Дмитрий Дашко

МЫ ИЗ ТАЙНОЙ КАНЦЕЛЯРИИ

Автор благодарит режиссёра и сценариста Олега Ряскова, чей сериал «Записки экспедитора Тайной канцелярии» послужил источником вдохновения при написании этой книги!

Автор чувствует себя в неоплатном долгу перед писателем и историком Евгением Шалашовым, его консультации помогли сделать роман максимально достоверным с исторической точки зрения!

Огромная благодарность Александру Владимирову (Смирнову), который умудряется доставать полезную информацию буквально из ниоткуда!

Большое спасибо всем, кто вылавливал «блохи» и «блошки» на стадии написания, помогал советом, снабжал материалом, заслуженно критиковал и незаслуженно хвалил!

Коллеги с форума «Вихри времён» (http://www.mahrov.4bb.ru) — моя глубокая признательность за разбор текста, указание авторских ошибок и ляпов!

Мои благодарности Александру Логачёву — без него книга вряд ли бы получилась вполовину увлекательней и динамичней!

Спасибо Санкт-Петербургу за то, что ты есть! Автор с детства влюблён в твою красоту и посвящает тебе эту книгу!

Глава 1

Старенькая «Скания», чихнув, замерла на автобусной остановке. Двери, на которых до сих пор сохранилась истлевшая реклама не то на шведском, не то на финском, с шумом распахнулись.

Я выключил MP3-плеер, спрятал в нагрудный карман чёрные «капельки» наушников и шагнул на мокрый асфальт, будто в бездну.

В салоне было тепло, во время поездки я расстегнул куртку, но, оказавшись на улице, сразу пожалел: резкий порыв ветра швырнул в лицо пожелтевшие листья. Осень.

Романтическая пора для поэтов и абсолютная проза для таких как я. Хочется отрастить крылья и улететь в тёплые края. Вот только рождённый ползать летать не может. Правильно классик сказал.

Моросил противный дождик. По спине текли холодные струйки.

Зонтик сломался ещё в прошлом году, тогда отнести в ремонт было некогда, а сейчас — не на что. Финансы пели не только романсы. Они ещё и во всю Ивановскую отплясывали канкан.

Я поднял воротник куртки и вжал голову в плечи, превратившись в нахохлившегося воробья. Другие, впрочем, выглядели не лучше. Такие же промёрзшие, мокрые и… злые что ли.

Перепрыгивая лужи, стараясь держаться подальше от дороги, чтобы не окатили проезжающие авто, я двинулся по растрескавшемуся тротуару.

Да уж… приятной сегодняшнюю прогулку не назовёшь. При иных обстоятельствах я бы и нос на улицу не высунул, но когда в кошельке осталась последняя сотня, да и та мелочью, кочевряжиться не с руки.

Вот и нужный дом, добротный, ещё сталинской постройки: высоченные потолки, квартиры с футбольное поле, широкие лестничные площадки, парадное, больше похожее на вход во дворец. Шикарно господа устроились, ничего не скажешь. Жилплощадь тут дорогая, квадратный метр на вес золота. И домофон не простой — с видеокамерой, пристально смотревшей на меня тусклым зрачком.

Замёрзшие пальцы с трудом набрали номер квартиры. Камера зажужжала, кому-то захотелось получше рассмотреть мою физиономию.

Я через силу улыбнулся и произнёс:

— Добрый день, я к Арсению Петровичу. Мне назначено на шестнадцать.

— Можете войти, — раздалось из динамика.

Щёлкнул замок. Я взялся за ручку и распахнул дверь.

Подъезд совсем не походил на мой, исписанный неведомыми «художниками» (от слова «худо»), которым стоило оборвать конечности; с облупившейся штукатуркой, ржавыми протёкшими радиаторами, покорёженными почтовыми ящиками.

Нет, этот — хороший подъезд, солидный. Сразу видно, что поддерживают его в идеальном порядке. Моют ступеньки не дважды в месяц, а каждый день, причём утром и вечером.

Сразу за массивной дверью конторка. За ней человек в чёрной форменной одежде частной охраны. На голове фуражка с восьмиугольной тульей, как у американских копов из кино. Для полноты образа не хватало только жевательной резинки во рту, тяжёлой нижней челюсти и солнечных очков, за которыми прячутся серые безжалостные глаза.

Охранник отвлёкся от мониторов, перевёл на меня уставший взгляд.

— К Арсению Петровичу?

— К нему. Мы договаривались, — кивнул я.

— У вас при себе документ, удостоверяющий личность, имеется?

— А что, это необходимо? — удивился я.

— Вас разве не предупреждали? — нахмурился охранник.

Сейчас он вытащит из кобуры верный «кольт», направит на меня и станет монотонно зачитывать мои права.

Усмехнувшись таким мыслям, я полез во внутренний карман куртки, достал водительское удостоверение и протянул охраннику (забавно, права получил, а вот машину купить не сподобился). Пока тот старательно переписывал мои данные в толстый журнал, я неловко переминался с ноги на ногу. Ботинки промокли и сильно хлюпали. Если подошва окончательно отсыреет и отойдёт, будет совсем плохо — другой пары у меня нет.

— Всё, — вернул мне права охранник. — Можете идти. Вас ждут.

— Спасибо!

— Номер квартиры помните?

— Конечно.

— Тогда не смею задерживать. — Охранник разом потерял ко мне интерес.

Я поднялся на второй этаж. Здесь было всего по две квартиры на площадку. Нужная мне — та, что справа. Указательным пальцем утопил кнопку звонка и ничего не услышал. Звукоизоляция в квартире на уровне. Да и всё остальное тоже.

На пороге появился немолодой мужчина, лысоватый, близорукий. Одет в синие потёртые джинсы, свитер с воротником, закрывающим горло. На ногах домашние тапочки.

От всего облика сразу пахнуло каким-то уютом, особенно когда он улыбнулся и с добродушной интонацией спросил:

— Иван Егорович? Елисеев?

— Да.

— Ну, а я и есть Арсений Петрович. Это со мной вы говорили по телефону.

— Очень приятно.

— Что же это я вас на пороге держу! Пожалуйста, проходите. — Он посторонился. — Обувь можете не снимать, у меня сегодня не прибрано. Домработница, знаете, заболела, а самому как-то недосуг.

Домработница… кхм.

Я с сомнением оглядел промокшие ботинки. Хозяин квартиры правильно истолковал мой взгляд.

— Да вы не стесняйтесь. Наследите, так наследите. Грязнее, чем сейчас, всё равно не станет. Давайте-ка в кабинет мой пройдём, там и поговорим.

— Как скажете.

— Да, — обернулся он на полпути, — а не попить ли нам чая или кофейку? Погодка мерзкая, вы только что с улицы… Поддерживаете?

— Благодарю. От кофе я бы не отказался.

Последнюю банку с растворимым кофе я прикончил ещё на прошлой неделе. Не то чтобы был фанатом этого напитка, но утро без кофе — не утро. И насчёт погоды хозяин не ошибся. Действительно мерзкая.

Арсений Петрович по-прежнему играл роль добродушного хозяина:

— Чёрный или со сливками?

— Без сливок, пожалуйста.

— Прекрасный выбор. Подождите меня буквально пару минут. Я скоро.

Пока Арсений Петрович хлопотал на кухне, я плюхнулся на мягкий (мечта сибарита) кожаный диван и с удовольствием откинулся на спинку и вытянул ноги. Господи, благодать какая! После всей этой сырости и промозглости наконец-то попал в уютное тёплое помещение. А сейчас ещё и кофе угостят. Разве не лепота?

Кабинет Арсения Петровича словно сошёл со старинных фотографий, живописующих быт писателей-классиков советской поры. Во-первых, огромные, от пола до потолка, книжные полки, буквально прогибающиеся под тяжестью массивных фолиантов. Некоторые томики вообще явно антикварного происхождения, во всяком случае, напечатаны до революции. Во-вторых, письменный стол — массивный, дубовый, точно не новодел, скорее всего — ровесник старинных книг. На столешнице явным диссонансом смотрелся ультрасовременный ноутбук. Насколько я разбираюсь — весьма крутой и навороченный. Ещё на столе лежали какие-то папки. Мне показалось, что в них вырезки из газет и журналов. Солидная готовальня, пепельница (пустая — заметьте), настольная лампа, книга с закладкой. Похоже, мой визит отвлёк хозяина кабинета от чтения. На стене фотографии в рамочках, преимущественно чёрно-белые. Некоторые потрескавшиеся и пожелтевшие от старости.

Арсений Петрович вернулся с подносом, на котором были две чашки с дымящимся кофе (ах, какой аромат! Беллиссимо!) и сахарница с маленькой ложкой. В качестве угощения — конфеты, преимущественно шоколадные трюфели. Бабаевские, мои любимые.

Я с удовольствием зашуршал обёрткой и отправил конфету в рот.

— Ну, что, давайте поговорим, — предложил собеседник, когда с напитками и едой было покончено. Лишь пара конфеток осталась сиротливо лежать на подносе.

— Давайте.

— Иван Егорович, у меня к вам маленькая просьба. Пожалуйста, настройтесь на то, что вещи, о которых я буду вам рассказывать — это не бред сумасшедшего.

— Занятное вступление.

— То ли ещё будет. Вы, главное, поймите: никто не собирается пудрить вам мозги. Всё, что вы услышите, правда.

— Честное слово, я в высшей степени заинтригован. Постараюсь выполнить вашу просьбу.

— Значит, договорились, — кивнул собеседник. — Вы своим генеалогическим деревом интересовались?

