стояла в корсете – надвигалась репетиция чтения стихов комиссарши, репетиция финальная, прогон. Всем было положено явиться в полной выкладке, с кокошниками и корсетами, выданными в канцелярии под личную роспись каждому участнику позорища.

– Ну, как? – прохрипела Нонна, примеряя кокошник.

– Неописуемо, – фыркнула русичка, натягивая свой. Почему стихи о «Любимой Родине» нужно читать в этих чудовищных головных уборах, никто не мог понять. Но… такова эволюция. Только те, кто умеет превозмочь самое себя, получают бюджетный фонд на ремонт классов и (И!!!) спортзала.

– Я чувствую себя как дура! – развела руками Нонна.

Но это было еще полдела. Когда женщины прошли в актовый зал и увидели там еще с десяток людей с несчастными лицами и в кокошниках, они не выдержали и прыснули. Хохот был заразительным, и инфицированными оказались все, включая физрука, который хоть и стоял (везунчик) без кокошника, но и убежать не мог – мужской тембр.

– Мы все чувствуем себя как дуры. Самое обидное, – заявила русичка, – что нам за это не доплачивают. Предполагается, что мы делаем это по доброй воле.

– Мы многое делаем по доброй воле, – добавил физрук. – Подписи собираем в пользу «Единой России», да? Устраиваем встречу родителей с депутатами, да? Все по своей воле.

– Так! – прогремел голос директорши. – Призывы к революции отставить. А то кое-кому может и достаться… кружок по футболу на лето. И пиши пропало отпуску.

– И лист осенний опадет! – бодро продекламировал физрук, сияя самой фальшивой из своих улыбок.

С самого утра Нонна думала, с кем же ей познакомить Анну в первую очередь. Физрук нравился ей самой, но, даже если бы и не нравился, Анне нужен был мужчина с серьезным занятием в руках, финансово успешный, стабильный, короче, кто угодно, но только не учитель. Она уже посоветовалась с одной знакомой, которая в свое время встречалась с мужчинами, которых ей подбирало специальное агентство по знакомствам. Выяснилось, что для того, чтобы попасть в базу, там нужно было платить приличные деньги. Вряд ли Анна на это пойдет. У нее с деньгами не очень. Кроме того, опыт той самой знакомой немного обескураживал. Замуж она не вышла, а вот лечиться в кожвендиспансере потом пришлось.

– Они все хотят только секса. Это они для анкет пишут – серьезные намерения. А у самих триппер. Но, если хочешь, могу дать телефончик.

– Понятно, – вздохнула Нонна, но телефон все же записала. На всякий случай. Однако решила зайти с другой стороны. Мысль пришла ей в голову как раз в тот момент, когда она, стоя в толпе коллег, наряженных в кокошники, зачитывала с ладони свою порцию «поэзии». Прямо на словах «Родина моя» она вдруг поняла, что нужно сделать, чтобы найти Анне мужчину.

– Не стоит давать человеку рыбу! Нужно научить его рыбачить! – воскликнула Нонна, срывая с себя кокошник, из-за которого у нее уже почти отваливались уши. – Мы будем ходить и знакомиться! Мы начнем приятно проводить время, а мужчины сами подберутся.

– Ходить? А куда? – удивилась Анна.

– Я еще не знаю, но точно не в театры – мужики туда если и идут, то только если их туда жены тащат. Нужно идти в клубы.

– В клубы? – поморщилась Анна. – Это там, где все ходят голыми, курят и занимаются сексом с незнакомцами в кабинках туалетов. В эти клубы, верно?

– У тебя однобокое представление, – возразила Нонна. – Есть и другие клубы, где играют джаз, блюз и прочее. Живая музыка и все такое.

– Не знаю, – усомнилась Анна. – У меня нет на это времени.

– У тебя полно времени, если только задаться такой целью. Ты же никого не стрижешь и не красишь ночью, верно?

– Ночью я сплю.

– Ну и проспишь все! – пригрозила Нонна.

– И потом, представь себе – как я туда могу пойти одна? Что мне там, сидеть в баре и смотреть на всех жалостливыми глазами брошенного котенка? Может быть, вообще табличку повесить – ищу мужа? Да я буду выглядеть полной дурой.

– Ты будешь выглядеть полной дурой, если так и спустишь свою жизнь в унитаз. Между прочим, дети рано или поздно вырастают. И уходят. Да-да, моя дорогая, а их одинокие матери так и остаются одинокими, если, конечно, их подруги вовремя о них не позаботятся. А потом, разве я не сказала – мы?

– Я думала, ты просто так выразилась. Фигурально.

– Фигурально только политики выражаются в предвыборных речах, а я буду ходить с тобой. Это будет здорово! Давай хотя бы попробуем.

– Ты уверена? – несколько растерялась Анна.

Идея выбраться куда-нибудь с Нонной – в джазовый клуб ли, на концерт ли или вообще хоть куда – была ей глубоко приятна. Даже если предположить, что там им не встретится ни один мужчина. Так было бы даже лучше.

– Ладно, давай сходим куда-нибудь. А может, Олесю взять с собой? Чтобы она хоть немного отвлеклась от своего Померанцева? – предложила Анна после долгого раздумья.

Нонна вздохнула.

– Зачем нам конкурентка? Она моложе, она актриса, она умеет себя подать – это ее профессиональное. Нет, она будет отвлекать всех от тебя.

– Тогда, может быть, Женьку?

– Даже не знаю. Женька после такого выхода в свет может впасть в депрессию. Она-то ведь хочет кого-то подцепить, а рядом с тобой у нее шансов нет. Даже если она будет скакать голой на столе, – усомнилась Нонна.

– Неужели ты думаешь, что я все еще могу так же сводить с ума всех подряд? Я же уже совсем старая, так что…

– Старая? – фыркнула Нонна. – Женька еще старше тебя, забыла? Нет, если ты хочешь, я ей позвоню, но это жестоко, – с неохотой пообещала Нонна, но заранее могла сказать, что она либо не дозвонится, либо… Женя не сможет. Нонна ужасно хотела побыть с Анной вдвоем. Третий лишний, знаете ли. Она не подписывалась устраивать личную жизнь Жени, тем более что с этой задачей было не под силу справиться ни богам, ни колдунам, ни самым продвинутым брендам. Женька была безнадежна.

* * *

Евгения очень хотела спать, но спать ей было нельзя. Больше того, нужно было сидеть и слушать монотонные речи выступающих на этом долбаном совещании. Какой черт принес сюда генерального из головного офиса, да еще в понедельник с утра пораньше – никто не знал. Обычно он все-таки как-то предупреждал заранее, тем более что никакого аврала не было. Да и какой аврал у маркетологов? Большинство вообще не понимает толком, чем они занимаются. Просто у всех как-то теперь стало принято держать на работе маркетологов, вроде как свадебных генералов. Маркетологи были хорошей приметой, они могли предсказывать будущее и успех предприятия, так что к ним и относились соответствующим образом. На них гадали, на них валили все беды в случае чего. Но никто не звонил маркетологам с криками: «Срочно приезжайте, у нас тут ЧП, нужна помощь!»

– Таким образом, статистические показатели предварительных расчетов по производственным циклам внушают умеренный пессимизм, – гундел МММ с унылым выражением безысходности на лице. – Перепоставки пальмового масла не были учтены в предыдущей версии анализа безубыточности, так что… Мы видим определенный регресс в проекте, однако в следующем квартале появится возможность пересмотреть основные позиции и…

– Иными словами, ваши девочки тут сделали говенный отчет, верно? – вдруг встрял до этого молчавший генеральный.

МММ застыл и уставился на генерального, не зная, что на это отвечать. Женя почувствовала, что краснеет безо всякого на то повода и нужды. Она не имела отношения к вышеупомянутому «говенному» отчету. Проект по цеху переработки пальмового масла в Калининграде был дорогим и прибыльным, так что его вел МММ. Ожидания были самыми радужными, когда полгода назад проект запускался. Но неизвестно отчего, и уж точно не из-за ошибок маркетологов, переработанное пальмовое масло вдруг стали хуже брать. Изменился тренд, люди начали читать этикетки, что ли?

Однако Женя могла чувствовать себя совершенно спокойно, с ее подведомственными проектами все было в порядке, показатели развития соответствовали ожидаемым и заявленным. Но… НО – это же был МММ, мужчина с красивой посадкой головы, благородным взглядом, манящей улыбкой. И хоть он и отправлял ее за плиткой, а потом даже не сподобился дождаться и разгрузить, – Женя сочувствовала ему сейчас. Генеральный был злобным карликом, пожирающим души, и она никому не пожелала бы попасть к нему на зуб.

– Да, девочки недоработали. Расчет производился на основании предоставленной информации, – выдавил, наконец, МММ и побледнел.

– А кто же, интересно знать, собирал информацию? Тоже девочки? Ничего нельзя поручать женщинам, у них только маникюр на уме! – скривился генеральный, подтягивая к себе бутылку с водой. Все теперь пьют эту воду. Все хотят жить долго и умереть здоровыми, все бегают на беговых дорожках. Жене было жалко МММ. Тот молчал, а жизнь медленно покидала его, высасываемая карликом-вампиром.

– Что ж, видимо, вам нечего сказать, – радостно подытожил тот. – А вы когда-нибудь задумывались, что сбор и проверка первичной информации, ее качество и объективность – это наш хлеб, это залог успеха. Не думаю, что вы задумываетесь о том, сколько денег потеряют наши клиенты из-за вашей некомпетентности.

– Я задумываюсь, – пробурчал МММ, красивое лицо которого теперь пошло пятнами.

Женя испытала непреодолимое желание схватить его, прижать к груди, защитить и унести – далеко, далеко.

– Удивительные вы, ребята. Вы что, всерьез считаете, что можно ничего не делать, подтасовывать данные, все перевирать, прогуливать работу – и все это останется в тайне? – генеральный улыбался, как родной – он был почти счастлив.

– Мы… мы не прогуливаем, – обиделся МММ. И поднял взгляд на карлика.

– Нет? – еще радостнее переспросил тот. – А я вот приезжал к вам с инспекцией – в пятницу, часика в четыре. Как у вас тут все интересно организовано, если в офисе никого нет и никто не прогуливает. Какой вы руководитель, если бросаете офис? Знаете, сколько я телефонных звонков принял, пока «никто не прогуливал» тут у вас?

– Сколько? – переспросил МММ, не имея сил сбросить тупое оцепенение.

– Интересно? Восемь. Все восемь – от клиентов, нынешних и потенциальных. Интересно, что с ними стало? Я перевел их в головной офис, к Нормальным Маркетологам. А вы, мой дорогой, уволены! – совсем радостно сообщил генеральный. Тут на лице МММ отразилась паника, он попытался набрать в грудь побольше воздуха, но не смог. Женя почувствовала жгучую ярость. Как этот карлик смеет…

– Я уезжал по делу, я не знал, что офис бросили. Но я знаю кто! – прошелестел голос МММ.

Да, подумала Женя, давай! Придумай что-нибудь, пусть только тебя оставят. Я не хочу, чтобы тебя уволили. Ты такой красивый!

– По делу? Извольте отчитаться, по какому именно, – посуровел карлик, он не любил, когда ему перечили.

Женя ненавидела его, для него люди были мусором. Нет, для него люди были игрушками, и он любил ломать свои игрушки. Вот бы он вдруг застыл как соляной столп, пронзенный божественной дланью…

– Я ездил забирать керамическую плитку, между прочим, на другой конец города! – вдруг услышала Женя окрепший голос МММ. – Ее количество тоже было неверно посчитано, а поскольку рабочие сегодня должны были все закончить, мне пришлось взять на себя несвойственные мне функции.

– Грузчика? – генеральный удивленно приподнял бровь. – Ты же руководитель отделения, неужели ты поехал сам за плиткой?

– Между прочим, очень тяжелая плитка. Но чего не сделаешь для родного офиса? Зато крыльцо закончено, – гордо повествовал МММ, игнорируя Женин изумленный взгляд. – Могу показать бумаги.

– Что ж, это похвально. Достойный поступок. Конечно, вы у нас на хорошем счету. Так уж получается, что достойных мужчин сейчас все меньше. Но постойте, если вы ездили за стройматериалами, на кого же тогда все оставили офис? – переменил вектор генеральный.

– На Евгению Славянову, – выдал МММ голосом твердым, как скала, и осуждающе посмотрел на нее. – И я не имею ни малейшего представления, по каким причинам она покинула рабочее место.

– Да это теперь и неважно. Значит, это вы уволены, девушка? – ласково поинтересовался генеральный. – Что ж…

– Я… не… я… но ведь… – С Жениных губ слетали одни междометия, а глаза ее неотрывно смотрели в красивое, исполненное благородства лицо МММ.

– Что ж, вы можете покинуть нас, а мы пока что подумаем, что делать с пальмовиками. Необходимо изменить отчет в кратчайшие сроки, – генеральный больше не смотрел на Женю, и никто не смотрел, даже МММ. Он рассеянно искал что-то в папках с бумагами.

Женя так и осталась сидеть на своем месте, чувствуя, что от шока не может шевельнуться.

– Извините, вы что-то не поняли? Вы не допускаетесь к присутствию на совещании. Это закрытое мероприятие, и людям со стороны тут не место, – генеральный повернул голову к Евгении и пронзил ее злым взглядом.

Женя побелела, встала с места и, не веря своим сенсорам, не понимая до конца, что чувствует и что делает, вышла из комнаты прочь, в коридор. Дверь закрылась с глухим стуком. За дверью сидела секретарша и раскладывала пасьянс на своем компьютере. Увидев Женю, она встрепенулась и закрыла окно с картами.

– Что, закончили? – спросила она, с удивлением разглядывая ошарашенное лицо Жени.

– Нет, не закончили.

– Нет? А ты чего? За документами вышла?

Женя покачала головой и прошла дальше, к своему месту. Ноги были словно ватные. Она обрушилась на свое рабочее место и сидела так, глядя в окно, пока люди действительно не стали выходить с совещания. Она не знала, что делать. То есть, конечно, знала. Надо было бы встать, вернуться в комнату с карликом-вампиром, кинуть в лицо МММ обвинение и размазать его по стенке, вместе с его вызывающей доверие улыбкой и светом в синих глазах. Добиться того, чтобы его больше не было, чтобы он был уничтожен, как маркетолог и как мужчина. То, что он сделал, было исключительно недостойным, немыслимым. Мужчины так не поступают, так что… выбор был очевиден. Но Женя продолжала сидеть и смотреть в окно. Странная надежда, бессмысленная, абсурдная, не давала ей встать. Вдруг это все неправда? Вдруг это все потребовалось МММ только как трюк для совещания, вдруг он сейчас придет и скажет, что он все исправит.

– Женя, можно тебя на минуту? – раздался наконец его голос у нее за спиной. Он отводил глаза, не смотрел на нее.

– Зачем? – прошептала она. – Как ты мог?

– А что я должен был делать? Я не могу сейчас остаться без работы. Я купил машину в кредит. У меня такое положение, что я просто оказался припертым к стенке.

– К стенке? – вытаращилась на него Женя. – А что же будет со мной?

– Ну, а что будет с тобой? Я… я не знаю, найдешь другую работу. Я напишу тебе такие рекомендации, что будет еще лучше, чем сейчас. В конце концов, кто ты здесь – простой менеджер? Таких мест полно.

– Я не понимаю тебя. Ты не собирался мне как-то помочь? – уставилась она на него. – Вытащить меня?

– Ну, как же я могу тебя вытащить? – развел он руками. – Ты же понимаешь, я бы с удовольствием, но… что я могу сделать?

– Пойти и рассказать ему обо всем! – крикнула Женя, и слезы полились у нее из глаз.

– Я не могу, – покачал головой МММ.

Еще минута потребовалась Жене, чтобы окончательно осознать, что она не имеет для него никакого значения. Через минуту она вскочила и рванула к выходу под злые крики МММ.

– Он тебя и слушать не станет!

– Иди на хер! – пробормотала Женя себе под нос и распахнула дверь кабинета директора. Генеральный все еще сидел за столом, с бутылочкой уже почти без воды, и что-то читал с экрана своего планшета. Когда дверь открылась, он поднял холодный взгляд на раскрасневшееся Женино лицо и молча, насмешливо улыбнулся.

– Это я ездила за плиткой. А он бросил офис, – выпалила Женя.

– И что? – пожал плечами карлик, явно не поверивший ни одному ее слову.

– Я могу доказать это!

– Доказать? Что именно? Что вы, хрупкая девушка, поехали за плиткой, которая весит черте сколько? Может быть, вы еще и сами ее грузили? Вы что, держите меня за дурака? Вы ее даже не поднимете! Думаете, я не понимаю, что вам хочется удержаться на непыльной работе?

– Это не так! Я…

– Если вы не могли придумать ничего лучше, чем эту нелепую уловку про плитку, то вы, простите, дура. А уж дур нам тут точно не надо, поймите правильно.

– Да как вы смеете?! – вспыхнула Женя.

– А что вы сделаете, засудите меня? – усмехнулся генеральный и, так и не убрав похабную ухмылку со своего лица, встал и ушел из кабинета, оставив Женю в состоянии ступора.

Нонна всемогущая

Примирение – это всегда прекрасно. Это похоже на первый проблеск солнца после дождя и холодного ветра. До этого вы ходите, погруженные в обиду и раздражение, как в тугой липкий клей, из которого невозможно выбраться. Миллион раз вы обещаете себе не думать больше об Этом, но ни о чем другом думать просто не в состоянии. Перебираете в памяти то, из-за чего все испортилось, пытаетесь понять, что не так и, отдельно, в чем можете быть виноваты именно вы. Одни и те же диалоги снова и снова прокручиваются в голове, и даже просто молчать вам стоит огромных сил.

А потом случается – примирение. Оно начинается с улыбки. Или с какого-нибудь неожиданного доброго слова, шутки, над которой вы еще пытаетесь не смеяться, но уже не можете злиться по-настоящему. И объятия раскрываются, и на душе становится хорошо и светло, как в солнечное утро на опушке подмосковного леса.

После страстной ночи на голом полу в квартире Максима все вернулось на круги своя. Померанцев опять переселился к ней, и вот теперь Олеся лежала с ним на своей кровати, раскинув руки, и улыбалась голубому небу в окне без занавесок. Максим спал, отвернувшись от солнца, и одна ладонь Олеси лежала на его плече. Олеся давно проснулась, хотя поспать удалось всего несколько часов. И рука затекла, и было так жарко – настоящее лето, но она не шевелилась, боясь спугнуть это лучезарное чувство счастья, которое поселилось у нее в области солнечного сплетения. Иррациональное чувство счастья, как сказала бы Нонна. Ложное чувство счастья. Похмелье будет жестоким, но сейчас Олеся не стала бы об этом думать, даже если бы ей за это предложили заплатить денег. Счастье в неведении.

– Что, уже не спишь? – раздался сонный голос. Максим повернулся, скинул ее руку со своего плеча и потянулся. Олеся улыбнулась и промолчала. То, что он лежал тут, рядом с ней, было так странно, так неожиданно и невозможно, но сам Максим при этом держался так, словно и не было этого года между ними. Словно бы они не расставались. Возможно ли, чтобы они просто продолжили с того места, на котором все оборвалось?

– А сколько времени? – спросил он, перекатываясь через нее к тумбочке, где лежали их телефоны.

Олеся подумала, что ничего не знает о том, чего Максим хочет и чем он живет теперь. Какие у него планы относительно их двоих.

– Половина девятого, – пробормотала она. О, как она не хотела снова запускать колесо их мельницы, перемалывающей дни и ночи в одну серую муку воспоминаний. Олеся хотела бы лежать тут вечно, и чтобы не было никаких серьезных разговоров и никаких проблем. Просто застыть рядом, молодыми и сонными, залитыми ярким солнечным светом. И чтобы время просто исчезло, остановилось навсегда, оставив мир, как фотографию в рамке, висеть в недвижимой вселенной вечно.

– Как полдевятого? Блин, я же проспал! – крикнул Максим, и мельница со скрипом задвигалась, тяжело передвигая лопасти.

Олеся побежала на кухню, готовить омлет и зеленый чай. Она бы хотела выпить кофе, но Максим не терпел ни кофе, ни его запах – причем если в кафешках и маленьких ресторанчиках он переносил его относительно нормально, то у Олеси дома кофейный запах, даже вчерашний, выветрившийся, мог вызвать бурю и цунами. Олеся покорно распрощалась с кофе – выпьет на киностудии, куда она собиралась ехать на пробы.

– Тебя подбросить? – спросил Максим, ловко орудуя ножом и вилкой.

Олеся помотала головой, не сводя глаз с мужчины, из-за которого пролила чуть ли не океан слез. Сейчас, когда еще действовала сила Примирения, он был тем самым Максимом, от которого все и всегда были без ума. И все же, что будет потом? Да и будет ли это самое «потом» вообще.

– У меня сегодня прослушивание, я не знаю, во сколько буду дома, – пробормотала она, потягивая остывший чай из высокой чашки.

– Прослушивание? А где? – спросил он так, словно бы ему действительно было интересно.

И Олеся рассказала бы, что едет на студию Горького, что там собираются снимать цикл фильмов из серии «Понять и услышать», а иными словами, миллион нудных слезливых шоу о жизни простых женщин, с замесом на драму. И в каждую серию им нужны разные лица, причем чем проще, тем лучше – чтобы уж идентификация была полной. А еще на крупном телеканале с осени будут снимать новый сезон каких-то судебных страшилок, и там нужны разного рода свидетели. И вообще, сейчас много чего происходит. Но Олеся хорошо знала Максима и то, с каким презрением он относился к ее работе. Вряд ли в этом он изменился.

– Да так, в одном месте, – пробормотала Олеся, но Максим уже переключился на свой планшет, он проверял почту, звонил кому-то. Он явно выходил из Примирения, как из зоны покрытия Сети. Ворчал, пытаясь найти утюг. Ругался, обжегшись. Спросил, обязательно ли Олесе путаться под ногами, когда она знает, что он спешит…

– А что дальше? – спросила она, когда раздраженный Максим стоял около входной двери, проверяя содержимое своего кожаного итальянского портфеля из Италии.

– В смысле? – буркнул он себе под нос. – У меня сейчас встреча с главредом одного портала, буду там колонку вести по культуре. Впрочем, я еще не решил.

– Что будет с нами? – переформулировала вопрос Олеся, и Максим замер, посмотрел на нее недовольно и осуждающе.

– Не начинай, ладно? Я только вернулся.

– А зачем? – Олеся не могла не начинать. Она вдруг испугалась того, что он сейчас выйдет из дверей и исчезнет еще на год. И да, она помнила, как много ссор у них было из-за ее желания знать, что у него в голове, что будет дальше и чего он хочет. Но не делать так, не задавать вопросов – было выше ее сил.

– Что зачем? – выдохнул он с раздражением.

– Зачем ты вернулся? Зачем ты мне звонил из Италии? Почему ты не оставишь меня в покое?

– А что, ты не допускаешь мысли, что я вдруг воспылал страстью к тебе? И примчался в Россию, ведомый одной лишь мыслью о тебе? – Максим глумился.

Олеся нахмурилась и отвернулась.

– Я допускаю любую мысль, кроме этой. Если я допущу эту мысль, ты снова меня разрушишь. А я вполне допускаю мысль, что этого-то ты и добиваешься. Это могло бы тебя позабавить и добавить уверенности в себе.

– Точно! Именно этого. Я увидел тебя в рекламе, где ты так гениально исполнила роль зубного налета, и понял – ты меня совсем забыла. Эта мысль оказалась слишком болезненной, так что я решил немедленно вернуться и доразрушить тебя, – согласился Максим. – Продолжим заниматься этим вечером, ладно? Когда ты вернешься с прослушивания, я уже буду ждать тебя здесь – с пилой и молотком.

– Ты будешь здесь? – Олеся чуть было не улыбнулась против воли.

– Да. – Максим отвернулся, смутился. Если только ей это не показалось.

– Но… но почему?

– Черт его знает! – вдруг поделился он. – Почему-то ты так и не исчезла из моей головы, хотя я даже не думал, что ты в ней была. Ты приворот не делала? Может, ты обладаешь какими-то паранормальными способностями?

– Это правда? – довольно улыбнулась Олеся. – Ты вспоминал об мне?

– Нет, вру, – замотал головой Максим и притянул Олесю к себе. Поцелуй был долгим и не так чтобы слишком страстным, не для него, во всяком случае. Максим умел целоваться, знал, какой эффект его поцелуи производят на Олесю, так что он целовал ее, не закрывая глаз. Да, он все так же был всемогущ, так же непреодолим. И осознание этого нравилось ему больше всего.

– Ты видишь – ты моя. Это неоспоримо, глупо даже сопротивляться.

– Ты знаешь, что ты в ответе за тех, кого приручил? – спросила Олеся, пытаясь задержать его хоть еще на минуточку.

– Мне надо идти. Увидимся позже, да, плюшка? – Он улыбнулся, легонько щелкнул ее пальцами по носу и высвободился из ее объятий.

– Почему-то я уверена, что пожалею об этом. Мои подруги меня убьют.

– Это какие? Парикмахерша, бухгалтерша и училка? Невелика потеря, – рассмеялся Максим. – Такие знакомства только тянут вниз. К тому же если ты их так боишься, что же это за друзья?

– Она не бухгалтерша, она – маркетолог, – добавила Олеся. Но Максим ее уже не слышал, он уже исчез в дверном проеме и легко и непринужденно сбегал по ступеням. Стоило ему отойти на несколько метров, как мир становился темнее и холоднее. Это было какое-то безумие, но оно, кажется, было неизлечимо.

В любом случае, хоть девочки и были для Олеси самыми близкими людьми на свете, она пока что решила никому из них не говорить о том, что происходит между ней и Максимом. Она и сама до конца не понимала этого. Если повезет, подруги могут долгие годы не знать о том, что она приняла Максима обратно. А что? В конце концов, Олеся же актриса, и уж если она смогла сыграть кариес, то уж изобразить равнодушие и одиночество сможет. А потом… Максим все равно ее бросит, и…

Если бы можно было поговорить только с Анной, это был бы вариант. Анна бы не осудила. Анна бы не бросилась ее спасать. Но то, что Анна сумеет скрыть хоть что-то от Нонны, было крайне маловероятно. Олеся раздумывала, пытаясь понять, что же ей делать дальше, чтобы обойтись малой кровью, когда вдруг услышала звонок в дверь.

Звонок был настойчивый и требовательный. Максим вернулся? Видимо, сказался недосып. Она совершенно забыла, что у Максима есть свои ключи, и побежала ему открывать. Но на пороге стоял не Максим, а Нонна. На ее лице царило выражение глупого счастья. Подруга заявилась к ней в домашнем и с мусорным ведром, а взгляд ее метал громы и молнии.

– Как ты могла?! – с ходу выпалила она. – Неужели не осталось никакого соображения в голове?

– О чем ты? – Олеся побледнела и отступила на шаг, лихорадочно пытаясь понять, какая часть ее грехопадения стала известна Нонне и каким образом она все узнала.

– Значит, мало того, что ты не отняла у него ключи и пустила его в свою квартиру, ты еще и провела с ним ночь! Ты снова живешь с ним? Не прошло и трех дней, да?

– Откуда ты?..

– Так вот почему ты не берешь трубку? Потому что он был рядом?

– Нонна, ты не понимаешь! – воскликнула Олеся, не зная, что еще сказать.

– Да! Я не понимаю! Я выхожу из дома, в кои-то веки мне не надо переться в бурсу, чтобы учить тупых детей языку, который они никогда не выучат, я иду просто выкинуть мусор. И кого я вижу перед собой? Чье улыбающееся, высокомерное, загорелое до неприличия лицо возникает передо мной, в то время как я стою с мусором и в халате? И что это лицо мне говорит?

– Что? – вытаращилась Олеся.

– Оно говорит – «привет, соседка». И предлагает как-нибудь забежать, попить вместе чайку. Просит передать привет Анне! Да я чуть было его не задушила. Если бы не ведро у меня в руках! Он что, тебя загипнотизировал? Навел приворот? Куда делись твои мозги?

– Никаких приворотов.

– Ну, ничего, – деловито пробормотала Нонна, делая еще один шаг в глубь Олесиной квартиры. – Не расстраивайся, мы тебе поможем. Мы тебя спасем. Я сейчас позвоню Анне, тебе нужно временно отсюда уехать. Я заберу тебя к себе на дачу, свежий воздух пойдет тебе на пользу. Как и простой труд в огороде. Труд сделал из обезьяны человека и тебя приведет в чувство.

– Никуда я не поеду! – выпалила Олеся, дождавшись короткой паузы в пафосном монологе Нонны.

– Чушь. Конечно, ты сейчас не в состоянии мыслить адекватно. Просто делай то, что я тебе скажу, – и все наладится. Я сама встречусь с Померанцевым, заберу ключи.

– Ну уж нет, – возмутилась Олеся. – Оставь меня в покое! Мне не нужна твоя помощь, не понимаешь?

– Не понимаю. Он ведь сделает тебя несчастной! – развела руками Нонна.

– Я не могу без него! – выпалила Олеся. – И мне сейчас вообще все равно, сделает ли он меня несчастной или счастливой. И потом – разве ты не можешь ошибаться?

– Я – нет, – отрезала Нонна. – Я никогда не ошибаюсь в таких делах. И я не собираюсь проходить все эти круги ада, только потому, что у тебя разум отшибло.

– И не надо. Ничего не надо со мной проходить. Зря я тебе вообще что-то рассказала. Оставь меня в покое! – закричала Олеся. – Уходи, Нонна, пожалуйста.

– Уйти? – вытаращилась на нее та. – Ты хочешь, чтобы я ушла? Изволь. Только тогда с этой минуты между нами – бойкот до тех пор, пока ты не бросишь Померанцева.

– Что? Какой бойкот? Это же бред какой-то! – прошептала Олеся.

– Да? А мне так не кажется, – со злостью возразила Нонна. – Ты можешь обмануть себя, но не меня. Он тебя доведет, и ты прибежишь ко мне, к нам всем. И ты тоже это знаешь. С такими мужчинами не стоит жить. Немедленно оставь его. Он тебе не пара.

– Я не могу, – покачала головой Олеся. – Но я могу тебе пообещать, что никогда я к тебе не прибегу.

– О, нет. Прибежишь как миленькая, – лютовала Нонна. – Это ты сейчас говоришь под действием гормонов. Ты слышала, что такая вот страсть – это не любовь? Это только результат действия гормонов. Ты просто зависима от него, это все допамин. Ты сейчас как наркоманка, которая получила доступ к дозе. Мы можем тебе помочь, но первый шаг ты должна сделать сама. Тут все как с алкоголиками – невозможно перестать пить, если сам алкоголик не захочет. Я говорю серьезно. Даже не приходи к нам, пока остаешься с ним. Мы – против. Слышишь?

– Ну и пожалуйста! – Олеся беспомощно наблюдала, как Нонна в ярости вращает глазами. Та перевела взгляд на ведро, полное мусора, и вдруг опрокинула его Олесе на пол.

– Вот! Вот это – твои отношения с Померанцевым. Самый точный образ!

– Да как ты смеешь! – Олеся от возмущения чуть не задохнулась. За выходные ей удалось вылизать квартиру почти до состояния, которое не будет раздражать Максима. А тут эта куча мусора на коврике!

– Смею. Как твоя подруга… Бойкот! – рявкнула Нонна и ушла совсем нелегкой походкой и, конечно же, хлопнув дверью так, что та жалобно скрипнула и осыпала часть штукатурки на пол. Олеся не могла поверить своим ушам. Бойкот? Это какая-то ересь. Ну почему, скажите, Олесина бабуля жила так близко к Нонне? Так преступно близко, что все тайное не просто становится явным, но становится им очень, очень быстро. Олеся вздохнула, подумала, не поменять ли ей квартиру? Если бы можно было ее поменять прямо сейчас, вместе с этой нелепой кучей мусора на ковре – она бы так и сделала. Но убирать мусор все равно пришлось. На ковре осталось мерзкое мокрое пятно, и Олеся поклялась, что не простит этого Нонне. Что та о себе возомнила? Какой бойкот? Разве это справедливо?

– Я тут с твоей подругой встретился, – Померанцев позвонил и сообщил ей эту новость самым радостным тоном. – По-моему, она стала еще больше. Ты с ней не водись, она тебя будет с истинного пути сбивать. А тебе и самой не мешает похудеть.

– Не буду, – пообещала Олеся, вздыхая. Лето обещало стать сложным.

* * *

Нонна летела на крыльях возмущения. Как она могла так поступить с нами? Разве она не клялась бросить его? И разве мы все не обещали поддержать ее, когда ей станет трудно? И что? Она не пришла, не обмолвилась и словом о том, что происходит, не попросила помощи. Как же можно быть такой слабой? А этот Померанцев! Вы только представьте, с какой наглой, самодовольной рожей он возник передо мной!

– Она нам даже не позвонила! – кричала Нонна в трубку, сообщая Анне пренеприятную новость.

– Может быть, она собиралась? – предположила та, пытаясь сосредоточиться на волосах, замотанных в белое полотенце.

– Ты бы видела ее лицо. Она бы нам ничего не сказала, так бы и скрывала все, если бы я сама все не узнала. Если бы я на него не наткнулась.

– Но, может быть, это не наше дело… – осторожно подбросила идею Анна, чувствуя, как затекает шея. Держать телефон плечом – не очень-то удобно. Да и клиентка в кресле косилась на нее с неодобрением.

– Как это не наше? – чуть не захлебнулась Нонна от возмущения. – А чье? Мы же ее подруги!

– Но бойкот – это уж слишком. Это уже перебор, – продолжала сомневаться Анна.

– Ты слишком мягкая, – возразила Нонна. – А я точно знаю, что только так мы ее не потеряем. Она должна в полной мере осознать, что вся ответственность за эту глупость лежит на ней. И что мы не одобряем. Это крайняя мера, ты же понимаешь. Но ее не вытащить иначе.

– А что… что Женя на это говорит? Она тоже за бойкот? – удивилась Анна. Нонна помедлила, а потом подтвердила, что Женя целиком на их стороне.

– Если мы будем едиными, и следа от Померанцева не останется через неделю. Или тебе наплевать на судьбу Олеси? – спросила Нонна холодно. Анна вздохнула и подтвердила, что судьба подруги ей совсем небезразлична. Так что, раз уж это надо – она поддержит бойкот. Главным образом Анна не хотела спорить с Нонной, потому что все же знают, как трудно это и бесперспективно. А уж учитывая то, что Женя в курсе…

– Мне нужно дальше работать, – пробормотала Анна, заметив, что клиентка уже окончательно разобиделась. Если ты стрижешь кого-то – его и изволь слушать. Это входит в стоимость услуги, разве не так?

– Ты говоришь так, будто мы, учителя, бьем баклуши, – фыркнула Нонна, но отступилась, тем более что уже успела добиться своего. Оставалось только уладить небольшую проблему – уговорить Женьку поддержать инициативу и включить ее в операцию по спасению рядовой Рожковой. То, что Женька согласна с Нонной, та, мягко говоря, придумала.

* * *

– Бойкот? Какой бойкот? – рассеянно переспрашивала Женя, с голосом которой творилось что-то неладное. Он то падал вниз, на самые хриплые из возможных частот, то вдруг взмывал ввысь, срываясь на подобие писка или визга.

– Мы должны же как-то отреагировать. В конце концов, если она так и будет то принимать его назад, то расставаться с ним, этот кошмар никогда не кончится! Так ты поддержишь нас?

– В чем? – снова переспросила Женя.

Нонна начала уже злиться.

– А с тобой что не так? У тебя что, слышимость нарушена?

– Мне надо идти, – пробубнила Женя, на которую у Нонны были такие большие надежды.

– Куда идти? А ты где? Ты на работе? – спросила Нонна, после чего из Женькиного телефона раздались какие-то нечленораздельные звуки, а потом она вообще исчезла – телефон замолчал и умер. Нонна призадумалась, что такое могло случиться с Женей, что она буквально не в состоянии говорить по-человечески.

– Наверное, у нее ПМС, – решила она в конце концов, ибо этот ответ позволял объяснить что угодно и когда угодно. Также было возможным, что МММ был где-то рядом, что затмевало разум Женьки на тот же манер, на который Олеся тупеет в присутствии Померанцева.

Все это, конечно же, не соответствовало действительности. Ни на какой работе Женька не была. С того момента, когда она лишилась работы, да еще таким невообразимым образом, она уже не думала ни о каком МММ. ПМС у нее тоже не было. Она проплакала целый вечер, сидя в своей съемной квартире и раздумывая о том, каково это будет – переезжать отсюда теперь, когда она так привыкла к независимой жизни. Каково это будет – вернуться к родителям и сказать им, как глупо и бесчеловечно поступил с ней человек, в которого она была почти влюблена.

Утром Женя проснулась с головной болью, но по привычке очень рано – словно собиралась пойти на работу. Она не стала звонить подругам, особенно Нонне, представляя, какой шквал эмоций обрушится на нее, когда она расскажет им, что случилось. Она решила пока что никому ничего не говорить вообще. Она позвонила в фирму, где продавали плитку, и попросила подтвердить письменно, что именно она была тем человеком, который забирал плитку.

– А зачем это вам? – удивленно поинтересовался сонный менеджер, которого Женя, к сожалению, в глаза не видела.

– Меня несправедливо уволили, и только ваши грузчики могут подтвердить правду, понимаете? – убеждала его Женя, хотя было непонятно, на что она рассчитывает. Даже если бы она привела толпу грузчиков, это бы ей вряд ли помогло. Для карлика генерального люди – мусор. Особенно женщины, уж их-то можно увольнять десятками – никто и не заметит. Женофоб! Но Женькино обиженное сердце пылало желанием отомстить. Хотя бы добиться того, чтобы у МММ тоже были неприятности.

– Я вас не понимаю, чего вы от нас-то хотите? Давать свидетельские показания мы не будем, – перепугался менеджер. – У нас все законно. Мы прошли камеральную проверку.

– Нет-нет, вы меня неправильно поняли, никаких проверок. Это просто частный случай! – попыталась объяснить Женя. Но менеджер уже включил аварийный режим и перестал реагировать на доводы разума.

– Вы нас не втягивайте. Мы тут ни при чем.

– Никуда я вас не втягиваю. Можете сказать, кто вчера был в смене на складе? Я сама поговорю! – возмутилась Женя. Но фамилии грузчиков странным образом забылись, а о том, что Женя туда приезжала, тоже никто не вспомнил. Женя горела от ярости, пытаясь заставить людей понять, какая ужасная несправедливость совершается по их вине.

– У вас хотя бы есть видеозаписи? Я заметила у вас на воротах камеру.

– Видеозаписи мы выдадим только по санкции суда, – отрезал старший администратор, к которому перенаправил Женю перепуганный менеджер. Вот тут-то ей и позвонила Нонна, она всегда умела найти момент. Признаться честно, Женя иногда побаивалась Нонну. Да что там – она боялась ее как огня. Не дай бог попасться ей под руку, особенно если что-то случится. В прошлый раз, когда Женька рассталась с МММ (другим МММ, не из ее конторы на «Щукинской»), Нонна промывала Жене мозги две недели. Сейчас Женя совсем не была к этому готова. Она и так чувствовала себя как грязная тряпка, валяющаяся на обочине дороги. О, только никаких «моралитэ», пожалуйста!

Женя твердо решила пока что никому не рассказывать о том, что случилось. Ни девочкам, ни родителям – никому. План был такой – замолчать, ни с кем не встречаться, чтобы не выдать себя. Все-таки она не Олеся, притворяться не умеет, так что лучше просто держаться подальше. А в это время подыскать себе другую работу, лучше прежней. В конце концов, маркетологи нужны всем. И когда вся мерзкая правда о МММ вскроется, Женя будет уже спокойна, уверена в себе, с другой должностью и еще большей зарплатой. Да она может даже заявить, что сама уволилась. Или даже что ее переманили в другую контору, предложили больше денег, отпуск на восемь дней больше. И бесплатные обеды. И водителя, чтобы Женя могла работать, пока машина стоит в пробках.

Да, это было бы прекрасно. Так и надо сделать. Женя все продумала, все просчитала, решив залечь на дно по меньшей мере на месяц. На сколько понадобится. Она не просчитала только одного – упрямства Нонны. Когда та не смогла дозвониться до Жени по мобильному номеру, она недолго ждала, прежде чем набрала ее рабочий.

«Ты что, правда, уволилась? Почему? Что случилось? И где ты в таком случае?» – прилетела эсэмэска на мобильник Жени еще до того, как та закончила мечтать.

– Черт, как она узнала? – Нонна оказалась далеко за гранью Жениного понимания. Оставалось только покориться судьбе или… придумать ложь понадежнее.

Перемен, мы ждем перемен

Судьба… Анна не могла сказать, верит она в судьбу или нет. Скорее нет, чем да. Нонна любила говорить, что все происходящее имеет какой-то сакральный смысл, скрытый от нас до поры до времени. Что ж, пока что Анна не могла его разгадать. Больше было похоже на то, что все происходящее носило случайный характер. Случайности происходили, накладывались одна на другую, пересекались, сплетались и порождали новые случайности, новые повороты… судьбы? Анна не думала, что это так уж важно – налепить ярлыки на все происходящее в окружающем мире. Куда важнее было то, что происходило здесь и сейчас, и не имело никакого значения, что именно это было – судьба, рок или злая гримаса продажной девки – случайности. Анне просто не нравилось то, что она видела перед собой.

Нонна чертила ногами кривые линии, пересекая гостиную Анны из конца в конец, уже в сотый, наверное, раз. Шаг ее был тяжел, на лице дума горькая, дума печальная. Вот уже битый час она отстаивала свою правоту, а вверенные ей кролики не поддавались гипнозу. Анна молчала, Женька отводила глаза.

– Вы должны мне пообещать! – потребовала Нонна. – Это ради ее же блага. Мы должны сами поменять все, разорвать этот порочный круг!

– Но это же день рождения, – подала голос Женька, и Нонна перевела свой взгляд на ее изможденное лицо. Женька сразу занервничала.

– Именно поэтому мне от вас нужно, чтобы вы собрали все свое мужество в кулак и смогли сделать то, что необходимо.

– Я не уверена, что это так уж необходимо, – мягко ответила Анна. – Кроме того, мне не нравится идея идти в пятницу в клуб. Не думаю, что там можно кого-то найти.

– Ну, конечно, можно! – возмутилась Нонна. – Приличное место, приличная музыка, а значит – будут и приличные мужчины.

– Хорошо, – вздохнула Анна. – Я не уверена, что хочу кого-то искать.

– Ну, опять началось! – возмутилась Нонна. И монолог ее продолжился. Бесконечный монолог, прервать который можно было, только согласившись с требованиями захватчика и открыв ворота города.

– А это не слишком дорого? – задумчиво переглянулась Женя с Анной.

Нонна покачала головой.

– Ты-то что волнуешься из-за денег? Ты же теперь у нас крутая! А какая решительная! – фыркнула Нонна.

Женя только что пережила свой Перл Харбор – взяла и уволилась, ни с того ни с сего. Почему? Женя сказала, что ей предложили место получше.

– Насколько получше? – прищурилась Нонна, которой вся история целиком не нравилась и казалась подозрительной.

– Я буду возглавлять отделение одного маркетингового агентства… в Питере, – ляпнула Женя.

– Что? – удивленно воскликнули Анна и Нонна в один голос. – Ты уезжаешь?

– Ну… я еще не подписала контракт. – Женя проклинала себя, что не смогла придумать что-то более правдоподобное. Но отступать было поздно.

– А ты маме-то уже сказала? – любопытствовала Нонна.

Женя отвечала, что – нет, и не собирается. Пока что. Женя гнула питерскую линию, рассчитывая на то, что в самый последний момент она скажет, что отказалась – как раз не смогла оставить родителей и подруг.

Нонна отвернулась и принялась считать, во что им обойдется поход в клуб.

– Если мы не будем там есть, выйдет нормально. Зато там будет очень хороший джазовый оркестр. – Нонна принялась расписывать прелести клуба, куда все они должны были пойти в пятницу, как раз в то самое время, когда предательница Олеся будет праздновать свое вероломное двадцатитрехлетие.

– Ну, не знаю, – сомневалась Анна. – Я уже сто лет ни с кем не знакомилась. Я краснею, как только подумаю об этом. И что скажет Баба Ниндзя?

– Слушай, надо решать проблемы по мере их поступления. Сначала надо с кем-то познакомиться, а уж потом думать, что кому говорить, – разозлилась Нонна.

– И мне нечего надеть – я сто лет не покупала себе никакой одежды.

– А почему, я хочу спросить? – с упреком посмотрела на нее Нонна. – Я давно говорила, что ты непростительно мало заботишься о себе. А годы-то идут!

Анна вздохнула и, во избежание дальнейших недоразумений, поспешила согласиться. Нонна достала из сумки листок с распечаткой.

– Тогда доставайте кошельки, девушки, – скомандовала она, и девушки тут же полезли в карманы.

Сказывался опыт Нонны в сборе дани с родителей. Школа – это такое бесплатное место, где все стоит денег, так или иначе. Учебники, диски, рабочие тетради – каждую весну на следующий год. Экскурсии, питание в столовой, деньги на практические пособия в кабинет, на новый принтер, на проектор, который теперь положено иметь всем в классе, но никто не сказал, где на него положено брать деньги. Со всеми вопросами учителя шли к родителям. Те же, в свою очередь, притворялись глухими, слепыми и даже умершими, только чтобы избежать поборов. Большая часть родителей именно из-за этого ненавидела родительские собрания.

Были, правда и такие (это уж последние негодяи), которые приходили на собрания на два часа позже, сославшись на занятость. Они входили в класс и тут же задавали вопрос «Сколько», будто бы все ритуалы, все доклады об успеваемости и достижениях школы вообще ничего не значили. Впрочем, в последнее время Нонну такие родители устраивали все больше. Так или иначе, а горький опыт ее давно научил, что деньги, на что бы они не были нужны, лучше собирать сразу.