— Куда там, — усмехнулся я. — Как-то меня это модное веяние обошло. Отец с матерью на заводе работали, он — гидравлик на прокатном стане, она — контролёр ОТК. Бабушки-дедушки тоже из простых, деревенские… Ну, воевали, конечно. Дед по маминой линии почти всю Великую Отечественную прошёл, пока под Кенигсбергом не ранило.

— Деревенские, говорите, — хмыкнул Арсений Петрович. — Ну-ну. Хорошо же замаскировались ваши родственники.

— Простите, не понимаю.

— Я объясню. Дело в том, что Елисеевы — довольно известная дворянская фамилия.

— Да я с ходу могу показать пару-тройку Елисеевых, чьи предки всю жизнь волам хвосты крутили. А вы говорите «дворяне»!

Арсений Петрович засмеялся. Вот уж не ожидал, что моя реплика вызовет в нём столь бурные эмоции.

— Нет уж, в вашем случае мы имеем дело с отпрыском дворянского гнезда, — сообщил он, когда закончил смеяться. — Сведения достоверные на все сто процентов. Мы специально проверяли.

— Дворяне так дворяне, — пожал я плечами. — По большому счёту мне всё равно. Лишь бы люди были хорошие.

— Рад, что относитесь к этому спокойно.

— А как ещё можно относиться? — изумился я.

— По-разному. Есть такие, что с ходу кичатся: как же! «Голубая кровь», «белая кость», «элита»! Как говорится в одном известном историческом анекдоте — на самом деле всё лучшее у них в земле.

— Тогда к чему вы вообще подняли тему моего происхождения? Только не говорите, что Елисеевы — родня каким-нибудь «рюриковичам», и пришло время посадить кого-то из нас на престол. Тем более, вы просили принимать всё всерьёз…

— Что вы?! — всплеснул руками Арсений Петрович. — Столь далеко идущих планов у нас нет. Да и к Рюриковичам и тем более Романовым, вы никакого отношения не имеете.

— Слава богу! — с деланной радостью воскликнул я.

— Предлагаю вернуться к нашим баранам… Простите покорно, это я не ваших предков имел в виду, — сконфузился он.

— Я догадался.

— Вы действительно происходите из старинного русского дворянского рода. Небогатого и незнатного.

— Другими словами, наследство от внезапно умершего дядюшки-креза мне не светит? Жаль, я бы не отказался.

— Кто же от такого откажется?! Но это и впрямь не ваш случай. Поместий, заводов, газет, пароходов за Елисеевыми отродясь не водилось. Только прошу не путать с другими Елисеевыми. Те были купцами, происходили из крепостных крестьян Ярославской губернии.

— Родни в Ярославле у меня точно нет, — заверил я.

Арсений Петрович поморщился.

— Мне это известно, — сказал он.

— Ого! Я оказывается под колпаком? Кхм… Чего же такого я успел натворить?

— Не судимы, не привлекались, в базе данных из грехов на вас только парочка штрафов за переход в неположенном месте или на красный свет.

— На работу спешил, — почему-то смутился я.

— Всё нормально! С моей точки зрения — и правоохранительные органы придерживаются такого же мнения — вы абсолютно чисты.

— Наверное, это их недоработка, — вспомнил я бородатый анекдот.

Визави деликатно улыбнулся.

— Да уж… Докопаться у нас в стране можно и до столба. Собственно, не только у нас. Однако мы опять ушли куда-то в сторону.

— Вот это меня и напрягает. Извините за неделикатный вопрос, но почему вы проявили интерес к моей персоне? Даже если предки были хоть трижды дворянами, в жилах у меня всё равно течёт самая обычная кровь. И она красного цвета, не голубого. Да и сам я ничего выдающегося собой не представляю. Высот не достиг. Точнее, наоборот: грохнулся чуть ли не на самое дно, — с горечью констатировал я.

Собеседник тихо зашуршал конфетной обёрткой. Я с трудом дождался, когда он снова заговорит.

— Скажите, а вы фантастику любите? «Машину времени» Герберта Уэллса читали?

— Отвечаю: нет и да. Фантастику не люблю, Уэллса читал. Только это было в детстве.

— Раз читали, значит, вам будет легче осознать мои слова. Дело в том, что у меня есть машина времени и, представьте себе, она работает.

Я нарочито медленно приподнялся.

— Издеваетесь?

— И в мыслях не было. Я совершенно серьёзен.

— Скажите, где спрятаны камеры? Я улыбнусь в объектив и помашу рукой. Приветы родным передать можно?

— Это не розыгрыш, Иван Егорович. Скрытые камеры у меня в квартире, разумеется, присутствуют, и более того — весь наш разговор сейчас фиксируется на аппаратуру, но это всего лишь меры необходимой предосторожности. Поймите, я совершенно серьёзен. У меня… вернее, в моей лаборатории, есть машина времени, и этот агрегат работает.

— Дурдом!

— Я вас прекрасно понимаю. Мои слова кажутся бредом, а я в ваших глазах выгляжу конченым психом, — грустно произнёс Арсений Петрович. — Но, как сказал один мудрый человек: «критерий истины — практика». И у вас будет возможность убедиться во всём лично.

— Честное слово, я сам себе удивляюсь: почему до сих пор сижу и слушаю, — покачал головой я.

— Хотя бы потому, что других дел у вас всё равно нет. Ни семьи, ни работы, ни денег… вы ведь без гроша: я правильно оцениваю ваше финансовое состояние?

— Абсолютно, — грустно подтвердил я.

— Зато я в силе разрешить некоторые затруднения. Личные вопросы останутся, уж простите, в вашей компетенции, а вот высокооплачиваемую и интересную работу могу предложить прямо сейчас. Как говорится, сходу.

— И что за работа такая?

— Желаете стать одним из первых хрононаблюдателей?

— Извините, кем?

— Хрононаблюдателем, как я и сказал. Только наблюдателем… Наша машина времени не позволяет осуществить физический перенос. Мы можем только на короткое время подключаться к реципиенту из прошлого и как бы наблюдать происходящее его глазами. При этом существует масса ограничений и первое из них: перемещения в будущее невозможны, ибо для нас его просто не существует. Второе серьёзное ограничение: нам доступно не всё прошлое, а исключительно отдельные кластеры, то есть строго определённые окна. И третье: хрононаблюдатель может подключаться к сознанию только одного из своих предков. К примеру, ни вам, ни мне никогда не оказаться в «шкуре» Александра Невского или, скажем, Петра Первого. Мне, увы, доступны краткосрочные экскурсы в тела моих родственников, обычных крепостных, редко покидавших околицы глухого села. Не думаю, что почёрпнутая мной информация много принесла исторической науке. Уж поверьте, быт тогдашних людей был весьма зауряден. Хотя кое-какую пользу всё же удалось извлечь, признаюсь. Но это так, пустяки… Особенно, на фоне тех перспектив, которые могу открыться перед вами.

— Простите, не понял.

— У вас с возможностями намного лучше. Скажите спасибо дворянскому происхождению. Восемнадцатое столетие подарило нам несколько шикарных, а главное доступных кластеров. Период этот хоть и изучен, однако изобилует белыми пятнами. С вашей помощью мы прольём свет на некоторые из них.

— Говорите так, будто я уже согласился.

— А разве нет? Неужели вы откажетесь от восхитительной экскурсии в тело вашего пра-пра-пра… даже не знаю, сколько раз «пра»! но всё же прадедушки?! Кстати, вашего двойного тёзки, Ивана Егоровича Елисеева.

Глава 2

От полкового комиссара разило табачищем и водкой столь густо, что у Ивана аж засвербело в носу. Юноша с трудом удерживался от нестерпимого желания чихнуть. Стоило ему это немало внутренних сил, хотя ажитация (как сказал бы человек склонный к наукам) проистекала преимущественно по другому поводу, и мучительные треволнения в носовой пазухе были лишь малой частью уготованных испытаний. Но сколько ни философствуй, мочи терпеть уже не было.

Если поразмыслить логически — что с того? Подумаешь, чихнул недоросль в начальственном присутствии! Конфуз, внимания недостойный.

Однако момент был ответственный, да и папенька просил вести себя, как подобает будущему гвардиянусу. Достоинства не ронять, молодцеватость выказывать. Не тушеваться, стоять по струнке, глаз от начальства не отводить.

Терпи, Иван.

Хотя ощущения были таковы, будто кто-то, дразнясь, щекочет нос гусиным пёрышком.

Покуда комиссар разглядывал его с тылу (а что там глядеть-то?), Иван перевёл взор на отца. Невольно позавидовал ему и тут же устыдился мыслям, посетившим голову.

Зависть — большой грех. О том в Писании Священном сказано и сельским батюшкой на проповеди многократно толковано.

Но как удержаться… нет, не от зависти, восхищения!

Отец высокий, статный, на полголовы выше полкового комиссара, хотя тот, будучи из гренадер, сам мужчина представительный и крупный.

Вот Ивану с комплекцией не повезло. Как был сызмальства щуплый и мелкий («чисто чижик», — говаривала порой матушка), таким и остался в осьмнадцать неполных лет. Единого вершка не прибавил за последний год. Братья и сестра давно его обскакали. Вымахали каланчей, головами потолок задевают. Никто не верит, что Иван посерёд братьев и сестры — старший.

Обидно.

Да что поделаешь, коли на роду так написано и ничегошеньки от тебя не зависит? Как только Иван ни пытался вытянуть себя, что только ни делал — всё бестолку. Одна напрасная трата времени.