– А почему нельзя заплатить прямо в клубе, при входе? – огорчилась Анна. Нонна выгребла у нее все, что осталось от заработков за весь месяц после оплаты квартиры и кредита за посудомойку, которой они почти не пользовались (Баба Ниндзя считала, что после нее на тарелках остаются следы от порошка).

– Лучше заказать столик и билеты заранее, – отрезала Нонна, сгребая купюры.

– А я не взяла деньги. У меня только тысяча, – пробормотала Женька.

– Ладно, давай тысячу, я добавлю. – Нонна молниеносным движением левой руки выхватила купюру из дрожащих Жениных рук. Каши мало ест, худая, как доска, вот и нету силы в руках.

– А там нет фейс-контроля? – нахмурилась Женька. Для нее теперь, похоже, наступили времена, когда каждая тысячная купюра значила больше, чем раньше, втрое. Но нельзя показать этого. Черт, жалко-то как штуку! Через неделю ей предстояло отдать тридцать таких купюр за съемную квартиру. Женя не была готова прямо сейчас переезжать, хоть это и означало потерять львиную долю своих накоплений. Самое обидное, не было никаких гарантий, что эти потери будут восполнены в следующим месяце. Да, конечно, можно было бы переехать к родителям. Но на самом деле никак нельзя. Оттуда Жене уже не будет исхода. Наличие собственной территории было ключевым условием здоровья и благополучия в ее и без того шаткой психике. Только не мама, не ее вскользь брошенные замечания о неухоженных волосах, которые «что они у тебя висят, как сосульки? Ты их вообще хоть моешь?». Или ее комментарии типа «при таких широких бедрах тебе бы лучше не носить платья-футляры». Или утешительные фразы из серии «ты и в школе плохо успевала, удивительно, что ты закончила институт». Нет, к маме Женя не пойдет. Только не тогда, когда Женя выбита из седла и лежит на лопатках, придавленной к земле. Только на коне и с гордо развевающимся флагом. И то на пять минут, не больше.

– Интересно, почему ты считаешь, что мы можем не пройти фейс-контроль? – удивилась Нонна. – И потом, не думаю, что он там есть.

– Я просто спросила, – коротко пискнула Женя, и вопрос с клубом был решен.

Пятничные посиделки с картами, как сказала Нонна, еще никому не приносили личного счастья. Отныне они будут делать все по-другому. А как – она им укажет отдельно, в свое время. В эту пятницу – общий сбор в девятнадцать ноль-ноль в центре зала метро «Улица 1905 года». Явка в парадной одежде и с позитивным настроем.

– Все ясно? – спросила она, заглядывая с пристрастием в ясные очи подведомственных ей подруг. Спасать жизни и своими руками устраивать их судьбу – что может быть лучше? Нонна испытывала поистине экстатические чувства.

Уже вечером, когда Нонна прошла к себе в дом, презрительно скользнув взглядом по горящим окнам Олесиной квартиры, Женя и Анна вступили друг с другом в несанкционированный контакт. Женя позвонила Анне, когда та, согнувшись в три погибели, домывала пол в кухне. Времени убираться не было почти совсем, а Баба Ниндзя была помешана только на еде. Она чувствовала себя намного лучше, физически и морально, если внуки округлялись и румянели, так что большую часть своего времени она готовила им еду и заставляла их ее поедать, бегая по дому с тарелками, наполненными то сырниками, то картошечкой.

Последствий такой политики партии было два. Первое – убираться и стирать приходилось преимущественно Анне, и тут она в очередной раз поминала недобрым словом энтузиазм покойного мужа. Убирать квартиру в сто двадцать метров было совсем непросто. А второе – все трое деток при виде любой еды прятались под столы или под кровати и соглашались открывать рты только под дулом автомата, за отдельные материальные и духовные блага, такие, как чтение сказок и дополнительные часы перед телевизором.

В общем, Анна стояла на четвереньках, подобрав волосы косынкой. И вымывала из-под кухонного дивана крошки. Когда зазвонил телефон, Анна резко дернулась, ударилась головой об угол журнального столика и выругалась.

– Что? – рявкнула она, немного даже испугав Евгению. Та, конечно же, сразу подумала, что сделала что-то не так, и Анна теперь на нее злится. Почему-то, что бы ни случалось вокруг, Женя всегда находила себя виноватой. Мама, всегда мама, как говорят психологи.

– Извини, хочешь, я перезвоню позже? – виноватым голосом запричитала Женя. Анна села на пол, вытерла пот со лба и помотала головой.

– Говори, я просто тут… неважно. Что-то случилось?

– Неужели ты действительно не пойдешь? – спросила Женька таким тихим голосом, что можно было подумать – она боится, что Нонна ее каким-то образом услышит. И покарает.

– Ты это о том, о чем я подумала? – уточнила Анна, на каком-то необъяснимом уровне восприняв и поддержав конспирацию. Как будто был шанс, что Нонна умудрится подслушать их разговор каким-нибудь неведомым способом. К примеру, используя телепатию.

– Об этом, да, – подтвердила Женя.

Анна помолчала, скользя взглядом по шторам, которые тоже пора уже было давно постирать.

– Тебе тоже показалось, что Нонна перебирает? – спросила, наконец, она.

– Перебирает? Не то слово. Она вообще как-то сильно изменилась. Работа в школе никого не делает лучше, да? Это же день рождения. И потом, ну чего может дать такой бойкот, кроме обид? Это же детский сад.

– А что, если бы она решила объявить бойкот мне? – пробормотала Анна, прикидывая, когда заняться шторами.

– Так что будем делать? – прошептала Женька. – Восстанем?

– Но как же клуб? – нахмурилась Анна.

– Ты всерьез думаешь, что там можно хоть с кем-то познакомиться?

– Да плевать мне на знакомства. Я про деньги. – Анна перебралась на диван, положила стройные ноги на журнальный столик и решила про себя, что на сегодня работы уж, во всяком случае, хватит. К черту. Она и так целый день бегала по клиентам и по магазинам.

– Да, денег жаль. А к слову о знакомствах. У меня просто есть один знакомый. Очень хороший дядька, один мой клиент. Тоже вдовец, между прочим. Так я подумала, что могла бы…

– Только этого мне не хватало, – возмутилась Анна. – И ты туда же?

– А что? Я бы просто спросила. Он, правда, очень хороший. И с женой жил душа в душу, и вообще классный.

– А тебе самой-то он чем не подошел?

– Ну… – протянула Женька, не зная, как это объяснить Анне. Всем он ей подошел, если честно. Приятный сорокалетний мужчина, приезжавший к ним на чисто вымытом «Мерседесе». Ей он очень нравился. Чего нельзя было сказать о нем – к ней он всегда относился настолько по-дружески, что было даже обидно. И когда Женя попыталась с ним пофлиртовать, начала спрашивать о том, как и что, и не хотел бы он снова найти кого-нибудь, он вдруг возьми да и спроси, нет ли у Жени для него какой-нибудь хорошей подруги. После такого, согласитесь, трудно на что-то рассчитывать. Впрочем, Женя и не удивилась. Обычная история ее жизни.

– Нет, спасибо, но я пас. Я не знаю, как от Нонниного энтузиазма увернуться, – фыркнула Анна.

Женя согласилась, что это – само по себе проблема. И снова вернулась к вопросу об Олесе, который так и остался нерешенным. Даже если предположить, что можно наплевать на Нонну, это ведь означало, что нужно прийти, сесть за один стол с Померанцевым. Ни Женя, ни Анна не были уверены, что в состоянии справиться с этим. Слишком много воспоминаний.

* * *

Олеся старалась ни о чем не вспоминать, она говорила себе – прошлое должно оставаться в прошлом, будущее нам неизвестно, настоящее зависит от нас самих. Она пыталась убедить себя, что Померанцев изменился если не в мелочах, то в том, что по-настоящему важно. Он изменился. Да, он по-прежнему не звонит, если задерживается, искренне удивляясь, почему Олеся не легла спать без него. Зачем сидела, плакала, ждала? Он что – ребенок? Он что, должен перед нею отчитываться?

И он никогда не рассказывает о своих планах, о своих делах. Он всегда отделывается фразой «не морочься, пончик», и обе части этой короткой фразы бесконечно бесили Олесю. И в «пончике», и в том, чтобы она не морочилась, была такая отстраненность. Это можно было перевести как «не твое дело, не лезь». Он был таким всегда. В этом он нисколько не изменился.

Зато он был с ней, он снова был рядом. Они провели вместе всю ночь с понедельника на вторник и со вторника на среду – и это было прекрасно, настолько прекрасно, что ее тело звенело от восторга, когда он просто прикасался к ней. Потом он ушел и вернулся в среду вечером, они лежали рядом, и он сказал, как бы между делом, что начинает подозревать, что никто никогда не будет любить его так, как Олеся.

– Это так и есть, – прошептала она, замирая в блаженной истоме, чувствуя его руки на своей аккуратной груди.

Дом Олеси снова пропах запахом табачного дыма и мужской туалетной воды. Она снова начала готовить – обед в среду был съеден за одну минуту и безо всякого «спасибо». В этом Максим тоже не изменился, но Олесю это совсем не расстраивало. Все это и было ее счастье – неяркое, не такое, о каком обычно мечтают, и с ноткой горечи, как в хорошем оливковом масле.

В четверг утром она спросила, не возражает ли Максим против того, чтобы отпраздновать ее день рождения. Он пожал плечами и сказал, что не знает пока, что будет делать в пятницу вечером. Слишком далеко загадывать. В этом был он весь!

– Может быть, перенести на субботу? Подруги, наверное, все равно не придут. Я звонила Анне, а она не взяла трубку. Женька – не знаю, а Нонна точно проигнорирует, с этим бойкотом.

– Это просто смешно. Но я рад, что этот бойкот избавляет меня от этого общества, – поделился Максим, безотрывно глядя в экран ноутбука.

– Так перенести? – переспросила Олеся.

– Не надо. Я постараюсь выбраться, – пообещал он, снова принимаясь что-то печатать.

Олеся уже знала, что после годовой паузы Максим решил вернуться в мир литературы и написать книгу. Да, не статью, не очерк или короткий сценарий к какому-нибудь документальному фильму, чего у него в истории имелось предостаточно. Целую книгу, к тому же не публицистику, а настоящую, художественную – для разнообразия.

– Пора уже кому-то написать хоть что-то стоящее, не считаешь? – ухмыльнулся он, когда Олеся не выдержала и все же спросила, чего это он там все читает и пишет.

– И что это будет? – поинтересовалась она, забыв, как болезненно он относится к ее расспросам.

– Много будешь знать, скоро состаришься, – покачал он головой.

И через плечо почитать тоже не удалось – он моментально насупился, нахмурился и потребовал, чтобы она никогда так больше не делала, не смела.

– Ты нарушаешь чистоту восприятия. Ничье влияние не должно сказаться.

– Но разве тебе не хочется с кем-то поделиться? Разве не трудно делать это самому, в одиночку? – удивлялась Олеся.

– Если уж я примусь делиться с кем-то, то уж не с тобой, правда? Ты-то у нас – знатный эксперт в области современной литературы, – фыркнул он и вытащил из коробки сигарету. Погруженный в себя, он моментально отключился от всего снаружи, включая и Олесю, конечно же. Еще одна вещь, которая не изменилась. Но Олеся не обиделась. Что она, действительно, понимает в литературе? Ничего. И вообще, ей пора было ехать на прослушивание.

Судьба актрисы – незавидная, особенно если у тебя все же нет подходящего мужа-продюсера и ты вынуждена метаться по кастингам, выслушивая разные, порой полярные мнения о самой себе. Нужно обладать очень крепкими нервами, чтобы выдерживать это. Роли в судебно-документальной ерунде ей не дали, сказали, что манера играть недостаточно выразительная. Проще говоря, бездарная. Зато в «Понять и услышать» неожиданно заявили ровно противоположное – что с ее внешностью простой девчонки из пригорода она им как раз подходит для одного эпизода. Короче говоря, таланта достаточно. Оплата – за каждый съемочный день. Ориентировочно – с середины июля.

Оба прослушивания состоялись в один и тот же день, а результат был диаметрально противоположный. Однако оба продюсера обладали полнейшей уверенностью в том, что читают в душах и видят в сердцах. Кто талант, а кто бездарность, кому не стоит оставаться в профессии, а кому можно еще постоять, потоптаться в коридорах в ожидании коротенького слова «мотор». Олеся давно уже научилась не придавать большого значения фразам «девушка, вы напрасно выбрали для себя такую профессию, вам бы лучше переквалифицироваться в менеджеры». Они уже не ранили ее в самое сердце. Олеся выработала свою тактику, и, когда ей говорили что-то подобное, она мысленно показывала говорящему «фак». И посылала к чертовой бабушке.

С другой стороны, она уже не была столь амбициозна, как несколько лет назад, амбиции покинули ее, не оставив и следа. Она помнила, как садилась в электричку на Москву, с чемоданом в руке, с мечтами, которые крутились в ее голове все те три часа, что поезд преодолевал расстояние между Владимиром и Москвой. Поступление в «Щуку» сопровождалось такими острыми эмоциями, что она думала – сердце не выдержит. И вот она поступила. Казалось, жизнь обещает так много! Ведь не красавица, как Анна, и не эффектная, как полненькая сокурсница Дашка со смешным лицом, не хрупкая, как статуэтка. А взяли. Значит – талант. Много позже Олесе пришлось признать, что не талант. Везение. Просто повезло, черт его знает почему.

Полненькая Дашка со смешным лицом уже к концу второго курса играла в театре Сатиры, небольшие роли но в ТЕАТРЕ САТИРЫ!!! Олеся же, хоть и получала пятерки по мастерству актера, оставалась невостребованной. У нее не было смешного Дашкиного лица. Все это – запоминающееся, необъяснимо жуткое, невообразимо странное – было хорошо, все это открывало двери. Для таких, как Олеся, обычных, было открыто совсем немного дверей. Слишком обычная. Смазливая, среднего роста, средние данные, среднее будущее. Если бы Олеся не любила играть до умопомрачения, она бы давно все бросила. Но она осталась и показывала «факи» тем, кто проходил мимо нее с презрительным взглядом. Зато она будет играть «тупую корову» в «Понять и услышать». Ура! А Померанцев в это время напишет гениальный роман.

– Значит, я тебя буду ждать завтра вечером? – пробормотала Олеся, одеваясь.

Максим даже не обернулся. Олеся вышла на улицу, прокручивая в голове текст, который учила к сегодняшнему прослушиванию. Ее анкета лежала, почитай, во всех агентствах Москвы, так что в вызовах на кастинги для эпизодических ролей и массовки недостатка не было. Сегодня она ехала пробоваться на какое-то новое реалити-шоу, и для кастинга ей дали выучить кусок текста со скандалом между парнем и девушкой. Люди любят скандалы. Олеся мечтала о том, чтобы ее скандалы происходили только на сцене. Дома ей хотелось мира.

Когда она прибыла к месту – большому серому, явно нежилому зданию в двадцати минутах ходьбы от метро «Алексеевская», – там собралась уже довольно приличная толпа. Олеся хмыкнула, еще не хватает номера на руках писать. Очередь никуда не двигалась, все-таки это был не магазин. Люди кто стоял, подпирая стену, кто сидел на корточках, кто взобрался на широкие подоконники и с полным комфортом смотрел на тех, кто не устроился так же удобно. Люди были самыми разными, как по возрасту, так и по внешнему виду.

– Не правда ли, парад уродов? – ухмыльнулся парень с торчащими вверх волосами, явно уложенными гелем.

– В общем, есть что-то странное, – согласилась Олеся, разглядывая собратьев по лицедейству. Одна дама в красной лаковой куртке, нелепых шортах и колготах в сеточку, местами драных в соответствии с модой, поразила Олесю до глубины души. В таком виде только на рынке торговаться за скидку на картошку. Даме к тому же было лет сорок, не меньше.

– Господи, она что, в зеркало не смотрит? – вытаращился парень. Олеся пожала плечами, не озвучив мысль о том, что волосы самого парня тоже могли бы быть уложены менее «гееобразно».

– А вон тот парень? – кивнула она вместо этого, указав на забавного толстяка с расползшейся татуировкой на круглом плече.

– Кто ж ему посоветовал надеть майку? – фыркнул парень, после чего улыбнулся Олесе: – Я, кстати, Костик. Ты как сюда?

– Черт его знает, – призналась Олеся. – Кажется, из Народного Актера позвали. Кто их запоминает, откуда эти письма.

– У меня портфолио лежит в тридцати конторах. Я даже в сериале снимался, и не в массовке. Я играл одноклассника главной героини, правда, без реплик. Но с позициями.

– Ух ты! – притворно восхитилась Олеся. Она тоже однажды «играла» в сериале, была буфетчицей в поезде. Волнений было столько, что дыхание перехватывало. Перед выходом сериала на экраны Олеся спать не могла. Она тогда еще училась. В итоге никто, кроме ее владимирской родни, которая, конечно же, была предупреждена, ее в сериале просто не заметил. Эпизодом даже не назовешь. Просто не слишком массовая массовка.

– Соловьев, Жаворонкова! – выкрикнула девушка, настолько невообразимо худая и длинная на своих двадцатисантиметровых шпильках-убийцах, что и поверить нельзя. С черными, как смоль, волосами, она высунулась буквально на секунду из-за двери комнаты, где велось прослушивание, и тут же исчезла. Двое людей, парень и девушка, хоть и стояли в разных концах коридора, моментально подпрыгнули в едином порыве и бросились к двери.

– Они что, парами вызывают? – удивилась Олеся. – А как узнать, с кем я в паре?

– Никак. И еще никак нельзя узнать, когда тебя вызовут. На одном кастинге, здесь же, девочка сидела часа три, наверное, а потом вышла на пять минут – в туалет, а ее возьми да и вызови в этот момент. Так потом она рыдала, просила, чтобы ее допустили к кастингу. Только она его все равно не прошла. Сказали – слишком была зареванная, в кадре смотрелась жутко.

– И что же, и в туалет не отойти? – нахмурилась Олеся.

– Не-а, – покачал головой Костик. – Газировки хочешь? У меня есть кола.

– Нет, спасибо, – покачала головой Олеся.

До этого момента вопрос «нужды» ее совсем не волновал, но после рассказа, как назло, она вдруг почувствовала, что ей, возможно, и понадобится. Волнение – странная штука, оно – как вирус, и, если уж ты инфицирована, оно будет только усиливаться и нарастать. Олеся сначала разволновалась, что не выдержит и тоже убежит в туалет, а потом вдруг почувствовала, что покраснела от жары. Она решила посмотреть на себя в малюсенькое зеркальце, что лежало в сумочке. Зеркальце ответило, что добрая половина коридора – и прекрасней, и милее. И белее главным образом.

– Черт! – всхлипнула Олеся, пытаясь запудрить румяные щечки.

– Ты тоже не умеешь сдерживать румянец? – с пониманием кивнул бледный как смерть Костик.

– А ты, вообще, хоть когда-то краснеешь? – огрызнулась она.

Костик ухмыльнулся и отвернулся. Паническая атака набирала обороты. Теперь Олесе показалось, что у нее ужасно растрепались волосы. И по-настоящему захотелось в туалет. Она ненавидела свою жизнь, свою профессию, свою бездарность и свой маленький мочевой пузырь.

– Я приду. Ты мне скажи, если вызовут Рожкову, ладно?

– Может, лучше останешься? – покачал головой Костик, но Олеся уже направилась в сторону туалета, проклиная все на свете. И, конечно же, когда она вернулась, Костик грустно покивал головой.

– Да, та же история. Видимо, это такое проклятие всех уходящих в туалет. Их тут же вызывают. Хочешь быть вызванной – иди в тубзик.

– И что же мне делать? – растерялась Олеся. – Уходить?

– Не знаю, – пожал плечами Костик и достал из рюкзака банку колы.

Олеся стояла, растерянная и расстроенная одновременно. Какая глупость? Не переживать? Сказать себе, что бог с ним, с этим кастингом? И не в нем счастье. И все равно бы не взяли, особенно учитывая то, какой у нее был мандраж. И румянец. Да, все эти мантры работают, и все же как это было обидно – потратить чуть ли не целый день, чтобы пролететь мимо из-за неправильно выбранной минуты. Олеся направилась к выходу, как вдруг женский голос окликнул ее.

– Как твоя фамилия? – спросила ее та самая дама в колготах в сеточку.

– Рожкова, – протянула Олеся, повернувшись.

– Никаких Рожковых не вызывали. Он тебе наврал, – сказала дама, доставая из сумки телефон.

– Что? – вытаращилась Олеся.

– Упс! – улыбнулся Костик, продолжая потягивать кока-колу. – Ты только не рыдай, ладно? Тебе нельзя, ты и так красная как помидор.

– ЧТО-О? Ты что это о себе возомнил?! – прорычала Олеся, и тут весь этот пар, который накопился у нее за эти несколько часов нервов и самокопания, вдруг сработал. Олеся набросилась на этого подонка Костика с желанием немедленно его закопать или выкинуть из окна. Или и то и другое.

– Драка! – завопил кто-то, глядя, как Олеся и Костик, вцепившиеся друг в друга, перемещаются по коридору. Олеся визжала, Костик пинался. Олеся норовила вцепиться Костику в волосы, ибо была на все сто уверена, что в красе своей шевелюры этот подлец души не чает.

– Су-у-ка, – шипел он, хватая Олесю за футболку. – Груди-то нет, что ли, совсем? Пришила бы силикон.

– Ах ты, прыщ, – ревела она, прыгая на него, с тем чтобы оттоптать его мерзкие ноги, запакованные в кеды. Конечно, собеседование накрылось. На шум и крики выбежала шпилька-убийца, потом вызвали охрану – Олеся, даже когда ее оттаскивали от Костика, пыталась дотянуться до него и лягнуть в челюсть. Небезуспешно.

– Свихнулись? – холодно спросила девица. – Перегрелись?

– Иди на х!.. – рявкнула Олеся. – Плевала я на вас и на ваш кастинг!

– Фамилия? – моментально взбесившись, потребовала девица. И отбросила за плечи свои черные патлы.

– Не скажу! – моментально перепугалась Олеся. Перспектива попасть в какие-нибудь черные списки ее вдруг почти парализовала. Костик, утирая разбитую губу, ухмыльнулся.

– Рожкова она, – выпалил он с выражением неземного счастья на лице.

– А тебе, Каблуков, все нет покоя, как я посмотрю, – хмыкнула девица на шпильках и пометила что-то у себя в бумагах. – Так, пошли вон отсюда, оба!

Уже потом, поздно вечером, когда Олеся вернулась домой, уставшая, расстроенная и частично общипанная, она вдруг поняла, что бесконечно рада тому, что Померанцев сидит у нее в гостиной, курит и стучит по клавишам. Может быть, ей не суждено стать актрисой? Может быть, ее судьба подавать кисти Померанцеву? Подносить ему чай и бутерброды? К чему ей все эти малюсенькие роли, эти нервы, эти ножи в спину от собратьев по цеху. Ну их, ко всем чертям. Даже денег ведь не платят, ей-богу. А ей еще Померанцева содержать, между прочим. За все те почти два года, что он жил с ней, она не могла вспомнить, чтобы он хоть раз что-то реально купил в дом. Мог принести пачку пельменей – обязательно со словами, что она наверняка ничего не приготовила на ужин. Мог притащить дорогущий виски, который они потом с наслаждением цедили неделю. Но чтобы за квартиру заплатить или в «Ашан» съездить за продуктами? Не царское это дело, знаете ли…

Благие намерения и другие подарки на ДР

Нонна сидела на табурете, приставленном к стене, потому что одна ножка его держалась на честном слове и на единственном винте и могла отвалиться в любую минуту. Такое уже случалось, и на боку у Нонны до сих пор можно было обнаружить тонкий след от пореза, когда она с табурета грохнулась на коробки с рассадой. Теперь такого уже не случилось бы – табурет был надежно зафиксирован и опирался на батарею. Если уж он упадет, то только вместе с этим отопительным прибором. А отопительный прибор крепкий, его устанавливали еще при царе горохе – похожее на гармошку чудовище было куда крепче, собственно, стены, к которой было привинчено. В общем, Нонна не волновалась за табуретку, она волновалась за подруг.

Она сидела с озабоченным лицом, и в одной ее руке у нее была наполовину съеденная булочка с маком, а в другой – мобильный телефон прошлого поколения, совсем даже и не смартфон. Зарплата учителя не позволяла гнаться за модными тенденциями, но Нонна не горевала из-за этого. Плевать ей, какая у нее модель телефона – чай, не газонокосилка, о которой она давно мечтала и на днях собиралась приобрести. Главное, чтобы аппарат работал, принимал звонки и сообщения, чтобы она – Нонна – могла всегда оставаться на связи и была в курсе событий.

Но сегодня, несмотря на то, что телефон своевременно и самым добросовестным образом справился со своими обязанностями, Нонна совсем не понимала, что происходит. Она с удивлением перечитывала две эсэмэски, которые пришли на ее номер с интервалом в пятнадцать минут. Обе они ее взволновали и огорчили.

Первая эсэмэска была от Женьки, коротко сообщавшей, что не сможет сегодня пойти в джазовый клуб, потому что ей «пришлось уехать». Куда уехать, почему уехать, и разве нельзя было поездку отменить, если билеты в клуб уже были куплены и оплачены? Сказать, что Нонну расстроила эта эсэмэска, было бы погрешить против истины. С самого начала она хотела оказаться в клубе только с Анной, как в старые добрые времена. Женька же была – из нового времени, когда Анна целиком и полностью погрузилась в заботу о детях и денежные проблемы, и они с Нонной перестали созваниваться каждую ночь, чтобы просто поболтать… несколько часов. В старые времена Анна и Нонна были неразлучны, энергичны и веселы. В новые времена Анна была вечно занята днем, а ночью всегда хотела спать.

Таким образом, все складывалось отлично, и наплевать на то, что неясно, куда это так срочно пришлось Женьке уехать. Да, все было как нельзя лучше до того момента, пока не пришла вторая эсэмэска, на сей раз от Анны. Та писала, так же сухо и коротко, как и Женька, что не приедет к 19.00 на встречу, потому что «пришлось срочно вернуться». Куда вернуться, зачем и откуда – этого Анна не объясняла. Обе эсэмэски Нонна получила в седьмом часу. К тому моменту она уже была одета в длинное бархатное платье, ждавшее своего часа в шкафу чуть ли не со времен потопа. Не того потопа, что во времена Ноя случился, конечно, но было пару лет назад наводнение в Строгино, выпала чуть ли не годовая норма осадков, Строгинский затон вышел из берегов, улицы залило, и вместо тротуаров тут и там плескался прибой. Примерно с тех пор Нонна и не надевала бархатное платье – как-то повода не было.

Практически в дверях она с изумлением осознала, что обе ее подруги, что называется, «соскочили» по непонятным причинам, и поэтому вернулась в дом и плюхнулась на табурет прямо в нарядном бархатном платье и схватила булочку с маком в качестве срочного реабилитационного средства. Затем набрала номер Анны.

Абонент оказался недоступен. Страшные подозрения теперь теснились в ее голове, но что конкретно делать и как поступить – Нонна не знала. Не была уверена. Когда дети в ее классе отбивались от рук и становились совсем уже неуправляемыми, она всегда знала, что предпринять. Вызов родителей в школу был мало эффективен, зато трудотерапия – уборка территории от собачьего дерьма, например, – всегда работала. Походив с полчасика по двору школы с совочком и пакетиком, учащиеся начинали понимать, что лучше не связываться со злобной англичанкой.

Но ведь не заставишь же подруг собирать дерьмо только потому, что они прогуляли поход в клуб. Нонна сидела в растерянности, а время шло. Она позвонила Женьке, с тем же результатом. И три билета в ее сумке – каждый по полторы тысячи – тоже требовали принятия немедленного решения. Четыре с половиной тысячи на дороге не валяются. Это же практически треть стоимости газонокосилки!

Со злым выражением лица Нонна встала с табурета и направилась к выходу. Меньше чем через час она уже была у входа в клуб и размахивала тремя билетами, как веером. Оказалось, что вернуть билеты в кассу в момент, когда мероприятие практически началось, нельзя – правила! Везде работают правила! Только ее безмозглым подругам до этого нет дела – им плевать на все. Даже на деньги! Конечно, Женька всегда заработает – с ее-то опытом в бухгалтерии, уж она-то без куска хлеба не останется. А у Анны, если бы не было долгов, вообще все было бы просто отлично. Только она одна пытается единолично тянуть дом и дачу, и все за свой учительский счет. Нонна злилась и размахивала билетами, в то время как в клубе уже раздавалась звуки гитары и духовых – музыканты настраивали инструменты.

– Билетик не нужен? – бормотала Нонна, завидев прохожего на дорожке у клуба. Охрана заведения с недовольством посматривала на странную полную девушку в бархатном платье. Спекулянтов тут не поощряли (а она очень уж походила на спекулянтку), но и запретить тут стоять ей они не могли.

– Билетик не нужен? Отдам дешевле?

– Нет, – отвечали пробегавшие мимо люди. Никто не стремился провести вечер в джазовом клубе.

Нонна снова набрала номер Анны и неожиданно для себя услышала гудки в трубке. Анна не отвечала долго. Только после десятого звонка, на второй набор, Нонна услышала ее голос.

– Привет! Ты уж прости, что я не смогла, ладно? – пробормотала подруга виноватым тоном.

Нонна хмуро кусала губы.

– А что случилось? – спросила она. – Куда тебе пришлось вернуться?

– Домой, куда же еще? – удивилась Анна.

Какой-то гул в трубке мешал слышать четко и ясно. Плохая связь? Но у Анны дома всегда была хорошая связь. Просто отличная связь. Она жила на одиннадцатом этаже башни на берегу затона, и телефонный сигнал там был – просто все пять палочек.

– Ты сейчас дома? – удивилась Нонна.

– Да, только не могу говорить громко. Дети спят.

– В семь вечера? – подозрения Нонны укреплялись с каждым мгновением. – Спят?

– Мальчишки заболели, и Баба Ниндзя тоже, представляешь? Температура. Все выходные буду с ними сидеть.

– К тебе приехать? Помочь? – после некоторой паузы предложила Нонна.

Анна замолчала. Ага! Не знает, как отреагировать? Уверена, что Нонна ни за что не пропустит дачные дни. Что у нее только газонокосилка на уме.

– Нет, что ты. Зачем тебя-то заражать. Поезжай на дачу. А деньги за билет… слушай, мы можем вернуть их, ведь мы тебя подвели, – предложила Анна, но ее щедрость только еще больше взбесила Нонну. Взбесила настолько, что в ней в ту же секунду проснулась ото сна-дремоты училка. Нонна Аркадьевна почувствовала ложь всем сердцем. Она догадывалась и раньше, до этого момента. Теперь же была уверена на все сто. Мы? Откуда взялось это «мы»? Разве только если прямо сейчас Анна и Женька – не вместе. Змеи! Но чтобы не быть голословной, она решила подождать. Месть – блюдо, которое подают холодным.

– Ну что ты, не надо никаких денег! – ласково заверила ее Нонна и, пожелав скорейшего выздоровления и деткам, и свекрови, и всей их башне с летающей тарелкой, нажала на «отбой».

О том, откуда Анне известно о неявке к месту встречи и Женьки тоже, она решила не спрашивать. Вместо этого она выждала пять минут и набрала номер второй предательницы, которая тоже (вот ведь совпадение) оказалась в зоне действия сети.

– Привет! – радостно воскликнула Нонна. – А ты куда уехала-то?

– Да тут родители предложили подработать, пока я не уехала – им нужно кое-какие отчеты сделать, перепроверить цифры. Так что я буду все выходные у них, – без запинки ответила Женька.

Нонна хищно улыбнулась. Фоном, вдалеке, заслоняя Женькин голос, звучал тот же самый шум. Отлично!

– Так ты что, сказала им, что уволилась? И про Питер? – поинтересовалась Нонна как ни в чем не бывало.

Женька замялась. О Господи, да конечно это было вранье. А врать Женька умела плохо.

– Пришлось сказать. Они тоже позвонили мне в офис, как и ты, вот я и созналась, – выдавила она, а голос узнаваемо задрожал.

Тут-то Нонна и нанесла коронный хук справа.

– А тебе Анна не звонила? – спросила она и замолчала. Она прямо слышала, как мозг Женьки закипает в поисках правильного ответа.

– Не-а, – ответила она, наконец. – Не звонила. А разве она не с тобой?

– Она не смогла. У нее дети заболели, – грустно поделилась Нонна. – А ты уверена, что с ней не говорила?

– Ну… э… – Подруга закашлялась. Потом все же подтвердила, что да, об Анне и ее передвижениях не имеет никакого представления.

Нонна попрощалась с Женей, так же ласково и нежно, тем же понимающим тоном, и отключила связь. Уже начинались сумерки, и какой-то непонятный рваный ветер притащил серые тучи и повесил их прямо над джазовым клубом – специально, чтобы отразить чувства Нонны, которые в этот момент, как и тучи над ней, наливались такой же свинцовой тяжестью.

– Вы будете заходить внутрь? – спросил Нонну один из охранников. – Концерт уже идет, никто ваш билет не купит.

– Да плевать мне на концерт, – фыркнула Нонна и демонстративно бросила все три билета на мостовую.

– Не мусорите, пожалуйста! – вмешался второй охранник.

– Да идите вы! – фыркнула Нонна и направилась в сторону метрополитена.

– Немедленно поднимите билеты! – прорычал второй охранник. – А то я вас в полицию сдам.

– В полицию? – вытаращилась на него Нонна. – Вы – меня? – Нонна уперла кулаки в бока, встала в позу «ноги на ширине плеч».

– Да, вас. Никому не позволено! – пискнул охранник, невольно отводя взгляд от яростных очей Нонны.

– Вы арестуете простую учительницу за то, что она на ваших чертовых билетах потеряла пять тысяч и двух подруг? Вы потащите меня по асфальту? Между прочим, я совсем не такая легкая, как вам кажется. А вообще, я даже «за». Давно меня уже не носили на руках!

– Уходите и не возвращайтесь, – выдавил сквозь зубы первый охранник. – Никогда.

– Я и не собиралась. – Нонна гордо тряхнула волосами и пошла вперед, чувствуя невыносимую духоту. Будет, точно будет дождь.

Около часа у нее ушло на то, чтобы добраться до Строгино и дойти до дома. Но несмотря на то, что было уже совсем темно, она не пошла к себе. О нет, это совсем не входило в ее планы. Она осторожно пробралась на детскую площадку напротив подъезда Олеси и заняла наблюдательную позицию на бревне. Сидеть на нем было не слишком-то удобно, к тому же она боялась порвать свое бархатное платье о какой-нибудь крючок-сучок. Но уходить она не собиралась. Окна подруги были как на ладони, они светились огнями, и, хотя за плотными занавесками не было видно людей (только смутные силуэты), Нонна была уверена – обе предательницы там, в глубинах Олесиной квартиры. И она не собиралась им этого спускать. Ни Жене, ни тем более Анне. Нонна была уверена – они позвонили так поздно (вернее, послали свои ужасные SMS) именно для того, чтобы она все же поехала в клуб, обеспечив тем самым им беспрепятственный проход на неприятельскую территорию. Бойкот был нарушен самым вероломным образом. Предатель будет вычислен, пришпилен к позорному столбу и наказан. Как они могли так с ней поступить!?

* * *

– Что, неужели прямо подрались? И кто победил? – переспросила Анна с искренним недоверием на лице.

– Победила дружба! – хохотнула Женя.

Олеся ухмыльнулась и в очередной раз рассеянно скользнула взглядом по входной двери. Никого.

– Победила не дружба, победила охрана. А эта скотина еще и фамилию мою сдал, так что я теперь у этого продюсера буду в черном списке. Это уж наверняка, – вздохнула Олеся, нервно накручивая прядь волос на палец.

– А что за шоу? Для чего был кастинг?

– В общем-то, полная лажа, а не шоу. Рабочее название – «Крэзи-тим», что в переводе на нормальный человеческий означает «чокнутая команда». Там собирались людей заставлять проходить что-то вроде квеста, давать дурацкие задания типа «проплыть в грязи, есть жуков из банок».

– Форт Байярд, да?

– Только хуже, потому что все должны были еще и снимать отношения между членами команд. В общем, даже хорошо, что я пролетела.

– Ну, а что? Возможно. Я как-то не вижу тебя поедающей жуков.

– А чего такого? – удивилась Женя. – Скоро мы все будем есть только жуков и саранчу.

– Фу! – передернуло Анну и Олесю.

– Они, между прочим, очень полезны, и белка в них больше, чем в обычном мясе. И вообще, на планете слишком много людей, еды на всех не хватает.

– Пока у нас есть слишком много гамбургеров, чтобы мы перешли на жуков, – усмехнулась Анна.

– Смейся-смейся, а потом выяснится, что ты уже ешь гамбургер из тараканов.

– Прекрати, а то меня вырвет! – скривилась Олеся.

– Или она тебя побьет, – прибавила Анна. – Наша Олеська страшна в гневе! Нет, серьезно, я и представить не могу ее дерущейся с кем-то!

– Вот Нонна – это да, – согласилась Женя, потихонечку отталкивая от себя тарелку с оливье. Аппетит пропал. К тому же ей еще надо сбросить пятьсот грамм, набранные за три дня после увольнения. Все три дня она только и делала, что ела шоколад.

– Вы уверены, что она вас не вычислит? – спросила Олеся, пододвигая к Евгении бутылку с «красным». Если уж не ест, пусть хоть пьет. Дистрофичка.

– Знаешь что? Не волнуйся, – Анна положила ей ладонь на плечо, – даже если и вычислит, это наше дело, не ее. Я ей сразу сказала, что бойкот – это какая-то глупость.

– Это так по-детски, – согласилась Женька. – Так что пусть ей будет стыдно.

– Во многом она права. Я сама делаю себе хуже, – вздохнула Олеся, снова скользнув взглядом по двери. Если бы Анна с Женькой не пришли, она сидела бы сейчас одна. Где носило Померанцева, она не знала.

– Значит, он пишет книгу? – Анна решила проявить заинтересованность. Как хорошая подруга. – И о чем?

– Не знаю, он не говорит. Но он так погружен, так сосредоточен. Он сидит за компьютером часами, сегодня, например, сидел всю ночь. – И Олеся рассказала, не выдержала душа поэта, что всю ночь смотрела на его обнаженную спину, на то, как он курит сигареты одну за другой, как выходит в кухню, чтобы налить воды или сварить еще одну чашку кофе.

– А представляешь, если он ее продаст, она станет бестселлером и по ней будут снимать фильм, а тебя пригласят играть главную роль? – размечталась Женька.

И она, и Анна старательно обходили стороной тот факт, что Померанцева нет на дне рождения его как бы девушки, которую он как бы вернул и которой как бы пообещал, что все будет по-другому. Все замалчивали это, но мысль о его отсутствии висела в воздухе.

– Как думаете, ему приходят эсэмэски о том, кто ему звонил? – спросила Олеся, не имея больше сил сдерживаться. – Такие, где указывают номер того, кто не дозвонился.

– Думаю, да. Они сейчас всем приходят. Такая услуга от операторов, чтобы ты всегда знал, кто тебя искал, – вздохнула Анна.

Женька кивнула.

– Ужас, – расстроилась Олеся. – А я уже позвонила ему пять раз. Телефон недоступен. Как вы думаете, он же не специально меня бесит?

– Ну что ты? – покачала головой Анна. – Нет, конечно.

– Нет, конечно, ты же знаешь, какой он хороший и никогда, буквально ни разу не задевал твои чувства просто так, без всякого повода, – вдруг брякнула Женька, ныряя большой вилкой в самую глубь горки с салатом. Не выдержала – голод и желание говорить правду оказались сильнее.

– Как ты можешь? – вытаращилась на нее Анна. Она смотрела на Женю с осуждением, та же была слишком занята пережевыванием салата. Блаженство отражалось на ее изможденном лице.

– Я уверена, что самообман – это не выход, – вступилась за Женьку Олеся. – Думаешь, я сама не понимаю? Да, я не должна была ему верить. Но я… я не думала, что все испортится так быстро. Он же обещал!

– А то он раньше не обещал тебе самого разного? И не выполнял. И еще говорил, что ты сама во всем виновата, – пожала плечами Женя и потянулась за бутербродом с колбасой.

– Ну, не надо так! – вступилась за Олесю сердобольная Анна, но Женя только критически на нее посмотрела.

– Мы пришли сюда, чтобы ее поддержать, но не для того, чтобы врать. Раз уж она хочет с ним быть – пусть хоть делает это с широко открытыми глазами. – Женька закрыла рот и подумала, что для человека, который не может признаться в том, с каким позором ее вытурили из фирмы, она слишком много на себя берет.

Олеся кивнула.

– С широко открытыми… да, это забавно. Я живу с широко закрытыми глазами, – воскликнула Олеся, и голос ее дрожал. – Мы с ним как герои Кубрика, нам нет никакого дела друг до друга. Мы не видим никакого будущего, нас ничто не связывает, кроме взаимного презрения и секса.

– У Кубрика герои как раз имели проблемы с сексом.

– У меня завтра спектакль. Может, придете? Это новая пьеса, про совсем молодых людей. Просто такая философская пьеса, мне кажется, очень неплохая.

– У тебя там главная роль? – спросила Женька, и тут Олеся неожиданно расплакалась. Просто все сразу навалилось, и открытое противостояние Нонны, и Померанцев-гад, который не явился и не позвонил, и утром не поздравил, и ничего не подарил. На его компьютере стоял пароль, и даже посмотреть было нельзя, что он там пишет. А еще эта невообразимая драка, совсем невозможная. Что же будет дальше?

– Никто мне не дает главных ролей. И второстепенных тоже почти не дают. А смотрят так, словно уже все устали от того, что я никак не смирюсь и не прекращу пытаться. Я играю девушку одного из главных героев, и я там на сцене стою из трех часов минут сорок. Между прочим, это немало. Правда, произношу я только двенадцать реплик. Хотите, я вам их сейчас проговорю? – Олеся вскочила с места и принялась расхаживать по комнате, цитируя из своей завтрашней роли. Слезы просохли, и выражение ее лица моментально поменялось. Она вздохнула и хитро улыбнулась.

«Вы даже не представляете, что это такое – делать тест на беременность каждый месяц. КАЖДЫЙ МЕСЯЦ! А я уже могу мастер-классы давать по тому, как делать их – в туалете «Макдоналдса», в кустах Ботанического сада…»

– Что? – расхохотались подруги.

– А вот еще, – взмахнула рукой Олеся.

«Мой парень, кажется, вообще забыл, работает он или нет. Если ему не позвонят и не скажут, куда именно он уже опоздал и зачем он туда собирался, он просто не вспомнит об этом. У него напоминалки везде – в телефоне, в планшете, даже в социальных сетях – а он все равно опаздывает и забывает…»

– Классно! – Женя с Анной захлопали в ладоши. – И ты смешная!

– Я смешная, да? Я тоже это знаю. Я смешная, по крайней мере, – довольно кивнула Олеся и, обмахиваясь салфеткой как веером, вернулась к столу за своим бокалом. – Ну что тогда, выпьем за то, чтобы было больше дурацких тупых комедий для меня!

– За тупые комедии! За двадцать три года! За Олеську!

– И не нужен мне никто, переживу я и это, да? А, девчонки? – бравировала Олеся. – И это пройдет? Прав был старик Соломон, да?

– По-любому! – согласилась Женька и придвинула к себе вторую тарелку с оливье. Она говорила себе, что неудобно будет, если Олесин салат так никто и не поест, хотя правда состояла в том, что если уж она срывалась, то срывалась по полной. Через несколько минут в ее нежных тонких ручках уже удобно лежала вся миска с салатом, и она радостно зачерпывала его большой ложкой. Анна танцевала на русский народный манер под какую-то странную тяжелую музыку.

– И Померанцев пройдет. Не думаю, что он задержится тут надолго, – прокричала Олеся. – Такие долго не живут… с женщинами.

– А ты станешь звездой ситкомов, как Заворотнюк! – пообещала Женька.

– Только бы чуть-чуть пораньше, – вздохнула Олеся.

– Прямо завтра! – заверила ее Женька.

И тут, не сговариваясь, все трое вдруг почувствовали странную неловкость. Словно сквозняком потянуло по ногам, и стало так тревожно и тоскливо. Музыка все еще играла, но никто уже не танцевал. Олеся обернулась и увидела в дверях Максима Померанцева, усталого, сердитого, без цветов, но с какой-то коробкой в руках. Лицо Олеси просияло, словно солнце взошло у нее в коридоре. Анна и Женька смотрели в том же направлении, но не на Максима – а за него, через его плечо. Женька стояла с миской оливье в руках и сосредоточенно жевала – слишком много набрала в рот, и в результате была похожа на хомяка. Анна застыла с платком в руке. Из-за померанцевского плеча на них с немым укором смотрела Нонна. Она стояла в промокшем насквозь черном бархатном платье, с мокрыми волосами и со следами потекшей по щекам туши.

– Ой, мамочки! – вскрикнула Олеся. Всем своим видом Нонна напоминала героиню фильма ужасов. Можно было даже предположить, что за спиной она прячет большой кухонный нож.

– С днем рождения! – улыбнулась Нонна так, что всех передернуло. За окном прогремели раскаты грома. Все девочки застыли на своих местах, и только Померанцев шагнул в комнату. На него внешний вид Нонны не произвел такого впечатления, он ее всегда считал ведьмой.

– Это тебе, – сообщил Померанцев будничным тоном и сунул Олесе в руки коробку с электрической соковыжималкой для апельсинов.