Сколько способов было перепробовано, вспомнить страшно. Груз к ногам привязывал, за сук древесный цеплялся и висел, пока руки судорогой не сводило. К бабке-знахарке втихомолку от отца с матерью бегал, чтобы наговор дала аль пошептала.

Не помогло.

Так и остался «чижиком».

Иван даже на цыпочки привстал. Вдруг не заметят уловку?

Комиссар обошёл его по кругу. Осмотрел со всех сторон. Велел открыть рот и зачем-то заглянул внутрь, буду в душу, удерживая подбородок толстыми, жёлтыми от табака пальцами.

«Как цыган коня выбирает», — подумалось Ивану. Было неприятно.

Отец подмигнул. Держись, сынок. Господь терпел, и нам велел.

А по самому видно, что волнуется. Вон, как губами жуёт и глазом дёргает.

Привычки и особенности отца Иван изучил досконально, и настроение его читывал, будто открытую книгу.

Есть с чего переживать папеньке: важное событие — первенца на службу государеву определяет! По такому случаю повёз на полковой двор матушки императрицы лейб-гвардейского Семёновского полка для апробации и дальнейшего устройства. Очень уж хотел, чтобы сын путь его повторил. С Иванова рождения об этом грезил.

Свою карьеру начинал когда-то Егорий Савелич Елисеев простым мушкетёром ещё потешного Семёновского полка. Когда началось настоящее дело, сумел проявить себя и выбиться в люди. Отличился в баталиях со шведами, был произведён сначала в прапорщики, а потом в подпоручики гвардии. После того как война закончилась, перевёлся с повышением в Белозерский пехотный полк, где служил исправно и с отличием. Однако здоровье пошатнулось, дали о себе знать старые раны, появились и новые болячки. В груди что-то схватывало, голова начинала кружиться, спина не гнулась. Да и старость наступала неумолимым шагом, ещё не перешедшим в кавалерийский аллюр.

Геройский вояка был с честью отправлен в отставку в капитанском чине. Переехал в пожалованную за беспорочную службу вологодскую деревеньку Кадуй, где мирно жил вместе с супругой и четырьмя детьми-погодками.

Как было заведено императорским указом от 1719 года, в положенные сроки возил старшего сына в губернский город на смотры дворянских недорослей, получая вердикты один другого безрадостнее. То здоровье Ивана чиновникам не нравилось, то рост. Хвалили лишь за грамотность и способность к наукам.

Юношей, подобных Ивану, ждало распределение в армейские полки нижним чином (на выбор Военной коллегии), либо канцелярская служба в гражданском ведомстве. Неграмотных недорослей могли и вовсе в простые матросы определить.

Егорий Савелич мечтал, чтобы сын попал в гвардию. Там и карьеру сделать можно, и на виду у сильных мира сего оказаться.

Род Елисеевых богатством не блистал, знатностью не отличался. Преимущественных прав на вступление в гвардию Иван не имел. Егорий Савелич надеялся на старые знакомства, на полковое братство, на товарищей боевых, с коими в атаку на неприятеля ходил и не один пуд соли съел в походах.

Поздней весной повёз Елисеев-старший первенца в Санкт-Петербург на смотрины, надеясь, что на месте судьба сына порешается в лучшую сторону.

Прибыв, узнал у добрых людей, где нынче полковой двор семёновцев стоит. Гвардия лишь недавно вместе с императорским двором перебралась из старой столицы в новую.

Солдат и офицеров в городе было мало. Гвардейцы тёплое время года проводили в лагерях-кампанентах, постигая в полевых условиях воинские экзерциции и артикулы. Знакомых Егорий Елисеев не встретил. Чтобы не терять время (а ну как Военная коллегия сама сына распределит!), сунулся к начальству без протекции.

Решение о судьбе недоросля мог принять полковой комиссар. Из города тот не уезжал, безотлучно находился при штабе. Егорий Савелич счёл сей факт хорошим предзнаменованием.

— Коли удачно началось, удачей и закончится, — сказал он и перекрестился.

Иван лишь пожал плечами. Не лежала у него душа к солдатской службе, однако, чтобы не огорчать отца, молодой человек ни словом, ни делом не выдавал своего умонастроения.

В штаб караульные пропустили беспрепятственно. Они сразу догадались, по какому поводу прибыли Елисеевы. К подобным визитам в полку привыкли.

Чтобы умаслить полкового комиссара, Егорий Савелич, улучив подходящий момент, сунул скромное подношение — три рубля, заранее обёрнутые чистой тряпицей. Были эти невеликие деньги последней надеждой.

Полковой комиссар подношением не побрезговал. Взять взял, но носом крутить не перестал. И так, и этак оглядывал Ивана, кругами ходил, цыкал, брызгал слюной через дырку в передних зубах.

Наконец, встал напротив батюшки и зарокотал простуженным басом:

— Прости, Егорий Савелич. Ничем помочь не могу. Будь сынишка твой хоть на полстолечко выше, — он развёл чуть-чуть большой и указательный пальцы, — служить ему гвардиянусом. А так… — Комиссар вздохнул. — Даже на левый фланг поставить срамотно. Увидит его матушка-императрица, гневаться изволит. Зачем, скажет, такую дробь в полк принимаем? И без того ваканций мало. Такие, Егорий Савелич, дела…

Денег не вернул.

Грустные отец с сыном вышли из полкового двора, оказались на улице.

Остановились, гадая, что делать дальше и куда податься. Редкие прохожие обходили их стороной.

Без солдат, кои составляли немалую часть Петербурга, город казался вымершим.

— Может, к преображенцам сунемся? — спросил Ванюшка.

Егор Савелич махнул рукой:

— Коли тут не заладилось…

Иван кивнул. Он знал, что в Преображенском полку вряд ли пойдут навстречу бывшему семёновцу. С момента создания гвардейские полки ревновали друг к другу. Пытались уесть в мелочах и подгадить при возможности. Особенно, как не стало твёрдой руки государя Петра Алексеевича.

А новосозданные измайловцы старую гвардию и вовсе за врагов держали. Потомки казнённых стрельцов прекрасно помнили, кто вёл их отцов и дедов на плаху, при случае платили сторицей.

Отец задумчиво сдвинул шапку, почесал затылок. Сына необходимо пристроить, иначе поездка будет напрасной, а терять время впустую Егорий Савелич не любил.

Внезапно отставного капитана осенило. Потрескавшиеся губы расплылись в улыбке.

Иван тут же сообразил: папенька загорелся новым «прожектом».

— Пойдём, — велел Егорий Савелич.

— Куда?

— К благодетелю пойдём, к генералу Ушакову. Должон Андрей Иванович помнить поручика Елисеева. Быть того не может, чтобы он меня забыл!

Елисеев-старший схватил сына за руку и увлёк за собой.

— Папенька, — заговорил юноша на ходу, — а что ты мне раньше про Ушакова не сказывал?

— Эх, сынок-сынок, есть вещи, которые никому обсказывать нельзя, — невесело усмехнулся Егорий Савелич. — Даже тебе, кровиночке моей. Свело нас когда-то поручение государя Петра Алексеевича. Было оно столь секретным, что никому о нём, кроме меня, Ушакова, да государя, упокой Господь его душу, знать не полагалось. Ни в какие промемории оно не попало. Был я в ту пору столь же молод годами, как ты. Только-только прапорщика получил…

— Успешно выполнили сие поручение? — не стерпев, перебил отца Иван.

Егорий Савелич остановился, сухо сказал:

— Не сомневайся. В полной мере выполнили.

И снова быстро и как-то сутуло склонив спину, пошёл, отчего Ивану было просветление — непростую задачку задал тогда покойный император отцу с Ушаковым. Не из тех поручение, коими хочется гордиться всю жизнь.

За спиной кто-то весёлым голосом завопил: «Па-а-ди, па-а-ди!». Раздался страшный грохот.

Елисеевы едва успели отскочить в сторону.

По улице, звеня колокольчиками, пронеслась карета со скачущим впереди мальчишкой-форейтором (он и кричал), толстым усатым кучером и двумя лакеями в шёлковых ливреях на запятках. Сопровождали экипаж четверо гайдуков верхами.

Вид гайдуки имели самый залихватский. В руке пика, за поясом пистолеты, сбоку сабля. Красота!

На дверях кареты был изображён герб, но Иван в геральдике разбирался слабо, и владельца роскошного выезда опознать не мог. Зато Елисееву-старшему хватило одного взгляда:

— Трубецких[1] экипаж. Уж им-то указ не писан.[2]

Больше происшествий по пути к дому Ушакова не случилось.

В Петербурге Иван был впервые, и тут ему не нравилось. Сыро, холодно, неуютно.

Горожане подстать погоде — такие же смурные, неразговорчивые. Спешат куда-то, словом не перемолвятся. Лишь у рынка царило оживление, хотя Иван сразу отметил, что выбор небольшой и цены кусаются.

Вдоль широкого проспекта одинаковые дома — мазанки, выстроенные по одному «образцовому» проекту. Отличались они меж собой разве что цветом черепичных крыш. Вид имели непривычный, скорее полуголландский, нежели русский, потому казались несколько невместными.

По широко раскинувшейся Неве плыли одинокие кораблики и целые флотилии. Попадались изрядно украшенные судна с разноцветными парусами и флажками. Через каналы были перекинуты деревянные мосты с перилами. Внизу медленно текла мутная вода.

Дом Ушакова охранялся солдатским постом. Бывший за старшего караульной команды капрал в низко нахлобученной треуголке, укутанный в зелёный плащ-епанчу, выслушав рассказ Елисеева-старшего, развёл руками:

— Генерал ещё возвратиться не изволили. Так службой заняты, что не кажинную ночь дома ночуют. Всё в делах, всё в заботах.