– Спасибо! – прошептала Олеся и поцеловала Максима в щечку. – Витамины – это так важно.

– Давно сидите? – спросила Нонна после того, как необходимая пауза была выдержана и обе предательницы одинаково эффектно побелели от ужаса.

– Только пришли, – пробормотала Женька, даже не понимая, что выглядит жалко. – А ты чего такая мокрая? Под дождь попала? – У нее сохранялась отдаленная надежда, что Нонна пришла к Олесе. Раскаялась и решила все же поздравить. Лучше поздно, чем никогда.

– А я уже ваши песни слушаю битый час, если не два. Тут, под окнами, – прошипела Нонна. – Как детишки, Анют? Выздоровели? И свекровь воспрянула тоже? Современные жаропонижающие творят чудеса.

– Я… мы… – пробормотала Анна.

Но Нонна волевым жестом остановила ее:

– Не стоит. И так все понятно. А ты, Женя, печатаешь отчеты прямо тут? С его компьютера, как я понимаю? – Нонна покосилась на ноутбук Померанцева.

– Что? – моментально помрачнел он. – Кто-то трогал мои вещи?

– Никто ничего не трогал, – заверила Максима Олеся, но он, кажется, так ей и не поверил. Он был каким-то дерганым, недовольным и явно хотел, чтобы вся эта вечеринка свернулась побыстрее. Остальные участники событий тоже как-то сразу сникли и принялись собираться по домам. Дела, дела, детишки. Пора.

– Девочки, так вы придете? – спросила Олеся. – На спектакль.

– Я попытаюсь, – пообещала Женя.

– А ты, Нонна? – спросила Олеся, делая последнюю попытку к примирению, но Нонна сделала вид, что вместо Олеси тут стоит стойка для книг или для цветов. Она развернулась и вышла на лестницу, явно показывая, что не собирается общаться с ней, раз уж Померанцев тут расхаживает по квартире с хмурым выражением лица.

– А я – нет! И я предельно ясно дала понять, что я думаю о твоем счастливом воссоединении с сама знаешь с кем. Чье имя я не могу произнести. Назовем его Воландеморт.

– Нонна, ты не права, – пробормотала Анна, но Нонна сделала вид, что не услышала ее.

– Я хочу узнать, как вы могли мне соврать! – воскликнула она.

Анна и Женя стояли рядом, красные и пристыженные. Померанцев из глубины комнаты наблюдал за происходящим не без удовольствия.

– Хорошие у тебя подруги, Олеська, – пробормотал он тихо, но чтобы его все же услышали.

– Ты сам тоже – просто подарок на день рождения! – рявкнула Женька, разозлившись не на шутку. Они с Анной переглянулись и, не сговариваясь, кивнули.

– Вы оба хороши! – воскликнула Анна. – Ты, Нонна, совсем, что ли, забыла, для чего нужны друзья? Какие бойкоты? Ты с ума сошла?

Нонна изумленно вытаращилась на подругу, которая во второй раз за последнее время вела себя совершенно неприемлемым образом. И на этот раз Нонна совсем не готова была проявлять понимание.

– Да, Нонна! – Женька присоединилась к Анне. – Мы против бойкота. И если тебе это не нравится – ты можешь поступать, как пожелаешь!

– В пятницу, я имею в виду, на следующей неделе, я буду очень рада, Олеся, если ты придешь ко мне играть в карты, – проговорила Анна с достоинством. – И я обязательно приду на твой спектакль.

– И я тоже! – кивнула Женя.

– А, вы так?! – Нонна чуть не задохнулась от возмущения. – Ну, тогда я ничего не могу поделать. Мне придется уйти!

– Что ж, – Анна побледнела, но взяла себя в руки. – Значит, это твой выбор.

– Это так, значит, ты ценишь нашу многолетнюю дружбу? – прошептала мокрая Нонна.

– Не я начала этот бойкот, – грустно пробормотала Анна.

Нонна молча стояла и переводила взгляд с одной подруги на другую, а потом на третью. Она была уверена, что была права, а они все ошибались. Она хотела как лучше! Хотела помочь Олесе, хотела найти кого-нибудь для Анны. Нонна развернулась и побежала по лестнице. Она вылетела из подъезда, где ее ждал уже знакомый проливной дождь.

Нонна распахнула двери своего подъезда и влетела домой с горящими глазами и жаждой мщения. Только к утру, оскорбленная в лучших чувствах, она поняла, что бойкот теперь объявлен ей самой.

Что ж ты раньше молчал!

Анна тоже была бы не против, если бы ей объявили бойкот хотя бы на пару дней – слишком уж много на ней лежало обязанностей. Вся следующая неделя состояла из сплошных выпускных вечеров – в садике у мальчишек, в школе у Машки. И на каждый выпускной от Анны что-то требовалось. Костюмы, которые непонятно где брать – покупать было бы безумием, ибо стоимость облачения, к примеру, в Кота в сапогах, равнялась стоимости прекрасного платья в крупный горох, о котором Анна давно мечтала и которое никак не могла себе позволить. А учитывая тот факт, что Котов в сапогах у Анны было два, о покупке костюмов и речи не могло идти. Так же как и о платье принцессы для Машули. Пришлось все это добро шить, как обычно. С тех пор как умер Володя, детские вещи в доме появлялись двумя способами – либо Анне что-то отдавали многочисленные знакомые и друзья семьи, либо она шила их сама. Чаще, кстати, она перешивала одежду из чьих-то старых вещей.

В этот раз решили пойти тем же путем, из-за чего два вечера (да и ночи, чего уж там) Анна проторчала на кухне за швейной машинкой «Зингер», которую покойный муж Полины Дмитриевны когда-то ей подарил. Сто лет назад и не очень понятно зачем, ибо Бабушка Ниндзя терпеть не могла никакого женского труда. Видимо, тоже божий промысел. Во всяком случае, машинка пригодилась, и не раз, с тех пор, как умер Володя. Интересно, подумала Анна, как разделился ее мир на два периода – до и после Володиной смерти. Что было до, Анна уже не особенно помнила. Для Машеньки было решено пожертвовать старой занавеской, которая нашлась в закромах у Бабушки Ниндзи.

– Полина Дмитриевна, вы уверены? – хмурилась Анна, глядя на то, как свекровь вытирает скупую слезу, протягивая ей занавеску.

– Мне ее еще муж покойный привез из Китая, – пробормотала та дрожащим голосом. После чего, понятное дело, уговаривать пришлось уже Анну. Занавеска все же была приговорена – раскроена и сострочена, и свекровь в очередной раз порадовалась, что Анна умеет шить.

– Да что там, разве это шитье? Платье-то простое, – пожала плечами Анна, но Полина-то Дмитриевна знала, что невестка может не только платье сшить, но и много такого сделать, на что никто не способен. Костюмы Котов в сапогах тоже были изготовлены – один Кот белый с черными пятнышками, другой черный с белыми, и оба в шляпах с перьями.

– Какая прелесть! – воскликнула Баба Ниндзя, держа двух котов за ручки, чтобы отвести их в садик. – Ты уверена, что не хочешь посмотреть представление? Столько трудов и даже их не увидишь?

– Нет, не пойду, – помотала головой Анна, она не спала несколько ночей и выглядела сейчас очень уставшей. – Мне еще с Олегом встречаться сегодня. Я потом фотки посмотрю. Вы побольше нащелкайте.

– Ладно, – коротко кивнула помрачневшая Полина Дмитриевна и скрылась в коридоре.

Олег когда-то был хорошим Володиным другом и коллегой, но теперь вызывал в Анне почему-то только негативные эмоции. Хотя ничего плохого и не сделал. Он был прекрасным товарищем Володе, всегда готов был прийти на помощь, не пропускал ни одного семейного праздника, пока Володя был жив, и даже выступил свидетелем на их свадьбе. Просто… так уж сложилось, что теперь каждая встреча с ним была испытанием для Анны.

Олег Заступин был одним из тех людей, которые в свое время одолжили Володе деньги, необходимые для покупки этой элитной новостройки на берегу Строгинского затона. Причем Олег был щедрее других. Остальные двое дали кое-что по мелочи, а он одолжил Володе больше ста тысяч долларов. Откуда у него были такие деньги? Олег уже тогда зарабатывал много, так как занимался бизнесом, а не судоходством – продавал круизы и организовывал бизнес-туры для их судоходной компании. Теперь Анне приходилось каждый месяц встречаться с ним и отдавать ему около двух тысяч долларов, доставать которые ей приходилось тяжелым трудом. За прошедшие годы ей удалось отдать чуть больше половины, и Анна чувствовала себя уже более-менее спокойно. Но в самом начале этот долг пугал Анну до чертиков.

Однажды Анна попросила Олега подождать несколько недель с очередным возвратом – ну совсем ничего не было, никаких денег. Даже еду приносила Нонна. Так Олег разнервничался, принялся задавать вопросы, предлагать какое-то перекредитование в банке у его хорошего знакомого… Олег – хороший человек, но без своих денег оставаться не был готов. И по лицу его можно было читать, как в открытой книге – он уже жалел, что в свое время одолжил эти деньги. Пришлось Анне научиться беречь нервную систему Олега Заступина и, даже если денег не было и их приходилось перезанимать, она улыбалась и делала вид, что «все хорошо, все нормально» и «у нас есть деньги, не волнуйся».

С тех пор Анна являлась на встречи с беззаботной улыбкой на устах. Сегодня это было сложно сделать, так как она совсем не выспалась и очень устала. К тому же эта неделя была первой после «Вселенского Скандала» на дне рождения у Олеси, и с тех пор Нонна ни разу не звонила Анне. Впервые они поругались. Ни разу до этого Анна не решилась пойти против Нонны – и теперь ее пугала и расстраивала перспектива остаться без лучшей подруги, на которую она всегда могла положиться и на дачу к которой планировала летом на месяцок поехать с детьми отдохнуть.

Они встречались в ресторанчике недалеко от метро «Речной вокзал», так было удобно Заступину. Ехать туда Анне было очень неудобно, на маршрутке до Химок, потом пересадка и еще полчаса «тошнить» по пробкам до парка Дружбы. На метро – страшный крюк, занимающий по времени столько же. Но Анна не жаловалась, пробки ее не смущали. Смущало другое. Она подсчитала, что ходить на эти встречи ей предстоит еще около двух лет. Как же она устала от безденежья и этой «прибитости», бытовухи! Она не была в отпуске уже сто лет. Если бы не дача Нонны, она бы вообще света белого не видела, так бы и сгинула в Строгино, зарабатывая деньги на погашение Володиного долга. Иногда Анна начинала ненавидеть Олега Заступина. Хотя за что его-то было ненавидеть? Он поступил как настоящий друг – одолжил денег другу и не слишком настаивал на их возврате в первый год после его смерти. Но кто бы ждал от него, чтобы он простил такой долг вдове? Уж точно не жена Олега. Она бы не поняла такой щедрости с его стороны. Да и кто бы понял?

Интересно было, что с тех пор, как Анна овдовела, с Олегом Заступиным она виделась чаще, чем с кем бы то ни было из бывшего окружения Володи. Их встречи всегда проходили как встречи старых друзей. Не так, чтобы она прибегала, совала ему в руки конверт и убегала дальше по своим делам – это было бы слишком цинично и выглядело бы неуважительно по отношению к Володиной памяти. Так, во всяком случае, считал Олег. Он почитал своим долгом прижать Анну к своей груди, расспросить о делах, покивать ей с грустным, все понимающим взглядом, а потом накормить обедом в ресторанчике и поговорить часик-полтора о том: «как, чего?», «как детишки?» и прочее в этом дружеском ключе. Анна бы предпочла сократить время встречи до минимума, чтобы все было в деловом ключе – ведь не друзья же они с Олегом, в конце концов. Но тогда был риск, что он снова заговорит про «реструктуризацию и перекредитование».

Анна послушно обедала, слушала и кивала. Она знала все о делах Олега за последние три года, о продвижении по службе, о том, что ему «дали» новый офис, что туры по Волге стали особенно популярны теперь, когда у них появилось несколько новых, весьма комфортабельных кораблей, прошедших полную реконструкцию. Что у него полгода назад умер отец, которого он очень любил. Что его единственный сын Пашка был хоть и со скрипом, но принят в Нахимовское училище.

– Пойдет по стопам отца? – улыбнулась Анна, поддерживая разговор.

– Надеюсь, что да. Пока что он идет по стопам «Губки Боба». Знаешь такого? – усмехнулся Олег, приоткрыв ряд белых, ровных зубов.

– Который – квадратные штаны? – рассмеялась Анна.

Уж мультик про поролонового человечка она знала наизусть. Близнецы могли смотреть истории про него часами, а потом разыгрывать по ролям особенно запомнившиеся куски.

– Придумают же, да? – улыбка все еще не сходила с лица Олега, в то время как глаза его стали вдруг серьезными, и он внимательно посмотрел на Анню. – Ну, а ты-то как? Ты что-то выглядишь усталой. У вас все хорошо?

– Да-да, все отлично! – встрепенулась Анна, проклиная недосып. – Просто пришлось наскоро мастерить два костюма для котов.

– Для котов? – Олег озадаченно склонил голову набок.

– Для Котов в сапогах.

– А! – кивнул Олег с пониманием. – Понимаю. Вся в заботах. Ты сама-то не устала?

– Нет, я в порядке, – покачала головой Анна. Она не могла припомнить, чтобы Олег вел себя так странно и задавал такие вопросы, как сейчас.

– А как ты вообще? Довольна ты своей жизнью?

– Жизнью? – растерялась Анна. У нее много что лежало грузом на душе, например то, что последнее время у могилы погибшего мужа она чувствовала не умиротворение, а ярость и обиду. И то, что дети не желали убирать за собой и ежедневно устраивали бедлам в квартире. И что за последние полгода она настригла столько голов и налила столько геля на ногти самых разных женщин, что все клиенты начали сливаться у нее в один размытый образ. Иногда ей даже снилось, как она рисует цветы тонкой кистью и наносит стразы на чьи-то ногти, а чьи это ногти – убей бог, не видит. Но не рассказывать же об этом Олегу.

– Да, жизнью, – кивнул он и стал вдруг таким странно серьезным, что Анна вдруг вздрогнула и тоже пригляделась к нему повнимательнее. Что это с ним сегодня такое? Обычно они не уходили в своих разговорах на глубину.

– Все хорошо. У меня все хорошо, – заверила Олега Анна.

Он продолжал напряженно молчать и теребить салфетку в нерешительности. У него явно было что-то еще за душой, что-то, что он хотел сказать, но боялся произнести вслух. Господи, только бы он не потребовал досрочного погашения долга, испугалась вдруг Анна.

– Я понимаю, я рад. – Олег отвернулся и принялся рассматривать десертное меню так, словно бы дело выбора тортика стало вдруг необычайно важным.

– Что-то не так? – решилась спросить Анна, потому что сидеть и теряться в догадках было невыносимо. Нет, не может он требовать у нее денег. Он же знает, что у нее их нет. Близнецы пойдут в школу, столько новых расходов будет… Что стоит за этим напряженным «я понимаю»? Чему именно он рад?

– Все нормально, да, – пробормотал Олег, отбрасывая меню в сторону.

Анна вздрогнула и поняла – сейчас что-то будет. Что-то поменялось, это уж как пить дать. – Знаешь, не понимаю, как ты справляешься с такими нагрузками? – спросил он и поднял взгляд. Смутная улыбка блуждала на его красивом, бледном лице. Пожалуй, в определенном смысле он был куда красивее Владимира (да, Анна подумала так, и громы не прогремели, и небеса не разверзлись над ней). Темные густые волосы с изрядной долей седины, немного тонкие губы. Когда улыбался, чем-то напоминал артиста Домогарова. Что с ним не так? Что-то неуловимо поменялось.

– Я немного устала, это правда, – пробормотала Анна, испытывая необъяснимый приступ паники. – Но что же делать? Так уж все сложилось.

– Ты никогда не думала о том, чтобы это изменить? – спросил Олег после долгой паузы.

– В каком смысле? – Анна удивленно покачала головой. Она всерьез не понимала, к чему он клонит, хотя это и было довольно очевидно. Он что, к ней подкатывает? Это невозможно, немыслимо! Но если это не «это», то зачем они сидят и обмениваются нелепыми формальными вопросами?

Анне захотелось уйти.

– Господи, как же это непросто! – выдохнул Олег. – Знаешь, Аня, я собираюсь уехать в круиз до Астрахани. Наверное, в августе, – сообщил он зачем-то.

– Здорово, – протянула она. – С семьей?

Олег поднял взгляд и растерянно посмотрел на Анну.

– Семья? А ты что, не знаешь?

– Чего не знаю? – Анна похолодела. Еще не хватало узнать, что у Олега умерла жена, а она ни слухом ни духом. Будет так неудобно!

– Мы развелись, – сообщил Олег, и взгляд его при этом был таким… в глубине его глаз Анна вдруг прочитала вопрос, который ее испугал.

– Что? Почему? – ахнула она, пытаясь понять, что чувствует в связи с этой ошеломляющей новостью.

Олег помолчал, потом продолжил негромко:

– Долгая история. Мы давно уже не ладили. А теперь вот и Пашка вырос, уехал учиться. Не было смысла продолжать. – Он пожал плечами и рассеянно улыбнулся.

– Мне очень жаль, – пробормотала Анна, не зная, что еще сказать.

– Мне тоже, но так будет лучше, – кивнул Олег и снова замолчал, мучительно обдумывая свои дальнейшие слова. Потом он, наконец, решился и воспрянул, расправил плечи и посмотрел Анне в глаза. Она побледнела и вцепилась в салфетку, как в спасательный круг. Ей вдруг захотелось встать и убежать, но Олег вдруг положил свою большую шершавую ладонь поверх ее ладони. Анна застыла и посмотрела на него, она была испугана и бледна.

– На самом деле нет. Мне не жаль, – проговорил он. – Я ее давно уже не любил. Я любил другую, но никак не решался ей об этом сказать. Знаешь почему?

– Почему? – одними губами прошептала Анна.

– Потому что она – вдова моего друга. Но я больше не могу молчать. Аня, Анюта…

– Олег! – пробормотала она, но он только покачал головой.

– Не надо, не говори ничего. Я лишь хочу, чтобы ты знала. Не стоит ни о чем думать прямо сейчас, ты можешь подумать об этом позже, завтра. Как Скарлетт из… как называется эта книжка?

– «Унесенные ветром», – автоматически ответила Анна. Скарлетт с самого детства была ее любимым персонажем, она обожала все, что связано с этой книгой. Обожала любовь, которая может быть такой сильной и такой невообразимо несправедливой.

– Я хочу только, чтобы ты рассмотрела возможность – только возможность того, чтобы провести со мной вечер. Я приглашаю тебя на свидание – вот и все. Есть ли хоть минимальный шанс, что ты согласишься? Я уверен, Володя бы не возражал. Он бы хотел, чтобы ты была счастлива.

– Олег! – воскликнула Анна.

– Прости. Я не должен был напоминать тебе о нем, прости! – Олег расстроился и убрал ладонь.

– Володя умер! – нахмурилась Анна. – Он умер уже так давно. Четыре года прошло, но все почему-то ждут от меня, что я буду убиваться по нему вечность. Может быть, это со мной что-то не так? Но я не думаю, что я должна…

– Я тоже не думаю, что ты должна… Тогда… что ты скажешь? – Олег взволнованно смотрел на Анну. – У меня есть шансы?

– Я не знаю, – растерялась Анна.

– Да, кстати. Я же не просто так про Астрахань сказал. Хочешь, устрою вас с детьми в круиз до Астрахани? Я могу, у меня есть резерв по каютам. Я могу вас провести как участников в развлекательной программе.

– Что? Нам придется выступать? – вытаращилась Анна.

– Нет, что ты! Я просто подумал – детям бы понравилось, – рассмеялся Олег и заверил ее, что, если она согласится, ей не придется делать ничего, кроме как отдыхать и наслаждаться круизом.

Анна буквально онемела от такого предложения. Она вдруг с изумлением вспомнила, как совсем недавно запускала венок в воду и загадывала желание снова оказаться на палубе корабля, снова почувствовать дуновение ветра в лицо… Неужели все это сбывается?

– Так что ты скажешь? – спросил Олег, и его рука снова легла на ладонь Анны. – Что, если я приглашу тебя в театр? Или в ресторан?

– Мне надо подумать, – пробормотала она, не зная, что еще можно сказать в такой ситуации.

– Это конечно. Даже не волнуйся, думай, сколько надо. Я не тороплю, – заверил ее Олег, но вид его говорил о том, что он ожидал другого ответа.

Анна вдруг разозлилась на саму себя. Ведь просила о том, чтобы жизнь снова повернулась к ней лицом, – и вот, получай. Чего же не кричишь от восторга? Чем Олег тебе не пара? Прекрасный мужчина, друг твоего покойного мужа, Бабушка Ниндзя наверняка одобрит такой брак.

– И давно вы развелись? – спросила вдруг Анна, продолжая раздражаться на собственную бестактность.

Олег отвел взгляд.

– Разве это важно?

– Нет, – согласилась она.

– Суд был на прошлой неделе. Но я уже год знал, что это неизбежно. Я понимаю, я должен был рассказать обо всем раньше. Ведь я из-за тебя…

– О, не надо! – взмолилась Анна. – Я не могу брать на себя такую ношу.

– Прости, я веду себя как идиот, – признал Олег. Он подозвал официанта и попросил счет.

– Ничего и не ведешь, – решилась вдруг Анна. – И спасибо тебе, мне очень приятно твое внимание, правда.

– Да? Когда так говорят, после этого обычно следует большое «но», верно? – усмехнулся Олег, вкладывая кредитку в кожаный чехол счета. – Так как, будет оно – это «но»?

– Я пока не знаю. Нет никакого «но». Просто все это так неожиданно.

– Ты дрожишь? – Олег положил руку ей на плечо, и Анна поняла, что ее действительно немного трясет. Странно, с чего бы?

– Замерзла, наверное. Знаешь, Олег… я буду очень рада, если ты придешь к нам в гости в пятницу, завтра. Просто как друг. Почему бы не попить чаю с пирогами, как считаешь?

– Я с удовольствием! – просиял Олег. – В каком часу прибывать?

– К семи вечера. Умеешь играть в преферанс?

– Шутишь? – усмехнулся он. – Какой моряк не умеет играть в преф? Расписывать пулю нас учат на первом же курсе мореходки.

– Вот и отлично! – улыбнулась Анна. Маленький шажок для человека, огромный шаг для человечества. Она чувствовала себя так, словно с головой нырнула в ледяную воду горной реки. Кровь бешено стучала в висках, и она спрашивала себя, неужели она действительно собирается встречаться с Олегом, другом Володи? Да что там, неужели вообще собирается встречаться с новым мужчиной?

– Спасибо тебе. Давай, я тебя отвезу домой? – предложил Олег. Он лучился от счастья так, словно Анна уже дала согласие стать его женой. Она была не уверена, что подала ему такие надежды, чтобы ТАК лучиться. Но не просить же человека сиять чуть меньше.

– Нет, не стоит. Там такие пробки!

– Я настаиваю, – покачал головой Олег.

Анна встала из-за стола, поймав на себе еще один его горячий взгляд:

– Господи, как же ты хороша! – не удержался он.

– Ты преувеличиваешь, – пробормотала Анна, и вдруг мысль об одной мелкой, но неотложной проблеме коснулась ее сознания. В ее сумке лежал конверт с двумя тысячами долларов – тот самый, который она обычно отдавала Олегу в конце их встречи. А как поступить теперь? Отдать? Не отдавать? Нет, надо отдать, а то он подумает, что она использует его признание в своих интересах.

– Олег, гхм, – закашлялась она. – Я тут вот приготовила. На, положи к себе, – и протянула конверт.

Олег сначала посмотрел на конверт с растерянностью человека, который не совсем понимает, что находится перед ним. Потом решительно отодвинул конверт от себя.

– Нет, что ты. Я и раньше брал у тебя деньги, только чтобы не лишиться этого права видеть тебя каждый месяц. Глупо, правда? – рассмеялся он.

Анна рассмеялась тоже, но ее смех вышел натянутым, фальшивым. Если бы она знала, что он так сильно хочет ее видеть, она была бы счастлива хоть еженедельно являться пред его очи – без денег, которые доставались ей с таким трудом. Нет, ну правда, почему он не мог исполнить этот полный благородства номер год назад? Или два?

– Я не понимаю, – пробормотала она. – Это же твои деньги!

– Забудь об этом долге. Считай, что его больше нет.

– Ты с ума сошел?

– Да! – согласился он. – Я схожу с ума по тебе. Значит, мы увидимся в пятницу? А кто еще будет? Я имею в виду, кроме твоих детей. – Олег умело перевел тему и подошел к Анне, чтобы предложить ей руку.

– Будет моя подруга Женька. Ты ее не знаешь, мы с ней всего пару лет тесно общаемся. Она была моей клиенткой.

– Чем она занимается? – Олег уверенно вел Анну к запаркованной около ресторана машине.

– Она бухгалтер, кажется. Сейчас как раз между двух работ, – пожала Анна плечами.

Это было очень странное чувство – не лететь к метро, размахивая проездным билетом, не набиваться в маршрутку, а степенно идти под руку с красивым, статным и приятным мужчиной, который к тому же только что признался тебе в любви. О, Боже! Анна вздрогнула и поняла, что да – именно это он и сделал. Признался ей в любви. Что же теперь будет? Анне стало и странно, и страшно, и волнительно, и любопытно до невероятности. Да, дамы и господа, жизнь продолжается!

– А кто еще? Нонна будет? – Анна и забыла, что Олег был знаком с Нонной. Ну, а как же, если она была ее свидетельницей на свадьбе. Кажется, они даже сидели рядом за свадебным столом – два свидетеля.

– Я не знаю, будет ли Нонна, – вздохнула Анна. – Мы с ней… ну, как бы поссорились.

– Бывает, – кивнул Олег. – Помиритесь.

– Конечно, – согласилась Анна. – А еще будет, конечно, Бабушка Ниндзя.

– Кто? – рассмеялся Олег, заводя двигатель серебристого джипа, настолько нового, что в нем еще сохранился этот уникальный запах новенькой кожи в салоне. Анна поняла, отчего он так настаивал на том, чтобы подвезти ее до дому. Мужчины! Хотел похвастать новенькой машинкой? Что ж, машина была действительно очень впечатляющей. Она как будто говорила за своего хозяина – выбери его, и ты больше никогда не будешь знать горя. Соглашайся! Соглашайся прямо сейчас!

– Это моя свекровь. Эти глупые люди так ее прозвали.

– Дай догадаться. За то, что она такая бесшумная? – Олег развернул машину, и они поехали по Ленинградскому шоссе.

– Ты хорошо ее запомнил, – хихикнула Анна. – Да. А еще, наверное, будет моя подруга Олеся, она актриса. Ты ее тоже не знаешь. У нее сейчас сложности, к ней вернулся ее молодой человек.

– Понимаю, – улыбнулся Олег. – С этими современными молодыми людьми всегда сложности, да? То ли дело мое поколение. Мы, мужчины родом из СССР, достойны всяческого доверия. У нас одни сплошные достоинства. Мы паять умеем, знаем, как разобрать радиоприемник. Можем своими руками сделать ловушку для кротов.

– Все, теперь я верю, что ты способен продать круизы любому, даже тому, кто боится воды и не выносит качку, – улыбнулась Анна. Она откинулась на сиденье и позволила себе просто наслаждаться дорогой и смотреть в окно. Уже около дома, когда она выходила из тихого уютного салона иномарки, она подумала, что ужасно устала за все эти годы. И что над предложением Олега стоит подумать со всем вниманием. И принять единственно верное решение.

Все такие простые!

Школьный сезон закончился, выпускные отгремели – не те выпускные, что в Кремлевском дворце и на пароходах, те, что в классах, с шариками, тортами и пожеланиями хорошо провести лето. В первых классах выпускные поразительно напоминали детсадовские утренники: в актовом зале, под звуки рояля дети читали стишки, а им потом дарили подарки – книжки и конфеты.

Нонна зашла в актовый зал как бы невзначай, просто полюбоваться деточками, безо всякого скрытого умысла. Но Анны там не оказалось. Машенька была – в белоснежном платье, которое, Нонна была уверена, Анна сшила сама из какой-нибудь старой занавески. Результат – Машенька была самой красивой девочкой из всего выводка. И самой тихой. Стишок она пробубнила себе под нос так, что понять, о чем он был, было решительно невозможно. Но зал все равно взорвался аплодисментами – Бабушка Ниндзя хлопала за десятерых, умудряясь при этом снимать происходящее на старенькую мыльницу.

Впервые Нонна не знала, что делать. Впервые не была уверена, какие у нее планы на пятницу. Что делать – идти или не идти? Вот в чем вопрос. Нонна сидела на своем старом диване и ела расколотые вручную грецкие орехи, которыми их постоянно снабжали родственники из Белоруссии. Единственно верное решение никак не находилось, и Нонна сидела у себя в комнате в тупом оцепенении.

Неужели она должна пострадать за добро? Как это возможно, чтобы и Оксана, и Женя наслаждались уютом, вкусным ромашковым чаем Анны, ее пирогами… без Нонны. Ведь в свое время именно она, Нонна, была главным инициатором этих посиделок с картами. Она учила Аньку играть в преф – та не знала даже, что такое «не брать взяток». Округляла глаза, хохотала и говорила, что взяток ей еще никто не предлагал. А хорошо бы!

– Нюся, так что ты решила? – это была мама Нонны, она кричала из коридора, по которому бродила мимо закрытой Нюсиной двери уже битый час. Она чувствовала, что Нюся расстроена, но не знала, из-за чего.

– Не знаю. Наверное, поедем на дачу сегодня, – прокричала Нонна в ответ. – Только попозже!

– Ты так думаешь? – удивилась мама. За последние годы Нонна не пропустила, пожалуй, и трех пятниц у Анны. На дачу всегда выезжали в субботу в шесть утра – и пробок как раз не было. Дача была за Солнечногорском, недалеко – но порой не продерешься. Что же случилось с деточкой?

– Поедем часов в десять, – пробормотала Нонна, запихивая в рот очередной орех.

Решение было принято, и Нонна немедленно почувствовала себя совершенно несчастной. О, как же они пожалеют! Да у них пироги в глотках застрянут, если они попробуют их съесть – без нее.

Нонна включила свой старенький телевизор, родители купили его для ее комнаты, еще когда она поступила в институт. Большая гордость для них. Если подумать – как быстро летит время. И на что оно уходит? Что меняется в жизни, что хорошего происходит? Та же комната, тот же диван, те же подруги. Поссорилась с Анной! Какой бред! Нонна вдруг представила, что именно сейчас, в эту самую минуту, все они – и Олеська, будь она неладна, и Женька, и Анька – сидят в просторной, заваленной детскими игрушками гостиной и смеются. И даже не вспоминают о ней. Или вспоминают, но со словами «какая муха ее укусила».

– И действительно, какая? – разозлилась Нонна. – Мне что, больше всех надо? Пусть бы Олеська разрушила всю свою жизнь, мне-то что? Пусть бы Померанцев еще хоть двести раз вытер об нее ноги, а я бы кивала себе и выбрасывала все из головы.

– Ты что-то сказала? – крикнула мама из коридора. Мама все чувствовала, всегда. Чувствовала мама, что дочка задыхалась от жалости к себе, с мазохистским удовольствием представляя себе, как ИМ там без нее хорошо.

– Нет! – фыркнула Нонна. – Ну, какие они все простые, а?

– Что?

– Поехали на дачу прямо сейчас, – решилась Нонна и вскочила с дивана. Ореховая шелуха просыпалась с ее халата на пол, но она этого даже не заметила, она была полна решимости ехать куда угодно, хоть к черту на кулички, лишь бы не дать слабину, не помчаться к Анне с извинениями. Не за что ей извиняться. Она хотела как лучше!

* * *

Нонна была категорически не права в своих фантазиях. Она ошибалась во всем. Никто не радовался тому, что ее нет. Никому и в голову не приходило спрашивать, какая муха ее укусила, так же как никто не ел без нее пирогов. И не потому, что пирогов не было – они были, как раз допекались в духовке. Главным образом потому, что никого, кроме самой Анны, у нее дома не было. То есть Баба Ниндзя, конечно, была дома, и дети тоже носились по коридорам. Сашка и Вовка получили в садике на утреннике по деревянному мечу-кладенцу в подарок, и теперь они были рыцарями и бились не на жизнь, а на смерть, спасая принцессу из лап дракона. И если кто подумал, что Машенька была принцессой, то он трагически ошибался. Машенька была драконом. Спасали одну из ее кукол, причем Машенька была категорически против расставания с куклой, что делало игру еще веселее… и еще громче.

– Господи, вы можете не топать так, а? – Баба Ниндзя всплеснула руками и еле успела увернуться от летящих вперед рыцарей, замотанных в ее собственные платки. – Соседи на вас полицию натравят.

– Рыцари не могут остановиться, – усмехнулась Анна, доставая из духовки румяные пирожки.

– Ох, ну и запах. Аня, ты же знаешь, мне же нельзя! – возмутилась Полина Дмитриевна, протягивая ладонь к пирожкам. – Ай, горячо.

– Странно, где девчонки? Ванька где? – задумчиво пожала плечами Анна.

Время подошло к семи часам и миновало. Анна с огорчением допускала, что Нонна сегодня не придет – будет и дальше дуться. Но где Олеська, которая обещала прийти пораньше? Померанцев с самого утра сказал ей, чтобы она не мешалась под ногами и шла бы куда подальше, чтобы он мог спокойно поработать, так что с этой стороны не могло быть никаких сюрпризов. Максим Померанцев, надо отдать ему должное, оставался верен себе – говнюком был, говнюком и остался. А где Женька? Анна набрала ее номер, но вместо голоса подруги из аппарата раздалось только какое-то металлическое шипение и скрежет.

Анна покачала головой. Нонна дуется, Женька собралась уезжать в Питер, Олеську вообще неизвестно где носит. Даже Ванюшки нету, как сквозь землю провалился, подлец. Можно было, конечно, предположить, что он готовится к сессии в своем «зеленом» вузе. Но ведь это абсурд. Где Ванюшка и где сессия! Но факт оставался фактом – скоро к ней в дом должен был приехать Олег Заступин, причем якобы ради игры в карты. А с кем ему играть? С близнецами? С Бабушкой Ниндзей, которая и так все утро и весь день изводила ее вопросами?

– А что он именно сказал? Он что, пригласил тебя на свидание? – Она с подозрением вглядывалась в чистые, но усталые глаза невестки.

– Это я пригласила его к нам – на пятничные посиделки, – поясняла Анна, не надеясь на понимание.

– Зачем? Ты что, сама пригласила его на свидание? Это же неприлично! – пожала плечами свекровь. В очередной раз Анна принялась объяснять, что нет, не приглашала на свидание. Но что, да, своего рода знак внимания был – с его стороны, не с ее.

– Он спросил напрямую, готова ли я принять его ухаживания, – сказала Анна, вылепляя пирожок за пирожком.

– Почему же он ждал столько лет?

– Может, ждал, пока я не верну большую часть суммы? – пробормотала Анна себе под нос.

Но если бы такое объяснение имело место, Анна никогда бы не стала встречаться с таким человеком. Это было бы слишком цинично. Слишком по-современному. Да и не похож был Олег на человека с такой корыстной прагматичной душой. И Володя бы не стал дружить с таким, не стал бы брать у него деньги.

– Не знаю, как-то это все… ненормально, – ворчала Полина Дмитриевна.

Она боялась чего-то подобного с того самого дня, как Анна, отрыдав на могиле ее сына, огляделась вокруг себя и принялась думать, как жить дальше. Молодая же баба, ведь не останется одна, как пить дать. Да еще с такой-то внешностью! И то, что прошло четыре года, – было уже много, но оставался самый главный вопрос, что же будет теперь с нею, со свекровью. Что станется с их налаженной жизнью, с ее внуками. Олег Заступин еще не успел переступить порога дома, а Бабушка Ниндзя уже была расстроена. Да, хорошо, что это Володин друг. Хорошо, что он настроен серьезно, что он хорошо воспитан. Но ведь все равно он может взять и увезти Анну из этой квартиры куда-нибудь к себе. Вряд ли он захочет жить с матерью первого мужа, верно? Да это и нормально.

– Мама, ты слишком далеко заглядываешь, – пробормотала Анна, не отводя взгляда от пирожков.

Вопросы, которые задавала свекровь, мучили и ее саму. Любовь любовью, а как бы не стало хуже. Как-то дети отнесутся к такому повороту судьбы? А вдруг он, Олег, не станет им хорошим отцом? Вдруг он их не полюбит? Или, наоборот, дети его не примут? Вопросы теснились, и Анна искренне надеялась, что придет ее орда подружек, придет Ванька, обсмеет все, как обычно, придет Женька и примется извиняться за что-то и краснеть, придет Олеська – влетит как метеор и завалит всех шокирующими подробностями своей жизни с Померанцевым. И все вопросы отступят, они просто проведут вечер вместе. А там уж она посмотрит, как оно будет складываться дальше.

Никто не пришел, как будто все сговорились. Единственным человеком, который позвонил в дверь, был Олег Заступин, посмотреть на которого так не терпелось теперь Бабушке Ниндзе. У нее теперь было много к нему вопросов. И совершенно никого, чтобы этому помешать.

Он позвонил в дверь около восьми, когда Анна уже окончательно пожалела, что затеяла все это. Пироги лежали горкой на красивой тарелке из сервиза, такие же чашки были расставлены на столе. Вилки к ножам, тарелки, салфетки… В центре стола возвышался настоящий самовар, который Анна не доставала уже лет сто. В нем заваривался чай, и теперь все это выглядело, как какое-то гротескное старинное сватовство.

– Черт! – ругнулась Анна, глядя в дверной глазок. С противоположной стороны массивной входной двери стоял красный сверх всякой меры и почему-то тяжело дышащий Заступин с огромным букетом белоснежных роз в руке.

Анна вздохнула и, покорившись неизбежному, открыла дверь.

– Привет! – еле выдавил из себя бордовый Заступин, по-настоящему задыхаясь.

Анна вдруг испугалась не на шутку. Не хватает еще, чтобы ее новый, первый за все эти годы ухажер получил какой-нибудь инфаркт прямо на их первом свидании. На ее пороге. Может быть, она проклята? У нее венец безбрачия? Может быть, ее потом станут называть «черной вдовой»?

– Ты как себя чувствуешь? Тебе плохо? – Анна подхватила Олега под руку, но он помотал головой.

– Дай-ка присяду, – прошептал он, делая несколько нетвердых шагов в прихожую, к пуфику зеленого цвета, на котором валялись детские одежки.

– Конечно, присядь! Что случилось?

– Да… у вас что-то лифты не работают. Я побежал по лестнице, видать… зря, – пояснил Олежек сквозь глубокие рваные вдохи. – Потерял… форму. Не могу… десять этажей пробежать. Пора… в спортзал.

– О, вот в чем дело! Тут лестницы длинные, потолки-то ведь высокие, – выдохнула с облегчением Анна, глядя на то, как багровое лицо Заступина вновь приобретает здоровый оттенок. Кровообращение нормализовалось, подруги так и не пришли, пироги остыли, а чай заварился.

– Прошу к столу! – радостно потерла ладони бабуля.

Теперь Заступин был – весь ее. Не успел он устроиться на стуле и протянуть руку к пирожку, как понеслось… Бабушка Ниндзя села напротив ни в чем не повинного гостя и принялась допрашивать его, что называется, с пристрастием. Анна пила чай молча, не зная, как вставить слово в этот поток шрапнели, летящей в ее несчастного кавалера. Олежек жалко улыбался и «ломался» под тяжестью вопросов Бабы Ниндзи о здоровье (чем болел в детстве, нет ли хронических заболеваний, с какого возраста начал ходить, читать, сколько раз может подтянуться). О карьере, доходах, количестве и возрасте детей, жилищной ситуации, обстоятельствах и причинах развода, его намерениях относительно Анны, ее детей, ее будущего, ее ситуации…

– Мам, не надо, а? Совсем преждевременно, разве нет?! – попыталась урезонить свекровь Анна, чувствуя себя идиоткой. Она еще не была уверена, что собирается всерьез встречаться с Олегом, а тут уж его успели обо всем спросить, все расписали на сто лет вперед, чуть ли не до самых правнуков.

– Ничего! Зато будет хоть какая-то ясность, – отрезала Полина Дмитриевна. – В конце концов, у тебя сложная жизненная ситуация. И тот, кто не отнесется к этому со всей серьезностью…

– В общем, Олег, я пойму, если ты немедленно встанешь и убежишь без оглядки! – усмехнулась Анна, пытаясь превратить все в шутку.

– Ну уж нет, – улыбнулся Олег. – У вас тут слишком вкусные пироги. Ради таких пирогов я готов ответить еще хоть на восемьдесят вопросов.

«Да? Смелый, значит?» – не спросила, но явно подумала Бабушка Ниндзя, глядя на «крепкого орешка» с неодобрением. Впрочем, его ответы несколько утешили ее. Воспитанный, приличный мужчина, ведет себя уважительно. Может, это не так и плохо. В конце концов, детям нужен отец. Особенно мальчикам, чтобы было с кого брать пример.

– Странно, почему у нас в доме не работает лифт? – попыталась перевести тему Анна.

– У вас в подъезде не было света, – пояснил Олег. – Может, поэтому?

– Возможно, – согласилась Анна. – Надеюсь, там никто не застрял.

– Нет, не думаю. Я бы услышал, если бы кто-то застрял. Они бы стали звать на помощь и стучать, да? – успокоил Анну Заступин, и логика его была совершенно правильной.

Но он все же ошибался. Кое-кто все же застрял в одном из двух лифтов в Аннином доме, а конкретно в грузовом лифте. И этот кто-то сидел там уже второй час. Просто в тот момент, когда Заступин шел мимо седьмого этажа, на подступах к которому лифт и отключился, те, кто сидели там, уже никого не звали на помощь. Они были заняты совсем другим делом. Они целовались. Такие простые!

* * *

Можно ли целоваться со зла? Оказывается, можно! Целоваться можно по-дружески, можно по пьяни или на спор, из-за игры в бутылочку, не подумав, просто так и чтобы не объяснять человеку, что он совсем не нравится. Да, такое тоже однажды случилось в Женькиной жизни – она познакомилась с молодым человеком в метро. И хотя сто раз слышала, что ничего хорошего из таких знакомств не выходит – по определению – она все же не устояла. Женька с самой юности жила в режиме ожидания Большого Счастья, и МММ мерещился ей за каждым углом.

В общем, познакомилась. Повод был выбран самый банальный, парень спросил, сколько времени. Одет был, в общем, прилично, хотя и без огонька. Уже выходя с ним из метро, Женька жалела о том, что пошла с ним. Он тоже смотрел на нее какими-то скучными глазами и задавал банальные вопросы из серии «где работаешь» – «сколько получаешь». В общем, ужасный кадр, но зашли в кафе, посидели, обсудили проблемы в дорожной ситуации. Парень сообщил, что копит на машину, и долго рассказывал о том, какую выбрал марку, почему именно такую, а не какую-то там другую и что именно он в такой машине считает самым важным. В ходе этого мучительного рассказа Женькино сознание пару раз непроизвольно отключалось, но за годы ходьбы на неудачные свидания она отлично наловчилась кивать, улыбаться и поддакивать, совершенно не слушая собеседника. В отдельных случаях она даже умудрялась задавать вопросы по теме, так и не подключая сознания.

– А ты классная, – выдал ей в конце концов скупой рыцарь, великодушно позволив Жене оплатить половину счета. Он сказал, что это так по-современному и что он вообще не понимает, почему считается, что именно парень должен за все платить.

– Несправедливо, да? – согласилась Женька, следуя своей дурацкой потребности делать все, чтобы понравиться человеку, независимо от того, нравится ли он ей. Нравится – не нравится, а, как говорила Женькина мама, «тебе и без дурного характера непросто будет замуж выйти, бери хоть добротой и пониманием».

– Вот и я говорю! У моего знакомого девушка зарабатывает втрое больше, чем он. Но в кино он должен все оплачивать. А сейчас попкорн стоит столько же, сколько и бизнес-ланч! – поделился «наболевшим» парень.

Женька запоздало подумала, что сейчас даже не помнит его имени, тоже не отпечаталось в сознании, было стерто за ненадобностью. Однако ж в конце этого «бесподобного» вечера Женька стояла около входа в метро (провожать девушек до дому парень тоже считал пережитком) и целовалась с ним, уже зная на все сто, что никогда в жизни не повторится их встреча, сколько бы он ни звонил по ее неправильному номеру.

– Я позвоню! – пообещал он.

И Женька пообещала, что будет ждать, как соловей лета. Дома она долго смотрела на себя в зеркало и пыталась понять, отчего же она такая дура и не могла сказать «нет». Долго потом, после, она чувствовала себя еще более жалкой и ничтожной, чем обычно. Этот случай произошел года три назад, и она думала, что хуже этого уже ничего не будет – ну, нельзя проявить себя с еще более жалкой стороны. Теперь, когда случилась вся эта история с керамо-гранитной плиткой и увольнением, Женька официально передала пальму первенства этой истории. Она все еще продолжала врать всем, что уезжает в Питер – даже родителям она выдала ту же самую жалкую ложь, сама не понимая зачем.

– Чтобы врать всем одно и то же, – объяснила она самой себе и вдруг поймала себя на том, что отсылает свое резюме на питерские порталы по трудоустройству. Какой идиотизм, но идея уехать куда-то далеко-далеко начинала манить ее сладостными картинами совершенно новой жизни.

«Но от себя-то не убежишь!» – остро колола мысль, которую Женька, как могла, гнала из своей головы. Но мысль упрямо возвращалась. Если ты имеешь проблему с самой собой, переезд в другой город не поможет. С работой все обстояло плохо. МММ, разозленный (а может, напуганный) Женькиными угрозами и обвинениями, какими бы справедливыми они ни были, надавил на все возможные кнопки, чтобы не дать Евгении уйти по своей доброй воле, с рекомендациями и прочим – он добился того, чтобы дородные девушки из бухгалтерии внесли ей в трудовую книжку запись об увольнении за прогулы. С такой отметиной было довольно сложно объяснять менеджерам по персоналу, что ты «исполнительная, дисциплинированная, собранная и умеешь работать в команде». Три собеседования прошли коту под хвост. Или псу? Женька приходила в отчаяние от мысли, что ей придется ехать домой к маме на поклон, признаваться в том, что она всегда была права в отношении непутевой дочери, которая всем плоха и вообще непонятно, что у нее такое с руками – почему невозможно делать вовремя нормальный простой маникюр! Ах, это и есть маникюр? Странно, никогда бы не подумала!

Женька шла к Анне и ненавидела себя. Не такое уж редко встречающееся явление в ее жизни, но в этот раз она ненавидела себя значительно больше, чем обычно. Поэтому, когда около дома ее окликнул вечно возникающий из ниоткуда Ванька, мерзкий братец Анны, Женька не удивилась. Если уж все плохо – так уж по полной программе.

– Чего пригорюнилась? Опять плитку грузила? – спросил он ласково, как родной.

– Да, это теперь у меня такая профессия – грузчиком подвизаюсь.

– Ты же вроде бы в Питер решила махнуть, да? Там будешь баржи грузить? – продолжал он во фривольном тоне, кривляясь, как паяц. Он не открыл ей дверь и даже не помог, когда она сама ее открывала, – несмотря на то, что дверь в доме Анны тяжелая, с тугим дверным доводчиком, и не всякому даже мужику по плечу.

– Может, поможешь?

– Ой, а я думал, тебе это – раз плюнуть? – манерно удивился он.

– Я на тебя сейчас плюну! – фыркнула Женька, но Ванька уже подхватил дверь и пропустил ее внутрь.

Женька направилась к лестнице, а он пошел к лифту. Между прочим, она всегда ходила по лестнице, чтобы добавить несколько физических упражнений к ежедневной рутине. Она же заботилась о своем здоровье и о своей фигуре. Пока дойдешь до Анниного одиннадцатого этажа – десять очков крепости заработаешь и двадцать красоты.

– Ты что же, меня бросишь тут? – делано огорчился Ванька.

– Тебе бы тоже лучше ходить по лестницам, – усмехнулась Женька.

– Ты просто боишься ездить на лифте, я знаю. Все остальное ни при чем, да? – осклабился паразит, заставив Женьку остановиться и нахмуриться. О том, что она боится ездить на лифте, она никому не говорила. Да, не без этого. И отчасти по этой причине тоже она так упорно ходила пешком по лестницам, где бы ни была и как бы высоко ни нужно было забираться. Но… если это станет известно этому мерзавцу – он же ей прохода потом не даст.

– Ничего я не боюсь.

– Ух, смелая какая! – вздрогнул он и гостеприимным жестом пригласил пройти внутрь, в лифт.

И ведь чувствовала же, что не стоило делать этот шаг, но не смогла удержаться, прямо как Олеська со своим Померанцевым. Разум померк, отказали предохранители. Интуиция, видимо, спала. Решила показать, кто прав, кто виноват. Молодец. Как могла забыть о том, насколько она везучая? Конечно же, стоило им вместе с Ванькой попасть вместе в лифте, как тот сразу застрял. Но целоваться со злости и от полной обиды на жизнь, да еще с кем – с мерзким, насмешливым, бессовестным, безответственным, беспринципным, безденежным, без… с любыми другими словами с приставкой «без» – с Ванькой Лемешевым – это ж какой дурой надо быть? Именно такой, как Женька, если быть точной!

Странное дело!

От любви до ненависти – несколько лестничных пролетов. Переход от одного чувства к другому произошел между шестым и седьмым этажом. Впрочем, при чем тут любовь? Нервы, стресс, час в темном лифте с неработающими кнопками – и ты способна целоваться с кем угодно. Телефон не работал – видимо, толстые металлические стены новехонького лифта «Отис» экранировали. Упавшая Женина самооценка валялась на грязном полу, сама она сидела рядом на рыжем Ванькином свитере.

– Значит, никуда ты не уезжаешь? – спрашивает он, и голос его звучит насмешливо, как всегда. Его лица не видно, если не включать телефонный экран в качестве подсветки.

– Ты думаешь, мы здесь умрем? – спрашивает она в ужасе.

– Ни в коем случае, – отвечает он. – Бог не допустит, чтобы ты так и погибла девственницей!

– Что? – Женька смеется, против воли.

Ванька неутомим. Он шутит уже целый час, и шутки его не кончаются. Когда у нее началась натуральная истерика и она кричала, стучала ногами по лифтовому металлическому листу, обвиняя его, Ваньку, в том, что она оказалась здесь, он только смеялся и отвечал, что это и был его коварный план – заманить ее и изнасиловать.

– Восемь раз, не меньше. И пока не закончим, лифт не тронется.

– С тобой – никогда!

– Тогда будем торчать тут до скончания веков, – заверил Ванька, плюхаясь на пол.

– Фу, он же грязный! – скривилась Женька, она еще надеялась, что помощь придет быстро.

Наивная! Новые дома строятся так интересно, что лифты пронзают дом с одной стороны, а лестницы и холлы, ведущие в квартиры, расположены с другой. Лифты и лестницы разделяют две двери, два тамбура и длиннющий балкон – попробуй докричись в таких условиях.

– Черт, они что там, все вымерли? – злилась Женька, в истерике набирая 112 на своем бесполезном аппарате. Кнопка вызова диспетчера уже доказала свою несостоятельность.

– А представляешь, если все они действительно вымерли?! – прошептал своим самым загадочным голосом Ванька. – И никого больше нет на всей земле, мы – последние люди на ней, и теперь тебе придется рожать от меня столько детей, сколько я смогу сделать. Чтобы продолжить человеческий род, сохранить человеческую расу!

– Где? Где я должна рожать их? Прямо тут? – фыркнула Женя.

Через полчаса бесполезного поскуливания Женька только разбила туфлю, ударилась локтем и размазала косметику по лицу (о чем, конечно, Ванька не преминул сообщить ей, едва увидел ее лицо в тусклом свете телефонного экрана).

– Ужас! – Он притворился, что дрожит от ужаса.

Вот тут-то Женька и не выдержала. Она опустилась на пол рядом с ним и заплакала. Ванька сидел и слушал ее молча – и о том, как ее уволили, и о том, какие мужики козлы, и о том, как она не может найти работу, и вообще – все у нее не так, даже на перекрестках ее штрафуют за переход в неположенном месте, хотя она вообще шла на зеленый свет. Все с ней не так!

– Ну? Чего молчишь? Прикидываешь, кому первому пойти и рассказать все это? Да? Давай, только для начала тебе придется вытащить нас из этого проклятого лифта!

– Конечно, я пойду и расскажу всем! – согласился Ванька. – Мне же больше всех надо.

– Ну и вали! – разозлилась она.

– Но если ты меня поцелуешь, я этого не стану делать, – вдруг ляпнул он и протянул ей свой рыжий свитер, чтобы она не сидела на полу.

Женька замолчала, пораженная его поступком как громом. Она даже включила на секундочку экран своего телефона, чтобы убедиться, что этот маленький мерзавец не замышляет какой-нибудь каверзы.

– Я никогда в жизни тебя не поцелую.

– Ну и зря. Если бы мы поцеловались, никто бы мне уже не верил и тогда, чего бы я о тебе ни рассказал, было бы неважно. Как тебе такой аргумент? – тихо рассмеялся он.

– Все равно ни за что.

– Но почему, вот интересно? Я что, недостаточно хорош для тебя?

– Ты для меня совершенно ужасен! – развела руками Женька, запоздало поймав себя на мысли, что это, пожалуй, первый раз в ее жизни, когда она вот так, напрямую и без всяких уловок отказывает мужчине. Но постойте, какому, к черту, мужчине. Это же Ванька!

– Чем? Ростом я вышел, красотой – тоже. Мы с Анькой оба – красавцы, да? – Женька услышала самодовольство в его голосе. – Почему бы нам не поцеловаться?

– Все! Конец разговору, – прошептала Женька. – Я тебя поцелую, только если лифт откроется. И только в лобик, как и положено целовать маленьких мальчиков.

– Не такой уж я маленький, как ты думаешь. Тебе понравится, ты попробуй, – ехидно бросил Ванька. – А то потом уже такого шанса не будет, и ты будешь жалеть. А вдруг это судьба?

– Это точно не судьба!

– Почему же? Ведь ты видишь судьбу в любом МММ, разве нет? – пробормотал Ванька и вдруг резко пересел ближе к Жене.

Она повернулась к нему, светя в лицо телефоном.

– Что, свихнулся? Может, тебе тут тоже страшно? – спросила она, улыбаясь.

Ванька тоже улыбался – он сидел, такой взлохмаченный, с такими же, как у Анны, серыми глазами. Удивительными, глубокими, насмешливыми, красивыми серыми глазами. О, как много однокурсниц влюблено в эти глаза, должно быть. Как много девушек мечтают составить счастье этому оболтусу.

– Ну что, так и будем сидеть? – прошептал он с улыбкой. Женька почувствовала его дыхание – мятное, свежее. У Ваньки всегда была во рту жвачка, и от него всегда пахло мятой, словно он постоянно готовился к поцелуям.

– Ты поцелуй меня, – бросила вызов она.

Телефон погас, и лицо Ваньки исчезло, но напряжение осталось. Женька даже не поняла, откуда оно взялось – это напряжение, ведь ничего подобного она не чувствовала еще пятнадцать минут назад. Ванька был только надоедливым, назойливым придурком, который вечно над ней подшучивает, – молокососом, который, о боже, на несколько лет ее младше! Это все какой-то бред, бред! И тут… его губы приблизились к ее губам и, застыв еще на одну секунду где-то очень рядом, в нескольких наномиллиметрах (если такие вообще есть), он вдруг сделал этот последний рывок и прикоснулся к ее губам. Именно прикоснулся, не поцеловал, а просто приблизился, но не шевелился, словно дразнился. Женька замерла, чувствуя, как сердце вдруг начинает стучать с невозможной скоростью.

– Что дальше? – усмехнулся Ванька, не отпуская Женьку. Она пожала плечами, и тогда мелкий бес Ванька вдруг притянул ее к себе своими на удивление сильными руками и впился в ее губы с шальной страстью молодого парня, для которого в мире нет ничего невозможного и ничего неприличного. Его руки моментально оказались под Женькиной блузкой – бессовестные и бесстыдные, по-молодому жадные.

– А у тебя прекрасная грудь, – пробормотал он, расстегивая пуговицы.

– А у тебя тоже, – не осталась в долгу Женька.

– Да, считаешь? – он снова прильнул к ней, грубо раздвинул ее губы языком, проник внутрь, не оставив никакой возможности сопротивляться или кричать. – Ну что ж, перейдем к делу? Я сказал: восемь раз прежде, чем откроется лифт.

– Свихнулся? Ты чокнутый? Я не стану делать это в лифте! – возмутилась Женя.

Ванька рассмеялся, его смех зазвенел, отталкиваясь от металлических стен лифта.

– Я рад, что ты уже не говоришь, что не станешь этого делать в принципе!

– То есть конечно не стану! – запоздало и фальшиво заявила Женька. – Я же тебя ненавижу.

– И я тебя тоже, успокойся. Хотя нет, я не ненавижу тебя. Я отношусь к тебе с благородной жалостью, – заявил он, стаскивая с нее блузку. – Ты самая глупая, нелепая и безнадежная девушка, которую я когда-либо встречал. Так что это, считай, будет благотворительный секс.

– Нет, не будет, – возразила Женька, стягивая с него рубашку. Безумие, в чистом виде. И все это могло быть легко объяснено стрессом, только темнотой в лифте, отсутствием кислорода, без которого, как известно, невозможна нормальная мозговая деятельность. Женька сидела практически обнаженная в руках младшего брата своей подруги и ужасно хотела, чтобы он не останавливался, чтобы он продолжал.

И он продолжил. Был момент, когда им вдруг показалось, что кто-то снаружи жмет на кнопку все еще не работающего лифта, и они оба вдруг испугались, что все сейчас кончится, двери откроются, свет зажжется – и их увидят в таком виде, о котором они и подумать не могли. Но… пронесло, и люди удалились, хлопнув дверьми, ведущими на лестницу. Ванька тихонько смеялся, покрывая Женькино лицо поцелуями.

– Что, я все еще кажусь тебе маленьким мальчиком?

– Больше, чем когда-либо, – язвительно ответила Женька.

– А так? – Он притянул ее к себе так резко, что от неожиданности она даже вскрикнула. – Был ли у тебя в жизни более сумасшедший секс?

– Ну, конечно, был! – заверила его она, хотя это и была совершеннейшая неправда. Что-что, а такого секса у нее никогда не было. Да уж, если что и умеет делать современная молодежь, так это – вот это. Женька ничего не могла с собой поделать, у нее кружилась голова, она стонала от удовольствия и умоляла этого поросенка не останавливаться и продолжать. Если бы прямо сейчас двери лифта открылись, она только попросила бы закрыть их обратно – навсегда.

– Что, так хорошо? – рассмеялся Ванька, совершенно счастливый и нимало не стесняющийся этого. Наконец, он отпустил Женьку, опустился сам и усадил ее себе на колени. – Это мы удачно застряли, согласна?

– Ну, да, – против воли улыбнулась она. – Тебе повезло.

– Это тебе повезло, дорогая тетя Женя!

– Ах ты, гад. – Она взмахнула рукой, чтобы стукнуть этого поганца. Какая она ему тетя? Но он перехватил ее руку и снова ее поцеловал. Невозможно разговаривать в такой асмосфере. Темнота лифта уже не казалась такой уж страшной. Впрочем, она бы не имела ничего против душа и бокальчика с красным вином.

– Да. Я гад, – согласился Ванька. – А еще, представляешь, я вылетел из института. И из этого, блин, тоже. А ведь был так близок – всего один курс остался. Не допустили к сессии, а еще там за прошлую осталась куча долгов. Вот такие дела.

– Что? ЧТО? – вытаращилась Женя.

– Ну, так получилось. Ты же никому не скажешь? Не выйдет из меня эколога. Это все – такая скука.

– А что из тебя выйдет? Солдат? – хмыкнула Женька.

– Не, солдат – это совсем не мое, – покачал головой Ванька и вздохнул. – Так не скажешь? Раз уж у нас теперь с тобой столько общих тайн?

– Нет, ты что, дурак? Ты же рискуешь своим будущим.

– Да брось! – Он отмахнулся от нее с беззаботностью человека, у которого никогда не было никаких проблем. Потянулся, зевнул и положил руку на Женину грудь.

– И что ты собираешься делать?

– Что делать? Ну, взять тебя еще раз, раз уж этот лифт не открывается, – улыбнулся Ванька. – Как ты относишься к такому моему предложению?

– Я не об этом! – возмутилась Женька, хотя в глубине души и не имела ничего против.

Лифт открылся только тогда, когда Ванька был довольно близок к воплощению своей первоначальной угрозы в жизнь. Все это напоминало какое-то буйное помешательство, и иногда казалось, что двери уже никогда не откроются, можно уже начинать обживаться и вить гнездо прямо тут, на грязном полу, на рыжем свитере. Но этого, конечно, не случилось. Кто-то все же вызвал рабочих из диспетчерской, и те пришли спасать утопающих в неожиданных ласках. Грубые мужчины в оранжевых жилетах сначала долго гремели какими-то железяками и матерились, а потом вытянули лифт на седьмой этаж и раскрыли двери вручную, металлическим ломиком.

– Давно сидите? – спросили они, с сочувствием глядя на измотанную парочку.

– Ага, – кивнул Ванька, помогая Женьке подняться.

– А у нас все шахты обесточились. Безобразие. Будем выяснять! – заверили рабочие, уходя в сторону чердака.

Так мир вернулся на свое место, и все вокруг было таким поразительно прежним, вот только смотреть в глаза насмешливому, довольному жизнью Ваньке было решительно невозможно.

– Ну, ты как? – спросил он, стряхивая с Женькиных волос какую-то бумажку.

– Не знаю. Не имею ни малейшего понятия, – ответила она. – Что это было?

– Ну… может быть, любовь? – предположил Ванька таким глумливым тоном, что Женька тут же расхохоталась и замотала головой.

– Да уж, любовь. Скажешь тоже! – Остановившись на лестничной клетке перед квартирой Анны, они смотрели друг на друга с изумлением, с которым могли бы пялиться друг на друга представители разных цивилизаций. – Лучше уж нам подумать, как сделать так, чтобы никто не догадался об… об этом. А то у твоей сестры будет инфаркт. Ничего более странного я и представить себе не могла. Я, верно, свихнулась.

– А разве ты когда-то была нормальной? – подыграл ей Ванька, направляясь к лестнице. – И потом, ты просто бросилась на меня от отчаяния. Слишком уж ты одинока.

– Что? Это кто на кого бросился! – возмутилась Женька. – Я даже не хотела этого.

– Ага, я видел, как ты не хотела. Всю дорогу не хотела, прям как кошка, – ухмыльнулся Ванька.

– Ничего я не хотела! – бросила Женька. – Ты просто меня не знаешь. У меня… у меня бывает. Я делаю то, о чем потом жалею.

– Жалеешь? Нет, не стоит жалеть, – буркнул он. – В таком случае мы можем просто обо всем забыть. И все! – Ванька пожал плечами и потопал вниз, не оглядываясь.

– А ты что, к Ане не пойдешь? – удивилась Женька.

– Я не в настроении, – буркнул Ванька и перепрыгнул сразу через несколько ступенек.

Женька постояла, а потом пошла за ним. Забыть обо всем? А что – не такая уж плохая идея.

* * *

Олеся собиралась прийти пораньше и помочь Анне с пирогами. Не то чтобы она считала, что Анна не справится с пирогами сама. Или что она, Олеся, и в самом деле способна быть хоть сколько-нибудь полезна в этом вопросе. По большому счету, она не имела и минимальных навыков в замешивании теста и вылепливания пирожков. А уж если она принималась мыть посуду, то часть ее обязательно оказывалась разбитой. Но к Анне должен был приехать Олег – бывший коллега ее покойного мужа, в честь которого, собственно, и затевались пироги.

– Ого, пироги? Это так серьезно? – пошутила Олеся, и ее интерес к предстоящей пятнице возрос десятикратно. Она решила выйти часиков в пять, чтобы по дороге заехать в косметический магазин – купить новый маскировочный карандаш. Есть везунчики, чья кожа нормально переносит театральный грим, но Олесина кожа после каждого применения этого «толстого слоя шоколада» выдавала непредсказуемую, каждый раз разную и каждый раз неприятную реакцию.

В общем, Олеся честно хотела прийти к Анне, как и обещала. Она даже захватила с собой коричневый фартук с изображением Микки-Мауса, который остался у нее после ее участия в каком-то кулинарном шоу. Вся массовка появлялась и исчезала со сцены в таких вот фартуках, которые потом разрешили забрать себе. Олеся подумала, как же много уже на ее счету всяких бессмысленных копеечных шоу, разных безобразных утренников и рекламных акций. Звездная жизнь, которая когда-то мерещилась ей за каждым изгибом длинной, как змея, электрички, оказалась такой тусклой…

– Ты опять уходишь к Анне? – спросил Померанцев, бесшумно возникая в дверном проеме.

Он стоял в бежевых шортах, без майки, загорелый, небрежно прислонившись к стене, и улыбался.

– Не хочу тебе мешать, – пробормотала она, не отрывая глаз от его смеющегося лица. Она смотрела на него, точно кролик на удава.

– Останься. Я уже не хочу ничего писать. Я устал, – пробормотал Померанцев так, что сердце Олеси ухнуло куда-то вниз, а горячая волна пробежалась в обратном направлении, обожгла лицо, затруднила дыхание.

– Ты правда хочешь, чтобы я осталась? – прошептала она, чертыхаясь про себя.

Померанцев всегда наслаждался тем, что расстраивал все ее планы. Он хотел, чтобы она рассорилась с подругами, рассталась с продюсерами и послала подальше знакомых режиссеров. Он любил, когда она сидела дома одна, разбитая и несчастная. Когда она смотрела только на него все двадцать четыре часа в сутки. Однако, если ему удавалось этого добиться, он тут же начинал тяготиться ее присутствием и отталкивать ее от себя.

– Сделай мне массаж, у меня спина болит. – Он с улыбкой повис на турникете в коридорчике, потом спрыгнул и протянул Олесе руку. Она медлила, что тут же взбесило его, конечно же. – Неужели твои подруги для тебя важнее нас? – нахмурился Максим.

– Я обещала помочь.

– Иногда мне кажется, что я зря вернулся, – пробормотал он. – Ты слишком изменилась, тебя уже не привести в норму.

– Меня не надо приводить в норму, со мной все в порядке. – Олеся покачала головой. Удав подползал и собирался заглотить добычу.

– Ты думаешь? Ты всерьез считаешь, что та жизнь, которой ты живешь, – это «все в порядке»? Не смеши меня.

– Я не смешу тебя. Чего ты от меня хочешь? Чтобы я все бросила? А потом ты сам меня бросишь? – возмутилась Олеся.

Максим нахмурился и ушел в гостиную, давая понять, что разговор окончен. Все разговоры с ним были, как и этот, бессмысленными и обрывочными, неясными и изматывающими.

– Куда ты уходишь? – крикнула Олеся и, конечно же, побежала за ним.

– Я не собираюсь терять с тобой время. Если ты сама не понимаешь…

– Чего? Чего я не понимаю? Ты всегда говоришь это, но неужели нельзя просто сказать прямо – что ты имеешь в виду? Что ты хочешь, чтобы я сделала? Как ты хочешь, чтобы мы жили дальше?

– Иди. Иди к своим подругам, – Максим сел за компьютер и включил экран. Разговор был окончен.

– Максим, зачем ты опять? – Губы у Олеси дрожали. – Ну, хочешь, я останусь.

– Мне все равно. – Он пожал плечами. – Извини, я еще поработаю, ладно?

– Ты не уйдешь? Не уйдешь, пока меня нет? – вдруг испугалась Олеся, потому что все это было – именно об этом. Каждый раз, когда она осмеливалась ослушаться его, он исчезал или терзал ее каким-нибудь еще способом, которых у него имелся миллион. Все, чего он хотел, – это чтобы его мышка оставалась в мышеловке и он мог вволю наиграться с ней.

– Я пока не знаю. Зачем мне тут оставаться? – пробормотал Максим как бы про себя.

О, конечно, она осталась. Следующие полчаса Олеся сидела на краю дивана рядом с Максимом и уговаривала его простить ее. Кто бы еще знал за что. Потом она делала ему массаж, потом он вдруг расщедрился и рассказал Олесе, что его книга будет своего рода новым жанром – он соединит философскую притчу и научную фантастику – так никто до него не делал.

– Это здорово! – заверила его Олеся, радуясь тому, что он открылся ей хоть в чем-то.

Максим осекся и замолчал. О том, что Олесю ждет Анна, они больше не вспоминали, Олеся не делала никаких попыток уйти. Она говорила себе, что Анна все поймет и не осудит, даже если и не одобрит. Она – не Нонна, она тоже знает, что такое – любить кого-то вот так, на грани сумасшествия. Олеся злилась на себя, но что поделать – ее любовь была далеко за линией нормы, была наваждением, порчей, заговором. Нонна считала, что Макс ее приворожил. Может быть, она и права, но никто еще не смог снять эти чары с ее сердца. Любовь зла.

– Ты не инопланетянин, нет? – Олеся лежала рядом с Максимом и смотрела, как он курит, думая о чем-то своем. – Почему я так люблю тебя?

– Ты бы хотела меня разлюбить? – заинтересовался он, повернулся к ней и долго изучал ее лицо.

– Больше всего на свете, – кивнула она.

– Но у тебя нет шансов, ты будешь меня любить, пока я не решу, что готов тебя отпустить, – сказал он ей и провел ладонью по ее лицу, по волосам, потом по спине. Олеся вздрогнула и изогнулась, как кошка.

– Это будет очередной конец света. – Она потянулась к нему и поцеловала, прижалась к его плечу щекой. Было что-то такое в нем, что, даже просто находясь рядом с ним, Олеся чувствовала себя счастливой. Нет, не счастливой – больше, опьяненной, теряющей сознание от наслаждения. Она могла бы лежать рядом с ним вечно.

– У тебя звонит телефон, – бросил Максим, вставая с дивана.

Олеся закрыла глаза и посчитала до трех. Раз, два, три. Она протянула руку к аппарату, проклиная того, кто нарисовался так не вовремя. Максим выскользнул из ее круга, и дурман тоже отступил, оставив после себя чувство пустоты и странное похмелье. Жизнь с Максом иногда походила на жизнь на необитаемом острове – весь мир исчезал, сужался до размеров ее квартиры, и возвращаться в реальность каждый раз было непросто, на это требовались энергия и усилия. Номер на экране был незнакомым. Не Анна. Уже хорошо.

– Алло? – откликнулась Олеся.

– Олеся Рожкова? – Голос неизвестной женщины пропадал и срывался, связь барахлила.

– Да, я. Слушаю, добрый день.

– Вечер, – бросила женщина. – Добрый вечер.

– Ах, да, – согласилась Олеся.

– Вы можете приехать на «Алексеевскую» через час? – спросила женщина.

– А зачем? – удивилась Олеся.

Но тому, что она услышала после этого, она удивилась еще больше.

– Вам назначено второе прослушивание. Мы хотели его в понедельник провести, но продюсер передумал, сказал, что можно и сегодня, если вы успеете, – деловой тон, рутинный разговор. Еще бы было неплохо, если бы Олеся знала, о каком прослушивании, тем более втором, идет речь. Но переспрашивать впрямую было опасно – прослушивание могло сорваться. Тем более второе.

– Я не готовилась к сегодняшнему дню.

– Я знаю, – согласилась дама. – Но и не надо. Мы только посмотрим, как вы смотритесь в кадре.

– В кадре? – еще больше запуталась Олеся.

В теории это могли оказаться рекламщики, которые очень часто ведут себя таким образом, словно все должно вертеться вокруг них и все должны заранее знать, интуитивно догадываться о том, чего от них ждут и куда приезжать. И к какому часу. «Что, не можете немного потелепатировать»? Да, это могли оказаться и рекламщики. Или мог быть кто угодно. В мире массмедиа все возможно.

– Так вы приедете? – Женщина начала проявлять признаки нетерпения.

Олеся в панике огляделась. Она лежала голая, сонная, размечтавшаяся о том, что проведет романтический вечер с любимым мужчиной – в ее ситуации каждый такой вечер был на счету. Куда-то ехать? Это вряд ли.

– А вы не могли бы мне еще раз ваш адрес дать? – попросила Олеся. Черт, как же она не любит принимать решения!

– Вы же были у нас на первом кастинге? Крэзи-тим? – недовольно переспросила дама. – Вы же почти что утверждены. Так, мне некогда, у меня съемка начинается.

– Я? Утверждена? – в полном шоке переспросила Олеся. И подавила в зачатке желание сообщить даме о том, что на первом кастинге она, технически, все же не была. Ее вывели с охраной из здания! Разве это может считаться прохождением проб?

– Так вы будете?

– Я приеду, – пискнула Олеся, надеясь, что Померанцев не услышит.

Конечно, это была какая-то ошибка. Опечатка, ее отметили случайно, или, скорее всего, ассистентка на шпильках поставила отметку рядом с Олесей, такую, к примеру, с черепом и костями, а потом ее саму уволили, а отметку увидели и поняли неправильно – как шикарную пробу. В общем, черт его знает, как так получилось, но у Олеси появился шанс пробиться на пробы в телепроект, и не на первый кастинг, где миллион народу и вылетают практически все. Второй кастинг – это тишь и благодать, полное внимание и равные возможности.

– Ты уезжаешь? – тихо и вкрадчиво уточнил Померанцев.

Олеся замерла и прикрыла глаза.

– Да.

– Нет, – покачал головой он. – Я не разрешаю.

– Я уезжаю. Пожалуйста! Это для работы, – взмолилась она.

– Мне плевать, куда ты собралась. Я хочу, чтобы ты осталась, – проговорил Максим.

– Тебе нравится меня мучить?

– Очень, – согласился он и прикурил сигарету. – Я же сказал, что сегодня хочу, чтобы ты была здесь, со мной. Что у нас на ужин?

– Я вернусь через пару часов, – тихо, но твердо прошептала Олеся и принялась одеваться, стараясь не сталкиваться взглядом с Померанцевым.

– Ты серьезно? Значит, ты можешь подвести подругу ради меня, но не работу? Теперь я хоть буду знать, какое место занимаю в твоем сердце.

– Это все не так.

– О, не напрягайся. Ты все равно не сможешь убедить меня ни в чем. Ты же знаешь, твое «дарование» не действует на меня. Ладно, расскажи лучше, что ж там за роль такая? Ты надеешься получить Джульетту? Будешь сниматься у Бондарчука? Олеся, это опять будет какая-нибудь чушь, – усмехнулся Максим. – Ты потом пожалеешь. Это того не стоит.

– Ну и пусть. Я поеду. – Она натянула водолазку, джинсы, времени думать уже не было. Схватила кроссовки, забыла косметику. Постаралась не думать о том, как Померанцев может потом ей отомстить. «Я подумаю об этом завтра».

– Я поражен! Ты действительно едешь? Маленькая храбрая Олеся, наша Сара Бернар в кляре. Что ж, не буду стоять на пути к твоей славе!

Померанцев с деланой галантностью открыл перед Олесей дверь. Она выскользнула и побежала по лестнице вниз. Через час она стояла в уже знакомом ей ангаре и, да, уже жалела.

– Ты? – прошипел бледный как немочь и такой же наглый Костик, которого Олеся, к пущему своему изумлению, обнаружила в коридоре.

– Ты? – выпалила она, чувствуя, как ненависть заполняет ее снова. – Мало я тебе тогда дала? Стоишь, ждешь добавки? Или тебе жить негде, ты тут делаешь вид, что ты актер?

– Рожкова? Тебя что, уже полиция выпустила? Ты же опасна для общества! – осклабился мерзавец. И вдруг он завопил, неумело изображая: – Караул! Убивают! Уберите от меня эту психованную.

– А ты, Каблуков, все шалишь? – Из глубин комнаты, около которой в прошлый раз «терлось» больше сотни претендентов, а теперь не было никого, вышла энергичная темноволосая женщина в балетках. Судя по голосу, именно с ней Олеся и говорила. Вместе с ней из комнаты высунулся пожилой лысоватый мужчина с пузиком, отдаленно похожий на кота.

– Софья Юрьевна, я не могу иначе, – улыбнулся Каблуков. – Эта девица – исчадье ада!

– От исчадья слышу, – пробормотала Олеся, пытаясь при этом сохранить приличную, вежливую улыбку. Какого черта она забыла косметику? И вообще, зачем она сюда приперлась? Женщина переглянулась с лысым. Тот улыбнулся.

– Ну, что я тебе говорил? – спросил он, а лицо у него было таким довольным, словно он только что стрескал миску пельменей со сметаной.

– Котик, я же не спорю, – протянула Софья Юрьевна, вплывая обратно в комнату.

Котик вплыл за ней, оставив дверь открытой. Каблуков и Олеся переглянулись в нерешительности, а потом Каблуков сделал шаг, и Олеся сделала шаг тоже. К двери они подоспели одновременно и, как бы это сказать, застряли в ней – несмотря на тот факт, что оба не были толстыми (только Померанцев мог считать, что у Олеси где-то есть что-то лишнее, в то время как у нее просто кое-чего не хватало – груди и роста).

– Вы можете хотя бы зайти по-человечески? – нахмурился Котик, и Олеся решила проявить благоразумие, хотя бы на этот раз. Она прыгнула вперед и, таким образом, все же победила Каблукова, после чего скромно отошла в сторонку, игнорируя то, что он пытался прожечь ее взглядом. Куда ему, жалкому тощему неудачнику, прожечь ее?! Она живет с Померанцевым, а это значит, практически горит в ежедневном адском пламени. Ей ли бояться каких-то придурков.

– Нет, они не могут.

– Ну и отлично, – пожал плечами Котик.

Олеся подумала, что сейчас-то их и выпроводят восвояси, выгонят взашей или, может быть, снова вызовут охрану. Но вместо этого она вдруг услышала то, к чему совершенно не была готова.

– Итак, вы знаете, что у нас готовится реалити-шоу, в котором мы хотим показать, как это непросто – находить понимание и работать в команде. Чем меньше понимания, тем лучше, если честно. Между вами, как мы видим, нет никакого понимания. Вот мы и подумали, что раз вы так ненавидите друг друга, что деретесь еще до начала кастинга, вы станете отличной парой для нашего шоу, – заявила с улыбкой Софья Юрьевна.

– Что? – удивились Олеся и Каблуков.

– Нет! – в один голос воскликнули оба.

– О, да. Мы поставим вас в команду. Будете есть жуков вместе, детки, – рассмеялся Котик.

– Надеюсь только, что ваш запал не пропадет после того, как ассистент скажет «Мотор», – добавила дама. – Что ж, детки, покажите нам, как именно вы будете веселить наших зрителей.

– Я не собираюсь есть жуков с нею! – возмущенно фыркнул Каблуков, с отвращением косясь на Олесю. Та отвечала ему полнейшей взаимностью.

– Тут, детки, все просто. Либо вы работаете вместе, и тогда милости просим в шоу, либо…

– Вы по отдельности нам не то чтобы неинтересны – по отдельности вы меньше чем пустое место, если сказать честно, – поделилась Софья Юрьевна, выразительно глядя на Каблукова. – Вы и актеры-то никакие. Но вместе у вас есть шанс.

– Нам надо подумать, – пробормотала Олеся. И добавила: – Но я лично согласна. Я уничтожу его.

– Вот это отлично! – хлопнул в ладоши Котик. – Ну что, попробуем сняться?

– Попробуем, – угрюмо кивнул Каблуков.

Судьба? Нелепая случайность? Попадалово? Карма? Как бы там ни было, а пробы прошли очень даже успешно. Им нужно было достать ключ, подвешенный к потолку. Олеся с наслаждением наступила Каблукову на ухо, а он чуть не вывернул ей плечо, когда снимал ее со своих плеч.

– Стоп, снято! – крикнул Котик.

Будущее стало чуть ближе. Макс Померанцев, конечно же, уехал. Олеся провела ночь, глядя в потолок и стараясь не думать о нем. Особенно она старалась не думать о том, какие сильные и требовательные у него руки, какие нежные поцелуи, как она теряет голову от близости с ним, от звуков его голоса. Не думать о нем получалось плохо. Зато про Анну она, честно говоря, даже не вспомнила.

Везука!

Нонна лежала на спине, лицом вверх, и чувствовала, как ветер играет ее волосами. Земля под спиной была холодной и мокрой, недавно прошел дождь. Так и простудиться недолго, мелькнуло у нее в голове, но мысли не могут помочь человеку встать, если он громыхнулся в обморок на ровном месте. Нет, не на ровном – на родной грядке, собственными руками вскопанной, любовно избавленной от сорняков и засаженной помидорной рассадой. Нонна подумала – вот умру тут на грядке с помидорами, а эти гадюки обо мне даже не вспомнят! Потом подумала – а что это со мной, в самом деле? Чего это я грохнулась? Никогда же ничего со мной такого не было!

– Господи, Нюся, что случилось?

Голос мамы прозвучал, как музыка небес, и страх немного отпустил. Нонна почувствовала, как мамины руки прикасаются к ее плечам, как холодная вода льется по лицу. Мир вдруг развернулся в обратную сторону, и чувства, сенсоры, мышцы – все снова заработало, завелось в обратном порядке, потихонечку, одно за другим. Нонна открыла глаза и растерянно посмотрела на перепуганную мать, загородившую собой солнце. Перед глазами все еще стоял какой-то туман, но уже можно было управлять своим телом.

– Я… я не знаю, – прошептала Нонна, не узнавая собственный голос. – Голова закружилась.

– Ты перегрелась. Солнце-то вон какое, – уверенно кивнула мать и принялась кричать, звать отца.

Нонну перетащили на веранду, принесли раскладушку, одеяло, уложили и принесли ей чай с сушками.

– Ну, ты как, дочка? – хмурился отец.

Нонна полусидела на куче подушек с сухим сеном, держала чашку в одной руке, сушку в другой и с удивлением отмечала, что ей совершенно замечательно и нормально. Никаких следов происшедшего она не может в себе отметить, ничего не изменилось.

– Значит, перестояла на солнце?

– Наверное, резко наклонилась – вот головка-то и поплыла, – уверенно заявила мама.

На том и порешили, тем более что в последующие дни, весь остаток субботы и воскресенье, Нонна чувствовала себя просто отлично. Как новая.

– Ну, не пугай нас, – пожелали родители, и жизнь потекла своим чередом.

Единственная проблема – Нонна никак не могла согласиться до конца, что она именно перегрелась. Как перегреешься, если на дворе плюс восемнадцать? Солнце – да, теплое. Но не жаркое, нет. Ветерок дул прохладный, она чувствовала его даже, когда лежала в этом своем обмороке. К тому же только что заканчивавшийся дождь добавлял прохлады. Нет, никак не могла она перегреться. Резкие движения – еще куда ни шло. Наверное, перепад давления. В любом случае ничего страшного. Незачем городить огород и наводить панику. Лучше всего все просто забыть.

Единственный момент, последовавший за инцидентом, так это то, что Нонна все же позвонила Анне во вторник. Не сдержалась. Не выдержала душа поэта позора мелочных обид. Почему это из-за Олесиных проблем Нонна должна оставаться без лучшей подруги? Пусть они там собираются по пятницам без нее. Пусть им там даже будет хорошо – плевать. Но общаться с Анной никто не может запретить. В конце концов, это просто несправедливо.

– Нонночка, привет! – Анна искренне обрадовалась ее звонку, отчего Нонна с облегчением выдохнула. – А я как раз собиралась тебе звонить.

– Да? Ну… здорово, – пробормотала Нонна, про себя же подумала, что если Анна собиралась звонить, то почему не позвонила? Но вслух не сказала.

– Не хочешь зайти, кофейку выпить? Мне очень нужно с тобой посоветоваться, – продолжила Анна, и сердце Нонны моментально оттаяло. Если бы Анне не нужно было на самом деле советоваться с Нонной, это нужно было придумать – любой вопрос. Хоть бы даже и «какую помаду лучше взять к красному в горошек платочку?»

– О, конечно! – улыбнулась Нонна. – Хоть сейчас, я все равно дома сижу.

– Сейчас? Нет, давай вечерком, ладно? – растерялась Анна.

Нонна нахмурилась. Неприятные мысли появились у нее в голове.

«У тебя там что, Олеся сидит?» – захотела спросить она, но сдержалась. Ценой неимоверных усилий, между прочим. И, кстати, не напрасно. Выяснилось, что никакая Олеся у Анны не сидела. Правда, кто у нее там сидел, она так и не призналась. Заявила, что все объяснит при встрече. Что ж, Нонна умела ждать.

Прошло всего чуть больше недели с тех пор, как Нонна стояла одна-одинешенька перед входом в джазовый клуб. Иными словами, после того, как ее все кинули, – но чувство было такое, будто прошла вечность. Нонна стояла перед знакомой дверью и пыталась разобраться, отчего же ей так не по себе – почему у нее горит лицо, почему она дрожит, почему волнуется?

– Какая-то глупость! – Нонна пожала плечами и нажала на кнопку звонка.

– Открыто, – крикнула Анна, услышав заливистую, хоть и искусственную соловьиную трель. Олег уехал от нее всего полчаса назад – ему нужно было ехать в порт встречать какой-то корабль. На столе еще стояла мисочка с салатом, лежали бутерброды, а на плите «жил» еще не остывший борщ.

– Господи, я сто лет не кормила мужчин. Сколько же они едят! – усмехнулась Анна, наливая Нонне полную тарелку огненного супа.

– Мужчин? – вытаращилась на нее Нонна.

Анна кивнула.

– Помнишь Володиного друга?

– У Володи много было друзей, – протянула Нонна, пытаясь представить, что еще она могла пропустить, стоило ей отлучиться на одну пятницу.

– Наш свидетель на свадьбе, Олег. Ты еще с ним сидела рядом, помнишь?

– Ах, Олег! Серьезный такой, с темными волосами, – кивнула Нонна.

Олега она прекрасно помнила, высокий, красивый, все подкладывал Нонне салаты и иногда шутил – но в меру, в соответствии с моментом. Приятный мужик, ничего не скажешь. На свадьбе он вел себя прилично, пришел в такой же красивой, цвета слоновой кости морской форме, как и Володя, – эполеты, кортик на поясе, все дела. Моряки всегда выглядели сногсшибательно. На Володиных похоронах, когда его провожала целая толпа моряков, Нонна от них просто глаз не могла оторвать. Получалось, у Анны, как в том анекдоте, одна любовь в жизни – моряки? Нонна подавила улыбку и сосредоточилась.

– Да, тот, – кивнула Анна.

Тут Нонна нахмурилась, потому что вспомнила, что по левую руку от Олега на Володиной и Анниной свадьбе сидела худенькая, дерганая женщина – его жена.

– Это тот Олег, который женат? – поинтересовалась Нонна как ни в чем не бывало. Только романа с женатым мужиком сейчас и не хватает ее подруге!

– Он уже не женат, – покачала головой Анна. – Да ты послушай.

– Я вся – внимание. – Нонна пододвинула к себе тарелку с бутербродами и замолчала.

Так и должно быть, так было с самого детства. Анна делилась всем, что происходило в ее жизни, именно с Нонной. Никто не мог понять ее так, как лучшая подруга. Никто не даст совета, лучшего, чем тот, который даст Нонна. Никто не волнуется сильнее, не переживает искреннее. Для этого и нужны подруги, да?

– Ну, что ты думаешь? – спросила Анна, рассказав странную историю о том, как Олег после четырех лет молчания вдруг взял и признался ей в любви.

Нонна была единственной, кто знал Олега лично, причем еще при жизни Володи, так что ее мнение было более-менее объективным. И оно было однозначным.

– Совершенно шикарный мужчина, ничего не скажешь, – кивнула Нонна. – Раз он свободен – надо хватать.

– Ты считаешь? – растерялась Анна.

Нонна удивилась. Получается, Анна рассчитывала на другой ответ. Почему?

– Ну, а девчонки что думают? – спросила Нонна как бы просто так. Да, она не сдержалась. Ей до смерти нужна была хоть какая-то информация о том, как прошла пятничная вечеринка. Было ли им хорошо без нее? Что они говорили о ней, осуждают ли ее по-прежнему?

– Девчонки его пока не видели.

– Нет? Ага, ты пока не хочешь его с ними знакомить, да? – кивнула Нонна, оживившись. Получается, Анна решила сначала посоветоваться именно с ней, как с лучшей подругой, а только потом показывать его другим? Отлично!

– Самое странное, что я-то как раз хотела их познакомить. Я как раз рассчитывала, что он просто придет и посидит с нами всеми. Знаешь, как обычно – в карты поиграем, пообщаемся. Только чтобы это не было совсем уж похоже на свидание. Но никто не пришел, представляешь?

– Никто? – Тут Нонна вытаращилась в полнейшем недоумении. – Как это никто?

– Вот именно – никто. Как будто они все мне тоже объявили бойкот! – воскликнула Анна и включила воду в кране – помыть тарелки. – Я потом им звонила, и все они какую-то ерунду говорят неубедительную. Женька – что у нее какое-то срочное дело образовалось в связи с переездом в Питер. Ванька – что ему нужно было готовиться к экзаменам.

– К экзаменам? Ваньке? В пятницу вечером? – хмыкнула Нонна.

Анна замялась. Говорить или не говорить про Олесю? Черт, как это неудобно, когда все подруги перессорились – постоянно нужно помнить о субординации.

– Ну, а Олеся тоже не пришла? – спросила Нонна сама.

Анна выдохнула с облегчением – подруга, кажется, сменила гнев на милость.

– Вот именно. И потом она мне сказала, что у нее случилось что-то невообразимое. А что – не сказала, потому что якобы не могла говорить. Это она так сказала, а там кто его знает. Сослалась на то, что рядом был он, ее этот… ну, ты понимаешь. Не давал ей говорить.

– Тот, чьего имени я не стану произносить? Воландеморт? – усмехнулась Нонна.

Анна кивнула.

– В общем, никто не пришел. И это было ужасно – получились какие-то натуральные смотрины. Баба Ниндзя пытала Олега целый вечер. С пристрастием, с пирогами и чаем. Она улыбалась и задавала вопросы, пока у Олега не пошла носом кровь.

– Серьезно?

– Нет! Но это было неприемлемо. Куда они все делись? Именно тогда, когда были мне нужны. Подруги, тоже мне. И ты тоже слиняла, между прочим, – покачала головой Анна. – Ну чего тебе дался этот Померан…

– Ш-ш-ш… Воландеморт. Значит, все тебя подставили?! – ухмыльнулась Нонна и не удержалась и все же вставила свои пять копеек: – Теперь ты понимаешь, как я себя чувствовала, когда вы все не приехали к клубу.

– Нюсь, не надо, а? – Анна замолчала и побледнела. Нет, неправильная была идея позвать Нонну. Конечно, она теперь никогда не простит и ничего не забудет. Не понять и не простить – это как раз по ее. Все вокруг должны поступать, думать и чувствовать именно так, как скажет Нонна. Как будет правильно, по ее мнению.

– Ладно, проехали. Так что Баба Ниндзя-то сказала про этого Олега?