Солдаты закивали, подтверждая слова капрала.

— А где же он обычно пребывать изволит? — расстроенно спросил Егорий Савелич.

— Ступайте в Петропавловскую крепость, ваша милость. Там и сыщете.

Пока отец разговаривал с караульными, Иван рассматривал внутреннее убранство дома Ушакова. Взгляд юноши привлекла молоденькая барышня — его ровесница, спускавшаяся по парадной лестнице. Рука в прозрачной перчатке легко скользила по изогнутым перилам.

Фигурка у девушки была грациозная, глазки лукавые, личико тонко очерчено. Её сопровождала женщина постарше. Довольно миловидная особа, но на фоне юной прелестницы совершенно потерявшаяся.

Иван поступил, как подобает галантному кавалеру: почтительно поклонился, щёлкнул каблуками порядком стоптанных башмаков.

Девушка ласково улыбнулась, сделала книксен в ответ, растопырив юбку.

Дамы ушли.

— Кто сия прекрасная молодая Аврора? — спросил молодой человек у стоявшего поблизости солдата и получил ответ:

— Вижу, у тебя губа не дура. Сия барышня — Екатерина Андреевна. Дочурка Андрея Ивановича Ушакова, штац-фрейлина её императорского величества. Да ты рот закрой, парень, — шутливо добавил солдат. — Не по твоим зубам каравай.

Иван смешался, чувствуя, что кровь приливает к лицу. Красивое лицо девушки неожиданно глубоко запало в душу. Он что-то пробурчал солдату и надолго замолк.

Очнулся Иван лишь на мосту, ведущем к Петропавловской крепости, когда путь Елисеевым преградили рогатки и направленные багинеты часовых.

В кабинет начальника Тайной канцелярии их допустили быстро, хотя Иван поймал себя на предательской мыслишке, что войти сюда легко, а вот выйти…

Ушаков действительно признал Елисеева-старшего с первого взгляда, сам встал из-за стола, подошёл и по-дружески обнял боевого товарища.

— Говори, с чем пожаловал?

— Сын у меня, Андрей Иванович…

— Вижу, — генерал с интересом поглядел на Ивана. — Лицом вылитый ты, а вот кумплекцией…

— Кумплекцией подкачал, — согласился Егорий Савелич. — Потому и пришёл к тебе с просьбой. Помоги, ваша светлость, парня в гвардию записать. Век благодарен буду за сынишку.

Ушаков окинул парня цепким взглядом, задумчиво почесал выбритый до синевы подбородок.

— Как зовут?

— Иваном кличут.

— Всем ты хорош, Иван, да ростом не вышел. Тяжело тебе в полку придётся. Офицеры таких не любят. На смотрах спрятать подальше норовят, либо на работы какие отправят, чтобы с глаз долой был. Так ли уж нужен тебе мундир гвардиянский?

Иван сглотнул слюну и набрал в грудь побольше воздуху, но сказать не успел.

— Очень нужен, — ответил за сына Елисеев-старший.

— Подожди, капитан, — обернулся к нему Ушаков. — У парня и свой ум имеется. Пусть подумает и ответит мне, как на духу. Судьба его решается.

— Хочу служить в гвардии, — произнёс Иван.

Начальник Тайной канцелярии хмыкнул.

— Ой ли… Не ври, Ваня! У меня должность, сам понимаешь какая. Поневоле научился правду и кривду отличать… за столько-то лет. Не слышу я твёрдости в голосе твоём. Не хочешь ты в гвардии служить, а отцу об том говорить стесняешься… Или обидеть не хочешь, — проницательно заключил генерал.

Иван даже удивился: как же так, по одной брошенной фразе Ушаков раскусил его, будто орех. Воистину немалых талантов человек — Андрей Иванович. Не зря императрица его поставила покой государства и свой собственный сохранять.

— Ваше сиятельство, — заговорил Елисеев-старший.

— Брось, — приказал Ушаков. — Зачем парню жизнь калечишь? Нет в нём призвания к службе ратной. Даже мне, дураку старому, видно, а уж тебе, отцу, сам Господь сие видеть велел. Прозри, Егорий! У тебя Ванюшка, чай, не единственный сын?

— Ещё двое имеются, — с гордостью подтвердил Егорий Савелич.

— Такие же статью обиженные?

— Никак нет! Орлы высоченные, кровь с молоком! — обиделся за сыновей Елисеев-старший.

— Ну, так пусть они и идут в гвардию, а что с твоим старшим отпрыском делать, мы покумекаем. Скажи-ка, Иван, ты грамоте обучен?

— Так точно, — по-военному рапортовал юноша. — У батюшки моего в доме имел я пребывание в строгом отеческом учении, и букварь вытвердив, учён был батюшкою чтению сперва по Псалтыри, а после Псалтырь и Часослов переписал семь раз весь, а также Экзерцицию переписал семь раз всю, а по тому изволил батюшка носить мне из полковой канцелярии ордеры, и пароли, и табели, и ведомости, и то всё я писал немало и твердил, и батюшка при всём том был мне наставник. И тако бывало, что от сна меня пробудив, велел писать табели и ведомости на память тотчас. И за всякое упущение моё, а особливо за писание невнятное, чинил мне батюшка отеческое немалое наказание, и через то я науку добре возымел.

— Молодец, — сдержанно похвалил Ушаков. — А касаемо писания невнятного поясни — как оное дело нонче обстоит? Пошли на пользу отеческие наказания?

— Науку, коя носит название каллиграфия, я тоже превзойти сумел.

Ушаков довольно хлопнул в ладоши.

— Вот мы и проверим. А ну, садись за стол. Бери чистую бумажку из стопы. Вот тебе перо, вот чернильница.

— Что писать, ваша светлость? — спросил юноша, присев за широкий стол Ушакова и подвинув поближе письменные приборы.

— Пиши следующее: «Под страхом смертной казни обязуюсь содержать себя во всякой строгости и порядке. Об имеющихся в Тайной канцелярии делах, а именно, в какой они материи состоят, ни с кем разговоры иметь не буду и ни при каком виде никогда упоминать не стану. Обязуюсь содержать всё в высшем секрете, ни к каким взяткам ни под каким видом не касаться», — продиктовал Ушаков.

Иван старательно, без помарок, заскрипел остро отточенным пером. Закончив, приподнял голову.

— Ещё что написать?

— Дай бумагу, — протянул руку Ушаков.

Пробежался глазами по написанному, одобрительно кивнул и вернул листок Ивану.

— Ставь дату и подпись.

Не особо вдумываясь в сказанное Ушаковым, Иван поставил дату и аккуратно вывел свою подпись. Посыпал бумагу песочком, чтобы буквы не размазались, а потом тщательно смёл. Всё это время отец безмолвно наблюдал за действиями сына. Нижняя губа Егория Савелича дрожала.

Ушаков ещё раз ознакомился с написанным, похвалил Ивана за разборчивый почерк и сунул бумагу в верхний ящик письменного стола.

— Ну, Иван, сын Егориев, могу тебя поздравить с поступлением на службу. С сего дня зачисляю Ивана Савельева в штат Тайной канцелярии на должность копииста с положенным денежным жалованьем в сорок пять рублей в год, а это поболе, чем тебе бы в гвардиянусах платили. Кланяйся, невежа, — весело приказал Ушаков.

Однако первым к ногам всесильного главы Тайной канцелярии поклонился отец Ивана. Ошеломлённый столь неожиданным поворотом юноша замешкался, и тут же мощная отцовская длань легла ему на шею, заставляя согнуться чуть ли не в три погибели.

Глава 3

Чья-то рука прикоснулась к моему плечу, сжала, последовал резкий толчок. Чувствительный, было больно. Зачем? Что я сделал?

Толчок вырвал меня из иной реальности, кабинета Ушакова, папеньки… папеньки?!

— Иван, очнитесь. На сегодня хватит. Да просыпайтесь же!

— А?! Что?! — Я всё ещё не мог прийти в себя и ошеломлённо моргал, не понимая, что происходит.

Наконец, зрение сфокусировалось на лице Арсения Петровича. Тот выглядел немного испуганным.

— Арсений Петрович… Вы? Что происходит, где Ушаков?

— Не волнуйтесь, всё в порядке. Вы по-прежнему в лаборатории, совершили первый прыжок в прошлое, подключились к сознанию своего предка. А Ушаков… Позвольте, Ушаков Андрей Иванович, глава Тайной канцелярии?

— Да, он. Меня, то есть моего предка пристроили к нему копиистом. Буквально только что… И всё это произошло словно со мной.

— Это нормально, — пробормотал Арсений Петрович, но как-то неубедительно.

Он вытер со лба крупные капельки пота.

— Вы, наверное, хотите пить? Обычно, когда возвращаются из «экскурса», все хотят пить. Жажда воистину нечеловеческая, по себе помню. Тут не столько физиология, сколько психология.

— Да, очень хочу. Ведро, наверное, выпил бы. И всё так реально… Не знаю, мне словами не описать. Даже как-то страшно, не верится. Будто видел сон, и в то же время это было наяву. Эх, не объяснить! — сокрушённо вздохнул я.

Арсений Петрович закивал:

— Полноте, ничего объяснять не нужно. Я тоже проходил через это, ваши впечатления и эмоции мне знакомы. А на сегодня всё, хватит. Ни о чём не думайте, езжайте домой, там хорошенько отоспитесь, а завтра часикам к десяти возвращайтесь в лабораторию. Тогда и напишите мне доклад. Ничего такого, буквально пару строчек. Исключительно ради отчётности.