– Она его одобрила, – вздохнула Анна. – Тоже сказала, что о лучшем муже и мечтать нельзя. Это так странно – вы отреагировали на него так, будто он – это какая-то реинкарнация Володи, как будто он воскрес и вошел в наш дом. Но ведь это неправда, он просто носит ту же форму, вот и все. Но куда деваться, и ей, и тебе он нравится.

– А тебя это, похоже, не радует. – Нонна просто констатировала факт, и этот факт был хорошо виден на лице Анны, но для нее самой, похоже, он оказался сюрпризом.

– Почему не радует? Просто… все это как-то странно. И немного неправильно.

– Почему же? Свободный мужчина, коллега твоего покойного мужа делает тебе авансы. С серьезными намерениями, да?

– Со слишком серьезными. Заявил, что он меня все эти годы любил.

– Так чего же тут неправильного? Его можно понять. Ты себя давно в зеркало видела? Но я так понимаю, что он тебе не нравится. Это странно, конечно, и непонятно. Может, ты его давно в форме не видела?

– Видела. И да, – согласилась Анна, – он ничего. Даже не так – он отлично выглядит. И пахнет от него хорошо, какими-то хорошими духами для мужиков. И ведет он себя очень правильно, и Баба Ниндзя его одобряет, и даже дети. Вот только сегодня он принес Машке фарфоровую куклу в матроске – жутко красивая вещь, даже жаль, потому что моя ватага ее обязательно разобьет. И Машка в восторге. Дядя Олег, дядя Олег! Представляешь, это все – за пару-тройку раз, которые он тут появляется. И меня не покидает ощущение, что завтра я уже окажусь в загсе и все будет кончено.

– Почему же кончено? Все только начнется, Анюта!

– Все уверены, что Олег станет отличной заменой Володе. Та же профессия, та же выправка. Те же жизненные убеждения. Но ведь он – это и близко не Володя, понимаешь? Все это – самообман. Это совершенно другой мужчина.

– Конечно, другой. И это очень хорошо. Не понимаю, что тебя смущает? – спросила Нонна серьезно. – Ты же сама говоришь, что он тебе понравился? Это ведь, по сути, самое главное.

– Нравится? Ну, да, нравится, – грустно согласилась Анна. – Я не могу сказать, чтобы я теряла голову, когда он входит в квартиру. Мне, в общем-то, приятно в его обществе. И разговаривает он интересно, можно послушать, но…

– Что – но?

– Но – дело даже не в нем. Я просто не уверена, что мне это вообще надо. Не уверена, что хочу снова выйти замуж. С другой стороны, он заботливый, серьезный. Уже решено, что мы в августе поедем в круиз по Волге с детьми и (ты представляешь, И!!!!) свекровью. Он такой взрослый, такой правильный и делает, соответственно, правильные вещи. Разве могу я жаловаться – и ведь так будет лучше для детей, верно? Детям нужен отец. Мальчикам нужен отец, да?

– Да, верно! – твердо, по-учительски, проговорила Нонна. Молодец, Аня, садись, пять!

– За ним я буду как за каменной стеной. Все проблемы уйдут, а я ведь так устала от проблем. Ты же знаешь, Нюсь. А я не могу подавить какое-то внутренне противоречие. Я и сама себя считаю идиоткой, потому что тут ведь очевидно – ты права. Надо хватать и бежать. А мне хочется только бежать, причем куда подальше.

– Ну, приехали. Нет, так не пойдет. Давай договоримся, что ты дашь ему время? И себе тоже? Тебе просто нужно привыкнуть к мысли, что в твоей жизни произойдут такие перемены. Мы редко бываем готовы к переменам, понимаешь? Они всегда пугают, но без них жизнь останавливается, без них мы сами себя лишаем того шанса на счастье, которое стучится к нам в дверь.

– Я совсем не уверена, что это такое уж большое счастье – выйти замуж.

– Ну, так не выходи. Просто покатайся по Волге, пообщайся с ним. Необязательно сразу думать о самом страшном! – Нонна рассмеялась и похлопала Анну по плечу. – Дай ему шанс, раз он нравится детям.

– Ты думаешь? – с сомнением покачала головой Анна.

Нонна видела, что подруга рассчитывала на другой ответ, но правда была в том, что, если Анну не подталкивать немного вперед, она так и застрянет в своем болоте, в котором просидела все эти четыре года.

– Знаешь что, приезжайте-ка с ним на следующие выходные к нам на дачу, на шашлыки. А, что скажешь? – предложила Нонна. – Заодно и посмотрим, как этот Олег ведет себя в условиях, приближенных к боевым.

– И как он умеет жарить шашлык, да? – улыбнулась Анна. – И полоть грядки?

– А как же! – рассмеялась Нонна, забирая последний бутерброд из миски. У нее на даче было правило – кто не работает, тот не ест. И никто еще от него не уклонился.

– А девочки могут с нами поехать? – Анна склонила голову и хитро прищурилась.

Нонна напряглась, но вспомнила о том, каково ей было в прошлую пятницу сидеть дома и думать о том, что все счастливы, а она одинока и брошена. Нет уж, хватит.

– Пусть приезжают, чего уж там, – согласилась она.

Анна ковала железо, пока горячо.

– И Олеся тоже?

– Ну, это уж слишком. – Нонна застыла на месте, с невероятным вниманием разглядывая линии на собственных ладонях. – Ты не можешь требовать от меня этого.

– Я ничего не требую. Я только прошу… Нюсь, ведь мы же просто люди. Мы все совершаем ошибки, и не всегда в нашей власти изменить какие-то вещи. Ведь должна же ты это понимать. Не всегда возможно делать то, что идет нам же на пользу. Разве мы идеальны?

– Ты идеальна. Ты никогда бы не стала вредить себе. У тебя всегда хватает мозгов подумать, что для тебя и детей хорошо и что плохо, – возразила Нонна.

Но Анна только улыбнулась грустно и покачала головой:

– Мне, конечно, приятно, что ты так обо мне думаешь, только ты ошибаешься. И в какой-то момент жизни я окажусь такой же глупой, нерациональной дурой, как и Олеська. Знаешь, именно поэтому я и не могу согласиться с этим твоим бойкотом – я чувствую, что это неправильно. Не суди и не судим будешь, понимаешь?

– Я не сужу. Я только не хочу потом снова становиться свидетелем крушения ее надежд. Собирать обломки ее мира – не самое легкое занятие. Но если это так уж важно для тебя… Значит, Воландеморта не извести?

– Нет. Но Олеську мы не бросим, да? И потом, может быть, она еще не сможет к тебе приехать. Ты же помнишь, что у нее там случилось что-то невообразимое. Но ведь не вечно вам ругаться из-за Померан…

– Воландеморта, – поправила ее Нонна. – Черт с вами, приезжайте все. Гулять так гулять!

* * *

– Что, правда, взяли в шоу? Везука! – удивилась Женька, когда Олеська позвонила ей и сообщила радостную новость. – И все потому, что вы подрались? Разве это не странно?

– Странно? – фыркнула Олеська, прикрыв поплотнее дверь на кухню. – Да это просто полный бред. Оказывается, наш Котик – это режиссер – он видел нашу потасовку и то, как нас охрана тащила по лестнице. Он там курил, оказывается. Я его даже не помню, зато мы с Каблуком запомнились ему. Смешно! Господи, я вообще не знаю, зачем и чему я училась в «Щуке», если в конечном итоге птица счастья сидела на костяшках моих пальцев. Сила в правде, брат? Нет, сила в кулаках!

– Ты что, ему тогда по-настоящему морду расквасила? Я думала, так – за волосы оттаскала.

– За волосы я теперь его могу таскать, сколько мне влезет. Тем более что бесить он меня вовсе не перестал. Вчера, к примеру, он вылил мне в сумку целую чашку кофе с молоком. Такое чувство, что у него просто не все дома.

– А ты? Чем ты ему ответила? – усмехнулась Женька, переворачиваясь со спины на живот.

– А я, когда лезла там по стенке, стянула с него штаны. Блин, мне даже начинает нравиться! – расхохоталась Олеся. Забылась, блин, и снова начала шуметь, мешать человеку сосредоточиться на творческом процессе. Человек, между прочим, вернулся два дня назад с таким лицом, что было понятно – камень за пазухой-то припасен. Дайте лишь время, дайте дождаться правильного момента, только повернитесь ко мне спиной…

– Можно не шуметь?! – прокричал возмущенный Померанцев из комнаты. – Никому не интересно, с кого ты там стаскиваешь штаны.

– Лютует? – посочувствовала Женька, которая знала о том, как Померанцев исчез, как его не было почти сутки, как несколько часов подряд Олеся звонила по всем общим знакомым, а потом целую ночь искала его по клубам. Не нашла, кстати. Его видели то тут, то там, но отовсюду он «уже ушел» с какими-то парнями и бутылкой виски. А потом, ближе к следующей ночи, Максим вдруг вернулся сам, на своих, пусть и нетвердых ногах. Он пришел к ней – и это было одновременно и невероятным облегчением (и для Женьки в том числе), но и ужасным огорчением-расстройством, так как пришел он не один, а с тремя «друзьями» и гитарой. Они пили еще сутки в Олесиной квартире, кто-то из них тренькал на гитаре, кто-то бегал за пельменями – и все это так, будто Олеси вообще не было в квартире. Если она пробовала зайти в гостиную и «просто поговорить», Померанцев выгонял ее из комнаты со словами «давай, давай, катись на свое шоу».

– Уже меньше, – поделилась Олеся. – И эти друзья хотя бы отчалили. Господи, как же они намусорили, ты не представляешь. А теперь он мне выговаривает, нормально?

– Для Померанцева?

– Я знаю, знаю. Слушай, а можно я к тебе приду? Посижу у тебя, сценарий нашего шоу покажу? Кстати, мне еще одна продюсерша из другой конторы подогнала работку одну на выходные, представляешь, я буду заменять заболевшую ведущую на одном фестивале. Она сломала ногу, когда выходила из такси. Прикольно, да? Кстати, могу всем нашим бесплатные билетики подогнать, если захотите поехать. Даже для Нонны. Это будет где-то в Калужской области, в лесах-полях. Я буду в сарафане и венке, класс. Музыканты со всего мира, флейты, волынки, мужики в шотландских юбках – красота!

– Тебя Померанцев сейчас вообще убьет, – предупредила Женя.

– Так я зайду? – спросила Олеся в ответ.

Евгения запнулась, повернула голову вправо – туда, где резался в компьютерную игрушку заклятый Анькин брат Ванька, – и нахмурилась.

– Давай не сегодня. Слушай, а фестиваль, ты говоришь, когда?

– А чего это не сегодня? – обиделась Олеся. – Ты что там, не одна? У тебя завелся новый МММ?

– Никаких МММ, но у меня дома бардак, – фыркнула Женька сбрасывая с дивана Ванькину одежду, сваленную кучей. Сам же Ванька оторвался вдруг от своей битвы с гоблинами и внимательно посмотрел на нее. – А ты в курсе, что на следующие выходные мы все приглашены на дачу к Нонне?

– Да, но она же со мной не разговаривает вроде, – пожала плечами Олеся.

Женька коротко поведала ей о том, что буря миновала и шашлыки ждут. Нонна сменила гнев на милость, а раз так…

– Ради твоего собственного блага лучше прибыть на шашлыки, а то это может быть расценено как подстрекательство и игнорирование.

– Но я не могу! Я же сказала, я работаю на фестивале, – развела руками Олеся. – На шикарном, международном, этническом, и у меня есть доступ к халявным билетам.

– Ну, не знаю… – протянула Женька, но Ваня уже «просек», о чем речь, и активно жестикулировал, развернувшись от компьютера. Понять его было не так уж просто, но суть была такая – он хотел халявы и фестиваля, а Олесю здесь и сейчас не хотел.

– Может быть, ты позвонишь Анне, расскажешь ей, а? Фестиваль называется «Лесные встречи», о нем можно и в Интернете прочитать. Вроде и погода хорошая. Там шашлыки и сделаем, – продолжала соблазнять ее Олеся.

Ванька же строил такие страшные рожи и так шипел, что Женька чуть не расхохоталась. Голый, гибкий, красивый, придурочный и вот, на тебе, хочет на какой-то дебильный фестиваль. Он вдруг изогнулся и пнул Женьку легонько в бок. И показал пальцем на себя.

– Слушай, может, тогда и Анькиного брата позвать? – заставила себя выговорить Женя.

Олеся удивилась.

– Ты же его ненавидишь! – воскликнула она и, как и все предыдущие фразы, эту Ванька тоже услышал через громкий динамик аппарата. Он скривился в деланой обиде, но Женька показала ему «фак» и продолжила разговор.

– Да, ненавижу, потому что он придурок. Но… раз билеты халявные. Пусть уж порадуется, болезный, – объяснила Женька, показывая Ване язык.

– Ну, пусть, – согласилась Олеся, поскольку ей в целом было все равно. – Так, еще раз, а почему я сейчас не могу к тебе прийти?

– Потому что мне нужно уходить, – пискнула Женька.

– Куда?

– На встречу. Это по поводу моего отъезда в Питер. Ладно, я тебе потом перезвоню, – и поскорее бросила трубку, пока Олеська не спалила ее окончательно.

Ванька рассмеялся в голос и перепрыгнул к ней на диван.

– Ты бы хоть оделся, что ли? – фыркнула Женька, когда он легким движением притянул ее к себе и принялся стаскивать с нее футболку, чему она сопротивлялась изо всех сил.

– Зачем это еще? Я лучше и тебя раздену. – Он продолжил бороться с ней, сосредоточенный и серьезный до невозможности.

– Этому не бывать. – Женька принялась вырываться и пинаться, но сила и молодость победили – она осталась в одном только лифчике, а Ванька, подлец, рассмеялся пуще прежнего.

– Напомни мне, что ты вообще тут делаешь? – спросила она, разглядывая его удивительно безмятежное, красивое лицо.

– Я тут готовлюсь к пересдаче сессии, – невозмутимо пояснил Ванька. – А ты меня готовишь.

– Тебя подготовишь, пожалуй. – Женька застыла на мгновение, а потом ему позволила склониться над ней. Все это походило на фарс, на какую-то глупую шутку. Она и Ванька? Что за ерунда, как вы могли подумать? Еще в лифте она сказала ему, что все это – результат ненормальной панической атаки, а также ее непомерно гипертрофированной неуверенности в себе. И от неумения вовремя сказать «нет». На следующий день, когда Ванька появился у нее на пороге со словами, что ему негде «приткнуться», она пустила его лишь потому, что ей было грустно, и потому, что он принес шоколадные кексы. Разве кто-то может устоять против этого? Но ночевать его она оставлять не собиралась. Однако ж, на тебе – Ванька торчал у Жени в квартире уже третий день и, кажется, даже не собирался уходить. А она, как ни странно, была этому рада. До чего можно дойти в самоунижении и отсутствии самоуважения.

– А когда ты скажешь подругам, что не едешь ни в какой Питер? – поинтересовался он, сонно играя Жениными волосами, сплетая из них какие-то непонятные косы.

– А когда ты им скажешь, что тебя не допустили до сессии? – парировала Женька.

Рядом с ним она мучительно металась между чувством долга и материнским инстинктом, который требовал немедленно заняться Ванькиным воспитанием, и непонятным, необъяснимым, чисто физическим восторгом от того факта, что у него такие невероятно красивые глаза и плечи и что движения его напоминают движения дикой, сильной пантеры на ночной охоте.

– Так я еду на фестиваль? – перевел он тему. – Я люблю такие фестивали, там обычно полно всяких прикольных чудиков.

– С прикольными чудиками у нас и тут недобора нет, – ухмыльнулась Женька. – К примеру, ты.

– Ой, только не начинай разбирать меня по косточкам, умоляю. А то ты любишь все разобрать на молекулы.

– Ничего я не разбираю. Просто то, что тут происходит – между нами… Наши отношения… – пробормотала она.

Ванька сразу разозлился и, перекатившись к ней ближе, совсем вплотную, приложил свою ладонь к ее губам.

– Не надо. Смотри, не испорти все. Не говори ничего того, что ты обычно говоришь мужчинам. Давай поедем на фестиваль. Я хочу увидеть тебя в сарафане. Я уговорю Аньку, ей все равно давно надо встряхнуться, выбраться куда-нибудь. Сколько можно уже пахать? Пусть все будет классно, согласна?

– Анька не поедет. Она везет к Нонне своего жениха знакомиться, – сказала Женька, наконец, после долгой паузы. Об Олеге она узнала как раз от Нонны, которая горела радостью и оптимизмом. – Наконец-то ее жизнь наладится, она обретет стабильность, опору, надежного человека. Наконец-то проблемы отступят, и можно будет расслабиться и снова зажить спокойно и тихо.

– Стабильность? Опора? – удивленно переспросил Ванька. – Я помню этого Олега – это одна сплошная опора, а также скука смертная. Будет вечно торчать с Анькой дома и читать «Известия» и какой-нибудь РБК, но это же ведь неправильно!

– Неправильно? – удивилась Женька, которая хоть и не видела Олега, но была склонна согласиться с Нонной. Серьезный мужчина, хороший заработок, серебристый джип, дети его одобрили.

– Не знаю. Он же старый и скучный, – замотал головой Ванька. – Анька с ним захиреет. Превратится в клушу! Будет всю жизнь гладить его рубашки и рассуждать о политике и ценах на топливо. О, какой кошмар! Он будет возить ее в Турцию, а потом тоже купит дачу и будет выращивать молодой горошек.

– Слушай, если на то пошло, то это не так уж и плохо, – вытаращилась на него Женя.

– Ты не понимаешь. Она же очень, очень веселая. Ей нужно больше, чем просто муж – ей нужно танцевать, влюбляться, совершать глупости. А так она через пять минут окажется замужем и около каких-нибудь очередных долгов, планов и ремонтов. Как ты не понимаешь, она же ведь совсем другая.

– Такая, как ты? Не много ли легкомысленных шалопаев для одной семьи? И потом, мне кажется, ты неправильно все понимаешь. С чего ты взял, что ты знаешь, что нужно твоей сестре? – возразила Женька. Но Ване все было – что в лоб, что по лбу.

– Анька просто никогда не жила, не успела пожить. Нет, она точно должна поехать на этот фестиваль. Ее надо спасать, – заявил Ванька и потянулся за штанами.

– Да от чего? От чего ее спасать, не понимаю.

– Да от Нонны! И от тебя, – выпалил Ванька и принялся одеваться.

Таким образом, он стал, пожалуй, единственным человеком, чья реакция на появление Олега в жизни Анны в целом совпала с реакцией самой Анны. Брат и сестра, видимо, это не просто так. Ванька не обрадовался Олегу, но и Анна тоже с каждым днем все яснее понимала, что не слишком-то рада перспективе долгой и счастливой жизни с Заступиным. Поэтому, когда Ванька примчался с известием о том, что Олеся для всех них раздобыла билеты на «Лесные встречи», то неожиданно для себя не встретил никакого сопротивления со стороны сестры.

– Конечно, едем! – только и сказала она. – А шашлыки можно и перенести.

– Здорово, – согласился удивленный такой ее сговорчивостью Ваня.

А Анна про себя подумала, что если бы кто-то спросил ее мнения, то шашлыки с Заступиным она может перенести и на год, если не на два. Потому что, если честно, когда она стояла перед могилой Володи и ругалась с ним (а точнее, с куском мрамора), то не того она хотела, не о том просила, не на то жаловалась покойному мужу. Может быть, он ее тогда просто неправильно понял?

И если даже Заступин пять раз окажется самым идеальным мужчиной на свете, Анна все равно осознавала, что в его присутствии ее сердце продолжает биться ровно и в такт. В его присутствии она совершенно ничего не чувствовала. Во всяком случае, ничего того, что происходило с Олесей в присутствии Воландеморта, верно? Нет, это совсем не значило, что Анна хотела бы для себя такого же «счастья». Но ведь так уж получалось, что в целом Олег Заступин был ей совершенно безразличен. И это было очень, очень огорчительно. Нет, ну что, не могла она разве в него влюбиться? Насколько все было бы проще!

Сарафанное радио

Бабушка Ниндзя была против. Ей не нравилась затея ехать в какую-то дикую глушь, да еще с детьми – и зачем? Чтобы под открытым небом слушать каких-то там непонятных музыкантов, понаехавших черте откуда? А вдруг дождь? А вдруг ветер? Знаем мы это наше русское так называемое лето – три дня жары, две недели холодины и дождей. Лучше бы поехали к Нонне, как всегда. Клубничка поспела, смородина. Попаслись бы деточки, а Олежек бы отдохнул…

– Слушай, Полина-то о нем говорит так, будто он уже вам – муж, отец и кормилец! – присвистнул Ванюшка, слушая бесконечное ворчание Анниной свекрови. – А ей он будто бы такой почти родной сын.

– Это-то меня и пугает, – кивнула Анна, упорно настаивая на том, что надо ехать на фестиваль.

– Ну, не знаю. Хоть детей-то оставь. Ну как они там будут жить? Там хоть есть где спать? А комары, мошка?

– Можно подумать, что у Нонны на даче ни комаров, ни мошки нет, – фыркнула Анна.

Но Полина Дмитриевна только дернула плечами и категорически отказалась отпускать детей «в эту глушь». Пришлось, что называется, смириться. Нельзя сказать, что на это ушло много душевных сил. Три дня, фестиваль, подруги, песни, сарафаны? И без детей? Какой кошмар! Конечно, согласна!

Олег Заступин тоже, когда услышал новость, не обрадовался перспективе переться куда-то за сотню километров, чтобы слушать народные напевы Костромы, переливы кельтских флейт и… кого там еще? Африканских племен? Они-то нам зачем, боже!

– Так что, не поедешь? – спросила Анна, втайне надеясь получить отрицательный ответ.

Олег выпрямился, подался вперед, он сидел напротив нее, на диване в гостиной, и посмотрел на нее с затаенным в глубине глаз вопросом. Что-то в ее тоне настораживало его. Она не спрашивала его разрешения или одобрения – она только вежливо интересовалась, присоединится ли он к ним. Это было неправильно, но не мог же он просто взять и запретить ей ехать туда. Еще не время брать все в свои руки. Зимний еще не захвачен, штурм еще только начался.

– Я не знаю, – покачал он головой. Тратить выходной в лесу, без туалетов и горячей воды, не хотелось смертельно. – Я посмотрю, как там у меня что сложится. Может, я подъеду к вам в воскресенье?

– Давай. – Анна пожала плечами и отошла к столу.

Она не расстроилась, не стала его уговаривать, и Олегу Заступину это все понравилось еще меньше. Не такая уж простая была жена у Вовки. А говорят, все красотки-блондинки дурочки. Ну, ничего. Еще не вечер. Олег встал, подошел к Анне, вынул у нее из рук чашку и поставил ее на стол.

– Я постараюсь приехать, – сказал он и обнял Анну.

Он прижал ее к себе и поцеловал в губы – медленно, с нежностью. От нее пахло мятой и пирожками, она так ему нравилась, они были такой красивой парой. Анна ответила на его поцелуй, она положила руку на его плечо и постаралась представить, что этот мужчина, такой высокий, такой сильный, всегда будет рядом с ней. Какой-то бесенок внутри нее завизжал и побежал прятаться в кусты. Что за черт! Ведь даже целуется Олег отлично.

Нонна, естественно, тоже принялась лютовать и возражать, потому что, как она сказала, у нее на это были свои причины.

– Так не пойдет! – закричала она. – Я уже договорилась, чтобы нам привезли пять кило свиной шейки. У меня все уже продумано: кого куда положить, где взять дополнительные уличные стулья, как сделать мятный сироп, чтобы не возиться потом с мохито. Мама уже пишет список продуктов!

– Нюсечка, ну, пожалуйста, ну, поехали с нами! – взмолилась Анна. – Только мы. Баба Ниндзя решила детей дома оставить. Мы же никогда ничего подобного не делали! И потом, мы же без тебя там просто пропадем. Ты же – наш генерал!

– Лучше скажи, что я – ваш шофер. – Нонна строго посмотрела на Анну, но та только улыбалась, подлая, как ни в чем не бывало.

– Не без этого! – легко согласилась она.

Из всех подруг машины были только у Женьки и у Нонны, но у Женьки машинка была маленькая и дорогая, на таких только в дикие леса и ездить (по ее же собственным словам), а кроме того, Женька, кажется, решила машину продать. Все равно, как она сказала, в Питере ей дадут новую, от работы. Так что оставалась лишь Ноннина «десятка», вместительная и, можно сказать, родная.

– А как же Олег? – спросила напоследок Нонна.

– А что Олег? – обиделась Анна. – Такое чувство, что всем вам уже куда важнее, что он думает обо всем, чем то, что думаю я. Не пойму, отчего вы все такие в него влюбленные.

– Не пойму, почему ты не такая в него влюбленная. Такой мужчина! – пробормотала Нонна, но тоже была вынуждена согласиться. Раз уж все едут. Черт дернул Олеську раздобыть эти чертовы билеты. Вечно она все портит.

– Все будет просто здорово, – захлопала в ладоши Анна. – Представляешь, все наши, плюс Ванюшка тоже решил поехать, отдохнуть от сессии и учебы.

– Это он так сказал? Отдохнуть, значит? А когда он уставал? – рассмеялась Нонна.

Возражений не осталось, оставалось только упаковать рюкзаки. И, таким образом, к обеду пятницы вся шайка-лейка собралась в квартире Анны, готовая к подвигам и свершениям. Вся, за исключением Олеси, которая уже с четверга отчалила в сторону фестиваля на автобусах организаторов.

– Олеська-то наша прямо работает, не покладая таланта, – усмехнулась Женька, устраиваясь поудобнее рядом с Ванюшкой. – Буквально прорыв, да?

– Не говори, – согласилась Нонна, показывая тем самым, что и с ней можно разговаривать об Олесе. Миру мир. – А еще это шоу. Когда оно выйдет на голубые экраны?

– Вроде с сентября запускают. Оно не в прямом эфире будет идти, как я поняла, – рассказала Женька.

– А это ее шоу покажут по настоящему телевидению? Я думал, это какой-то кабельный канал снимает. Или вообще радио. О, это бы тогда объясняло, почему они выбрали нашу звездочку! – хмыкнул Ванюшка. – По радио-то ее не видно, а только слышно. Правда, тогда надо было лучше нанимать нашу Женечку, у нее не голос, а музыка, да? Какофония!

– Что? – вспыхнула Женька и ткнула его кулачком в плечо.

– Так, ну-ка перестаньте. Как дети, честное слово. Ванька, веди себя прилично. И вообще, вы с Женькой там не подеретесь за столько-то часов? – строго спросила Анна, с подозрением оглядывая парочку на заднем сиденье. – Обещаете вести себя прилично, или, может, лучше вам пересесть? Пусть Ванька сядет вперед, что ли?

– Нет уж! – возмутилась Нонна, запихивая в багажник два спальника, специально одолженных у соседей ради такого случая. – Я хочу сидеть рядом с нормальным человеком. Если рядом со мной посадить Ваньку, я просто могу не доехать до места. Он сведет меня с ума своими шуточками.

– Это я могу, – согласился Ванька. – А как иначе, если меня посадить рядом с УЧИТЕЛЬНИЦЕЙ! У меня на них аллергия. Ты, кстати, хоть английский-то знаешь? Парле ву франсе?

– Дурак! – фыркнула Нонна, и, таким образом, вопрос размещения пассажиров тоже оказался полностью решенным. Всем оставаться на своих местах, Ваньке рядом с Евгенией. В случае чего – немедленная высадка на обочину, в диких дебрях Подмосковья. После третьего предупреждения, а первые два – уже были израсходованы, вот так-то.

Женька испытывала двойственные чувства в этой связи. С одной стороны, она ужасно боялась, что ее подруги узнают о странных, непристойных и необъяснимых отношениях, возникших между ней и неприличным братом Анны. С другой стороны, то, что он будет рядом несколько часов подряд и что его ладонь периодически будет оказываться на ее коленке, а смешливые Ванькины глаза буду ловить ужас и возбуждение на ее испуганном лице, – все это заставляло ее замирать от странного (и, конечно же, ненормального) восторга.

– Что-то наша Женька какая-то тихая. Ты чего такая, а? – спросила Анна, оборачиваясь в тот самый момент, когда Ванькина ладонь почти добралась до Женькиного бедра.

– Я ничего, – прошептала она. – Просто устала.

– Интересно отчего? – спросил бесстыдник Ваня. Поездка обещала быть насыщенной.

Мероприятие, романтично названное «Лесные встречи», проходило в лесах Калужской области уже третий год – и каждый год со все возрастающим успехом. В последнее время такого рода отдых стал очень популярным, – когда лесной поход, посиделки у костра и пение под гитару можно совместить с чередой концертов, один лучше другого. Фестивали рождались, жили, плодились и переходили один в другой. «Лесные встречи» предлагали вниманию не только концерты разного рода музыкальных групп, специализирующихся на этнической музыке, но и так называемые исторические реконструкции. «Лесные встречи» обещали настоящий старинный бой на палицах, метание огненных шаров, пытки, рыцарский турнир и сходку «стенка на стенку» в конце фестиваля.

– Что-то я не поняла, – нахмурилась Нонна, задумчиво разглядывая программку. – В каком смысле пытки?

– В самом прямом. Будут ловить всех тех, кто приехал без костюмов, в джинсах, и пытать у позорного столба, – пояснил Ванька, вылезая из криво стоящей палатки. Ну, не нашлось у них настоящего специалиста по установке этого чуда жилищного фронта. Как смогли, как смогли. Не дай бог дождь пойдет, а если не пойдет – то все обойдется.

– Вау! – пробормотали девочки, глядя на Ивана в полнейшем изумлении. Он уже переоблачился в длинную разноцветную рубаху чуть ли не до земли. Этническая принадлежность сего облачения была неизвестна, но Ванька сразу преобразился и теперь улыбался, повязывая волосы кожаной ленточкой. – Какой ты!

– Вот только одного не пойму, Иван-царевич или Иван-дурак? – задумчиво потерла подбородок Женька, за что чуть было не схлопотала от него пинок. Но увернулась. Ловкость – сестра неповрежденных конечностей.

– Ну, а ты? Так и будешь царевной Несмеяной? Давай, переодевайся! – потребовал Ванька, бросая Жене рюкзак.

Та в нерешительности стояла и думала. В рюкзаке лежала странная цветастая размахайка, очень похожая на Ванькину, и ходить в ней Женька не собиралась, однако теперь, когда она оглядывалась вокруг себя, она видела – тут, на фестивале, было куда меньше нормально одетых людей.

– Ну, давай, не будь дурой! – подмигнул Ванька.

Женька махнула рукой, схватила рюкзак и полезла в палатку.

– Боже мой, но это же смешно… – пробормотала Нонна, с ужасом думая о том, как она будет смотреться в своих джинсах и толстовке. Кажется, она будет здесь такой одна. – Какие-то они тут все…

– Аутентичные? – усмехнулся Ванька.

Анна вдруг тоже обернулась птицей-лебедем – выбралась из палатки в собственноручно (естественно) сшитом сарафане цвета слоновой кости, с вышивкой на груди.

– Когда успела? – вытаращилась Нонна, не веря своим глазам.

Анна выглядела великолепно. Она заплела две длинные косы и повязала голову кожаным ремешком – таким же, как у Ваньки. – Ты что, знала, что тут нужны наряды?

– Ну, разведка донесла, – улыбнулась Анна, и глаза ее засияли.

Сходство ее с древней норвежской принцессой стало вдруг невообразимым. И все вокруг – и место, и люди, и ясное голубое небо, и странные непонятные звуки музыки, какой Нонна никогда раньше не слышала, – все это было таким же невообразимым, как и Аннин наряд. Люди менялись на глазах, будто их заколдовали, и из менеджеров среднего звена, из торговых агентов, страховщиков и агентов по рекламе получались Ильи-Муромцы, друидские старцы, волхвы и лесные царевны. На Анну оборачивались, Анну фотографировали. Впрочем, здесь оборачивались на всех.

– Ну что, идем? – спросила Женька, чувствуя себя полной идиоткой в этом «аутентичном» наряде, но чем дальше в глубь фестивального поля они продвигались, тем меньше становилось это чувство. Здесь все были такими.

Они устремились в глубь странной, разношерстной толпы людей в самых непредсказуемых нарядах. Тут невозмутимо расхаживали мужчины в кольчугах и старинных кожаных сапогах, женщины в длинных холщовых платьях, подпоясанные кожаными ремнями ручной работы. Высокий статный красавец в льняной рубахе а-ля рус живописно ваял глиняный горшок. Неподалеку от него пара мужичков в кафтанах ковала что-то из куска железа. Кругом бродили люди в индийских сари, странных шароварах, кушаках, сарафанах и рубищах на любой вкус.

– Что я говорил тебе о чудиках! – радостно прошептал Ванюшка Женьке на ухо.

* * *

События, которое последовало дальше, никто, конечно, не ожидал. Как такое предугадаешь! С другой стороны, ожидать его как раз следовало – звезды давно выстраивались в нужную цепочку, ромашки поднимались из земли и распускали свои лепестки только для того, чтобы на них гадать – «любит – не любит». Погода тоже не подкачала. Несмотря на все опасения Нонны, солнце честно светило, тучи если и плыли по небу, то в какую-то другую точку назначения – они пролились потом дождем над городом Малоярославцем, немного подмочили Бородинское поле, но «Лесные встречи» стояли сухие – их дожди не задели. Звуки балалаек и барабанов заполняли вечерний эфир, и вся гоп-компания переходила от сцены к сцене, заражаясь весельем. Это было неизбежно. Именно поэтому так тянуло людей сюда, именно поэтому менеджеры скидывали свои деловые костюмы и принимались ходить босиком по траве. В таких местах забываешь о том, кто ты и что ты, в таких местах есть шанс снова встретиться с настоящим собой. Хотя бы на пять минут.

– Вы Анну не видели? – спросила Нонна у Ваньки и Жени, упоенно отплясывающих около большущей колонки, из которой лились звуки нежной украинской песни.

– Что? – крикнула Женя, задыхаясь от сумасшедшей пляски.

Нонна покачала головой в недоумении. Анна исчезла ближе к вечеру, где-то между выступлением украинских и молдавских музыкантов. Потеряться на фестивале было совсем несложно – мобильники тут почти не работали, а у кого они еще сохраняли сигнал, те плевать на них хотели. Все забывали про этот маленький якорь цивилизации, улетая в тонкие миры и становясь частью природы. Сцен на празднике было четыре штуки – каждая в разном конце поля. Пока от одной сцены допрешься до другой, все ноги стоптать можно. Нонна пару раз ходила из конца в конец вместе с Анной. В первый раз они пошли, чтобы встретиться с Олесей, которая работала на поле с реконструкциями.

– Вы должны помириться! – настояла Анна, и возразить ей Нонна отчего-то не решилась. Такова была сила ее невероятного образа.

Тут, под звездами и летящими огнями китайских фонариков, Анна стала вдруг неподдельной королевой. Она повелела Нонне идти за ней, и та пошла – подчиняясь безропотно. Спасибо, что сдержала порыв встать на одно колено и приложиться к царственной руке. Примирение между Олесей и Нонной состоялось, хотя и выглядело со стороны скорее нелепо. Олеся по роду исполняемых должностных обязанностей была облачена в пурпурное бархатное платье с парой нижних юбок и невообразимым круглым кружевным воротником на проволоке, а волосы ее были убраны под шляпу-чепец времен Медичи. И ее объятия с полной женщиной в джинсах смотрелись странно.

– Я так скучала! – пробормотала Олеся. – Мне надо сейчас бежать. Сейчас начнется посвящение в рыцари!

– Ты хоть понимаешь, как это смешно звучит! – рассмеялась Нонна и поцеловала Олесю в щечку. Она даже чуть было не спросила у нее, как там поживает Померанцев, но вовремя удержалась, Анна еще раньше предупредила, что ничего хорошего она не услышит. Померанцев писал книгу. В остальном – все как обычно, реки слез.

– Ты можешь не сдержаться, и вы снова поругаетесь. Давай вы не будете о нем говорить совсем! – попросила Анна Нонну. И они отправились к восточной сцене, где какие-то прекрасные девушки били в огромные барабаны. Вечер потихоньку опускался на поле с пляшущими людьми, и на третий раз Нонна не нашла в себе сил последовать за подругой. Свежий воздух, громкая музыка, умопомрачительный запах свежеиспеченного хлеба… Нонна присела на минуточку, а потом – Анна потерялась. Правда, никто ее особенно и не искал. Ванька потребовал, чтобы его сестру оставили в покое, раз уж ей вздумалось затеряться. И постоянно терялся сам. Олеська работала и немножко выпивала с коллегами, особенно с парочкой рыцарей, у которых под доспехами была запрятана большая бутылка коньяка. Женька вообще вдруг стала странной и неадекватной, постоянно куда-то исчезала. А когда возвращалась, то смотрела на всех бешеными, сияющими глазами, а губы ее были такими красными, что можно было подумать, что она целовалась без остановки. На вопросы же не отвечала. Анна как сквозь землю провалилась. И найти ее они не смогли до самого утра – никто.

– А вдруг с ней что-то случилось! – волновалась Нонна.

И надо отметить, что она, как это часто случалось, была совершенно права. Кое-что случилось, а именно – случилось то, чего Анна так хотела и так боялась, – она встретила того, рядом с кем ее сердце забилось с новой силой. Время остановилось, и все утратило смысл.

Ненормальные

Северная сцена была самой маленькой из четырех сцен, что, в общем-то, было символично – на севере все всегда меньше, даже растения. Помост сцены был развернут таким образом, чтобы звук не смешивался с потоками от других сцен, а шел в другую сторону, к небольшому озерцу. Людей на северной сцене было не так много, как на южной, где предполагалось, что будут выступать звезды. И куда, по слухам, собирался приехать даже старик Гребенщиков. К северной сцене вели две узкие тропинки, окруженные с двух сторон торговыми палатками – из-за них, собственно, Анна и попала туда, на северную сцену. Гомон торговцев привлек ее, и она мало-помалу втянулась в бурлящий поток людей, перетекающих от одной палатки с сувенирами к другой. Тут было все, от чего Анна не могла оторвать глаз. Мастера съехались со всей страны, чтобы показать плетеные браслеты, кожаные сумки, украшения из полудрагоценных камней и поделки из дерева и стекла. Некоторые были обычными, такими же точно, какие можно увидеть на Арбате или в торговых залах московских выставок. Но были и такие, над которыми Анна зависала подолгу и которые считала уникальными.

– Господи, как вы это делаете? – Она в изумлении подносила руку к фигуркам животных из цветного стекла, таким миниатюрным и таким подробным, что это сочетание казалось решительно невозможным.

– А как вы это делаете? – спрашивали торговцы, глядя на ее длинный расшитый сарафан. – Вы нимфа?

– Сегодня – да, – улыбалась она.

Разговоры и обмен опытом, смех, телефоны, записанные шариковой ручкой прямо на ладонях, и обещание обязательно потом позвонить, уже из реального мира. Для людей по ту сторону палатки эти выходные были не только и не столько отдыхом, сколько бизнесом. А бизнес есть бизнес, ничего личного. Позвоните нам или пишите на сайт.

Анна даже не прислушивалась к тому, что происходило на северной сцене. Кто-то отыграл, и стало тише, и Анну это только порадовало. Анна никогда не была особенно большой музыкальной фанаткой. Для нее музыка была и оставалась больше фоном, чем смыслом жизни, как для многих других. Она мирно бродила между палаток, наслаждаясь коротким перерывом, когда первые звуки незнакомых инструментов затруднили разговор. Играли сначала тихо и нетвердо – настраивались, а потом взялись за дело. Кто-то ударил по струнам банджо, запел рожок. Все громче и громче, да с криком, с гиканьем – музыка была не нашей. Скрипки, флейты, какие-то духовые, но без барабанов. Зато скрипок слышалось несколько. Сочный, густой женский голос полился поверх скрипичных переборов – пели на английском, кажется.

– Ну, покатили! – прокричала Анне девушка, торгующая расписанными вручную шелковыми платками-батиками. – У нас тут колонки бьют прямо в ряды, ни черта не слышно.

– А кто играет? – спросила Анна, прислушиваясь к красивым переливам. Музыка была веселая, заводная, под нее так и хотелось плясать.

– Кто ж его знает. А, погодите. У меня есть программа. – И девушка нырнула под прилавок, извлекла оттуда свернутый вчетверо зеленый листок. Выяснилось, что играет какая-то ирландская фолк-группа с нечитаемым названием, длинным, начинавшимся на букву «Ф».

– Пойду гляну, – крикнула ей Анна, ибо платки ей не слишком-то понравились, а разговаривать в таком шуме было затруднительно.

Вот так она и оказалась на маленькой площадке перед сценой, на которой группа иностранных туристов зажигала под аккомпанемент теплого, наполненного мягким светом вечера. Пела девушка, она же играла на банджо. Два скрипача старательно «напиливали» на скрипках, один – пожилой дядька с лысиной – сохранял подобие серьезности. Другой – с пузиком и в клетчатой юбке – изо всех сил строил рожи и подмигивал залу. Толпа хохотала и приплясывала. Рядом с солисткой, высокий, в джинсах и простой рубахе, с акустической гитарой в руках, стоял невыносимо рыжий, погруженный в себя музыкант, самозабвенно выводящий мелодию своими длинными, невероятно подвижными и гибкими пальцами.

– Вот жгут! – крикнула девчонка, стоявшая рядом с Анной, и сразу пустилась в пляс.

Именно под такую музыку выплясывала Кейт Уинслет в кают-компании фальшивого «Титаника» на ирландской вечеринке. Музыка была бесподобной. Анна притопывала ножкой и улыбалась. Музыка стихла, песня подошла к концу, и солистка, улыбаясь и немножко тяжело дыша, принялась здороваться с публикой и рассказывать что-то на иностранном языке. Ее мало кто понимал, но это было совершенно неважно – все чувствовали друг друга и без слов. А рыжий музыкант, отыграв, опустил гитару и поднял взгляд на толпу. Растерянная улыбка блуждала на его странном, совершенно не нашем, чужом лице, хоть и не лишенном своеобразной приятности, но все же до невозможности необычном. Он посмотрел перед собой, и тут, в этот самый момент, его глаза встретились вдруг с глазами Анны, – она стояла в трех метрах от него с такой же точно растерянной и небрежной улыбкой, с растрепавшимися по плечам косами, с сияющими серыми глазами. И в ту же секунду он пропал. А гитара упала на сцену, потому что его руки перестали ее держать. Слабак!

Конечно, в этом не было ничего странного – Анна в течение всего дня привлекала к себе восторженные взгляды самых разных людей. И то, что даже рыжий ирландский музыкант застыл, как парализованный, забыв, что нужно шевелиться, играть следующую песенку, приплясывать в такт, – ничего особенного в этом не было. Но ведь и Анна вдруг, в ту самую минуту, как ее серые глаза встретились со светло-зелеными перепуганными глазами ирландца, почувствовала, как сердце ее замерло на месте, а потом полетело вскачь.

– Эй, парень! Играй! – закричала девчонка, глядя на то, как солистка с удивлением несколько раз окликнула застывшего на месте музыканта.

На лице рыжего промелькнула паника. Он испугался, что она уйдет – девушка из первого ряда, сумасшедше красивая фея в длинном сарафане, красивее и прекраснее которой он в жизни не видел. Но гитару уже подняли и сунули ему в руки, а солистка запела снова – сама, одна, без музыкального сопровождения, и ее густой, красивый голос заполнил всю площадь. Анна и музыкант смотрели друг на друга, не отрываясь. Музыкант сбивался, забывал ноты. Анна краснела и бледнела попеременно. Оба они буквально не знали, что делать дальше.

Оставалось одно – решиться на что-то сумасшедшее, и рыжий музыкант подошел к своей солистке, прошептал ей что-то на ухо. Солистка сначала посмотрела на гитариста как на сумасшедшего. И не только посмотрела, но и покрутила пальцем у виска. И расхохоталась, но гитарист проявил упорство, и тогда солистка проговорила несколько фраз в микрофон. Толпа не поняла ни слова, и солистка подозвала к себе ведущего, который перевел ее слова.

– Наша прекрасная Арин говорит, что… – ведущий тоже вытаращился сначала на солистку, прекрасную Арин, а потом и на рыжего гитариста, – она говорит, что ее гитарист, который, между прочим, самый прекрасный гитарист и волынщик во всей Ирландии… да? Правильно?..

– Yes! – подтвердила прекрасная Арин.

– В общем, он влюбился без памяти в девушку, которая прямо сейчас стоит тут, среди вас. Он говорит, что если она согласится станцевать с ним, то сделает его самым счастливым мужчиной на свете! – Ведущий рассмеялся и немного нервно огляделся. – Осталось только позвать эту девушку к нам. Что? Ах, нет! Он сам спустится к ней. Нет, ну разве эти ирландцы нормальные? Ни в коем случае!

– All right! – вмешалась прекрасная Арин, подавая знаки музыкантам.

Рыжий гитарист положил гитару, кивнул кому-то позади сцены и спрыгнул вниз под всеобщие крики и смех. Анна вдруг испугалась, потом попыталась убедить себя, что речь идет вовсе не о ней, но гитарист уже шел ей навстречу и с улыбкой протягивал руку. Толпа расступилась, пропуская Анну, и вновь зазвучала музыка.

– Он что, влюбился в меня? – расхохоталась девчонка, стоявшая рядом, но ирландец уже замер напротив Анны.