Я охотно согласился:

— Вы правы, мне и в самом деле лучше домой, поспать. Но сначала воды.

И я жадно прильнул к протянутому Арсением Петровичем стакану, в котором плескалась холодная до зубовного лома минералка. Стакан у меня периодически отбирали, вновь доливая его до краёв. А я долго пил и не мог напиться.

Лаборатория профессора Орлова (это была фамилия Арсения Петровича) находилась в пригороде. Она принадлежала институту с длинным и совершенно непроизносимым названием. Скажу больше — из этого названия совершенно невозможно было понять, чем собственно занимается институт. Я смутно догадывался, что корни его произрастают из какой-то бериевской шарашки, работавшей на оборонку.

Институт с конца восьмидесятых влачил жалкое существование. Лишь в начале века произошли положительные сдвиги, однако последствия тех чёрных для науки лет до сих пор давали о себе знать: в штате в основном состояли сотрудники довольно преклонного возраста или молодые амбициозные ребята, вчерашние выпускники вузов. Людей среднего, можно сказать, «потерянного» поколения раз-два и обчёлся.

Большое начальство разъезжало на солидных служебных «Волгах». Народ побогаче — на личном авто. Остальные пользовались выделенным под нужды института автобусом, который собирал сотрудников по утрам и развозил по домам после рабочего дня.

Но сегодня меня отпустили пораньше, а это означало, что рассчитывать на казённый транспорт не приходится. Большого желания торчать на работе ещё несколько часов я не испытывал.

Такси в такую глухомань было не вызвать даже за бешеные деньги. Оставался только один вариант: доехать на пригородном автобусе. Кто-то из лаборантов услужливо подсунул мне расписание.

По всему выходило: нужно спешить. Я даже душ не стал принимать. Быстро переоделся, запихал белый халат (а как же, храм науки!) в шкафчик, закрыл на кодовый замок и пошёл на выход.

Вахтёр в «аквариуме», хоть и прекрасно помнил меня в лицо, всё равно не давал никому покинуть лабораторию без прикладывания пропуска к электронному турникету.

Ходили слухи, что скоро поставят и алкотестеры. Молодые лаборанты, привыкшие к бурным выходным, всерьёз разрабатывали способы обмана хитрой техники.

Я практически не выпивал, и меня эта проблема интересовало мало. Гораздо сильнее сейчас заботил другой вопрос: побыстрее добраться домой и завалиться спать. Чувствовал я себя неважно.

Пригородный автобус пришёл на удивление точно, тютелька в тютельку с расписанием. Пассажиров было немного: дачный сезон позади, вот со второй половины апреля народу будет как сельдей в бочке, не втиснешься.

Я прошёл к свободному месту, плюхнулся на жёсткое пластмассовое сиденье, обтянутое ржаво-коричневым дерматином, и сразу понял, что меня неудержимо клонит ко сну. С трудом вытерпел до появления кассира, отдал ему кровный полтинник, получил взамен билет (несчастливый, машинально отметил мозг, в правой половине сумма цифр больше), опустил подбородок и задремал.

Автобус подпрыгивал на неровностях (эх, дороги-дороги, когда же у нас наконец появятся нормальные, пусть не автобаны, но хотя бы не просто направления!), пассажиров подбрасывало, голова моталась вверх-вниз. Я на мгновение просыпался, недоумевающе оглядывался и снова впадал в почти бессознательное состояние. Нужную остановку не проспал только чудом.

Зашёл в подъезд, открыл дверь, едва не растянувшись на пороге. Ноги были как ватные, отказывались слушаться, словно я подарил их кому-то другому.

Сил едва хватило только на то, чтобы вскипятить чайник. Есть не хотелось, только пить.

Принято считать, что лучше всего удовлетворяет жажду зелёный чай. Я выдул полтора литра и… не напился.

Сияющий папенька, благополучно устроив судьбу первенца, удалился, спеша отвезти супруге добрую весть. Перед расставанием троекратно расцеловал сына и сказал, что навестит при первой же оказии. Иван в свою очередь обещал регулярно посылать родителям весточки. После ухода отца он остался в кабинете Ушакова ждать дальнейших определений.

О роде занятий Тайной канцелярии Елисеев-младший был неплохо осведомлён из батюшкиных рассказов. Правда, о том, что бывший гвардеец сам когда-то имел непосредственное отношение к секретным делам, отец не говорил. Служба юношу не пугала. Ему хотелось принести пользу государыне-императрице и отечеству.

Благоволения генерал-аншефа не закончились. Елисеевы были в столице чужаками и крыши над головой не имели.

— Жить есть где? — в лоб спросил Ушаков, умевший вникать в нужды подчинённых.

— Никак нет, — признался юноша.

— Поселишься на фатере у Васьки Турицына. Он как раз постояльца нового ищет. Комната у него освободилась. Чтобы солдат на постой не определили, пусть лучше тебя приютит. Заодно на первых порах станет твоим ментором. Что слово сие означает тебе ведомо?

— Ведомо, ваша милость. Ментор — сиречь наставник, попечитель с языка эллинского.

— Турицын — копиист справный. Дурному не научит. Бери во всём с него пример. Ну а я скажу, чтобы плату с тебя брал божескую. Уж меня-то он послушает. — Андрей Иванович лукаво подмигнул.

Елисеев попытался поцеловать руку благодетеля, но Ушаков недовольно покачал головой.

— Брось! Ты человек нонче государственный, не челядь какая! — И руку убрал.

Через дежурного капрала вызвал в свой кабинет будущего наставника Елисеева, тот незамедлительно прибыл.

Годами Василий Турицын был немногим постарше Ивана, недавно перевалил за второй десяток. Лишь глаза выдавали в назначенном Ушаковым «менторе» человека умудрённого опытом, успевшего что-то повидать в жизни и, как водится, хлебнуть лиха.

Парика Турицын не носил, кафтан на нём был старый, давно вышедший из моды. Елисеев сразу отметил стоптанные дырявые башмаки и штопанные-перештопанные чулки. То ли бедствовал, то ли вёл «экономический» образ существования.

Ушаков представил их друг другу, сказал:

— Поручаю твоим заботам, Василий, сего вьюношу. Учи его всему, что сам знаешь. И комнату ему сдай, токмо цену не заламывая. Ежели в деньгах обидишь, жди на постой цельное капральство. Уж я подсуечусь.

Василий кивнул:

— Не извольте сумлеваться, ваша милость. Турицын своего не обидит.

Он благодушно приобнял Ивана.

— Ступайте! Завтра с шести утра быть на службе, — велел Ушаков.

Молодые люди, поклонившись, покинули его кабинет.

Новоиспечённый «ментор» был доволен, что сегодня ушёл со службы пораньше. Это привело его в хорошее расположение духа.

— Пойдём ко мне, — сказал он. — Посмотришь, где я обитаю. Ну и где ты обустроишься… Ежли понравится, конечно.

— Идти далече?

— За четверть часа управимся, ежли спешить не будем. Ты как — не торопишься?

— Совершенно не тороплюсь.

— Вот и чудесно. Могу определённо сказать: тебе повезло с квартирой. Удобное место — вставать рано на службу не надобно, поспать можно подольше. И домой иной раз забежать удаётся, коли какая нужда возникнет. Ну да сам оценишь все выгоды. Ещё спасибо скажешь.

— Я и сейчас поблагодарить могу. Не подвернись ты, даже не знаю, где б ночевать пришлось.

Василий отмахнулся:

— Пустое!

Вещей при себе у Ивана было немного (кое-какие пожитки отец собирался привезти из деревни, как только сын сообщит адрес). Турицын предложил свою помощь, однако Елисеев отказался.

— Сам справлюсь. Не переломлюсь.

Они пошли смотреть квартиру. По дороге завязался неспешный разговор, из которого Елисеев заключил, что ментор — человек нрава весёлого, покладистого. Чтобы обзавестись личным жильём, влез в обширные долги, этим и объяснялся затрапезный вид. Турицын экономил на всём, включая дрова, свечи, одежду и обувь.

В доме были две комнаты. В одной Василий жил сам, другую сдавал постояльцам. Благодаря заступничеству Ушакова, копиист был избавлен от сущего наказания петербуржцев — солдат к нему на постой не определяли.

Вряд ли на весь город набралось бы несколько десятков подобных счастливцев. Своих казарм ни армейские, ни гвардейские полки не имели, потому в зимнее время на плечи горожан ложилась тяжёлая повинность по содержанию на собственном коште служивых людей. И не было никакой возможности избежать. Надлежащие ведомства за этим следили строго. От воинского постоя страдали дома даже именитых семей.

За квартиру Турицын запросил немного. Очевидно, в его глазах угроза Ушакова не выглядела шуточной. Сговорились, что заплатит Иван сразу, как получит первое жалованье. «Денег на скудность», то бишь «подъёмных», ему не выдали. Отец оставил сыну всего рубль, да и тот медными пятаками.

Василий отомкнул замок на дверях сдаваемой комнаты, пригласил рукой:

— Заходи, осматривайся. Хоромы не боярские, но чем богаты… Как тебе?

— Нравится, — сказал Елисеев, оглядываясь.

На самом деле он покривил душой. От постоянной петербургской сырости потолок покрылся пятнами плесени, с голых стен сыпалась штукатурка, деревянный пол противно повизгивал под ногами. Оконные рамы с частым переплётом света пропускали мало.