Анна почувствовала, что ей не хватает воздуха, и тот факт, что все смотрели на них, никак не облегчал ей жизнь. Как это говорят? Вся жизнь промелькнула у нее перед глазами. Только одно даже не потревожило ее сознания – это воспоминание об Олеге Заступине. Через секунду Анна и рыжий музыкант уже кружились в неуклюжем, смешном танце, но их глаза, не отрываясь, смотрели друг на друга и были серьезными. Время застыло, музыка отошла куда-то на второй план, и люди вокруг отступили далеко-далеко, и остались только его руки на ее талии и его глаза, прикованные к ней с такой страстью, словно его жизнь зависела от того, будет она рядом с ним или исчезнет.

– Вот это по-нашему! – крикнул кто-то, а люди из толпы предположили, что ирландец-то пьян. Или, возможно, казачок-то засланный.

– Да все это спланировано заранее! – бросил кто-то, и люди потихоньку возвратились к своим делам.

Кто-то курил кальян, кто-то пил пиво из высоких пластиковых стаканов, кто-то снова стал танцевать. А потом музыка кончилась, и музыканту, конечно же, нужно было уходить, возвращаться на сцену. Они остановились сразу, как стихли звуки скрипки, музыкант с отчаянием посмотрел Анне в глаза и пробормотал:

– Be here. Don’t go anywhere!

– Что? Я не понимаю! – замотала головой Анна.

Он беспомощно огляделся, потом взял ее за руку, подвел еще ближе к сцене и показал, как мог, что она должна стоять здесь. Потом сложил руки, как в молитве.

– Please! – это она уже поняла.

– Я никуда не уйду, я буду здесь, – кивнула Анна ему, и тогда он удовлетворенно кивнул и взобрался на сцену, уцепившись за руку, которую ему подал скрипач в юбке. С того места, где он оставил Анну, ей было видно куда больше этой юбки (а также того, что под ней), чем ей бы хотелось бы. Но гитарист так и продолжал смотреть на нее, не отрываясь. По возможности, конечно, по возможности. Так что Анна не решилась отойти с того места, на котором он ее оставил. Выступление длилось еще сорок минут – и все сорок минут она стояла на месте, совершенно потеряв чувство времени и реальности. Да это все и было нереальным – вся эта история. Как раз в тему фестиваля!

* * *

Анна вернулась в палаточный городок только к утру, да и то ненадолго, всего на минуточку, чтобы разбудить спавшую сном праведницы Нонну и увести с собой к кемпингам, где размещались артисты. Нонна проснулась не сразу, а когда проснулась, счастливее от этого не стала. Ночью Нонна, надо сказать, довольно долго и мучительно засыпала под дикие крики людей, под гитарные рулады самодельных звезд, устроивших свой фестиваль прямо в палаточном городке. В один момент, когда Нонне почти удалось уснуть, на их палатку кто-то упал, причем в прямом смысле этого слова – оступился на своем ненадежном пути и рухнул на уже спящую Нонну, чем напугал ее до полуобморока.

Нонне не нравилось на фестивале – слишком шумно, слишком непредсказуемо. Люди вокруг вели себя странно и ненормально, и хотя пьяных было совсем немного – больше счастливых, улыбающихся и пляшущих, как в какие-то дикие века на площадях, – Нонна не чувствовала себя в безопасности. К тому же все «наши» куда-то расползлись, как тараканы. Женька и Ванька, даром что вроде как ненавидели друг друга, а носились между сценами и уже обросли миллионом каких-то новых знакомых.

– Идем с нами! Там около восточной сцены будет огненное шоу! – звали они Нонну, когда уже совсем стемнело и ни один нормальный человек не захотел бы ничего другого, кроме как спать. Нонна отказалась и, матерясь, с трудом добралась до лагеря и отыскала их косенькую палатку. Хорошо еще, ночь была теплая и не было дождя, а то все это превратилось бы в настоящий кошмар. Но и так…

Анна появилась чуть ли не в пять утра, она принялась трясти Нонну за плечи, требуя немедленно пойти с ней неведомо куда. Нонна ответила, что идти она готова только в одно место – в машину, а из нее сразу домой, однако на это Анна, лицо которой сияло и искрилось от какого-то нездорового возбуждения, ответила очень странно:

– Он ждет, так что давай, просыпайся. Он, кажется, боится, что я сбегу.

Анна почему-то рассмеялась. Понять то, что она говорила и кто этот Он, Нонна так и не смогла – Анна не отвечала на вопросы. Пришлось вставать. Нонна выползла из палатки, чувствуя себя так, словно по ней проехались стройные ряды какой-нибудь танковой дивизии. Поле тихо посапывало, укрытое одеялом из туманной дымки. Кое-где еще играла какая-то тихая музыка (вот неуемные), но в остальном человеческое движение приостановилось – люди спали, а солнце уже всходило и становилось теплей. Нонна сонно жмурилась и потягивалась, а Анна все тянула ее куда-то, дрожа от нетерпения.

– Где ты была вчера? Мы тебя обыскались! То есть я тебя обыскалась. Твоему собственному брату, между прочим, на тебя совершенно наплевать, он заявил, что если бы тебе было плохо – ты бы сама пришла. А раз тебя нет – значит, тебе хорошо.

– Он меня неплохо знает, – усмехнулась растрепанная и какая-то… м-м-м… лесная Анна. – Ладно, Нюся, пошли уже. А то он придет сюда!

– Да кто он? – Нонна огляделась и увидела, что неподалеку от них, там, где кончалась их линия палаточного городка, прикорнув около русской березки, стоит кто-то незнакомый и подозрительный. Стоит и смотрит в их сторону.

– Сейчас ты сама его увидишь, только не набрасывайся на него, как ты обычно набрасываешься на людей. Я просто его не могу понять. А нам надо как-то договориться. Ему, кажется, надо уезжать, если только я правильно поняла то, что он мне объясняет. Я тебе могу официально заявить, Нюсь, что язык жестов – не мой конек. И, если я опять-таки догадалась верно, он хочет, чтобы я тоже поехала с ним – но непонятно куда. И во-вторых, есть еще много неясного. Говорит он много, но для меня это все каша. Ничего не понимаю.

– Я тоже. И знаешь, чего я не понимаю совершенно? – воскликнула Нонна. – Что ты вообще несешь!

– Я говорю вот о нем! – сказала Анна и ткнула пальцем в длиннющего парня с усталыми глазами и с выражением неизбывной тревоги на лице, будто он был собакой-потеряшкой. Но едва только Анна снова появилась на горизонте, сияющая улыбка озарила лицо незнакомца.

– А он кто такой? – вытаращилась Нонна.

Парень тоже с некоторой опаской посмотрел на нее. На вид ему было не больше тридцати лет, высокий, широкоплечий, с большими руками, которые, казалось, он не знал, куда деть. Симпатичный или, вернее, притягательный – ведь мужчинам для того, чтобы нравиться женщинам, вовсе не надо обладать правильными чертами. В общем, он был весьма своеобразным. Хотя и смотрелся эдаким мужланом в поношенной размахайке, из-под которой была видна его голая грудь, на которой виднелся какой-то кожаный шнурок с янтарным амулетом.

Парень не сводил острого взгляда своих пронзительных зеленых глаз с Анны. Нонна в ужасе обернулась к ней:

– Да кто ОН вообще такой? Где ты его откопала?

– На северной сцене, – пояснила Анна, отвечая мужлану таким же страстным взглядом. – Кажется, его зовут… – Тут Анна несколько замешкалась и потом с трудом проговорила: – Матгемейн. Это такое имя. И это единственное, что я поняла более-менее ясно. А еще он периодически говорит что-то типа «Да, блин!», но я не думаю, что это именно то, что я услышала. Потому что он вообще не знает ни слова по-русски, а это «Да, блин!» говорит прекрасно, вообще без акцента, – в этом месте Анна вдруг лучезарно улыбнулась и помахала парню рукой.

– Значит, Мат… Как там его? Шах и мат! Ты что, всю ночь пила? Ты ведешь себя совсем странно, – зашипела Нонна, вовсе не желая приближаться к рыжему парню. – Или вообще вы набрались чего-то похуже, чем спиртное? Вы чем всю ночь занимались, а? Говорила я, все эти фестивали – зло.

– Мы целую ночь целовались, слушали музыку и плясали. А ты ведешь себя, как училка! – заявила Анна с совершенно бессовестным видом.

Тут Матгемейн (или как там его, беса) оторвался от березки и приблизился к ним. И Нонна с ужасом поняла, для чего она понадобилась Анне в пять утра посреди этого дикого поля. Она должна была выступить переводчицей.

– Я не буду ничего переводить! – возмутилась она. – Я вообще этого не одобряю.

– Нюсечка, ну, пожалуйста! У них должен был быть переводчик в группе, но он напился еще до конца их концерта, так что… А все жесты мы уже исчерпали, поверь. – Анна сложила руки перед собой и склонила голову. – Ну, будь другом! Разве это не судьба, что ты знаешь английский язык?

– Hello! – пробормотал парень, выжидательно глядя на Нонну.

– Hello, – проговорила она в ответ, понимая, что теперь уже не отвертеться.

Судьба? Скорее карма, которая настигла Нонну, хотя та сделала все, чтобы этого никогда не случилось.

Ни в одном страшном сне Нонне не виделась такая ее судьба. Она ненавидела педагогику, ненавидела чужих детей и ненавидела иностранные языки. Хвала небесам, что для того, чтобы учить деток в школе, знать его было, собственно, необязательно. Потому что учат все-таки не языку, учат тому, что РОНО решило перелить в непокорные детские головки. Учебники по английскому языку год от года были все путаней, требования повышались, создавались какие-то новые методики. Но результат был один – дети могли выучиться с горем пополам читать буквы. Дети могли заучить наизусть пару стишков и развеселый текст про «Лондон, столицу Британии». Никто ни от кого не ждал, чтобы дети по-настоящему заговорили на этом языке. Поэтому теперь, когда на нее с надеждой смотрели две пары глаз, Нонна почувствовала себя крайне неловко. Она не поняла ни слова из того, что ей сказал этот Матгемейн (если это действительно его имя). И, да, она тоже отдаленно уловила в его пламенной и жутко быстрой речи до боли знакомые слова «Да, блин!».

– Стоп! Плиз! Слоули! – взмолилась Нонна где-то после трех минут пулеметного артобстрела английской лексикой. Она была уже изранена в кровь и злилась на Анну за то, что та поставила ее в такую неудобную ситуацию. Анна же только улыбалась и с надеждой смотрела на подругу. Вот кто ей мешал в школе самой учить языки? А этот парень – замолчал и уставился на Нонну как баран на новые ворота.

– Do you speak English? Can you translate for us?[1] – спросил он медленно, как и просила Нонна.

Понял, слава богу. Нонна выдохнула. Ну, за что ей такое?

– Я могу, – сказала она на том английском, который преподавала в школе. По лицу собеседника она догадалась, что акцент у нее не слишком-то удовлетворительный. А, и плевать. Понаедут тут, а ты и чувствуй себя неловко.

– Can you tell Anna that I need to have her phone number? We’re going to play in Moscow tonight so I need to take off soon…[2]

– Стоп, стоп, стоп! – крикнула Нонна. – Опять он зачастил. Так, Ань, он, кажется, хочет, чтобы ты дала ему свой номер телефона.

– О, скажи, что, конечно, дам. И адрес тоже. Только мне не на чем написать, – обрадовалась Анна.

– Сказать, что ты дашь? Конечно? И адрес? Может, и денег ему подгонишь тоже? А то музыканты, они всегда ходят с пустыми карманами, – сощурилась Нонна. – Ты не в своем уме? Зачем тебе этот рыжий хмырь? Ты вообще, что ли, забыла о Заступине?

– Ты еще ему переведи это! – воскликнула Анна и побледнела. – Господи, а тебе-то какое дело? Да ты мне вообще подруга или что? Даже если я сошла с ума – какая разница! Или ты мне объявишь бойкот, если я тебе скажу, что мне плевать на Заступина? Да, плевать!

– Плевать, значит? – окончательно обозлилась Нонна и, видимо, от злости вспомнила еще ряд интересных английских глаголов. В частности, она спросила, в курсе ли мужчина, что у девушки, чей телефон он хочет заполучить, имеется трое маленьких детей.

Матгемейн (а это действительно оказалось его имя – Матгемейн Макконели) нахмурился и оглянулся на Анну.

– Что ты ему сказала? Что ты ему ляпнула, а? – побледнела Анна.

– Ничего того, что не соответствовало бы действительности, – вздохнула Нонна. – Просто спросила, знает ли он о том, что у тебя дети.

– Зачем? – прикусила губу Анна. – Нет, но кто тебя просил?

– Do you have a husband too? – подал голос Матгемейн, и взгляд его стал серьезен.

Каким-то образом Анна поняла, о чем он спросил.

– Нет! Мужа у меня нет, он погиб. – И, повернувшись к Нонне, она ткнула ее в бок. – Давай, переводи, раз уж взялась. Скажи ему, что я – вдова.

– She is a widow, – грустно пробормотала Нонна.

Матгемейн долго молчал, а потом подошел к Анне и взял ее за руку и залепетал что-то на своем басурманском. Слишком быстро, не понять. Нонна устало опустилась на лежащее на земле бревно. Что-то происходило с ней, что-то было не так. Чего она, действительно, лезет?

– Мы можем обойтись без тебя. – Анна прикусила губу и огляделась.

Нонна вдруг поняла, что она сейчас уйдет и тогда, возможно, уже нельзя будет просто прийти и сказать «прости». Что-то странное было в том, как этот парень вцепился в Анну. Но еще странней было то, что сама Анна не сводила с него глаз.

– Не надо, останьтесь. Я сделаю, что смогу. Я переведу. Только он говорит с таким необычным акцентом. Я учила классический английский, поэтому не могу его понять. – Нонна глубоко вздохнула и потерла виски.

– Ты сама-то в порядке? – вдруг обеспокоилась Анна. – Ты что-то какая-то бледная.

– Не знаю. Голова что-то кружится. Наверное, не выспалась, – пробормотала Нонна, делая глубокий вдох. – О’кей, давай я спрошу его, что это за блин, о котором он говорит, да?

– О, да! – обрадовалась Анна.

Они уселись на бревне и принялись выяснять диспозицию. «Да, блин!» оказался вовсе не изящным русским ругательством, которым Матгемейн хотел блеснуть перед понравившейся девушкой (а Анна, признаться, рассматривала даже такой вариант). Оказалось, что рыжий музыкант Матгемейн пытался объяснить Анне, что после нескольких концертов в каких-то московских клубах их группа собирается улетать обратно домой, в Дублин, который в его варианте произношения как раз и звучал, как «Да, блин!».

– Город. Это был город! – фыркнула Нонна. – Черт, как все сложно.

– Он уезжает? – спросила Анна, и Нонна с беспокойством повернулась к ней. – Сегодня?

– Конечно, он уезжает. Он же иностранец, музыкант. Он же приехал сюда просто играть на этом фестивале, как я понимаю. На чем он, кстати, играет?

– Он играет на всем, что под руку попадет. На гитаре, на волынке, на барабанах, на губной гармошке. Он мне показывал даже, как он играет на какой-то флейте. Наверное, сможет сыграть даже на китовом усе, если больше будет не на чем.

– Круто, – кивнула Нонна. – Ты только мне объясни, чего ты ждала от него? Неужели ты ждала чего-то другого?

– Ничего я не ждала, – покачала головой Анна. – Я просто надеялась, что он побудет здесь подольше. Что у нас будет время.

– У нас? – вытаращилась Нонна. – У каких «нас»?

– Ты права, – согласилась Анна. – Никаких «нас». Значит, он уезжает? Когда?

– После обеда. Он ничего не может поделать, у них заказан автобус, – перевела Нонна. – Если я поняла его правильно. Концерты и потом даблин. В смысле, Дублин.

– I’ll be back soon. I’ll call you, – добавил Матгемейн.

Анна поняла его и сама, не потребовалось перевода. Чего еще может сказать мужчина в такой ситуации? Только то, что он «скоро-прескоро» вернется и обязательно позвонит. Ага, из Дублина. Она улыбнулась, кивнула и попросила Нонну сказать ему, что это был классный вечер и ночь. Что она отлично повеселилась.

– Это звучит как-то неприлично! – поморщилась Нонна. – Я не знаю, можно ли такое переводить.

– Переводи-переводи, – кивнула Анна. – А то я попрошу тебя сказать, что он классно целуется.

– Нет уж! Ни за что. Что он о тебе подумает?

– Пусть думает, что хочет. Какая разница? – Анна встала с бревна, подала руку Матгемейну и бросила напоследок Нонне, пожав плечами: – Какое это имеет значение, что он подумает? Все равно все это – несерьезно. Так, сумасшествие. Просто зачарованные, да?

– Что-то вроде того! – усмехнулась Нонна, а Анна помахала ей на прощание и ушла по дорожке в сторону кемпинга артистов. Матгемейн вцепился в ее руку так, словно это был его единственный шанс не потеряться в этом диком русском лесу.

Нонна проводила их взглядом и покачала головой. Ничего хорошего от таких встреч не происходит, ничего хорошего. Интересно все-таки, а где бродят Ванька и Женька? Они так и не вернулись в палатку, даже к утру, Нонна лежала там совершенно одна. Безобразие! Однако время было еще совсем раннее, и Нонна решила не упускать возможность еще немного поспать, пока на палатку опять не начнут падать люди.

Ничего серьезного

Женя не знала, что и думать, а поэтому старалась не думать вообще. На фестивале это можно было отлично устроить – тут было так много всего, что на обдумывание разных мыслей не хватало времени. И все как-то одновременно сошли с ума, что было очень даже удачно. Олеська или вела свои рыцарские турниры, или ругалась по телефону с Померанцевым, который требовал ее немедленного возвращения домой – просто так, чтобы ее позлить, наверное. В оставшееся время Олеся набиралась со своими коллегами в рыцарских доспехах. Женька успела там тоже изрядно надраться какой-то самогонки, а потом и протрезветь, и надраться снова. Олеська сидела в своем смешном бархатном платье, поправляла чепец и клялась, что разберется с Померанцевым. А один из рыцарей склонял ее к совершению измены в профилактических целях.

– Он так тебя будет больше ценить, – заверял Олесю рыцарь, но она только пьяно размахивала руками и объясняла, что и рада бы, только Померанцев ее околдовал, приворожил. Возможно, даже, черной магией. И ни к кому другому она теперь даже прикоснуться не может.

– А тебе и не придется! – «утешал» ее рыцарь. – Ты только дай добро. Махни платком – а остальное я сделаю сам.

– Иди в баню! – отмахивалась Олеська.

Анна вообще исчезла. По слухам, ее видели отплясывающей где-то в районе северной сцены. Говорили, будто ее даже засняли на камеру для какого-то кабельного канала и что там вообще была какая-то история. В историю не верили до тех пор, пока не выяснилось, что Анна исчезла – уехала, побросав все вещи, прямо в чем была, в расшитом сарафане и с косами. Совсем одурела, как сказала Нонна.

– Куда она уехала? – удивлялась Женька. – Фестиваль же еще завтра будет идти.

– Она уехала с какими-то ирландцами в Москву. Их автобус ушел в обед, – выпалила пробегавшая мимо Нонна, яростно поедая на ходу огромный пирог с мясом, уже третий за последний час. От злости?

– Ничего не понимаю! Ирландцы? – развела руками Женька.

– Можешь себе представить человека по имени Матгемейн? Я даже выговорить не могу! – возмутилась Нонна, размахивая руками и пирогом. – Матгемейн. Язык сломаешь. И это она называет – ничего серьезного. Да, блин?

Да, блин! Все сошли с ума, и Женька – тоже. Два дня они с Ванькой не расставались, причем в буквальном смысле этого слова. Они ходили по полю, держась за руки, и целовались без остановки. И это притом, что он так и не перестал дразниться и постоянно шутить так, что хотелось пнуть его побольнее. Впрочем, так же точно хотелось прикоснуться к его лицу ладонями и взлохматить его повязанные лентой волосы.

Они были такими разными, что это ошеломляло Женю, как и тот факт, что ей было очень хорошо с ним.

– Но это же мы несерьезно, да? – волновалась она, и Ваня кивал, успокаивал ее, затаскивая на очередной сеновал.

– Конечно, несерьезно. У меня просто низкие стандарты – вот я с тобой и связался, – заверял ее он, после чего Женька снова принималась пинаться, а он – хохотать. А потом они поругались. Все из-за Нонны – угораздил черт ее бегать по полю и искать разбежавшихся подруг. Да, Нонна, конечно, не сходила с ума. Ни по кому. Дома это не так бросалось в глаза, но на людях становилось просто очевидным, насколько Нонна трезвомыслящая особа. До оскомины.

Это случилось, когда Женька и Ваня стояли рядом с южной сценой. Шел концерт, и какие-то парни в славянских костюмах лихо перемешивали рок и йодль. Эдакий рок-н-йодль смотрелся очень забавно, но Женьке и Ивану было, конечно, не до этого – они были так заняты друг другом, что музыку еле слышали. Вдруг Женька подпрыгнула на месте и вырвалась из объятий Ваньки, отскочив в сторону сразу на три метра.

– Ты чего это? – вытаращился Иван.

– Там Нонна, – показала глазами Женя, делая еще несколько шагов к поросли ивовых кустов. – Чуть нас не увидела.

– Ну и что? Пусть бы увидела, тоже мне проблема! Отчего ты ее так боишься? – усмехнулся Ванька, когда Евгения совсем побледнела. – Ну целуемся мы, и что? Не так, между прочим, плохо мы целуемся. Ты, во всяком случае, со вчерашнего дня уже сделала большой прогресс. Хочешь, прямо сейчас пойдем и покажем ей?

– С ума сошел? Ты видел, что она устроила Олеське? А что она сделает, если узнает про нас, – вообще страшно даже подумать!

– Да пошли ее к черту, и все. Кому какое дело? – пожал плечами Ванька, а потом нахмурился. – Или ты меня стесняешься?

– Нет, что ты! Не то чтобы прямо вот… но… – С преувеличенной энергией Евгения замотала головой, но чем сильнее она ею мотала, тем яснее становилось, что именно в этом и дело.

– Значит, ты не хочешь, чтобы нас застукали? Забавно, чем же я тебе так не люб? – фыркнул Ванька. – Что такого позорного в том, чтобы со мной целоваться? Интересно, почему тебе важнее, что о тебе подумают другие, чем то, что о тебе думаю я.

– Ты не понимаешь! – Женька чувствовала себя ужасно неловко. Ну как ему можно объяснить, что она стесняется прежде всего самой себя. Что она с таким трудом добивалась того, чтобы ее считали разумной, серьезной, симпатичной, душевной… Целый список качеств, которые она старательно демонстрировала, годами пытаясь создать о себе определенное мнение.

– Господи, да зачем оно тебе? – вытаращился Ванька. – Нет, ты совсем того, да?

– Да! – кивнула Женька. Она и была – совсем того. Ей всегда было дело до того, что о ней подумают люди. Потому что то, что они думали о ней, и она сама думала о себе. К примеру, когда мама в детстве говорила Жене, что она – чумазая замарашка, от которой люди будут шарахаться, Женька именно так себя и чувствовала. А люди шарахались, или, во всяком случае, Жене так казалось. О, у людей всегда были мнения. Они ранили, их было очень сложно менять, о них было не так-то просто узнать – все кругом их скрывали и говорили неправду. И если уж ей удавалось добиться того, чтобы кто-то ее любил, считал хорошей, доброй, умной, веселой (а такого удавалось добиться всего пару раз за всю жизнь), Женя это очень ценила.

– Я не представляю, как ты живешь с такой «крезой», – пробормотал Ваня.

– А я не понимаю, почему тебе на все наплевать! – обиделась Женя. – Ведь все кругом считают тебя шалопаем.

– А я и есть шалопай, – согласился Ванька.

– Именно, и тебя это устраивает. Тебя считают несерьезным, ненадежным, от тебя нет никакой пользы, ты – как ветер. Подул и улетел, и вот тебя уже нет, и в голове у тебя тоже – ветер. Ты не учишься, не хочешь работать, у тебя какая-то странная философия, согласно которой ты хочешь вечно жить за чужой счет. И тебе действительно все равно, что люди о тебе так думают?

– Мне все равно, да! – кивнул Иван и добавил тихо: – Но мне не все равно, что ты на меня такими глазами смотришь. Этого я не знал.

– Теперь знаешь? Я не хотела тебя обидеть, но ведь… как можно с тобой всерьез встречаться, строить отношения?

– Отношения? – скривился Ваня. – Какое все-таки мерзкое слово. При чем тут это? Мы просто два человека, которым хорошо вместе. И все. Разве этого мало?

– Мало, – покачала головой Женя. – Мне мало.

– То есть тебе нужны всякие слова, обещания, которые никто не держит, и ложь, которая потом все равно откроется и будет только больнее? Почему ты не можешь жить сегодняшним днем?

– Я могу, на самом деле. И живу. Но я знаю, что я никогда не смогу на тебя положиться. Ты слишком молод, это неправильно. И совершенно ненадежен. Я имею в виду по-настоящему. И это значит, что все наши страсти – только минутная слабость, это несерьезно. Мне нужен кто-то, кто мог бы обо мне позаботиться, если мне вдруг будет это нужно.

– И это точно не я, – осклабился Ванька. – Мысль твою я понял. А хочешь узнать мое мнение о тебе? Настоящее мнение, раз уж у нас зашел такой разговор?

– Не думаю, что хочу. – Женя замотала головой, но это было, конечно, уже неважно. Ваньке нужно было высказаться.

– Я думаю, что ты – красивая девчонка, с тобой может быть весело. Мне плевать, насколько я младше – ненамного на самом деле. И у тебя хорошая улыбка, и то, что ты умеешь врать по мелочам, – это тоже хорошо. У тебя красивый смех, у тебя есть чувство юмора, хотя иногда оно и очень странное. К примеру, эта твоя шутка с керамической плиткой – ну отчего бы тебе не бросить ее прямо на складе и не послать всех подальше? Вообще, ты бы только выиграла, если бы научилась плевать на все и делать то, что хочешь. Но проблема в том, что ты настолько свернута на том, чтобы соответствовать чужим ожиданиям, что понятия не имеешь, чего хочешь.

– Я знаю, чего хочу! – обиделась Женька.

– Да? Дай-ка угадаю. Ты хочешь серьезного мужика, который возьмет тебя на руки, а потом потащит тебя в светлое будущее на своем горбу? Этому тебя учила твоя мама? Что мужиков надо высасывать? А меня вот не высосешь, у меня ничего нет. Но зато я тебе нравлюсь, разве этого мало? И ты нравишься мне. То есть… нравилась.

– Что, уже разонравилась? – фыркнула Женя и, развернувшись, пошла куда глаза глядят.

– Да! Разонравилась! – крикнул Ванька, бросаясь за ней вслед. – Вот просто ни капельки не нравишься, совсем. Одно сплошное отвращение. Я не люблю женщин, которые хотят на меня положиться. Я не диван – нечего на меня полагаться.

– Ну и пожалуйста. – Женька шла все быстрее, а Ванька, как ни странно, бежал за ней. Пока они вдруг не врезались в Нонну, которая с искренним недоумением рассматривала их передвижения, рваные перебежки по полю, вот уже несколько минут.

– Что происходит? – спросила она у Жени, глядя почему-то на Ваню.

Ну, Ваня ей и ответил:

– А ничего. То есть у нас с Женькой был роман – так, ничего серьезного. А теперь уже кончился, вот. Потому что она – негодяйка! Я стесняюсь ее, не хочу, чтобы меня с ней видели. Она же старая для меня!

– Что? – вытаращилась Нонна так, словно рухнул последний оплот ее веры и стойкости. – Что ты сказал? Женя, что он несет?

– Он несет чушь! – крикнула Женька и принялась в ярости колотить Ваню по всему, до чего дотягивалась. И чем дальше заходила эта потасовка, тем яснее становилось, что совсем даже и не чушь. И даже наоборот, так могут драться только переругавшиеся вдрызг любовники.

Нонна смотрела на то, как Ванька выкручивает Жене руки, а та, в свою очередь, разъяренно пинает его коленом, и знакомая уже волна вдруг начала подниматься откуда-то изнутри, заполняя собой весь мир, отгораживая все вокруг от ее глаз. Люди, звуки, свет – все, включая ее дерущихся друзей, вдруг размазалось и превратилось в тягучее черное пятно. Нонна осела на землю, это было не больно – благо не асфальт, трава и земля смягчили падение. Нонна отключилась, и теперь уже настал черед другим бегать вокруг нее. Женька завизжала и бросилась к подруге, а Ванька прощупал Нонне пульс и бросился искать «Скорую».

* * *

Анна лежала на траве и щурилась, разглядывая лицо Матгемейна, залитое ярким солнцем. Она не хотела ничего анализировать, прогнозировать и идеализировать. Она принимала вещи такими, какие они были, тем более что такими они собирались оставаться совсем ненадолго. До утра понедельника, а там… Утро вечера мудренее, утром Матгемейн, или, как Анна назвала его, Матюша, сядет в самолет, улетающий в Дублин, и все будет кончено. Заплатить за все, конечно, придется, но Анну это совершенно не пугало. Хорошо же все равно не будет, а этот день, этот вечер у нее потом останется. Каждый человек должен пережить в жизни нечто такое, сумасшедшее и прекрасное. Матгемейн – по-ирландски «медведь» – лежал рядом на зеленой траве в Бауманском саду и не сводил глаз с Анны. До концерта в каком-то московском пабе еще оставалось несколько часов. Все, что у них было. Остатки сладки. Матгемейн потянулся к своему смартфону и набрал что-то там в Google.

– Интересно, если я действительно могу лететь обратно без тебя, – прочитала Анна на экране, скосив на секунду взгляд на экранчик.

Слово «интересно» не совсем сюда шло, но Анна уже уловила ту некоторую разницу в переводе, неизбежное изменение смысла, тонкости которого просто не переводились с одного языка на другой. Смысл был прост, Матюша говорил, что не хочет улетать. Он покачал головой и провел рукой по Анниным волосам. Все самое важное было понятно и без слов – он притянул ее к себе и поцеловал в губы. Долгий, страстный поцелуй наполнил их обоих вполне объяснимым восторгом, таким острым, что с трудом верилось, что такие чувства вообще бывают, что человеческое существо способно воспламеняться столь ярко. Когда Матгемейн выпустил Анну из рук, в ее глазах стояли слезы. Она тоже не представляла, на что будет похожа жизнь, когда он уедет. Ирландский рыжий медведь с проникновенным взглядом, нескладной фигурой, широкими плечами и странным низким голосом буквально приковал ее к себе, и от мысли, что это кончится уже к утру, Анне становилось физически плохо.

– Прилетай обратно, – написала она, а Google перевел это как «Arriving back». Матгемейн кивнул и притянул ее к себе еще крепче. Наверное, они были самой тихой парой во всем парке. Только колокольчик Анниного смеха и легкий шепот незнакомых, но нежно переливающихся, как радуга, слов.

– Я никогда не видел никого красивее тебя! – написал Матгемейн в телефоне, уже в сотый раз.

Анна рассмеялась и написала в ответ, что никогда не видела никого такого огненно-рыжего. Матюша рассмеялся и посмотрел на часы. Потом они пошли обедать в какой-то маленький ресторанчик с разрисованными стенами. Пастушки со стадами овечек, деревянные вентиляторы под потолком – стилизация под средневековую Европу. Матгемейн написал, что в России вкусная кухня. Анна ответила, что умеет печь русские пироги – самую колдовскую еду в мире. Они много смеялись. Солистка их группы, тоже рыжая, только, по всем признакам, крашеная женщина по имени Арин, встретилась с ними чуть позже на «Баррикадной» – пора было ехать в паб. Анна уже знала, что их группа будет гастролировать все лето, что из Москвы они улетят в Дублин, а оттуда в Шотландию, на какой-то местный фестиваль. Их группа не была всемирно известна, но они играли вместе уже больше десяти лет и собирались продолжать это делать веки вечные.

– У вас красивая музыка. Ты только играешь, не поешь? – спросила Анна Матюшу.

Тот после паузы отписался, что он также пишет песни и часть их программы состоит из них. Примерно четверть. Арин переспросила, о чем они говорят, и сообщила от себя, что Матгемейн – очень, очень талантлив. Outstanding musician!

– Я и сама это вижу, – согласилась Анна.

Все музыканты были очень дружелюбны. Анну посадили в первый ряд, Матюша посылал ей со сцены воздушные поцелуи и говорил что-то приятное в микрофон. Праздник был их работой, и они умели улыбаться и шутить, подыгрывать друг другу, смеяться и зажигать публику до тех пор, пока она не пустится в пляс. Матгемейн вышел на сцену с волынкой и в клетчатой шотландке, невероятно смешной, с тяжелыми коричневыми ботиками, с волосатыми ногами, торчащими из-под юбки. Анна смеялась и пила ирландское зеленое пиво из огромной стеклянной кружки. О том, насколько оно действительно ирландское, судить было сложно, ибо сам Матгемейн растерянно пожал плечами, отхлебнув глоточек. Пиво, которое он любит, темное, крепкое, – портер. Зеленого же он не пробовал раньше, до Москвы. Ну, может, и ирландское.

– Ты устала? – спросил он, когда звуки музыки стихли.

Любовь с первого взгляда оказалась очень жестокой штукой, и чем ближе становилось утро, тем тяжелее было это похмелье. Анна уже не знала, что еще сказать. Тот «кандидатский минимум», который Матгемейн захотел знать, она уже «сдала». Он знал, кто она, знал о ее детях, что они – смысл ее жизни и самый главный ее «барьер». О том, что она живет со свекровью, он не просто знал – он уже был с ней знаком. Когда развеселый рейсовый автобус с ирландцами добрался от Калуги до Москвы, Анна с Матюшей зашли домой, чтобы переодеться. И чтобы на секунду прикоснуться к тому, что называется «нормальной жизнью», а то Анна начала теряться в этом общем ощущении нереальности происходящего. Они зашли все вместе, Матгемейн, Арин, Анна и толстый скрипач Конни. Анна обещала всем чаю, ванну с чистыми полотенцами – и это прозвучало для них всех как мечта, так как в гостиницу они не попадали до самого вечера.

– Анечка, что это такое? – вытаращилась Бабушка Ниндзя, наблюдая вереницу иностранных граждан в собственной гостиной. Ну, не совсем в собственной, это был и Аннин дом, конечно, но… Никогда до этой субботы Бабушка Ниндзя не видела Анну столь безрассудной и возбужденной, раскрасневшейся, улыбающейся самым загадочным образом.

– Это – ирландские музыканты, они играют на скрипках и волынках, – ответила Анна, и хотя Бабушка Ниндзя ждала от нее совершенно других объяснений, довольствоваться пришлось этим.

Гости столицы вели себя шумно, шутили с детьми, позволили близнецам дудеть в волынку, отчего дом стал невыносимо грохочущим. Машенька стеснительно жалась к матери, шокированная видом мужчины в юбке, зато мальчишки наслаждались вовсю открывающимися возможностями.

– Я не понимаю, ты же должна была возвращаться завтра? – спросила Полина Дмитриевна, зажав Анну в коридоре.

Невестка посмотрела на нее шальными глазами и ответила, что ее не следует считать возвратившейся, так как она все еще там, витает в облаках и раньше понедельника на самом деле не вернется.

– А Олег с вами не приехал? – строго уточнила Баба Ниндзя. – Он знает, что у вас тут происходит?

– Мне надо идти, – сказала как отрезала Анна, и взгляд ее стал каким-то жестким, почти стальными.

Они исчезли так же, как и появились, – шумные, гогочущие и перебрасывающиеся непонятными фразами на неизвестном языке. Полине Дмитриевне казалось, что они смеялись над нею. Конечно, это было только предположением, и вообще – откуда ей знать? Но когда люди вокруг громко хохочут и говорят что-то непонятное, всякое может закрасться в голову.

– А Нонночка где? Ваня? – спросила Полина Дмитриевна напоследок, но невестки и след простыл. Не дождалась Бабушка Ниндзя ответа. Сдурела невестка.

Действительно, сдурела. Анна и сама это понимала. И сколько бы она самой себе ни говорила, что все это ерунда и ничего серьезного, короткий случайный роман, которые, так или иначе, происходят со многими… Ничего уже почти не помогало. Она просто не понимала, как сможет жить дальше, вести прежнюю жизнь, стричь чьи-то головы, отдавать долги или встречаться с кем-то теперь, после того, как она смотрела в глаза настоящей любви. В том, что это была именно настоящая любовь, Анна не сомневалась. Она начнет сомневаться во всем завтра. Послезавтра она окончательно убедится в том, как ошибалась. Через неделю будет рыдать, сидя на полу в ванной, и думать о том, что нужно думать не о себе, а о детях. Но сейчас, стоя напротив Матгемейна в шумном, многоликом, никогда не спящем зале отправления аэропорта, глядя в его пронзительные зеленые глаза, сейчас Анна могла думать только об одном: что она готова прожить всю жизнь, глядясь в эти глаза.

– I will never forget you! I’ll be back![3] – шептал он, совсем как капитан Резанов в «Юноне и Авось», и Анна пыталась сдержать слезы, сохранить улыбку. Сохранить лицо.

Когда шумная толпа музыкантов исчезла за поворотам зеленого коридора, Анна долго стояла возле огромного окна аэровокзала, провожая и встречая взглядом самолеты, чувствуя, что не в силах заставить себя двигаться дальше. Жить дальше. О, зачем только она мечтала снова полюбить!

– Идите вы все к черту! – выругалась Анна неведомо на кого.

На ее ладони лежал кожаный шнурок с кулоном – массивным, ярко-огненным куском янтаря, внутри которого каким-то неведомым образом был запечатан рунический символ. Матгемейн снял этот кулон со своей груди и вложил Анне в руки. Символ был похожим на обычную, немного резко написанную букву «R», назывался он «Раидхо», что-то о солнечном круге и силе… Что именно он обозначал, Анна, признаться, не поняла до конца. Матгемейн просто настоял на том, чтобы она взяла его себе, надел на нее и сбивчиво просил никогда не снимать. Требовал от нее, чтобы она пообещала. To swear. Дикий человек, кельт, одно слово! Но теперь, в ее ладонях, этот янтарь был единственной вещью, которая у нее осталась от реального Матгемейна. Что-то, без чего все, что случилось за три эти коротких дня, могло бы показаться сном. Несерьезно? Конечно! Анна сказала себе, что позволит этому быть, будет носить кулон на груди, и плевать на все. Кулон и его музыка. Все, больше ничего. Главным образом Анна решила, что не позволит себе иметь никаких смешных надежд. Чай, не маленькая глупая девочка, понимает, что это такое – роман с заезжим музыкантом.

Анна достала из кармана плеер, который Матюша тоже ей отдал, чтобы она могла слышать его музыку, пока его не будет. Пока что? Пока он не вернется? Анна хотела бы верить в это, но не могла себе этого позволить. В ту минуту, когда губы Матгемейна в первый раз прикоснулись к ее губам, она сказала себе, что не станет чего-то ждать от этого. Не стоит об этом и думать, нужно просто пересилить себя и жить дальше, как бы тяжело это ни было. Хоть даже и полная жуть.

Анна проводила взглядом еще один улетающий самолет – большой, тяжелый и сильный, он взмыл в небо и через несколько минут исчез за белоснежными облаками. Анна сделала три глубоких вдоха, расправила плечи, нацепила наушники и медленно пошла к выходу, слушая мелодичные переливы его музыки.

Все кончено?!

Олеся узнала о том, что Нонна попала в больницу, только к вечеру понедельника. Недосуг, телефон был отключен, да и не до того, честно говоря. А когда узнала, Олеся сама была в таком ступоре и шоке, что ее впору было откачивать. Померанцев, конечно, не мог пережить спокойно то, что она уехала от него на все выходные, – он решил отомстить. И месть его, надо сказать, была впечатляющей. Олеся сидела и буквально не знала, как выйти из ступора, что делать и что сказать. Звонить немедленно Нонне? Идти и искать успокоительное? Снова напиться вдрызг? Впрочем, вариант «напиться» она не рассматривала – и без того плохо, да и не пришла она еще в себя до конца после всего выпитого на фестивале. Тяжелая это работа – отдыхать на свежем воздухе, никакой печени не хватает.

Фестиваль Олеся вспоминала с трудом, но не без удовольствия. В принципе, все было классно, вот только Померанцева в квартире, куда Олеся добралась лишь в воскресенье после полуночи, конечно же, не оказалось. Олесе бы радоваться да отдыхать – ведь это означало, что ни скандалов не будет, ни претензий. Но так уж она устроена. Принялась звонить ему, бродить по квартире. Телефон его, хоть и был в зоне действия сети, не отвечал. Сколько уж там от нее было звонков и сообщений – черт его знает. Достоинство она полностью потеряла к трем утра. Не проспав и двух часов, вскочила с головной болью, а с утра – на съемки, невыспавшаяся, уставшая, да и похмелье еще не прошло.

Каблуков изгалялся, как мог, их взаимная рабочая ненависть только крепла с каждой новой съемкой. Режиссер Котик был доволен, и место в этом фальшивом шоу прочно закрепилось за ними, их дуэт стал нераздельным и непоколебимым, будь он проклят. Впрочем, как ни крути, а Каблуков все же недотягивал до высоких критериев настоящего козла и вампира – не мог он тягаться, к примеру, с Померанцевым. Ну что Каблук мог сделать Олесе? Ну, дернул он ее за ногу, чтобы она свалилась с пирамиды, на которую лезла. Ну, покрыл ее трехэтажным матерным раскатом, когда снималась часть об их якобы «отношениях». Так чего ж плохого – только веселее будет запикивать как его слова, так и Олесин ответ. Сегодня это даже модно.

Все дело было в том, что на Каблука Олесе было глубоко наплевать, к тому же она видела, что он, как и сама Олеся, спит и видит стать НЗ – настоящей звездой, а это, как ни крути, делало их до какой-то степени близкими друг другу. Как родственники, которые не любят и даже терпеть друг друга не могут, но при этом все равно кровная родня, связанная одной ДНК-цепью. Ругайся, не ругайся – не избавишься. На счету Каблукова уже была целая папка с эпизодическими ролями, две маленькие роли в телефильмах, бессчетное количество участия в каких-то капустниках, КВН местного масштаба, игры на сценах в любительских театрах. Будь он другим человеком, они с Олесей даже могли бы стать друзьями. Будь он более талантливым, он мог бы даже стать звездой. Но он не был талантливым. Он забывал слова, часто терялся и краснел. У него не было того, что называется в актерской среде «гуттаперчевым лицом», – он умел показывать эмоции, умел переходить от радости к ужасу, но эмоции на его лице были такими обычными, неинтересными. Его лицо не завораживало.

Именно тут, на этих съемках, где Олесе довелось так близко, так интенсивно работать с ним, она вдруг начала понимать, о чем говорил Померанцев, обзывая ее бездарной. Таких, как они с Каблуковым, было – миллион. И все – несостоявшиеся НЗ, актеры погорелого театра. Талантов было так мало, что их искали днем с огнем, а пока не нашли, использовали Олесю, давали место Каблукову. Но разве это хоть что-то меняло?

«Может, я действительно занимаюсь не своим делом? – приходило Олесе в голову. – Этого же не изменить, если мне не дано – ничего и не получится, да?»

– Каблуков, Рожкова – молодцы. Сегодня были в ударе! – говорил им Котик и тем самым снова селил смуту в Олесиной душе.

Вот такая она пришла домой в понедельник вечером. Не пришла – прихромала, боясь даже думать о том, чтобы идти в травмопункт с вывихом. Заживет как на собаке, сейчас самым важным было – выдержать. Съемки продлятся еще пару недель, а потом все будет кончено – до премьеры в сентябре. Продолжения не будет, если не будет рейтингов. И, судя по тому «отстою», который она видела после первичного монтажа, рейтингов не будет – не с чего им появиться.

Олеся пришла домой усталая как собака. Померанцев валялся на диване и смотрел какой-то старый фильм с Джеком Николсоном. Он сделал вид, что вообще не заметил, как Олеся вернулась. Вчера вечером Максима не было дома. Черт возьми, что это за отношения?

– Ты давно дома? – спросила Олеся, скидывая туфли. Сидя на пуфике, она пыталась прикинуть, насколько сильно отекла ступня. Прилично отекла, болит, собака. Завтра придется пить обезболивающее, так просто не пропрыгаешь целый день с такой ногой.

– Какое твое дело, – ответил Померанцев. Добрый!

– Я просто так спросила. – Олеся вздохнула и направилась в кухню, есть хотелось до озверения.

Она постояла перед открытой дверцей холодильника. Внутренности белого айсберга были пусты, только жалкий помидор одиноко прикорнул на решетке. И несколько бутылок пива, что было, несомненно, позитивным моментом, только вот Олеся после трех фестивальных дней пиво уже видеть не могла. Она закрыла холодильник, повернулась и подпрыгнула от неожиданности. За ее спиной стоял Максим, злой и холодный как лед, он сверлил ее взглядом. Олеся вскрикнула, больше от боли в ноге, но немножко и от того, что Померанцев был таким злым.

– Я был у Леры, если тебе интересно! А перед этим мы с ней ездили на выставку в Крокус, было здорово. Спасибо, что спросила, – бросил он небрежно.

Олеся сжалась в комок. Только не Лера опять.

– И зачем ты мне об этом говоришь? – Она отвернулась и попыталась пройти мимо Померанцева в комнату. Куда угодно от этого разговора. Лера – та самая бывшая девушка Померанцева, с которой он до сих пор как бы «дружил», во что Олеся лично никогда не верила. О, эта их дружба – страшный кошмар Олеси, только не это снова.

– Ты же спросила, – пожал плечами Померанцев. – Я сказал.

– Хотел меня помучить? Мне все равно, можешь ездить к кому хочешь, – бросила Олеся.

– Тебе что, действительно все равно? – Померанцев восхищенно присвистнул. – Да ты почти уже совсем смогла меня разлюбить, не так ли? Какой прогресс.