Мебельная обстановка была скудной: узкая скрипучая кровать, обшарпанный комод, письменный стол, возле которого стояли два стула с высокими резными спинками.

— Заселяешься? — спросил Турицын.

— Всенепременно, — кивнул Иван.

— Как обустроишься, приходи на кухню. Ты ведь голодный, поди? — не дожидаясь ответа, Турицын снова заговорил, а поговорить он любил:

— Кухарка аккурат через полчаса стряпать закончит, так мы с тобой поснедаем. Время к ужину клонится. Пора чрево насытить, слава тебе Господи! Шти капустные любишь?

— Люблю.

— И я люблю до обожания. Видишь, как много промеж нас общего! Значит, мы с тобой, Ваня, задружимся, а дружба в нашем деле неоценимая вещь! Давай, жду к столу. Ты, главное, не журись. Ко всему человек привыкает.

Турицын правильно истолковал чувства Ивана. Елисееву было непривычно. Петербургский быт совершенно не походил на спокойную размеренную деревенскую жизнь, к которой тот привык, а будущее пугало неизвестностью.

Кухарка у Турицына была наёмной. Приходила два раза в неделю, на выделенные Василием «экономные» суммы покупала продукты, приносила домой и стряпала нехитрую еду сразу на несколько дней.

Звали её Пелагеей. Росту она была высокого, формы имела необъятные и едва помещалась на крохотной кухоньке, но это не мешало ей ловко управляться с печью, горшками и ухватами.

Щи получились наваристыми, вкусными. Успевший нагулять аппетит Елисеев и сам не заметил, как опростал свою миску и тут же был вознаграждён за старания добавкой. Бездетной Пелагее худенький Иван казался совсем ещё ребенком. Она с умилением наблюдала за тем, как тот ест, смешно двигая челюстями и шевеля ушами.

После ужина на Елисеева навалилась тупая сытость. Желание говорить и чем-то заниматься пропало. Его всё сильнее и сильнее клонило ко сну.

Хозяин, заметив осоловелость постояльца, весело подмигнул Пелагее. Иногда та оставалась ночевать у Турицына и понимала его с полуслова.

— Ступайте почивать, сударь, — заговорила кухарка. — У вас глаза слипаются.

— Пожалуй, так и поступлю, — не стал спорить Иван. — Покойной вам ночи.

Он вошёл в свою комнату, разделся и упал в пропахшую сыростью постель. Ночью ему снилась полноводная Нева, по которой плыли корабли. На одном из них капитаном почему-то был его отец. Егорий Савелич, словно рыба, открывал и закрывал рот, пытаясь что-то сказать, но Иван, как ни силился, не смог разобрать слов. Ещё привиделась дочка Ушакова — Екатерина Андреевна. Она улыбалась и лукаво грозила пальчиком, будто Иван сделал что-то неподобающее, и это удивляло Елисеева ещё больше (он считал себя неспособным на неблаговидные поступки, особенно по отношению к молодой прекрасной барышне).

В таких странных снах прошла вся ночь.

За стеной долго скрипела и качалась кровать. Спящему юноше грезилось, что это шумят снасти, переваливавшегося с волны на волну корабля.

Спозаранку Турицын разбудил Елисеева тихим стуком в дверь.

— Пора вставать, соня! На службу опоздаем.

Торопливо позавтракав, они поспешили по ещё тёмным петербургским улицам. Пелагея эту ночь провела у Турицына, потому Василий откровенно зевал всю дорогу и сонно щурил глаза.

Ушакова ещё не было на месте, заданий от него не поступало. Пользуясь свободной минутой, наставник стал показывать Ивану подведомственное хозяйство. Сначала они попали в переднюю светлицу, где на посту стоял гвардеец в высокой гренадерской шапке. Выглядел он бодро, не в пример канцеляристам.

В прошлый раз Иван не обратил внимания на странный запах, царивший в здании. Не до того было. Теперь же он явственно чувствовал, что все помещения Тайной канцелярии не просто пахли — благоухали чем-то диковинным. Запах исходил от стен, от мебели. Казалось, он въелся в одежду, волосы и парики канцеляристов и не выветривался даже на улице.

— Ничего удивительного, — пояснил ментор. — Тут раньше аптека была. Всякими снадобьями в колбах китайских торговали. Запахи и по сию пору остались. Поначалу от них голова побаливает, а потом легче становится. Я уж и замечать перестал. Человек — скотина такая, что ко всему приноравливается.

Елисеев лишь покачал головой. Ему было страшно думать, чем пахнет в пыточной — иноземными лекарствами или людским потом, испражнениями и кровью. Но без пытки сыска не бывает.

За передней светлицей следовала секретарская. Тут были владения Николая Михайловича Хрущова, второй по значимости фигуры в Тайной канцелярии после Ушакова. Секретарь тоже отсутствовал. Ему дозволялось приходить на службу с опозданием, зато домой Николай Михайлович уходил, когда на дворе было темно, хоть глаз коли.

В судейской светлице выносились приговоры тем, кого уличили в преступлениях против Бога и Государства. Турицын туда Ивана не повёл. Лишь приоткрыл дверь, чтобы Елисеев увидел большой стол, крытый красным сукном. На столе серебряная чернильница. Возле стены зеркало в деревянной рамке. Тикали медные настенные часы. Строго глядел парадный портрет императрицы Анны Иоанновны.

— Мы тут, брат, редко бываем, — сказал Турицын. — Здесь всё больше важные господа да вельможи заседают, особливо, ежели негодяй попадётся преизрядный.

Они двинулись дальше и остановились возле нескольких маленьких конторок. Почти за каждой, поскрипывая перьями, трудился канцелярист. Одна ниша пустовала.

Её-то и заняли Турицын с Елисеевым.

— С сего дня трудиться будешь здесь, — наставительно проговорил Василий. — Я схожу в секретарскую за бумагами, а ты жди.

Вернулся Турицын с целой кипой папок. В них были черновики расспросных листов, которые копиисты переписывали, дабы придать документам надлежащий вид.

— Это тебе, это мне. — Василий принялся распределять папки. — Это тебе, это… это, пожалуй тоже мне. Не дорос ты до сего покуда. А вот сие для тебя в аккурат. Держи.

— Всё, братец, — сказал он, когда закончил, — можешь приступать.

Иван пододвинул к себе верхнюю папку из выделенных Василием, старательно очинил перо, взял стопку чистой бумаги, доверху наполнил чернильницу. Потрудиться предстояло на славу.

Глава 4

— Мне это не нравится, — тихо произнёс профессор Орлов.

— Что именно, Арсений Петрович? — удивился я.

— В последний раз максимально зафиксированное время «подселения» к реципиенту составляло около двух часов. Это был наш рекорд. Мы надеялись, что сможем увеличить это время, но плавно, небольшими шажками. Вы пробыли больше суток, ни на что не реагируя. Мы с огромным трудом вывели вас из этого состояния. Меня чуть инфаркт не хватил.

— Да, но ведь со мной всё хорошо. Я бодр и здоров как огурчик. Чувствую себя не как в первый раз, намного лучше. Нет жажды, меня не клонит ко сну, я не похож на сомнамбулу.

— Тем не менее, голубчик, вам надо обследоваться. Я уже связался с медиками.

— Арсений Петрович! Стоит ли?

— Стоит-стоит. Я несу за вас ответственность. Так что извольте завтра сдать все анализы. И строго натощак. Вот направления. Мне бы ужасно не хотелось нанести вашему организму вред. Даже малейший. Так что подстрахуемся, возьмём небольшую паузу. Не волнуйтесь, всё будет оплачено.

— Да я и не волнуюсь.

— Вот и хорошо.

Орлов одновременно с сочувствием и укоризной покачал головой.

Я не мог понять его волнений. Самочувствие и впрямь было отменным, меня просто переполняло энергией: хотелось танцевать, отжаться сто раз, крутануть на турнике «солнышко», пробежать стометровку…

Вечером позвонила сестра. Наши дорожки разошлись ещё с детства. Она была, как принято говорить, правильной. Я же считался в семье почти беспутным. Родители больших надежд не возлагали. Собственно, так оно и вышло.

Общались мы с сестрой редко, да и то больше по телефону. Зато с её сыном Женькой встречались гораздо чаще. Понятия не имею почему, но племяннику со мной было интересно. В гости захаживал, с девушками своими знакомил (а они у него время от времени менялись). В кабаках с ним сидели не раз. Нормальный такой парень, умный, институт закончил, а сейчас работал учителем истории в школе. Работа ему нравилась. Дети от него были без ума.

Разговор с сестрой получился недолгим и пустым. Впрочем, как обычно.

— Как дела?

— Да нормально. Всё путём. Сама-то как?

— Ничего. Пока без изменений.

— Ну да, в наше время это, пожалуй, и к лучшему. Какая-никакая, а стабильность. У Женьки всё в порядке?

— В порядке. Тут олимпиада была по истории, городская. Так его ученик первое место занял. Женя довольный ходит.

— Я его понимаю. Есть чем гордиться.

— Ты как, на работу устроился?

— Само собой.

— Зарплата ничего?

— Больше, чем раньше платили.

— Ясно… Ну, давай, мне пора! Всего хорошего!

— И тебе того же! Женьке привет передавай.

— Обязательно.

В трубке короткие гудки. Вот и поговорили.

Назавтра я был в частном медицинском центре, где сдал целую кучу анализов. Врачи ощупывали меня, проверяли на разной хитрой аппаратуре, делали непонятные снимки. В итоге сошлись во мнении, что я полностью готов к труду и обороне, хоть сейчас в космос.

Осторожничавший Орлов всё равно дал три дня отгулов. Я добросовестно провалялся в постели, тупо пялясь в зомбоящик и переключая каналы: надо же, их у меня сто штук, но смотреть нечего!

Возвращение к работе было воспринято мной как большой праздник. Я ужасно соскучился по своему пра-пра и так далее дедушке.

Некоторые из допросных листов были написаны неразборчиво (видимо, следователи заполняли второпях), в таких случаях Елисеев обращался за помощью к Турицыну. Тот подносил бумагу к свету, тщательно всматривался, а потом пояснял, что и как надобно изложить, чтобы было правильно.

Оформлялись документы просто и в то же время наглядно. Вопросы полагалось писать в левой части страницы; то, что отвечал допрашиваемый — справа напротив. Таким образом, у того, кто читал, в голове складывалась полная картина допроса.

Поначалу Иван мало вникал в смысл написанного, хоть и понимал, что за каждой бумагой боль, кровь, а может, и жизнь. Он знал, что у каждого есть своя голова на плечах и порой нужно хорошенько подумать, прежде чем что-то сказать и уж тем более сделать. Никто никого за язык не тянет.

Его больше волновал собственный почерк, он старался не посадить лишнюю кляксу, не сделать досадную описку. Кстати, один из черновиков как раз и касался подобного недоразумения. Некий Семён Сорока умудрился в доношении Сенату назвать первого российского императора «Перт Первый», за что и был сечён кнутом.[3] Прочитав обстоятельства дела, Иван не удержался от ухмылки, но потом призадумался. Ошибиться по недосмотру легко, особенно в конце дня, ибо бумаг на столе меньше не становилось, а рука уже отваливалась от усталости. Но Турицын таскал от секретаря всё новые и новые папки. Казалось, им несть числа. Они загромождали стол, лежали на подоконнике, копились на полу, будто пыль.

Каждый шаг, каждый чих подробно расписывался и сопровождался массой деталей. Всё это необходимо переписать набело, чтобы на следующий день Ушаков ознакомился с материалами и лично, не доверяя никому, подшил в особые папки, предназначенные для «вечного» хранения. И каждая определяла чью-то судьбу.

Одних ждала дыба, других — колодки и Сибирь. Отъявленный злодей мог познакомиться с крюком под ребро или колом под зад, допрос вёлся с подвешиванием на дыбе, способов казни было великое множество от бесхитростного усекновения головы до заливания горла раскалённым свинцом, каковое обычно применялось к фальшивомонетчикам. Но столь суровые приговоры встречались нечасто. Обычно по мелкой вине провинившегося вразумляли кнутом и отпускали на все четыре стороны. Ушаков без надобности жестоких мер не применял.

Тускло падал свет из маленьких, заделанных решетками оконцев. Въевшийся в каждую пядь пространства запах лекарств щекотал ноздри и заставлял болеть голову.

В полдень Иван с Турицыным вышли во двор. Василий раскурил трубочку с крепчайшим табаком, от дыма которого ело глаза, взглянул на высоко взгромоздившееся солнышко и с дружеской улыбкой произнёс:

— Что, брат Елисеев, тяжко?

Иван кивнул.

— Неужто каждый день эдакая прорва работы? Я уж совсем запыхался.

— Имей терпение, — усмехнулся Турицын. — Дел накопилось. Мы ведь всё ещё походной канцелярией считаемся. Только недавно из первопрестольной в Питербурх перебрались. Вот дела-то и множились. Ничего, мы их подраскидаем, а потом будет проще.

— Скорей бы.

— Сие от нас с тобой в немалой мере зависит. От усердия нашего. Пусть дух твой, как тесто на пшеничной опаре поднимается, ибо ждут нас с тобой дела в превеликом множестве.

Дверь распахнулась, в неё высунулось конопатое лицо канцеляриста, сидевшего в соседней конторке.

— Турицын, Елисеев, ступайте к господину секретарю. Их милость зовёт.

Надо же, подумал Иван, фамилию мою уже знают, хотя никому из будущих товарищей Елисеев ещё не представлялся.

— Господи Иисусе Христе, сыне божий, помилуй нас, — забормотал под нос Турицын.

— Ты чего? — удивился Елисеев.

— Чего-чего, — передразнил Василий. — Чичас узнаешь. Неспроста нас к себе господин Хрущов зовёт.

Иван, не знавший за собой никакой провинности, в секретарскую зашёл не робея. Коли позвали, знать, на то дело есть.

Господин секретарь степенно попивал чай вприкуску. Пил вкусно, так что другим хотелось. Завидев стоящих на пороге Турицына и Елисеева, важно кивнул.

— Заходите.

Чаю копиистам предлагать не стал.

Секретарь Тайной канцелярии Николай Хрущов, по фамилии судя, происходил из малороссийских дворян, внешностью олицетворяя довольно распространённый в тех краях типаж: широкое смуглое лицо, изрядная лысина на непокрытой париком голове, пухлое, слегка бочкообразное тело с могучими руками и не менее могучими ногами. Глаза синие, пронзительные.

Копиисты встали напротив него навытяжку, будто солдаты. Критически осмотрев и того, и другого Хрущов наконец произнёс:

— Ко мне человек приходил. Сказывал, что Федьку Хрипунова видел.

— Где, ваша милость? — не выдержав, спросил Турицын.

Ноздри Хрущова недовольно задрожали.

— Погодь, не перебивай. В мастеровые наш Хрипунов подался, дорогу камнем мостит. Даю вам обоим поручение — Федьку сыскать и ко мне привести. На всё про всё сроку отпускаю до вечера.

— Ваша милость, солдат дадите? — жалобно спросил Турицын.

— Солдат не дам. Сие наш позор, нам его расхлёбывать, других не вмешивая, — грозно сказал секретарь. — Да и вам не всё бумажки перекладывать.

Над городом лениво проплывали серые чугунные тучи. Турицын медленно брёл по улице, старательно обходя лужи и конские яблоки. Иван, понятия не имевший, куда и за кем их отправили, шёл чуть поотстав. Товарищ и учитель его не был расположен к разговорам. На вопросы отмалчивался, только хмурил брови и ничего не говорил, даже не оборачивался.

Наконец, Елисеев обогнал его и встал на пути, перегородив дорогу.

— Дай пройти, — сквозь зубы прошипел Турицын.

— Обязательно, — согласился Иван. — Токмо объясни, чего ты как в воду опущенный?

— А чему радоваться? — зло бросил Василий.

— Ты меня спрашиваешь? — удивился Елисеев.

— Ладно! — сдался его наставник. — Не по душе мне поручение Хрущова. Боязно.

— Чего бояться-то?

— Нрав у Федьки горячий. Не ровён час — прибьёт, когда за ним явимся. Он такой, он может.

— Живы будем — не помрём, — отделался скороговоркой Елисеев. — Чего кликушничаешь?

— Ты его просто не видел, вот и храбришься. Мы супротив него всё одно, что две сопли. На одну руку положит, другой прихлопнет. Мокрого места не останется.

— Что, весь из себя Соловей-разбойник и сладу с ним никакого?

Турицын взял собеседника за грудки, подтянул к себе, потом опомнился, разжал пальцы, стряхнул с кафтана Елисеева несуществующие пылинки.

— Я, братец, Хрипунова не один год знаю. Мы с ним ещё в Москве в Преображенском приказе вместе начинали.

— Так он что — из наших? — ахнул Иван.

— То-то и оно, что из наших, — вздохнул Турицын. — По штату числится подканцеляристом. Всё бы ничего, но имеет страсть чрезмерную к питию хмельного вина. Через то службой и поплатился. Загулял на несколько дней, в присутствие не пришёл. Испугался, что Андрей Иванович ему ушедрание престрогое сделает, пустился в бега. А теперь видишь, что сказывают — дорогу мостит.

— Пусть придёт, покается. Повинную голову меч не сечёт.

— Енто смотря, чей меч. Да и не так легко Хрипунова уговорить. Силой его точно не возьмёшь. Жаль, что Хрущов солдат не дал. Не хочет сор из избы выносить. А как мы будем управляться, не его, дескать, забота.

Как выяснилось, не такой уж и большой Петербург оказался. При желании за несколько часов обойти можно. Копиисты тащились и широкими проспектами, и задворками не брезговали. Искали везде: у дворцов, у домов знатных, у бараков.

Несколько раз попадались рабочие и солдатские команды, занятые нехитрым, но важным делом — мощением городских улиц. Турицын тщательно вглядывался в лица людей, но искомого Федьки Хрипунова углядеть не мог. Как сквозь землю провалился! Может, почуял, что за ним охота идёт, пусть охотнички и были неважными: того, кого ищут, опасались.

Удача улыбнулась копиистам поздно вечером, когда те совсем было отчаялись. Обоим не хотелось представать перед грозными синими очами Хрущова с пустыми руками, хотя неведомый Федька Хрипунов страшил Ивана ничуть не меньше. Впрочем, был у Елисеева в колоде один козырь, о котором он никому, кроме родителей своих, не рассказывал.

Дюжина мужиков в сермяжных грязных кафтанах, суконных портах, шапках набекрень, укладывала булыжники возле свежепостроенного богатого особняка.

Наблюдал за работниками важный господин в шёлковом, расшитом серебром камзоле. Время от времени господин промакивал лоб большим, похожим на скатерть платочком и ругался.

Василий схватил Ивана за рукав, горячо прошептал на ухо:

— Вот он, Федька-то!

— Где? — заозирался Елисеев.