– Ты же издеваешься надо мной. – Олеся замотала головой, словно хотела сбросить с себя этот разговор.

Максим стоял в дверях и смотрел на нее долгим задумчивым взглядом. Наконец, он кивнул и продолжил:

– Я не издеваюсь над тобой. Я просто… я сидел у Леры в гостях и думал, а что я вообще делаю с тобой? Да, я вдруг удивился сам себе. Я живу с тобой в этой помоечной квартире, ты уезжаешь куда-то на все выходные одна, якобы по работе, а там черт его знает. Я вообще не хочу даже знать, чем ты занималась на этом своем фестивале. Заметь, я даже не спрашиваю тебя. Ты знаешь, я не ревнив. Всякое бывает, со всеми.

– Ну, началось! – Олеся выдохнула и осела обратно на табуретку.

– Ничего не началось. Я просто сам себе поразился. Тебя вечно нет дома, тут постоянный бардак, работать невозможно, еды нет. Я вообще иногда думаю, что именно поэтому я и уехал от тебя год назад.

– Ты уехал, потому что тебе стало скучно. Скучно! Я знаю, что ты живешь здесь, потому что я тебя все еще забавляю! – воскликнула Олеся.

– Хочешь сказать, я тебя никогда не любил? Ну, да. Не любил. А что тут любить? Истерики твои? Платья, которые ты наваливаешь на диван? Пельмени? Ты никогда не думала о том, каково это – быть с тобой?

– Тогда зачем ты здесь? – Олеся почувствовала, что на глаза поневоле наворачиваются слезы. Померанцев смотрел на нее с рассеянной полуулыбкой, как на экспонат в музее, как на подопытного кролика.

– Милая моя Олеся, ты сама зришь в корень. Вот я и начал тоже думать – а что же я тут делаю с этой девочкой? Уже, получается, третий год? Ужас! Я чуть не побежал в первый попавшийся кабак, чтобы снять себе кого-то, только чтобы не думать об этом.

– Но Лера тебя удержала, да? Я права? – Олеся посмотрела на Максима исподлобья.

– Ну… в каком-то смысле да. Куда идти посреди ночи, в самом деле? Самое странное, я сам не смог найти нормального ответа. И тогда Лера…

– Что Лера? – всхлипнула Олеся.

– Лера сказала, что я, возможно, сам того не понимая, все же люблю тебя.

– Нет! – вытаращилась Олеся. – Она не могла такого сказать. Когда она тебе это сообщила, до того, как переспала с тобой, или после?

– После, – усмехнулся он. – Конечно, после этого. Ты же знаешь, что все самые душевные разговоры ведутся сразу после хорошего секса.

– Ты хоть понимаешь, как больно мне сейчас? – спросила Олеся одними губами.

Максим кивнул и подсел к ней.

– Конечно же, понимаю. Иногда мне кажется, что я нашел тот предел, дальше которого уже, кажется, некуда. Но нет – ты возвращаешься и говоришь мне, что любишь меня. Это странно. Я даже сказал Лере, что остаюсь с тобой, потому что никто никогда не будет так сумасшедше, так необъяснимо любить меня, несмотря на то, какой я есть. А я – ты сама знаешь, какое я говно.

– О, да! – усмехнулась Олеся. – Я ведь иногда не могу определиться до конца, люблю я тебя или ненавижу. Это может быть вместе?

– Вполне, девочка моя. Так вот… Лера сказала мне, что с такими чувствами нужно считаться. Нельзя делать вид, что их нет.

– Либо что? – Олеся потянулась к холодильнику, достала несчастный помидор и вцепилась в него зубами.

– Господи, на кого ты похожа! – Максим рассмеялся. – Ты хоть представляешь, как это отвратительно?

– А ты можешь представить, что моя единственная еда за сегодняшний день была – бутерброд с тухлым сыром. И не плесневелым, а именно тухлым – фу, ужас.

– Чего не сделаешь ради искусства, – пробормотал Максим после некоторой паузы. – Веселая у тебя работа. Ты вот мне скажи, вот этот бардак, пустой холодильник, старые обои, ужасные мелкие роли в каких-то порношоу – ты так видишь свою жизнь? Как долго ты будешь это продолжать? Для меня это теперь стало куда интереснее, раз уж, так получается, я застрял здесь. Потому что я-то вижу все иначе. И мне хотелось бы иметь уютный дом, горячее питание хотя бы иногда, какое-то подобие уважения.

– Максим, я не понимаю, ты это все о чем? Ты… ты что именно хочешь мне сказать? И это вовсе не порношоу!

– Я знаю, и это делает его еще хуже. Ведь все, что у вас там снимают, – это какие-то грязные дрязги и унижения, верно? Потому что именно на это, как сейчас считается, люди любят смотреть. А ты, моя милая, ради того, чтобы попасть в кадр, готова не то чтобы переспать с табуном черных скакунов – ты готова есть тухлый сыр, скакать козлом, орать дурным голосом. Ты готова на все, верно?

– Ни с каким черными скакунами я бы не стала спать и ни с кем бы не стала, – обиделась Олеся.

– Это тебе просто никто пока еще не предлагал, – вздохнул Максим. – Слушай, как ты думаешь, если я от тебя уйду, ты сможешь меня забыть? Только по-настоящему, без этих твоих звонков, эсэмэс, криков «вернись».

– Все-таки я именно ненавижу тебя, а не люблю! – бросила Олеся, зло глядя на мужчину, который стал для нее своего рода Сталинградом. О, как же тяжело с ним! Насколько было бы лучше, если бы она никогда его не встречала.

– Но, видно, я слаб. Я начинаю понимать, что есть в тебе что-то, ради чего я возвращаюсь сюда снова и снова. Не понял еще, что именно. Но… я подумал, что нам, возможно, надо пожениться, что ли. Я имею в виду, чтобы довести до абсурда все это. Что скажешь? Поддерживаешь? Или лучше разбежимся?

– Что? – остолбенела Олеся. – Что ты сказал?

– Потому что это все нужно будет менять. Я имею в виду, твои приоритеты, конечно же. Я могу быть только первым номером, ты же понимаешь. Все остальное – побоку. Иначе я, боюсь, не выдержу и полгода. А что – вполне честно, как мне кажется. Ты получаешь меня в качестве мужа, я получаю завтрак, обед и ужин.

– Ты что, делаешь мне предложение? – вытаращилась Олеся, с трудом веря даже в то, что слышит это на самом деле.

– Ну не знаю. Думаешь, зря я это? Я сам тоже уже сомневаюсь. – Померанцев задумчиво посмотрел в окно, а потом вздохнул, зевнул и потянулся. – В общем, ты подумай. Я считаю, мы должны либо покончить с этим, либо изменить это, причем кардинально. Как есть – продолжаться не может. Так что смотри сама.

И ушел. Олеся сидела, не шевелясь, и пыталась понять, что это было – такая новая форма пытки, которую он изобрел для нее, или что-то еще. Или Померанцев в самом деле свихнулся и решил (по совету своей подруги/любовницы) жениться. Может быть, у Олеси начались галлюцинации? Этот вариант был самым оптимальным, и она на всякий случай встала, прошла по коридору и осторожно заглянула в комнату. Максим стоял около компьютера и соединял там что-то проводами. Услышав ее шаги, он обернулся, присмотрелся к ней, а потом усмехнулся.

– Да, я, действительно, это сказал. Мы можем пожениться, если хочешь.

– Не верю! – прошептала она.

– Позвонить Лере, чтобы она тебе подтвердила? – Максим приподнял одну бровь и выжидающе посмотрел на Олесю.

Она ойкнула и убежала обратно в кухню. В полнейшем шоке она набрала номер Анны – но телефон был недоступен, и тогда она позвонила Жене. Ей нужно было с кем-то посоветоваться, все становилось очень странным. Либо сейчас кто-то объяснит ей, что делать, либо… все будет кончено к утру, и она побежит в загс, пока Померанцев не передумал.

– Олеся, привет! Ты уже слышала, да? – спросила Женя раньше, чем Олеся успела сказать хоть слово.

– Слышала? О чем? – удивилась она.

Женька замолчала в напряжении. Она-то решила, что Нонна каким-то образом уже сообщила ей новость о том, как она, Женя, совратила младшего братика Анны, негодяйка.

– Ну, о том, что Нонна в больницу попала, – пробормотала, наконец, Женька.

Олеся тут же принялась причитать, что нет, она не в курсе. Буквально ни слухом ни духом. Какой ужас, а что случилось-то?

– Нонна упала в обморок на поле.

– Перегрелась? – удивилась Олеся.

– Нет, это вряд ли. Это вообще случилось вечером, солнца не было. Я не знаю точно, что случилось, ее увезли в больницу.

– А в какой она больнице? В Москве? – заволновалась Олеся. – Я могу к ней завтра съездить.

– Нет! – выкрикнула Женя раньше, чем поняла, как странно это, должно быть, прозвучало.

Олеся удивилась, а Женя принялась объяснять, что, мол, подруга лежит далеко, в Калужской областной больнице, ехать туда далеко, нелегко и все такое…

– Ерунда, – возмутилась Олеся. – Я все равно поеду. У нее телефон с собой? Может, ей что-то нужно привезти? Ты с ней разговаривала?

– Ну, да. Я с ней разговаривала, – выдавила Женя, но предпочла не рассказывать, потому что большая часть ее разговора с Нонной состояла из криков подруги «как ты могла!» и «о чем ты только думала?». – Но телефона у нее нет, она мне сама звонила. Сказала, ей нужны тапки и тарелка с чашкой. А еще вилка и ложка. И полотенце еще, да. Значит, ты к ней съездишь? А то я сама собиралась.

– Я поеду, обязательно, – кивнула Олеся, горя желанием наладить как-то отношения с Нонной. И тем более учитывая тот факт, что скоро она, возможно, сделает что-то, что Нонна категорически не одобрит. Только бы не решила снова объявить бойкот. Только бы не бойкот. – А что ей привезти из еды? Может, печенье или какой-нибудь тортик?

– Нет, этого не надо. Ей нельзя, – вмешалась Женька. – Ничего из еды не вези.

– Нельзя? А что с ней все-таки случилось? Чем она заболела?

– Пока что там только делают анализы, но сказали, что у нее диабет, – сообщила Женька и вздохнула.

Олеся же сначала испугалась немного, но потом испугалась еще больше. Диабет – это звучало страшно, и хотя она ничего не знала об этой штуке, помнила, как кто-то говорил ей, что диабет – чуть ли не чума двадцать первого века. Где же она это слышала?

– Эй! Алло! Ты еще тут? – Олеся услышала обеспокоенный голос Женьки.

– Какой кошмар.

– Это… это да. Слушай, она там тебе может рассказать кое-что… Не верь ничему, ладно? Или знаешь что – давай-ка я поеду вместе с тобой. Идет? – Голос Жени стал почему-то заискивающим.

Олесе было не до того, чтобы разбираться в оттенках голоса подруги. Они договорились встретиться рано утром возле метро, а уж там… потом поговорим, да?

– А Анна поедет? – спросила Олеся. – Я что-то до нее не могу дозвониться.

– Я тоже, – пожала плечами Женя.

– Это правда, что она уехала с поля с какими-то ирландцами?

– Похоже, что да, – заверила ее Женька, и на этом разговор был окончен. Решено было, раз так, ехать без Анны. Раз она недоступна.

* * *

Рейс Москва – Дублин занимает примерно семь-восемь часов, если с пересадкой, то даже больше. Плюс время ожидания в зеленой зоне, плюс таможня, получение багажа – на все вместе уходит полдня, не меньше. Двенадцать часов на то, чтобы укрепиться, стать сильнее и перестать рыдать при звуках шотландского рожка. Анна справлялась с задачей на три с плюсом. Лучше, чем могло быть. Хуже, чем она надеялась.

Анна не отвечала на звонки подруг, потому что пока не была готова объясняться с ними. Особенно, конечно, с Нонной. С Олесей объясниться было бы легче, в этом Анна была уверена. Олеся сама знала, что такое любить кого-то без памяти. Но даже с ней Анна пока что не была готова говорить. Рано.

Она решила для начала просто сосредоточиться на работе и ни о чем не думать. Она доехала до клиентки и подстригла ее, почти не думая о самолете, который уносил от нее любимого мужчину на сотни миль, через моря-океаны. «Почти» не считается, так как, укладывая волосы, Анна вдруг спросила у клиентки, не знает ли та, какая разница во времени между Москвой и Дублином.

– Не имею никакого понятия. А тебе зачем? – удивилась клиентка.

Анна встрепенулась и заставила взять себя в руки. Она поклялась не произносить вслух (и про себя тоже) такие слова, как Ирландия, Дублин, кельтский и особенно имени Матгемейн всуе. Также, на всякий случай, она постаралась не упоминать ничего шотландского, не думать о клетчатом и рыжем.

– Значит, ты решила его забыть? – поинтересовалась у Анны следующая клиентка.

С ножницами в руках Анна замерла над головой клиентки. Опасно! Оказывается, она уже полчаса рассказывала о том, как Матгемейн, наверное, уже ее забыл и что у него наверняка в каждом порту по девушке.

– В каждом аэропорту, – поправилась Анна. – Я не знаю, что делать. Зачем мне ложные надежды?

– Я никогда не видела настоящую любовь с первого взгляда, если честно, – призналась клиентка. – Да, симпатия может возникнуть и все такое. А вы с ним уже… ну, было что?

– Если ты хочешь сказать, что он уже получил свое и интерес его угас, то… да, угас, – кивнула Анна и густо покраснела.

А как еще себя чувствовать, если ты впервые занималась любовью после четырехлетнего перерыва? Никакой голос разума не достиг сознания Анны. В присутствии Матюши она теряла голову, без Матюши ей стало одиноко и пусто.

– Ну и ладно, не переживай. Ты только пальцем щелкнешь – к тебе с десяток таких же прибежит, – заверила ее клиентка. – Не жалей.

– Я не жалею, – покачала головой Анна, и это была правда от первой до последней буквы. Она не жалела ни об одной секунде, но теперь-то нужно было как-то жить дальше. Безумства кончились, началась проза жизни. Нужно было как-то выруливать дальше. Забавно, что самая главная проблема – что делать с Заступиным – не потревожила Анну до самого вечера, пока она не вернулась домой после долгого рабочего дня. Впервые за три дня, если не считать того сумасшедшего визита домой с ирландскими музыкантами, Анна увидела своих детей и свою свекровь. Бабушка Ниндзя стояла в коридоре, вытирала руки кухонным полотенцем и осуждала Анну всеми фибрами своей души.

– Ну что, уехали эти? – спросила она тоном, не оставляющим сомнений.

Анна кивнула и устало поставила сумку с продуктами на тумбу.

– Как дети? – спросила она. Что бы ни делала Баба Ниндзя, ее гневу не удастся испортить ее настроение. Оно и так – хуже некуда. Прошло уже семь часов с того момента, как Матгемейн исчез, помахав ей рукой из зеленого коридора и рассеянно улыбнувшись. Анна злилась, хотела плакать или убить кого-нибудь. Или позвонить ему, но никакого номера у нее не было.

– Значит, теперь ты вспомнила о детях? – сжала губы Полина Дмитриевна. – А раньше ты о чем думала?

– У меня нет причин стыдиться. Я четыре года ни с кем не встречалась, – ответила Анна, глядя прямо в глаза свекрови.

Та почти дрогнула от такого прямого взгляда. В конце концов, она знала, рано или поздно этим бы кончилось. Появился бы мужчина, так или иначе. Невестка была слишком хороша, пекла слишком вкусные пироги, умела улыбаться так тепло, что в лучах ее улыбки все грелись, как в мягких лучах весеннего солнца. А как она умела слушать!.. Больше всего свекровь боялась, что невестка исчезнет из ее жизни. После гибели сына Анна стала для нее всем на свете. Она любила Анну. Что говорить – Анну любили все. Теперь вот еще и какой-то смазливый рыжий ирландец, обрушь Господь все беды на его иноземную голову!

– Аня, но ведь это же не может быть серьезным. Он же иностранец! – воскликнула Полина Дмитриевна. – Даже не в этом дело, он же музыкант. Какая может быть уверенность в таком человеке? Может быть, прямо сейчас он уже заигрывает с другой девушкой из зала. Они же такие – ненадежный народ. Музыканты такие от природы.

– Возможно, – кивнула Анна, но про себя подумала, что сейчас Матюша не на концерте, сейчас его самолет, наверное, уже приземлился и выруливает по мокрой от дождя полосе в Дублинском аэропорту. Откуда она это знала? Она посмотрела погоду в Дублине, не сдержалась, загрузила ее на телефоне, в приложении «Яндекс, погода». И, кстати, если бы кто-то спросил у ее сердца, то оно бы ответило, что никого надежнее Матюши она никогда не встречала. Глупое, глупое сердце. Всему верит, даже Интернету и особенно переводчику Google.

– Тебе одиноко, и это нормально, – проговорила свекровь, наливая Анне чаю. – Ничего страшного не случилось, и ты права, тебе не надо стыдиться. Всякое бывает. Но теперь надо забыть об этом и жить дальше, верно? Подумай о детях. Ты ведь ничего пока не сказала Олегу? Он ничего не знает? Олег Заступин – очень хороший вариант для тебя. Что же ты собираешься делать теперь с ним?

– Я не знаю. Я не думала ни о чем, – призналась Анна. И она бы не хотела начинать думать сейчас, но думать было надо, это факт.

– Я понимаю. Но ведь он уехал, этот твой ирландец. Он что-нибудь тебе обещал? Что он сказал тебе? – спросила Бабушка Ниндзя, а в глазах ее плескалось такое беспокойство, что Анну окатило холодной волной страха. Что бы ни было теперь впереди, будущее не было ни счастливым, ни добрым. Любой выбор причинит кому-то боль.

– Он ничего мне не обещал, – успокоила Анна свекровь. Она не стала говорить ей о том, что он сказал на прощание. Наверное, он просто шутил. Он сказал, что никогда еще за всю свою жизнь он не чувствовал ничего подобного. Ни к кому, никогда. «Это все по-настоящему», – сказал он. Нет, он несерьезно говорил все это. Такие вещи не говорят после пятидесяти часов знакомства. Только не легкомысленные гитаристы и волынщики.

– Вот видишь? Так что незачем Олегу знать об этом. Подожди недельку, ничего не делай, ничего не решай. Все само собой образуется. – Голос свекрови шелестел, как опадающая с деревьев листва. Анна кивала, пила чай и проваливалась в какое-то бессвязное, пустое, без мыслей, забытье. Похмелье от вина бывает невыносимым. Похмелье от неразделенной любви – страшно. Только теперь Анна вдруг начала понимать то, о чем ей много раз говорила Олеся. Она поняла, как это может быть – что она просто не в состоянии находиться далеко от Максима Померанцева, и не имеет никакого значения то, насколько он хороший человек, насколько честен он или влюблен в нее.

– Я пойду прилягу, – пробормотала Анна.

Свекровь кивнула. Отстала, умная женщина. Анна прошла в комнату, улеглась на диване рядом с письменным столом, за которым сидела Маша – она рисовала какой-то цветок акварельными красками, была сосредоточена и так очаровательна, с прикушенной от напряжения губкой, с румяными щечками. Анна смотрела сквозь прикрытые ресницы на любимую дочку и ни о чем не думала. А потом…

Раздался короткий переливистый звук – это пришла эсэмэска на телефон. Анна вздрогнула, и сердце ее стукнуло с такой силой, что стало почти больно. Анна одним рывком поднялась, села на диван и выдернула телефон из кармана, отчего он упал на пол, развалился на части и отключился.

– Черт, черт, черт. – Анна вдруг до ужаса перепугалась, что эсэмэска пропадет, что она сотрется из-за того, что телефон упал. Или что он сломался и совсем теперь не заработает. Но этого не случилось, аппарат был собран обратно, экран загорелся, и через две минуты Анна читала сообщение от Матгемейна, с незнакомого, длинного международного номера. Он писал:

«Если бы вы только знали, как я боюсь летать!» – Анна рассмеялась, закачала на компьютер свой любимый теперь Google, и по невидимым сетям полетел ответ.

«Как ты долетел?»

«Я думал о вас и нас всего полета», – немедленно ответил Матгемейн, и Анна буквально услышала его низкий бархатный голос сквозь неуклюжую грамматику летящих к ней фраз. Анна на секунду задумалась, отчего это он называет ее на «вы». Но потом она вспомнила, что Google всегда переводит слово «you» как «вы», для него разницы между «ты» и «вы» нет.

«И о чем же ты думал?» – спросила Анна.

«Я думаю, что я не могу жить без вас», – полетел немедленный ответ.

Через несколько минут Анна появилась в проеме гостиной, и лицо ее было таким счастливым, что свекровь похолодела. Анна ничего не сказала ей. О чем говорить, это всего лишь несколько SMS, ничего больше. Это просто слова на экране телефона, они не могут ничего значить, верно? Незачем нервировать близких раньше времени, подумала Анна. А потом вдруг подумала, что ведь еще несколько часов назад она клялась, что никакого «времени» не настанет для них с Матгемейном, что это все – ерунда, три дня сумасшествия и забытья, колдовство, не больше. Как мало нужно безумно влюбленной женщине для того, чтобы в ее сердце зародилась надежда.

– Ты же понимаешь, что не можешь уехать в Ирландию. Это же безумие, у тебя дети. Русские дети, Аня. Что вы будете делать в Ирландии?! А что будет, если у вас ничего не получится? Что ты будешь делать одна в Ирландии? – воскликнула свекровь с совершенно серым лицом.

– Меня никто никуда не зовет пока, – пробормотала Анна. – И речи об этом нет.

– Пообещай мне, что вы не уедете из России с каким-то неизвестно откуда взявшимся мужиком! Пообещай мне, в память о моем сыне! В конце концов, это его дети, и ты не можешь с ними так поступить только потому, что ты в кого-то там влюбилась. – Свекровь от волнения перешла на крик.

Анна растерянно посмотрела на старую женщину. Господи, как все сложно! Из кармана снова послышалась переливчатая трель. Пришло сообщение.

Предатели и отступники

Нонна лежала на одной из четырех кроватей в просторной, светлой казенной палате Калужской областной больницы и думала о том, как же с ней такое приключилось. Иногда слезы наворачивались на глаза, и становилось жаль своей нелепой и бессмысленной жизни. Родилась, росла, дружила с Анной. Выросла без особых желаний, без какой-то Большой Мечты. Отучилась в институте, где никто также не страдал Большими Мечтами, получила место согласно штатному расписанию. Ненавидела учеников, с нежностью смотрела на физрука. Была уверена, что скоро этому придет конец и начнется настоящая жизнь. А оказалось, что это и была – настоящая.

Она всегда думала о подругах, заботилась об их благе, хотела как лучше. Только, как выяснилось, заставить человека делать, как ему же лучше, невозможно. Подруги отбились от рук – все без исключения. Да и ученики тоже – они жили своей жизнью, повлиять на которую Нонна была не в силах. А еще она учила детей языку, который толком сама не знала… Разговор с этим чертовым Матгемейном убедительно это доказал: она не поняла восьмидесяти процентов из того, что он лепетал, не сводя глаз с Анны. А кто-то утверждает, что ирландский английский – очень чистый, ближе к британскому. Что же будет, если Анна завтра притащит американца?

Что еще можно сказать о том, какой жизненный путь прошла она до того, как заняла больничную койку у окна?

Нонна со странной, приятной горечью занималась самоуничижением и самокопанием. Она вспомнила, что хотела построить дом на даче, но не построила. Деревьев тоже там не сажала, одни кусты. Кстати, смородина уже поспела, а ей ее теперь тоже нельзя. Особенно в виде варенья, которое она так любит. Еще она мечтала купить когда-нибудь отдельную квартиру, чтобы не жить с родителями. Но это, скорее, так – не столь уж и существенная мечта. С родителями было хорошо. Теперь вот она, как выяснилось, заболела диабетом и упала в обморок от гипогликемии. Что же дальше? Неужели это все? Вся ее жизнь?

– Так, девочки, температурку померяем? – спросила медсестричка, залетевшая в палату, где Нонна лежала с двумя пациентками, у которых были схожие проблемы. Нонна поставила градусник под мышку, перевернулась на другой бок и продолжила думать. Ей сказали, что с диабетом сейчас можно жить долгие годы и что переживать не из-за чего, но она все же предпочитала попереживать. Имеет право. Ей плохо, она совсем одна. Ее никто не любит и все бросили. Гадюки.

– Ты телик пойдешь смотреть? – спросила Нонну соседка, медленно поднимаясь с кровати и так же медленно всовывая бледные ступни в мохнатые тапки. В больнице все становились плавными, усталыми и безжизненными, словно сам воздух здесь был отравлен какими-то неизвестными газами без запаха и цвета. Уныние, апатия и усталость, которую невозможно превозмочь. Нонна проследила за уходящей соседкой и вздохнула. Нет, если уж начистоту, то не то чтобы ей все еще было плохо. После всех этих уколов и манипуляций ее состояние пришло в норму, и Нонна чувствовала себя, в общем-то, так же, как и обычно, но… тут почти не кормили, телевизор был один в конце коридора, и по нему показывали столько рекламы, что после часа просмотра создавалось впечатление, что живешь исключительно ради того, чтобы умыться гелем от прыщей, побриться и помазаться специальным «нежным» кремом, а потом бежать за прокладками. И вообще, в телике крутили слишком много рекламы еды – ужасно неприятно, знаете ли, смотреть на рекламу конфет, когда тебе сообщили, что для тебя лично конфеты уже закончились. Баста!

Больница есть больница. Кому тут будет хорошо? Подруги (подруги, называется) куда-то испарились и не появлялись, засранки. Анна не брала трубку, когда Нонна пыталась до нее дозвониться с аппарата в коридоре. А мобильник у нее давно уже «сел».

Нонна вытащила градусник, убедилась, что температура у нее нормальная, и даже немного расстроилась по этому поводу. Все равно – где эти предательницы? Неужели же им всем на нее плевать? Нонна повернулась опять, теперь – лицом к двери, и увидела, как на пороге палаты возникли Женька с Олеськой. Пришли все-таки, изменницы! Глаза Нонны, и без того уже красные от слез, снова наполнились очистительной влагой.

– Девочки! – всхлипнула она.

– Нюся! – воскликнули подруги, а потом огорчились, расселись на стульях и принялись Нонну утешать. Спрашивали, что говорят врачи, как Нюся себя чувствует, хорошо ли с ней обращаются. Нонна прошерстила взглядом их скромные, совсем какие-то не пухлые сумки. Никаких упаковок с едой, никаких баночек с отварной картошечкой или сладкими сливами. Только какой-то жалкий пакет.

– Вот, это тебе, – выпалила Женя, протягивая Нонне пакет с минеральной водой.

«Боржоми» и все? Кто так приходит в больницу?

– Спасибо, – скривилась Нонна.

– Нам сказали, тебе пока никакой еды приносить нельзя. Может, хоть что-то можно? – спросила Олеся.

Нонна в полном бессилии откинулась на подушку. Ничего нельзя – как это так? Может, хоть котлетку?!

– Ты только не волнуйся, мы справимся с чем угодно, слышишь? – сказала Женька и положила ладонь на руку Нонны. Нонна кивнула и вздохнула. Еды не будет, только липкая пресная каша, которую ей приносят эти эскулапы. Ладно, надо так надо.

– Ну, а как у вас дела? Как дела с Ваней? – спросила Нонна, мстительно улыбаясь. Не привезли печеньица, получайте. – Как Померанцев поживает?

– С каким Ваней? – вытаращилась Олеся, а Женька густо покраснела.

– Ни с каким. Все кончено! – выпалила она и принялась искать что-то у себя в сумке. Не печенье, конечно же.

– С каким Ваней у тебя что кончено? – Олеся призвала Женю к ответу, и та под грузом улик созналась, что несколько недель подряд встречалась с Анниным братом.

– То есть нельзя сказать, что мы с ним встречались. Это нельзя так назвать. Для этого вообще нет названия, – запуталась Женя.

– А Анна-то в курсе? – продолжала таращиться на нее в полном изумлении Олеся. – А… а сам-то Ванька чего говорит?

– Он говорит, что у него низкие стандарты, раз он со мной связался, – пробормотала Женя, с горечью вспоминая все ужасные вещи, которые ей наговорил Ванька. Впрочем, когда он был рядом, ей казалось, что за всеми этими словами стоит какой-то другой смысл. Что он просто дразнит ее, что на самом деле он заботится о ней, беспокоится о том, что с ней будет. О, как она ошибалась! Он – просто эгоистичный, глупый маленький мальчик, который сам не ведает, что творит.

Маленький, глупый и к тому же пропавший с горизонта мальчик. Он не позвонил, не приехал к ней вчера вечером. Он просто исчез, видимо, продолжал злиться на что-то. Скорее всего, на Женькины слова, а там кто знает, что у него в голове. Женя не звонила ему, решила, что ни за что не будет звонить сама, хотя ей и было невыносимо тяжело снова остаться совсем одной. Она же всегда боялась одиночества, как страшного проклятия. Есть люди, которым хорошо с самими собой, кто может спокойно жить год за годом, наблюдая рассветы и закаты, за тем, как весны сменяются зимами, и не бояться этой пугающей тишины. Женя была слабой.

– Ну, что ты! Значит, у него низкие стандарты? А у тебя-то голова на плечах есть? – бросила Нонна, хватая бутылку «Боржоми» и со злостью скручивая ей голову, то есть крышечку.

– У меня? – рассмеялась Женя. – Откуда? Никогда не было? Ты забыла о всех моих МММ? Такая уж у меня карма. Но теперь это все неважно, ты же видела, что мы с Ванькой разругались вконец.

– Я не знаю, что я видела, – нахмурилась Нонна. – Помню, ты пинала его под колено, а он тебе руки выкручивал. И вы оба орали так, будто вы реально влюблены.

– Что? – еще больше расстроилась Олеся. – И я пропустила ТАКОЕ? А где я была?

– Ты в это время пила коньяк с каким-то бородатым мужиком в доспехах, – пояснила Женя. – Как, кстати, Померанцев это перенес? – Женя спросила это лишь для того, чтобы переменить тему. Нонна с любопытством посмотрела на Олесю. Женя возрадовалась, а Олеся помотала головой и вздохнула.

– Плохо.

– А кто бы сомневался. Видели глазки, что выбирали. Орал? Изменил тебе, уехал к Лере? Унижал твое достоинство? – Нонна перебирала известные, ставшие уже притчей во языцех методы Померанцева по воспитанию Олеси.

– Господи, как ты это терпишь? – покачала головой Женя и обняла Олесю. – Любовь зла. Я вот ловлю себя на том, что скучаю по Ваньке. Терпеть его не могу – и скучаю. И все это одновременно.

– А я Померанцева ненавижу, – призналась Олеся. – И никого не любила сильнее. Но в этот раз, девочки, он отличился по полной программе. Я не хотела вам говорить, но… Трудно такое держать в себе!

– Так поделись с народом, – кивнула Нонна.

– А ты обещаешь, что не набросишься на меня? Нонночка, тебе же, может, нельзя нервничать, – заволновалась Олеся.

– Ладно уж, выкладывай. Я уже примирилась с тем, что никто меня не слушает, – Нонна милостиво кивнула и приготовилась услышать историю о том, как Максим Померанцев… выкинул вещи в окно или разбил компьютер, или привел Леру к Олесе домой, или ударил Олесю (а что, тоже возможно, хотя такого и не было пока). Пропил все ее вещи, причем просто так, от скуки, а не потому, что ему деньги были нужны. Снова ее бросил и вернулся, или выгнал ее из ее же собственного дома. Такое, кстати, бывало и раньше.

– Да что он тебе сделал?

– Ну, во-первых, он действительно ездил к Лере.

– И сказал тебе об этом? – Женя от ужаса прикрыла рот рукой. – Вот ведь садист.

– Это да, и жаловаться мне не на кого, учитывая тот факт, что он с первых же дней нашего знакомства предупреждал, что не сторонник моногамных отношений, – напомнила присутствующим Олеся. – После этого он обвинил меня в том, что я плохая хозяйка и жить со мной невозможно. Что я бездарна, что работа моя – сплошной позор, что рано или поздно меня отовсюду прогонят…

– В общем, стандартная программа, – бросила Нонна, поправляя подушку. Эх, до ужина было еще далеко. Есть хотелось до озверения, ей же только какие-то таблетки совали и брали кровь.

– Да, стандартная, – согласилась Олеся. – А вот после всех этих заявлений он вдруг предложил мне выйти за него! – сообщила она, и после этих слов все замолчали на минуту, а потом загалдели хором. Причем в этом галдеже даже приняли участие другие две пациентки, находившиеся в палате, а также медсестра и санитарка, услышавшие последние слова Олеси.

– Что? Предложил жениться? Изменял? Лера? Бездарна? Да как он посмел? Надеюсь, ты отказала? Зачем тебе самой это надо? Ты же понимаешь, все станет еще хуже?

– Обязательно станет! – кивнула бледная женщина лет пятидесяти, лежавшая в кровати у соседнего окна.

– Да я в курсе, поверьте, – утешила ее Олеся. – Я знаю. Но ничего не могу поделать.

– А это мне знакомо, – улыбнулась медсестра. – Я пять лет была влюблена в нашего главного хирурга, а у него, между прочим, жена, две дочери и сын от первого брака. А он спал еще с нашей заведующей. И мы трое всё знали и терпели.

– Ого! – присвистнула Олеся. – Добро пожаловать в клуб! – И женщины радостно пожали друг другу руки.

– Я к вам! – пискнула Женя. – Мне теперь тоже можно в ваш клуб. Я переспала в лифте с младшим братом моей подруги, который при этом говорил, что он делает это исключительно из жалости ко мне и из человеколюбия.

– Милости просим! – кивнула медсестра, и уже три женщины положили ладони одну на другую. Четвертая ладонь – Нонны – легла сверху.

Женя покачала головой.

– Ты слишком разумна и нормальна, тебе не с нами!

– А мне плевать! – фыркнула Нонна. – Мне теперь нельзя есть ничего мучного, сладкого и жирного. И это – до конца жизни! Мне теперь можно в любой клуб!

– Она права! – высказалась женщина с кровати у окна. – Так что я тоже с вами, девочки.

– Ну, все. Можно открывать женский клуб разбитых сердец, – рассмеялась Олеся. – Лично я уверена, что наш брак не продлится и года.

– Так ты решила выйти за него замуж? Всерьез? – выдохнули Нонна и Женя в один голос.

– Ты шутишь? Да я всеми руками и ногами против. Но я ничего не решаю. Забыла? Бабы – дуры. Я уже сказала ему «да».

– А он? Что он ответил? – спросила медсестра.

– А он сказал, чтобы я тогда пошла в загс и узнала, какие там нужны документы. Потому что у него нет времени бегать по конторам! – усмехнулась Олеся.

– Как это по-померанцевски! – кивнула Нонна. – Ну и что, все уже узнала?

– Нужны только паспорта, – кивнула Олеся, и все женщины, не сговариваясь, расхохотались.

– Предательницы! – нежно пробормотала Нонна и утерла случайную слезу.

Господи, как же она была рада, что девчонки приехали. И пусть они выходят замуж и разводятся, чего уж тут такого, в конце концов. Никто и никогда не делает так, как для него лучше. Все поступают так, как велит им сердце. А главное все же то, что они есть друг у друга. Сидя на краешке кровати, Олеська рассказывала истории о том, как она ненавидит своего Каблукова, какие ужасные у них прошли съемки, и о том, что она будет с нетерпением ждать премьеры, несмотря на то что уверена – шоу провалится.

– Оно просто ужасное!

– Да ладно, ты преувеличиваешь, – успокоила Олесю Женя, но та только засмеялась и заверила Женю, что нет. Какое уж тут преувеличение? Шоу – дерьмо, а Каблуков – подлец. И это все, вместе с Померанцевым, и есть Олесина жизнь.

– По крайней мере, совсем не скучно, – согласилась медсестра, а потом ушла и принесла Нонне дополнительную, противозаконную тарелку пресной гречки и несладкого компота.

– А это теперь – моя жизнь, – рассмеялась Нонна, ковыряясь в каше.

– Зато похудеешь, – бросила ей медсестра.

Нонна вдруг вздрогнула, когда услышала эту простую фразу. Что-то смутно знакомое, что-то, о чем она знала и забыла, послышалось в словах медсестры. Дежавю. Где-то она это уже слышала.

* * *

Ванька сидел на своем любимом диване и обеспокоенно следил за передвижениями сестры по кухне. Та бегала, как оглашенная, между чайником и плитой, резала что-то, судорожно копалась в содержимом полок. Дети смотрели мультики, так что вся гостиная была заполнена странными и ненормальными голосами Микки-Мауса и его друзей. Обычно Анна уже на третьем «А теперь дети, давайте посчитаем вместе – раааааз, двааааа, трииии» закипала и выпроваживала деток в их собственную комнату, раз уж, так получилось, у них там тоже есть телевизор. Анна ненавидела Микки-Мауса, а также Скруджа Макдака, Черного Плаща, Поночку и в особенности Чипа и Дейла. Спешили бы себе за помощью у кого-то другого в доме. Но дети могли следить за метаниями мультяшек часами, не сдвигаясь с места, что было, безусловно, полезным.

Сегодня Анна будто не слышала надрывного мышиного писка, она хлопала дверцами полок, громыхала тарелками, вытаскивала на свет божий коробки, которые не видели его со времен инквизиции.

– Господи, это-то у нас откуда? – вытаращилась Анна на пакет с испорченной червем мукой. – Я не понимаю, почему никто этого не выбросил?

– Ань, ты в порядке? – решился, наконец, спросить Иван у родной сестры, которую он сегодня с трудом узнавал. Растрепанная, бледная, с покрасневшими глазами – такой она была, пожалуй, только сразу после смерти Владимира. То есть очень давно.

– Я? В полном, – бросила она, явно на автопилоте. – Я сделаю пиццу. Ты будешь пиццу?

– Я все буду, ты же знаешь.

– Ох, а колбасы-то у меня нет. Придется сходить в магазин, – Анна развернулась так резко, что ударилась боком о край стола, но тоже проигнорировала это с философской стойкостью. Иными словами, она даже не вскрикнула, а бросилась в прихожую и принялась натягивать босоножки.

– Так и пойдешь? – изумился Ваня, зная, что даже в самые худшие времена Анна выходила «в люди» причесанная и одетая как подобает. «В люди» у нее считалось, если даже она шла к мусоропроводу.

– А что? Нормально. – Анна пожала плечами и открыла дверь.

Ваня вскочил, одним броском кобры пересек холл и оказался прямо перед Анной, преградив ей проход к лифту.

– Погоди-ка, – он покачал головой. – Ты точно в порядке? Тебе твой ирландец-то пишет?

– Что ты ко мне прилип как банный лист? Иди куда шел. Иди вот, занимайся. У тебя сессия закончилась? – взвилась вдруг Анна.

Ванька не отреагировал на вопрос о сессии. Он только усмехнулся и кивнул Анне.

– Ничего я не привязался. Хочешь – иди, конечно. Только ты, во-первых, без кошелька, так что поход будет недолгим. Во-вторых – ты в фартуке, между прочим, заляпанном чем-то… чем это? – Он протянул руку, прикоснулся к большому красному пятну на кармане фартука и облизнул палец. – Хм, варенье. Крыжовниковое. Значит, уверена, что все хорошо?

– Ой, Ванька, – выдохнула Анна, с изумлением оглядывая себя. Руки в муке, фартук повязан поверх самой старой-престарой перерастянутой майки, на ногах босоножки на шпильке. Видок – не за колбасой, за водкой идти пристало, причем за самой дешевой. – Что же это со мной делается, а?

– Так он пишет или нет? – сощурился братец.

Аня вздохнула, покосилась на дверь и прикрыла ее за Ванькой.

– Ш-ш-ш. – Она приложила палец к губам и поднялась тихонечко на несколько ступенек, где у окна общего холла ютились два маленьких старых кресла – для курящего населения дома. Анна уселась в одно из них и закрыла лицо руками. – В том-то и дело, что пишет!

– И что пишет? Как его зовут, еще раз? Не могу запомнить.

– Матгемейн. Это такое древнее скандинавское имя, означает «медведь». А фамилия у него – Макконели. Матгемейн Макконели, если вместе. Он боится летать, но пишет, что летает почти каждую неделю. Он играет с разными группами, как приглашенный музыкант.

– Прикольно, – хмыкнул Ванька. – И что дальше?

– Я не знаю! – вдруг запаниковала Анна. – Я не знаю, что дальше, в том-то и дело. Он мне пишет по сто раз на дню, я уже несколько английских слов выучила. Он звонил за неделю уже пять раз, чтобы «услышать мой голос».

– Нет, а чего ты удивляешься? – возмутился Ванька. – Ты сама не понимаешь, какая ты классная. А когда пиццу делаешь – вообще как фея. Я этого Мат… Матгемиена?

– Матгемейна, – поправила Аня. – Можешь звать его Матюшей, так проще.

– Матюшей? – рассмеялся Ваня. – Я вообще удивляюсь, как он еще не приехал и не увез тебя в свою солнечную Ирландию. Правда, не уверен, что Ирландия – солнечная, но это легко проверить через «Википедию».

– Ты сам-то себя слышишь? Какая Ирландия? У меня дети. У меня свекровь в истерике. У меня работа, долги! – выкрикнула Анна и снова принялась дрожать и вздыхать безостановочно. – Я сама в шоке, потому что это все должно быть кончено.

– Но почему? – вытаращился Ванька. – Я не понимаю. Он же тебе нравится, да?

– Нравится? Да я спать не могу, только и думаю о нем. У меня такого, кажется, вообще никогда не было. Я иногда начинаю ненавидеть себя за такую бурю. Надо было давно уже кого-то себе завести, не куковать одной, чтобы не доводить себя до такого вот. Любовь! Я не знаю, как без него жить. Но ведь свекровь права – я не могу уехать за ним.

– А он звал? – аккуратно поинтересовался Ваня. На этот раз Анна молчала долго, минут пять, не меньше, потом подняла взгляд и посмотрела на брата с таким отчаянием, что он сразу все понял. Ванька ахнул. – Уже звал? И куда?

– В Англию. Сказал, что все устроит. Пришлет вызовы и все такое.

– А дети?

– В том-то и дело, что об этом он даже не задумался. А когда я спросила, он ответил, что что-нибудь придумает! Что он может придумать? Вань, это просто развеселый музыкант, который ни разу в жизни не был женат, у него нет детей, он не знает, что это такое. Даже если он мне сегодня скажет, что готов взять меня с потрохами, всеми моими детьми и даже со свекровью, это не будет значить ровно ничего. Я же не сошла с ума, я же понимаю, что ему этого не потянуть. Где мы там будем жить? И как, на что? Не думаю, что музыканты зарабатывают много, да к тому же разве можно вот так повесить пятерых на его руки? Да не захочет он такого счастья. А сейчас он даже не понимает, чту именно идет со мной в одном комплекте. Он сегодня едет в Англию, завтра в Штаты, послезавтра в Шотландию на фестиваль этнической музыки.

– И чего ты боишься? Чего ты боишься на самом деле? – спросил Ванька тихим голосом. Жизнь была куда сложнее и запутаннее, чем он хотел ее видеть. Ему стало грустно, как никогда. Анна заслуживала счастья больше других, но именно она сидела и дрожала, как от холода, думая о том, какой груз лежит на ее плечах.

– Я боюсь, что, когда вся эта волна безумия схлынет, я останусь одна, без тебя, без друзей, без свекрови, без средств к существованию, посреди чужой страны, с тремя детьми. Это невозможно. Совершенно невозможно.

– И ты скажешь ему? Неужели ты скажешь ему? Может быть, подождать? – похолодел Ванька. – Может быть, все разрешится само?

– Я не хочу. Я не вынесу этого, ты понимаешь? Нельзя мне давать надежду, потому что это все обернется одним сплошным кошмаром. Что это будет? Какие-то короткие встречи раз в полгода? Переписка, от которой я уже почти свихнулась – я от телефона не отрываюсь, у меня уже глаза болят. Я прочитала все, что нашла, о кельтской музыке, о кельтах и о рунах, о Дублине, о природе Ирландии, о погоде Ирландии, о политическом строе Ирландии, о протестных настроениях среди ирландцев. Я не смогу так жить. – Анна закрыла лицо ладонями и замолчала.

Ванька тоже молчал. А что тут скажешь? Разве что…

– А я вылетел из института, – сообщил он коротко и просто. – Так что мне придется идти в армию.

– Что? – вытаращилась Анна, моментально забыв про «ирландский вопрос». – ЧТО ТЫ СКАЗАЛ? ЧТО!!!!

– Не стоит орать, все равно уже ничего не сделаешь. Я и повестку уже получил. Сунули все-таки. Зато служить буду только один год. И время подумать будет. Что делать дальше, да?

– Ты спятил? А раньше ты чего молчал? И что, ничего не попытаешься исправить? Какая армия?!

– Родная, отечественная. Да не волнуйся ты так. – Ваня говорил спокойно и ласково, как умудренный опытом Акела с молодым-горячим Маугли, но Анну этим было не подкупить. Она знала своего братца вдоль и поперек. Она сощурилась и сбросила его ладонь со своего плеча.

– А мать с отцом знают?

Ванька убрал руки и посмотрел в окно с тоской и печалью.

– Ты первая узнала, гордись! А, подожди, не гордись. Еще Женька знает.

– Женька? Откуда? – опешила Анна.

Тут-то Ванька и оглушил ее всей страшной и невероятной правдой. Он рассказал об инциденте в лифте и о том, почему в тот день они не пришли к Анне, не встретили Олега Заступина хлебом-солью. О том, что Женька – невыносимо упряма и невозможно неуверенна в себе, но Ваньке она нравится, черт его знает почему.

– Да потому что она просто отличный человечек, – воскликнула Анна. – И ты мизинца ее не стоишь. Ее просто в детстве слишком много ругали. И она слишком верит людям. О Господи, не могу поверить! Ты и Женька!

– Но это в прошлом, знаешь ли. Не стоит об этом беспокоиться, – «утешил» ее Ваня.

– Что? Значит, ты поступил с ней так же, как и все остальные? И зачем ты мне это рассказываешь? Ты хочешь, чтобы я тебя палкой поколотила? Черт, мне даже слушать это противно! Да как ты мог! Лучше бы ты никогда к ней не подходил. Нет, ну, почему вы – мужики – такие козлы?

– Видишь, ты уже не так и тоскуешь по своему рыжему ирландцу, а? Добился я результата? – наигранно обрадовался Ванька, в то время как Аня стащила с себя фартук и принялась хлестать его тряпкой по чему придется со всей силы. – Ай! За что?!

– За все! – кричала Аня. – Какого лешего ты к ней полез, если не любишь?

– А кто сказал, что не люблю? – заорал Ванька, отворачиваясь от неминуемых ударов фартуком.

– Ты сказал! – оторопела и застыла на месте Анна. – Ты сам сказал.

– Ничего такого я не говорил, – насупился Ванька, стирая со щеки следы варенья, крыжовникового. – Совсем сдурела? Я сказал, что все кончено. Это – да! Но это не я ее бросил, между прочим. Это твоя Женечка сама сказала, что стыдится меня. Что она не может мне доверять, что я ни на что не способен, а? Каково? – Ванька возмущенно размахивал руками.

Анна остолбенела.

– Так это не ты ее бросил?

– Нет. Не расслышала с первого раза? – насупился Ванька. – Мне нельзя верить! Я ни на что не способен, видишь ли!

– А ты способен? – развела руками Анна. – А на что именно ты способен? На какие подвиги? Только, выбирая ответ, помни, что ты вылетел из института! – ехидно заметила Анна.

Они стояли, смотрели друг на друга – достойные друг друга сероглазые упрямцы, два сапога пара. А Баба Ниндзя стояла у неплотно прикрытой входной двери в квартиру и тихонечко подслушивала, оправдывая тем самым данное ей прозвище.

– Ты это что же хочешь сказать? Ты ее любишь? А она – тебя? Нет? – вопрошала Анна. – Я не думаю, что она бы пошла тебе навстречу там… ну…

– В лифте? – усмехнулся Ванька.

Анна густо покраснела. Ни разу в жизни она не обсуждала такие вещи с младшим братом. С другой стороны, за последние несколько недель все так сильно изменилось. Анна с понятным ужасом и необъяснимой улыбкой на губах вспоминала о том, что творила сама, забывая о времени и теряя сознание в объятиях Матгемейна, в холщовой палатке его группы. Чувствовать такое – это точно грех. Но ведь этому невозможно противостоять. Анна отдала бы многое, чтобы снова оказаться в темной тесной палатке, в его руках. Анна вполне могла понять брата.

– Если между вами есть что-то – не упусти это, – сказала она, потихоньку ущипнув себя за запястье. От одних только мыслей о Матгемейне становилось больно.

– Она говорит, что ничего между нами нет, – вздохнул Ванька. – Жаль, что так получилось, на самом деле.

– О чем ты? Ничего еще и не получилось. Все можно исправить, если только ты в состоянии не паясничать, не петрушничать, а пойти к ней и поговорить по-человечески. Ты и Женька! С ума сойти.

– Это точно, – вздохнул Ванька. – И что мне делать? Пойти попросить ее подождать меня из армии?

– Ох ты, про это я вообще забыла, – воскликнула Анна. Подумала немного, прикусив губу. – Да. Именно так. Ты должен бороться за нее, если она тебе нравится. Она же от всех мужчин ждет плохого. Но ведь ты не такой! Хочешь, я поговорю с ней.

– Нет. – Он покачал головой. – Я сам. Я приду в пятницу, она у тебя будет, и мы поговорим. У меня есть одна идейка…

– Вот и хорошо, – согласилась Анна, теребя в руках грязный фартук. – Хотя ты все же будь поосторожнее с идейками. Знаю я тебя. Пойдем домой?

– Ну, а пиццу-то ты сделаешь? – спросил Ванька, поднимаясь с места.

Бабушка Ниндзя, услышав шум, тут же отступила назад. В умении шифроваться ей не было равных. И все же, хоть она и отступила, а последнюю фразу услышала. Ее произнес Ванька, будь он неладен.

– Знаешь, – сказал он. – Я уверен, что и ты просто обязана побороться за свое счастье. Обещаешь, что не откажешься от него просто так? Обещай мне прямо сейчас.

Пауза была долгой. Анна так и не ответила брату. Во всяком случае, свекровь ничего не услышала, но она все равно нахмурилась. Опасно. Она могла просто кивнуть. Или промолчать, но про себя подумать, что нужно все же дать ирландцу шанс. Черт его принес на наши головы, этого мерзавца. Откуда только взялся. И не то чтобы свекровь была против того, чтобы Аня была счастлива. Скорее, наоборот. Но только не так, не с этим ирландцем. Слишком далеко. И потом, разве она не сказала сама – такая ноша слишком тяжела для простого музыканта. Анна – мудрая женщина, она сделает правильный выбор и примет правильное решение. Во всяком случае, Бабушка Ниндзя надеялась на это. Очень надеялась.

* * *

Конечно, она его приняла. Полная ненависти к себе, Анна сидела на мраморной скамейке среди могильно тихих коридоров колумбария и плакала, жалуясь своему мертвому мужу на то, что слишком жива, чтобы перенести все это легко. В руках у Анны был зажат смятый перепачканный слезами листок, исчерканный и сто раз переписанный наново черновик письма для Матгемейна Макконели, для Матюши. Последнее письмо, отправленное Анной сегодня утром после долгой бессонной ночи. То, что кто-то кого-то любит, не может стать причиной чужого несчастья, верно? Владимир смотрел на Анну со своего портрета и улыбался, морские якоря поблескивали в свете трепещущей свечи. Но Анне казалось, что он ее слышит, что он отвечает ей.

– Это лучше прекратить прямо сейчас, правильно? – спрашивала она, теребя уже и без того истерзанный листок.

– Я не знаю. Ты сама-то как считаешь?

– О, если ты спросишь меня, то я прямо сейчас вскочу и побегу в аэропорт. Но ведь это будет ужасно. Дети, твои дети, между прочим, – что они скажут на все это? У Машеньки здесь все подруги. Мальчишек приняли в хоккей. А Матюша – он же даже не понимает, он только говорит, что ему все равно, но это же не так! Он ни разу не провел и дня в обществе детей, откуда ему знать, что он справится? А вдруг дети его возненавидят? И Ирландию эту! А он улетит на свои концерты и там рано или поздно встретит еще одну белокурую девушку, которая его поразит?

– Ты ревнуешь? – усмехнулся Владимир (так, во всяком случае, Анне показалось).

– Я дико ревную. Я смотрю на его фотографию по сто раз на дню.

– Так ты не удалила ее? Нет? А он уже получил письмо?

– Я не знаю. – Анна уронила лицо в ладони. – Я думаю, что да. Я не проверяю почту, выключила телефон. Я пока что побуду без телефона, немножко. Не вынесу, если он станет меня уговаривать. А если не станет – будет еще хуже. Мне просто нужно время. И знаешь что еще? Я тут вдруг подумала, а как же это будет, если я выйду за кого-то замуж? Вот если бы Матгемейн был бы не Матгемейн, а Михаил Соколов и жил бы в Москве. Я бы ведь выскочила за него, едва бы он только позвал. Я совсем спятила, понимаешь? Я слишком долго была одна. Что тогда? Я столько времени думала о том, что мы с тобой хотя бы на том свете снова будем вместе. А как же теперь? Я не понимаю, с кем бы я тогда осталась там… на том свете.

– Деточка, но ты все еще на этом, и хотя я давно мертв и явно порожден твоим собственным воспаленным воображением, даже я скажу тебе – ты должна быть счастлива. А на том свете уж разберемся как-нибудь. И потом, с чего ты взяла, что у меня тут, в загробном мире, не нашлось подружки?

– Что? – вытаращилась Анна и запоздало поймала себя на том, что выкрикнула это вслух и голос ее разнесся по пустым гулким коридорам.

Она покачала головой. Совсем с ума сошла. Никого там нет! Это просто кусок мрамора. Ничего больше! Никто не может успокоить ее, никто не даст совета, который бы помог ей снова нащупать почву под ногами. Она и сама отлично знает, что ей нужно делать – знает и делает.

Анна опустила взгляд на свои руки, на жалкий клочок бумаги, последнее письмо, где она сказала все прямо и честно – так прямо и так честно, как только смогла. А уж что там перевел Google, черт его знает. Она сказала, что любит его, но что чувство это может пройти и испариться – Анна, во всяком случае, на это надеялась. Этому надо только дать немного времени. Еще она написала, что обстоятельства ее жизни слишком запутаны; она прикована к своему дому, к своим детям и к свекрови – любовь и долг висят на ее руках кандалами. Ей жаль, но иначе нельзя. Им придется забыть друг друга сейчас, пока еще не стало поздно, пока они не приросли друг к другу по-настоящему. Иначе это станет в тысячу раз больнее, и придется прощаться, собирая обломки того, что обречено на то, чтобы быть разбитым. Она желала Матгемейну счастья, искренне желала – легкого, искристого, как ледяное шампанское, веселого, как ирландский танец. Его улыбающееся лицо, его сумасшедшие рыжие волосы отдалялись, уплывали все дальше и дальше – куда-то в небо. Если тебе повезло встретить человека, который создан для тебя, тем страшнее остаться после этого в одиночестве.

– Помоги мне, ладно? Я не представляю, как выдержу все это! – прошептала Анна, а потом задула свечку, протерла маленькую полочку возле Володиного портрета и поправила немного букетик искусственных ландышей. И ей на секунду показалось, что Владимир кивнул ей и ласково улыбнулся.

– У тебя есть друзья, – услышала она его голос в своей голове, и от этой мысли ей стало хоть немного теплее.

Анна выдохнула, встрепенулась, поправила волосы и пошла к выходу. Пора было сделать еще одно дело, но за это дело она совсем не волновалась. С ним-то проблем не будет.

* * *

Анна договорилась с Заступиным, что они встретятся около шести часов вечера. От Ваганьковского кладбища до «Речного вокзала» ходили троллейбусы, так что у нее было время, чтобы подумать и немного успокоиться. По крайней мере, второе решение, которое она приняла, совпадало с тем, чего она хотела. Какая же это мука смертная, – делать не то, что хочешь, а то, что надо. Кто придумал все эти правила, кому не спалось спокойно? Почему люди не могут просто жить счастливо, пока есть такая возможность? «Ладно, Заступин. Эх, не понравится тебе то, что я скажу».

– Как ты? Я звонил тебе в выходные, но ты так мне и не перезвонила. Ты не слышала звонка? – Заступин встретил Анну у памятника в парке Дружбы. Он выглядел усталым и невыспавшимся, взволнованным.

Анна в который раз подумала о том, как было бы хорошо, если бы она смогла полюбить его. Он мне нравится, я могу смотреть на него без отвращения, от него приятно пахнет «одеколоном». Но с Матгемейном она испытывала головокружение. С ним все было другое! Это когда губы уже болят от поцелуев, а ты все еще не можешь остановиться – тебе нужно еще, тебе не хватает, ты не можешь насытиться!

– Я слышала звонки, просто не могла говорить, – уклончиво ответила Анна. Знал бы он, почему она не могла.

– Я хотел к вам приехать. Ну, ничего. Ладно. А о чем ты хотела поговорить? Все в порядке? – Заступин положил ладонь Анне на плечо, но в этот момент ему кто-то позвонил по телефону. Хвала небесам и мобильным операторам!

– Все не в порядке, – сказала Анна, как только Заступин перестал говорить по телефону. Он еще не до конца отключился мысленно от разговора с какими-то туроператорами, так что понял ее слова не сразу. И не правильно.

– Что случилось? Ты заболела? Я могу помочь? Дети в порядке? – Боже, не мужчина, а сама заботливость. За что, за что!

– Все в порядке с детьми. Со мной… я ничем не заболела. – Ну, это с натяжечкой, Аня, с натяжечкой. Нормальной тебя тоже не назовешь.

– Тогда что же?

– Я пришла, чтобы сказать тебе, что не смогу с тобой встречаться, – пробормотала Анна, а голос сорвался, против воли зазвучал выше обычного. Она нервничала.

Олег посмотрел на нее с подозрением.

– Что-то изменилось в тебе.

– Это правда, – согласилась Анна. А чего перечить? Зачем отрицать очевидное? Именно изменилось, именно в ней. – Я поменялась.

– Почему? – И тут вдруг Олег побледнел и сказал фразу, которая удивила Анну и над которой она, признаться, еще много думала потом. – Что случилось? Ты что, встречалась с моей женой? Ты говорила с ней?

– Что? – опешила Анна. И ее удивление доказало с исчерпывающей ясностью, что с бывшей женой Заступина она не виделась.

Олег заметно расслабился, что тоже, надо сказать, было поучительно. Не все так просто было с его женой, но не до того сейчас было Анне, чтобы выяснять, какие тараканы и скелеты в заступинском шкафу оставались еще лежать нераспакованными. Своих хватало бедных Йориков.

– Я не понимаю, разве я тебя чем-то обидел? – После некоторого молчания Олег немного пришел в себя и снова попытался взять Анну за руку, но она (опытная уже) вовремя сунула ее в карман.

– Нет, что ты. Просто… ничего у нас не выйдет. Это все из-за меня. Я не хочу давать тебе ложных надежд, ты имеешь право на то, чтобы тебя любили по-настоящему, а я… Я не буду тебя так любить.

– Но я думал, что у нас…

– Ты ошибался, – резко оборвала его Анна. – И в этом тоже виновата я, потому что могла случайно ввести тебя в заблуждение. Я тоже человек. Знаешь, когда ты пришел к нам домой, я вдруг так захотела, чтобы это все стало правдой. Чтобы у детей появился отец, чтобы у дома был хозяин и чтобы не все решения лежали на мне. Я просто устала, вот и попыталась обмануть тебя и себя. Особенно себя.

Они пошли дальше, углубляясь в парк. День был таким теплым, таким ослепительно-синим! И Анне было ужасно жаль, что пришлось расстроить человека, который ей никогда не сделал ничего плохого. Что бы там ни было между ним и его бывшей женой – какая разница? Олег Заступин всегда обходился с Анной и ее семьей достойно. Вот и она должна ответить ему тем же.

– Олег, ты только не расстраивайся, ладно?

– Не могу тебе этого обещать, – грустно улыбнулся он. – И не могу также обещать, что оставлю надежды на то, что однажды ты поменяешь свое мнение обо мне.

– Этого не будет, Олег, – покачала головой Анна. – Знаешь почему? Потому что у меня уже самое лучшее мнение о тебе, какое я только могу иметь. Я считаю, что ты прекрасный человек, очень достойный, честный, красивый и великолепный. Но…

– Вот почему нельзя обойтись без этого «но», – ухмыльнулся Олег.

Анна кивнула и пожала плечами.

– Речь же идет не о мнении. Речь идет о чувствах, а они, знаешь, такие глупые. О, даже не представляешь, какие глупые! – попыталась утешить его Анна.

– И все равно. Чувства тоже меняются, – упирался Заступин.

Они подошли почти к самому метро, когда Анна неловким жестом достала из своего кармана заранее заготовленный белый конверт с деньгами. Ровно две тысячи долларов, копейка в копейку, просто потому, что она считала – так будет правильно.

– Что это? – наигранно возмутился Заступин. – Что ты еще придумала?

– Это деньги, – Анна потупилась. – Я не собираюсь пользоваться твоими чувствами вот так. И даже ничего не говори, слышишь?

– Но… – Заступин замер на секунду, обдумывая что-то. – Разве это не тяжело для тебя?

– Тяжело, да, – согласилась она. – Но не слишком. Я тянула это все четыре года, я потяну и дальше. Уже не так тяжело, на самом деле. И, я надеюсь, мы с тобой сможем остаться друзьями. Как считаешь?

– Я не знаю, – растерянно проговорил он. – Не знаю, что тебе сказать. Наверное, сможем. Я… ты же знаешь, как я к тебе отношусь, Аня.

– Я знаю, – грустно кивнула она и протянула ему конверт.

Олег Заступин помедлил еще пару секунд, а потом взял конверт. Неловкость длилась не больше нескольких мгновений, а после Анна улыбнулась, похлопала Олега по плечу, поблагодарила и ушла, сославшись на занятость. Уже после, сидя в маршрутке, она обдумывала все, что произошло, и пришла к двум выводам, удивившим ее. Первое, она с удивлением отметила, что ей стало легче теперь, когда Олег взял деньги. Словно бы негласный любовный контракт, который они заключили, был окончательно расторгнут в этот момент, и теперь она была свободна.

Второе – и самое главное – Анна вдруг поняла, что никогда бы не смогла жить счастливо с Олегом Заступиным, потому что он оказался просто не тем человеком, которого она бы смогла любить. Несмотря на всю правильность, справедливость и честность того, что он сделал, полнейшую и неоспоримую оправданность его поступка, Анна знала – он не должен был брать ее денег, не должен был их брать у нее ни за что на свете. Иначе получалось, что несколько недель назад, когда он «простил» ей остаток долга, он сделал это не из великодушия. Он не проявил доброту, не пожалел вдову своего друга, любимую женщину, которую он надеялся завоевать. Все, что он сделал тогда, – дал ей скидку, да и то только под условие ее ответной любви, а это делало его совершенно другим человеком, не таким, которого Анна была готова полюбить. И, да, наверное, стоило бы повидаться и поговорить с его бывшей женой. Как бы там ни было, а бог миловал, и Анна пошла домой, начинать новую жизнь.

Добро пожаловать в наш дурдом!

Спасибо, господи, за пятницу – так подумала Анна, открывая глаза ранним утром этого благословенного для. Для большинства людей в крупных городах пятница – источник сплошных нервов, усталости, накопленной за неделю, пробок, проклятых дачников, стремящихся на крыльях любви к своим огородам. Анна лежала и думала о том, как сегодня вечером наконец-то после черт-те какого долгого времени они смогут наконец-то собраться старой проверенной компанией и поиграть в преферанс. Как в старые добрые времена.

На прошлой неделе собраться не удалось. Нонну еще не выписали из больницы, так что Анна поехала к ней и застряла в пробке на обратной дороге. Ванька позвонил от какого-то своего друга и рассказал, как к родителям приходили из военкомата – задавали нехорошие вопросы и разнюхивали, дома ли призывник. В общем, он теперь решил пожить у друга до конца лета, так как уходить в армию по такой погоде у него не было никакого желания. Олеська звонила исправно, так как надо же ей было кому-то жаловаться на своего новоиспеченного жениха. Померанцев, с тех пор как согласился жениться, совсем распоясался, а у Олеськи на прошлой неделе как раз заканчивались съемки в «Крези-тиме», так что она в истерике металась между работой и возлюбленным, засевшим у нее дома над книгой.

Женька призналась Анне (по секрету и на ушко), что ни в какой Питер она не собирается, потому что с работы она вовсе не уволилась сама, а вылетела, да еще самым абсурдным способом из всех возможных – из-за мужика, в котором в очередной раз обманулась. Анна намекнула ей на то, что Ванька, ее меньшой брат, – он совсем другой.

– Такой же точно. Только он-то даже не скрывает того, что ему на меня наплевать, – сказала как отрезала Женька. – Ну, так и мне на него наплевать тоже, можешь так и передать.

– Буду иметь в виду, – согласилась Анна, но передавать, конечно же, ничего не стала. Вот и получилось, что на прошлую пятницу никто из них не смог прибыть к месту назначения. А неделя, между прочим, выдалась нелегкая. Анна то и дело норовила разрыдаться, риск того, что она плюнет на все и примется звонить Матгемейну, умоляя его вернуться, был высок как никогда. Анна даже, когда приехала в больницу, попросила у Нонны временно забрать у нее сим-карту, на номер которой Матюша мог позвонить или написать SMS. Сметливая Нонна, почуяв, что может быть полезна любимой подруге, заодно заблокировала той доступ в почтовый ящик. Сменила пароль. И строгим голосом сказала (недаром же учительница), что даже под страхом смертной казни новый пароль подруге не скажет.

– Вот это правильно, – с благодарностью кивнула Анна. – Вот за это спасибо!

– Только знаешь что… – протянула вдруг Нонна, а лицо ее при этом стало задумчивым и растерянным, что для нее было совершенно в новинку.

– Что?

– Я совсем не уверена, как именно тебе следует поступить. Я вообще теперь ни в чем не уверена. Я, пожалуй, ни с кем больше не стану воевать за их светлое будущее. Черт его знает, где оно на самом деле. Вот я сейчас думаю тут – как все странно. У меня же тут было полно времени, чтобы подумать, да? И я как-то вспомнила, как мы с вами венки кидали и гадали.

– Было дело, – кивнула Анна.

– И я отчетливо вспомнила, как, бросая венок, загадала, что больше всего хочу похудеть. Не знаю почему! Потому что мне вот казалось, что, будь я худой, моя жизнь стала бы лучше. И что? Вот она – моя мечта. Мне теперь придется всю жизнь сидеть на диете. Сбылась мечта идиота? Лучше бы я ничего не просила. Или бы денег возжелала, в конце концов.

– Ну, не все так плохо, – принялась успокаивать ее Анна, но Нонна ее остановила.

– Не подумай, я не жалуюсь. И вообще, давно было пора заняться собой. Врач сказал, что я имею все шансы вылечиться, если буду заниматься собой. Просто… Разве я могла подумать о том, чтобы мое желание начало исполняться вот так, таким образом? Чего я вообще могу знать об этой жизни? Может, Женьке надо выйти замуж за твоего брата. А Олеська должна родить от Померанцева, потому что в этом ее судьба. Может, ты должна была поехать в Ирландию!

– Я точно не должна была ехать в Ирландию. Это разрушило бы все, что мы тут с таким трудом построили, – покачала головой Анна. – Я ничего не знаю о нем, о Матгемейне. Ты была права, он может оказаться совсем не тем, каким я его вижу. Ошиблась же я в Заступине.

– Не ошиблась ты в нем! – возмутилась Нонна. – Ты же никогда его не любила. А этого Ма… Черт, ну и имечко у него, никак не запомню.

– Вот видишь!

– Ничего я не вижу, кроме того, что ты грустишь. Ты плачешь, я знаю.

– Ничего, погрущу и приду в себя. Зато у меня есть вы – мои друзья. И Баба Ниндзя сияет, выдохнула с облегчением. Ну, разве я могла с ней так поступить? Счастье – оно тоже разное бывает. И мое ненамного хуже, если вдуматься. Ты только выздоравливай, ладно?

Нонна выздоровела, но теперь, чтобы ей не было одиноко и грустно на общих пятницах, Олеся и Аня договорились встречаться пораньше, чтобы готовить такой стол, который был бы безопасен при диабете. Женька подогнала рецепты, она для этого перекопала целый ворох статей в Интернете, выяснила, что не только сахар и муку, но также и фруктозу не стоит брать. Овощи, фрукты, какой-то бурый рис.

– Господи, какая гадость! – Олеся принюхивалась к плову с сухофруктами, кипящему на плите. – Мясо не может сочетаться с курагой.

– А вот и может, – фыркнула Баба Ниндзя, как всегда, неизвестно откуда взявшаяся. – Так, между прочим, готовят плов на Востоке. Еще и изюм кладут.

– Изюм ей тоже нельзя.

– Что за жизнь! – вздохнула Олеся. – А Женька-то во сколько придет?

– Сказала, что к семи. Знаешь, она была какая-то странная сегодня, – поделилась Анна. – Полдня вообще не брала трубку, потом взяла, но на вопросы отвечала невпопад, а потом сослалась на какое-то дело и убежала.

– Может, ей там работу предложили? – предположила Олеся.

Анна только развела руками. Кто его знает, кто разберет. Нонна права – как же мало мы можем знать о том, что происходит, и еще меньше о том, что для кого лучше.

– Как там у вас дела с Померанцевым? – спросила Анна, сворачивая рулетики из баклажан. Пирогов на сегодня решили не делать вообще, надавили на закуски.

Олеся нервно рассмеялась.

– Подали вчера заявление. Он приехал в загс с получасовым опозданием, а когда выяснилось, что там очередь, принялся ворчать и чуть было не ушел. Я не понимаю, зачем он вообще это делает? Если б еще он шел на это ради московской прописки, но ведь у него есть московская прописка. На Бронной, между прочим. Которую, кстати, я на днях убирала. И раз уж я теперь его невеста, кому же еще грязь из квартиры вывозить? В общем, эта наша свадьба – сплошная мистика.

– А ты-то сама зачем это делаешь? Ты-то хоть знаешь? – аккуратно спросила Анна.

Олеся помолчала, а потом вдруг принялась яростно тереть морковь на терке.

– Помнишь, мы загадывали желания? – спросила она, наконец. – Знаешь, что я загадала на самом деле? Не славу, не почет, не деньги. Я хотела только одного, чтобы Померанцев больше от меня не ушел, чтобы он меня полюбил. И вот он, пожалуйста. Никто никуда не уходит, и Померанцев скоро станет моим мужем, по каким бы странным причинам он это ни делал. Получается, он меня что – любит? Ну, кто как может, тот так и любит. Померанцевская любовь – она странная, идет в комплекте с истериками, пытками и Лерой. А вдруг наша магия так сработала? Вот было бы забавно. И еще, я уже не уверена, что рада этому. Хотя и стыдиться того, что я чувствую, я больше не буду. Я люблю Максима, такая уж у меня карма. А желание мое сбылось.

– Странно, что ты это сказала! – Анна плюхнулась на стул и в полном изумлении уставилась на Олесю. – Нонна сказала то же самое. Она тогда зачем-то загадала похудеть.

– Похудеть? – опешила Олеся.

– Да, и что ты видишь перед собой? Тертую морковь? И поверь мне, она тоже уже не слишком этому рада. А знаешь, что я загадала? Хочешь узнать? Я загадала, чтобы еще раз пережить такую любовь, от которой сходишь с ума, от которой захватывает дух и хочется петь. Ну и что мы имеем? Знаешь, мне недавно тут Володя снился. Я к нему перед этим ездила на кладбище, наверное, из-за этого и приснился, потому что до этого он мне уже год не снился. Вот ни разу. А тут вдруг приснилось, как он стоит рядом со мной на палубе какого-то корабля, небольшого совсем. Даже, скорее, яхты, а не корабля. Он держит в руках штурвал, улыбается, смотрит на меня так и машет рукой. И говорит вдруг: «Держись! Осталось совсем немного». Вот к чему это? Я что, умру?

– Какая глупость! Никогда, если во сне снится про смерть, это не значит, что будет смерть в жизни.

– Это всегда – к новой жизни, – раздался вдруг голос из коридора. Приехала Нонна. Она сбросила туфли, зашла на кухню и принюхалась. Разочарованно вздохнула:

– Овощи?

– А как же! Мы теперь все вместе с тобой будем худеть, – усмехнулась Анна. – А то ты одна станешь такой красивой-красивой, а мы что – хуже?

– Смейтесь, смейтесь. Лучше бы я что-то другое загадала, – пробурчала Нонна.

Олеся протянула ей сухарик из ржаного хлеба, взяла себе другой, а третий передала Анне.

– Вот интересно, а у Женьки тоже сбылось ее желание? И если да – то тоже так криво, как у нас? – поинтересовалась Олеся.

– Придет – узнаем, – кивнула Анна и принялась убирать со стола. От овощей по всей кухне теперь валялись миллионы каких-то обрезков и очисток, но ей было не привыкать.

– Привет дамам! Готовы продуть мне в карты? – Из коридора послышался смешливый голос Ваньки. – Чтобы к вам сюда попасть, мне пришлось переодеваться и маскироваться по полной программе. Нет, ну кто придумал призывать в армию, когда кругом стоят такие погоды!

– А тебе все бы гулять, да? – рассмеялась Анна. – Вот погоди, сделает армия из тебя человека.

– Ты думаешь? – с сомнением посмотрел на нее братец. – А Женька-то не приехала еще?

– Я приехала, – ответила на его вопрос Женька, появившаяся в дверях.

Она стояла в проходе, в бежевом платье и красном платке, с растерянным, бледным лицом и следами от слез на ее щеках. – А тебе-то что?

– Что-то случилось? – заволновалась Анна, да и все остальные в том числе.

– О да! – воскликнула Женька излишне громко. – Случилось то, что я встретилась с твоим братом, Анна. И после этого все пошло под откос. Вот что случилось – он случился! – И она ткнула пальцем в растерянного Ивана, с лица которого потихоньку сползла улыбка.

– Ну что такое! – всплеснула Нонна. – Ни одной пятницы не можем провести мирно, за картами. Чертово гадание. Может, нам надо снять порчу? – Она взяла Женьку за руку и провела ее на кухню, где усадила за стол и сунула ей в руки стакан с несладким компотом.

– Что это? – скривилась Женя, отпив глоток. – Какое кислое.

– Это теперь – моя жизнь, – философски пожала плечами Нонна.

Ванька, раскрасневшийся и задетый в лучших чувствах, сделал несколько шагов и подошел к Жене, достал из-за стола соседний стул и уселся рядом, сверля Женю яростным взглядом.

– Твои беды начались, когда ты кафель грузить решила. Я тут вообще ни при чем. А еще когда ты сказала, что не можешь на меня положиться. Что я ни с чем не могу справиться! – возмущенно воскликнул он. – А я очень даже могу справиться с чем угодно. Даже с тобой!

– А зачем бы тебе это? – ехидно ухмыльнулась Женя. – Ты же говорил, что это – несерьезно. Даже слова «отношения» не мог слышать!

– Да потому что я просто не хотел, чтобы ты не заморачивалась из-за этих наших отношений. Ты же из всего делаешь проблему, всегда! А я хотел, чтобы нам просто было хорошо. Но это ты стыдилась меня, а не я тебя.

– Ничего я тебя не стыдилась, – нахохлилась Женя. – И ничего я тебе не нравилась. Ты сам говорил, что у тебя низкие стандарты!

– И что? Я же шутил! Но я же у тебя целыми днями торчал, ни на минуту не уходил.

– Да это просто потому, что ты из института вылетел, и тебе нечем было заняться. А на меня тебе всегда было плевать! – рявкнула Женя.

Нонна с Олесей переглянулись. Какие страсти, а сколько нового узнаешь! Тут Ваня встал и молча, со всей многозначительностью, на которую был способен, принялся копаться в бесконечных и бездонных карманах своих «геологических» брюк. Через несколько минут после этого «самокопания» он извлек на свет божий маленькую черную флешку для компьютера.

– Вот! – гордо возвестил он и плюхнулся обратно на стул.

– Что это? – в один голос спросили все, и даже Баба Ниндзя как-то отвлеклась от детей и прислушалась к тому, что происходит на кухне. Эти Анины посиделки всегда бывали познавательными и интересными, и Баба Ниндзя давно уже «подсела» на них так, как она подсаживалась на свой любимый сериал. Комедию под названием «Анины друзья» показывали по пятницам.

– Это – съемка с камер наблюдения фирмы, которая вам кафель поставляла. Хочешь посмотреть – там ты очень живописно тягаешь кафель. Ты такая сильная!

– ЧТО? – вытаращилась Женька и вскочила с места.

– ТО! А еще я уже съездил к главе вашей фирмы, не к тому шовинисту, который тебя вышвырнул, а к тому, кто вышвырнул его. Ты знаешь, что твоего шовиниста тоже уволили? Нет? Не знаешь. А я вот знаю, что у тебя теперь снова есть работа – тебя восстановили в должности. И компенсируют все твое вынужденное простаивание. И что ты теперь скажешь? Ты можешь не съезжать с квартиры к маме, ты теперь в порядке!

– Ты правда это все сделал? Или это какая-то ужасная шутка? – прошептала Женька.

Ваня радостно улыбнулся и кивнул.

– Я все это сделал, правда. Потому что мне не все равно, что будет с тобой. Потому что я… ты мне очень нравишься. Это правда! – Ванька огляделся вокруг, и взгляд у него был одновременно диким и перепуганным. – Знаешь что, Женя. Я думаю, что ты самая классная девушка из всех, кого я когда-либо знал.

– Вот это да! – ахнула Баба Ниндзя, да и все остальные тоже.

– И я хочу тебя спросить. Конечно, не уверен, что ты не расхохочешься, но все-таки… Ты будешь ждать меня из армии?

– Что? – воскликнули все в один голос.

– Я понимаю, как глупо это звучит, но… Я же, в натуре, ухожу в армию. Только на один год, не больше. Не так уж и долго. Ну, так что, дождешься ты меня из армии?

– Но… я не знаю. Это какая-то глупость, разве нет?

– Вовсе нет! – возразила Нонна. – Или не ты мне в больнице все уши прожужжала про то, как тебе было с ним хорошо?

– Это правда? – загорелся Ваня.

– Ну и что. Ты же… я же старше тебя. И потом, есть кое-что еще… – Женька растерянно переводила взгляд с одной подруги на другую, на третью, на Ваньку и на Бабушку Ниндзю, которая откуда-то тоже взялась и стояла в кухонном проеме, с интересом наблюдая за происходящим.

– Да, я младше, но разве это важно? Пять лет – это ничего особенного. И потом, ты же теперь знаешь, что на меня можно положиться. Что я могу справиться с чем угодно, разве это ничего не значит для тебя? – Ваня встал и посмотрел на Женьку безо всякой улыбки. – Я говорю серьезно, может быть, впервые в жизни.

– Серьезно? – Женька потерянно помотала головой, словно какая-то мысль не давала ей покоя. – Значит, думаешь, что можешь справиться с чем угодно? Попробуй справиться с этим. – И она достала что-то из кармана своей сумки. Что-то маленькое, белое и длинное, какая-то полоска картона. Тест на беременность, хотя Ваня это и понял последним. Сначала болезненно знакомую вещь узнала Олеся, уж она-то знала эти штуковины. Ох, сколько мучительно долгих минут было проведено над вот такими же полосками.

– Что это? – растерялся Ванька, а девочки уже принялись визжать, задавать вопросы и обниматься. Ванька стоял и смотрел, смотрел на этот беспредел, пока и до него не дошло вдруг, что означает этот картон, эти две полоски и эти визги. Он скоро станет отцом?

– Что, съел? – усмехнулась Женька. – Это тебе не из института вылететь. Попробуй-ка справиться с этим.

Ванька стоял, изумленный и впервые совсем-совсем не насмешливый, и смотрел Жене в глаза. Потом он вдруг улыбнулся и сказал, просто и без затей:

– Я думаю, мы должны пожениться.

– О Господи! – переполошились все.

Какая тут поднялась суета! Чтобы успокоиться, пришлось слопать все рулетики из баклажанов, а также и все запасы сыра из холодильника Анны. Потом была раскупорена бутылка шампанского, но ее никто не стал пить – Женьке нельзя, Нонне тоже, а пить без них было бы неудобно. Баба Ниндзя с ворчанием закупорила шампанское обратно, чтобы потом хоть мясо на нем потушить. Ведь выдохнется же!

В карты, конечно же, играть никто не стал. Разговаривали до самого вечера, говорили обо всем, о будущем, о том, как будет нелегко, но при этом замечательно. У них будет ребенок – у них всех, без исключения. Ванька обижался тому, что он-то будет в армии, когда ребенок родится. А сестра стыдила его тем, что, если бы он не вылетал из институтов, все бы могло быть по-другому.

– А пойдемте на реку, загадаем новые желания, – предложила Женька и с удивлением отметила, как Анна, Нонна и Олеся переглянулись и на лицах их отразилась паника. – А что? Что не так?

– Ты понимаешь, мы тут пришли к выводу, что наши желания – наши настоящие желания – исполнились, но только совсем не так, как мы их себе представляли. Так что… мы, пожалуй, пас.

– В каком это смысле? – удивилась Женька, но, когда ей рассказали о том разговоре, что состоялся несколькими часами раньше, Женя вдруг задумчиво кивнула.

– Что? И твое тоже? – заволновались все. – А ты-то что загадала? Залететь от Ваньки?

– Нет, что вы! – перекрестилась Женя. – Это получилось само собой. Я загадала… Я ведь тогда подумала, что больше всего мечтаю никогда не оставаться в одиночестве. Ну, знаете, теперь я ведь точно не останусь одна. В ближайшие восемнадцать лет, это точно! Только вот я, пожалуй, все-таки очень рада, что мое желание исполнилось. Ох, девочки, я очень даже хочу ребенка. Ведь мне скоро стукнет тридцать, ну так, значит, это судьба!

– Это судьба! – согласились все, и тут их отвлек неожиданный звук. Девочки обернулись, и их изумленным взорам предстала бледная, в ночной рубашке и с растрепанными волосами, Полина Дмитриевна, которая стояла в проходе кухни и махала рукой на что-то в коридоре, хотя должна была давно уже спать и видеть сны.

– Что случилось? – спросила Анна взволнованно. – Тебе плохо? Что там такое?

– Там!.. Там!.. – Полина Дмитриевна явно утратила дар речи.

Анна вскочила, подошла к свекрови и тут же утратила дар речи сама. В глубине темного коридора, в проеме вечно незапертой входной двери стоял… Матгемейн Макконели собственной персоной, уж совсем непонятно откуда взявшийся тут в эту почти уже закончившуюся пятницу.

– Матюша! – не сказала, а скорее выдохнула Анна.

– Призрак! – прошептала свекровь. – Может, он не живой? Откуда он, его не может тут быть!

– You didn’t answer my messages! I don’t understand! I could not let you go![4] – забормотал Матгемейн, и у Анны, хотя она не поняла ни слова из того, что он сказал, на глаза навернулись слезы. Она аккуратно нырнула под указующий перст своей свекрови и бросилась к Матгемейну. Она прижала его к себе, вдохнула знакомый запах и посмотрела в любимое лицо – ведь она уже попрощалась с ним, не надеялась больше увидеть.

Анна закрыла глаза: настолько невыносимо большим и ярким было заполняющее ее счастье!

Эпилог

Как так получилось, что Матгемейн прилетел в Москву именно в ту памятную пятницу, – кто ж его разберет? Полторы недели он пытался достучаться до Анны, он писал ей, искал ее в социальных сетях, звонил на мобильный телефон и посылал в космос сигналы. Что случилось? Разве он не получил ее прощальное письмо? Разве не права она была, говоря, что между ними слишком много препятствий, слишком много прошлого и настоящего их разделяет. Ни единой мысли такого плана не зародилось в рыжей ирландской голове. Ее письмо – такое длинное, такое продуманное до последнего слова, взвешенное и разумное – он отбросил его, не успев даже дочитать. Матгемейн знал главное – он любит эту женщину, а остальное неважно. Все эти слова ерунда, пустое беспокойство. Ничего не значащие страхи, которые он сможет развеять за одну минуту. Если только ему дадут ответить.

– Почему ты не отвечала на мои письма? – спросил он строго, что получилось у него очень сомнительно, так как спрашивать пришлось через Нонну, а строгий взгляд уж изображать самому.

– Я их не получала. Я выкинула телефон, потому что знала – один твой звонок, и я сломаюсь! – пыталась объясниться Анна.

Нонна в полнейшем онемении смотрела на нее.

– Я не смогу это перевести. Ты уж как-то говори покороче, ладно? Я все-таки учитель в школе, не в Оксфорде!

– Что она говорит? – нервничал Матгемейн.

– Сейчас! – махнула ему Нонна. – Эйн момент!

– Это, кажется, немецкий, – подала голос Женя.

Матгемейн в изнеможении переводил взгляд с одной странной русской женщины на другую. Как он догадался, все они делали что угодно, только не переводили. Он через столько прошел, пришлось объясняться с Арин, которая, конечно же, была совсем не в восторге от его затеи. Матгемейн выкинул кучу денег на билет до Москвы, но это были мелочи. Он провел в воздухе больше двадцати часов, так как прямых рейсов до Москвы не было, пришлось лететь с двумя пересадками, через Японию. Ужас, абсурд и идиотизм, но это был единственный вариант попасть в Москву немедленно, а Матгемейн уже не мог ждать. Когда он окончательно убедился в том, что Anne не собирается ему отвечать, он сначала чуть не умер от мысли, что она его не любит. Потом он вспомнил, что в письме она писала, что любит его так, как никогда не думала, что способна любить. Значит, можно жить дальше. И Матгемейн побежал в аэропорт, как был – небритый, не спавший две ночи. Он просмотрел все глаза, читая материалы о России и пытаясь понять, что заставило Anne так резко поменять свое мнение об их любви.

– Может быть, я сделал что-то не так? – спросил он, с опаской вслушиваясь в незнакомые звуки, издаваемые Нонной. У него не было никакой уверенности, что эта женщина переводит все правильно.

– Нет! Нет! Ты совсем ни в чем не…

– Покороче! – напомнила Нонна.

– Ты ни при чем, – сократила свою речь Анна.

– Но в чем тогда дело? – заволновался Матгемейн. – В чем проблема?

– Я не могу уехать из России. У меня дети, семья. У меня тут все! – Анна нервно кусала губы и смотрела на Матюшу.

Нонна с трудом, но переводила. Матгемейн, после того как все-таки понял, из-за чего ему пришлось перенести полторы ужасных недели, вдруг заулыбался и сказал то, о чем Анна могла только мечтать. Он сказал:

– Ну что за ерунда? Тогда – я могу переехать в Россию. Если ты этого хочешь! – И пожал плечами так, словно это было – мелочь, ерунда.

Надо быть справедливыми, именно так он к этому и относился, как к ерунде. А чего такого? Интересная страна, огромная и загадочная. Много клубов, много музыки. Да он бы поехал за Анной на Аляску, если бы пришлось. Слава богу, что не пришлось. Так что… Какие проблемы?

– Вот это да! – прошептала Нонна, с изумлением глядя на Матгемейна.

А Анна… Единственное, что она могла бы (и хотела) сделать в этой ситуации, было бы очень неприлично делать в присутствии друзей и до ужаса напуганной свекрови. Так что Анна решила ограничиться малым. Она сказала:

– I love you. – И для верности повторила это еще пару раз, со всей возможной убедительностью.

Матгемейн молча смотрел на нее, потом выдохнул с облегчением и, заглянув зачем-то себе в ладонь, произнес:

– Я луублу тьеба! – И прижал Анну к себе.

Этого, конечно, переводить уже не пришлось. Все вокруг после этих слов как-то притихли, чтобы не спугнуть удачу, явно залетевшую к ним на подоконник одиннадцатого этажа дома с летающей тарелкой на крыше – надолго ли? Кто знает. Может быть, до завтра. Может быть, навсегда. Никто не может предсказать будущего. Что станется с Нонной, как сложится жизнь у Олеси и Померанцева? Что будет с Анной и Матюшей, как справится со всеми своими ветряными мельницами Женька? Каким вернется из армии Ваня – никто не знал и не мог знать. Жизнь покажет.

Но это был один из тех коротких моментов, когда жизнь становится такой необычайно яркой, совсем волшебной, и на Анниной кухне в этот момент все вдруг замолчали, как будто сговорились. И все одновременно подумали о том, что счастье не просто есть – что его можно потрогать, что оно может лежать на наших руках. И оно приблизилось к ним так, что можно было разглядеть каждую морщинку в его усталых, добрых глазах. Синяя птица счастья вдруг коснулась их всех своим крылом, и они услышали даже звон колокольчиков на карете феи. Если сильно захотеть и прислушаться изо всех сил – то не такое услышишь.

А потом момент миновал, прошел, и время побежало дальше по своим делам. Анна предложила всем чаю, а Матюше – шампанского из открытой раньше бутылки. Он согласился, хотя на самом деле не отказался бы и от чего-то покрепче. Двадцать часов в воздухе, шутите? Свекровь из своей засады смотрела на этого странного Матгемейна и думала о том, что все меняется, и она никак не может этому помешать. Но не очень-то и хотелось. Никто никуда не едет, все остаются здесь?

– Что ж, давайте знакомиться. Полина Дмитриевна, – свекровь выплыла на середину гостиной и по-хозяйски улыбнулась.

– Матгемейн, – пробормотал ирландец, не отпуская Аннину руку.

– Нонна, переводи, – кивнула Олеська, а Женя побежала разливать чай.

– А я – Анина мама, будем знакомы, – кивнула она. – Да вы раздевайтесь, чего ж вы в обуви-то стоите? Аня, доставай свою кашу с курагой.

– Я сейчас, я быстренько, – засуетилась Анна.

И мир снова завертелся, подгоняемый молодыми ветрами с юга. Главное, все живы, здоровы. Вот и отлично, а со всем остальным они как-нибудь справятся. Дайте только время.

Примечания

1

Вы говорите по-английски? Можете переводить?

2

Мы сегодня собираемся играть в Москве, поэтому я скоро уезжаю. Можете ли сказать Анне, что мне нужен номер ее телефона?

3

Я никогда тебя не забуду! Я вернусь.

4

Ты не ответила на мои сообщения. Я не понимаю. Я не мог отпустить тебя (англ.).

Content

Татьяна Веденская
Загадай желание

Спасибо, Господи, за пятницу

Почему опоздала Олеся

Почему Женя пришла вовремя

Почему опоздала Нонна

Явление Анны

Настоящая любовь не умирает

Voodoo people

Бабы – дуры, четыре штуки

Нонна всемогущая

Перемен, мы ждем перемен

Благие намерения и другие подарки на ДР

Что ж ты раньше молчал!

Все такие простые!

Странное дело!

Везука!

Сарафанное радио

Ненормальные

Ничего серьезного

Все кончено?!

Предатели и отступники

Добро пожаловать в наш дурдом!

Эпилог

Примечания