— Худющий такой, высокий… Видишь?

Взгляд Ивана ненадолго задержался на худом длинном человеке, ловко орудовавшем большой деревянной «бабой» в одиночку. Сразу стало ясно — силушка у него действительно имеется. Другие работники подымали инструмент вдвоём-втроём, а этот махал, будто пёрышком.

— Что будем делать?

— Сначала поговорим, а там посмотрим, — с напряжением в голосе ответил Турицын.

Длинный так увлёкся работой, что не замечал ничего вокруг. Договорившись с важным господином (это был помощник городского архитектора), чтобы тот подозвал к себе Хрипунова, копиисты спрятались за оградой, и вышли, когда Фёдор откликнулся на зов.

Узнав Турицына, беглец недобро насупил брови.

— Нашли таки…

— А ты как думал? — по праву старшего выступил Василий. — Чай, не иголку в стоге сена искать. Занятие привычное.

— И что со мной делать думаете? — ещё сильнее насупился длинный.

— К Хрущову доставим, а уж он и порешает.

— Давайте договоримся — вы меня не видели, я вас знать — не знаю. Разойдёмся, как в море-окияне корабли, — предложил Хрипунов.

— Не пойдёт. Нам без тебя возвращаться не след. Шёл бы ты, Фёдор, с нами, подобру-поздорову, а не то…

— Что? — Хрипунов угрожающе повёл мускулами, и голос Турицына сразу убавил в твёрдости.

— Не дури, Федя. Тебе же лучше будет.

Глаза Хрипунова налились злобой, он с силой оттолкнул от себя копииста:

— Брысь отсель!

Турицын, не устояв на ногах, повалился задом прямо в грязь. Помощник архитектора опасливо отскочил в сторону (а ну как подвернётся под горячую руку!). Рабочие, побросав кирки и лопаты, исподлобья наблюдали, не вмешиваясь.

Хрипунов развернулся и размашисто пошагал по улице, даже не оглянувшись. Турицын беспомощно поводил глазами по сторонам, убедился, что подмоги ждать неоткуда и, кряхтя, встал. Вид у него был как у побитой собаки.

Иван, которому надоело оставаться безучастным, решительно двинулся за Хрипуновым.

— Постой, Ваня! — крикнул Турицын. — Он же скаженный! Зашибёт — не заметит.

— Меня заметит, — весело отозвался Иван.

Он ускорил шаг и оказался перед Хрипуновым.

— Фёдор, побойся Бога!

— Уйди, тля! — двинул всем телом беглый канцелярист, и Елисеев кубарем полетел на землю, однако резво вскочил и снова оказался перед Хрипуновым.

— Христом заклинаю, пошли с нами, Фёдор. Самому легче будет.

— Вот приставучий!

Могучий кулак Хрипунова поднялся в воздух, но Иван не дрогнул и упрямо стоял, разглядывая беглеца снизу вверх.

— Всё… Сам напросился! — Фёдор ударил.

Бил вполсилы, чтоб не лишить упрямца жизни. Было видно, что тот — недоросль, в сущности, дитё неразумное. Но уж коли родители не научили, пусть жизнь поучит, пусть даже в лице Хрипунова.

И тут дитё его удивило. Упрямый копиист чуть вильнул в сторону. Буквально всего ничего, но этого хватило, чтобы он уклонился от удара.

Кулак просвистел в опасной близости от Ивана, но всё равно — мимо.

— Блоха! — восхитился Хрипунов. — Вёрткий!

Он снова ударил. На этот раз в полную силу, старательно метя в лицо. Однако копиист снова увернулся.

— Устанешь, дядечка, — засмеялся Иван.

Хрипунов разозлился не на шутку, как не злился давно. Дважды он бил, и всё впустую. Фёдор же привык всё делать с одного раза. В битвах стенка на стенку он играл роль тарана, проламывающего оборону другой стороны. Какого бы бойца против него не ставили, Хрипунов всегда лишал того чувств, действуя нагло, нахрапом, без особой жалости. А тут какой-то мелкий, хоть и прыткий. Настоящая блоха… И эта блоха до сих пор на ногах, скачет, издевается. Поймать её и раздавить!

Лицо Хрипунова приобрело багрово-свекольный вид. Давненько над ним не насмехались. Прежде те, кто пробовал поступить с ним столь опрометчиво, быстро теряли добрую половину зубов. Порой кулак Фёдора ещё и крушил рёбра, если обидчики урока не понимали и вели себя неподобающим образом.

— Погодь, малый, — ласково попросил он.

У других от такой «ласки» кровь стыла в жилах.

Вертлявый молодчик был не из пугливых.

— Да ты передохни, дядечка, а я так уж и быть, постою, — снова нагло повёл себя копиист.

И откуда в столь тщедушном теле такой дух! Хрипунов слегка зауважал юного наглеца. Не повезло парнишке со сложением, иначе был бы достойным поединщиком, с которым схватиться не зазорно.

— Может, лавку принесть? А то совсем запыхамшись стоите. Что скажете, дядечка, сбегать?

— Ах, мелюзга проклятущая! Погоди…

Хрипунов, будучи матёрым бойцом, пошёл на хитрость — сделал вид, будто бьёт правой рукой, противник повёлся на «финт», дёрнулся, теряя из виду дальнейшие действия беглого канцеляриста. Торжествующий Фёдор, думая, что всё, что поймал неопытного юнца, врезал левой рукой, рассчитывая приложить, как следует — по темечку. Дюжим, не в пример этому наглецу, мужикам подобного удара хватало, чтобы с копыт долой.

И тут Хрипунова ждал негаданный сюрприз. Беглец так и не понял, почему его тело провалилось вниз, что за странная сила поволокла вперёд, потом крутанула и бросила оземь. Крепкая голова беглеца пришла в соприкосновение с кучей булыжников, приготовленных для мощения дороги. Искры посыпались из глаз Фёдора, и сразу же белый свет померк в его очах.

Донельзя растерянный Турицын подошёл к широко раскинувшемуся телу беглого канцеляриста. Странно посмотрев на спокойно стоявшего подле Ивана, спросил дрожащим голосом:

— Ты что — Фёдора совсем живота лишил?

По отчаянному виду было видно: Василий перепуган не на шутку, причём не ясно, от чего больше — того, что Хрипунов мог испустить дух, или того, что недавний знакомец вдруг открылся с новой неожиданной стороны.

— Очухается твой Фёдор, — строго молвил Елисеев.

Глава 5

Фельдшер, прибывший на машине «Скорой помощи», обескураженно развёл руками:

— Ничего не понимаю. Он что, спит?

— Со стороны это выглядит именно так, — мрачно кивнул профессор Орлов. — Но боюсь, что всё значительно серьёзней.

— Летаргический сон? — усмехнулся фельдшер.

— Вроде того, — задумчиво протянул Орлов.

Так и не пришедшего в сознание пациента увезли в одну из крупнейших клиник, специализирующихся на проблемах головного мозга.

С куртага семья князя Малышевского вернулась во втором часу ночи. Наскоро поужинав (закуски на куртаге подавали умеренные, только-только, чтобы у гостей брюхо не сводило), легли почивать: князь с супругой дражайшей в спальне, обе засидевшиеся в невестах дочери в своих светёлках.

На улице забрехал цепной пёс. Кто-то настойчиво заколотил в калитку и принялся кричать:

— Немедленно откройте!

По дому забегала-заохала проснувшаяся прислуга: дворовые девки, горничные, бабки-приживалки (княгиня питала к ним почти болезненную страсть — привечала сразу четырёх старушек — божьих одуванчиков).

Князь, взяв в руки заряженный охотничий штуцер, пошёл к калитке. За его спиной прятался лакей Прошка, державший в руках горящий подсвечник — других мужчин этой ночью в доме не было.

Жена и дочки пугливо поглядывали из окон.

— Кого нелёгкая принесла? — рассерженно рявкнул князь.

— Открывайте! Государево слово и дело.

Прошка охнул. Чем же его благодетель мог прогневать Тайную канцелярию?! Грехи за душой у князя водились (о многих лакей знал не понаслышке), но чтобы «Слово и дело»… Ужас какой!

Малышевский, провозившись с затвором, открыл. В подворье ворвалось трое: два солдата со шпагами наголо и статский чин в чёрном плаще, треуголке и в машкерадной маске на лице. Видимо секретные причины заставляли его скрывать свою наружность.

Князь глядел на нежданных гостей во все глаза, но ни единым признаком не выдал своего волнения.

— Кто будете и по какому поводу?

Статский подал ему свиток, чинно промолвил:

— Извольте прочесть. Тут всё изложено.

Малышевский развернул бумагу, близоруко сощурился:

— Прошка, посвети. Быстрее, стервец!

Лакей подошёл ближе, приподнял подсвечник и, стоя в такой позе, пытался заглянуть за спину хозяину.

По мере чтения князь мрачнел сильнее и сильнее. Закончив, вернул бумагу статскому, обиженно прошлёпал губами:

— Обыск?! У меня обыск?!

— Точно так, — откозырял человек в маске и убрал свиток за пазуху. — Приказано приступить к обыску незамедлительно.

— Я… я буду жаловаться! Самой матушке-императрице отпишу… Я во дворец вхож. Малышевских по всей России знают, — забормотал князь. — Сие — чудовищная ошибка! Я ни в чём не виноват.

— Виноват — не виноват, меня это не касается, — повёл плечами статский. — Благодарите Господа, что выдано предписание лишь на обыск, а не на ваш арест. Хотя, всё будет зависеть от того, что найдём. Может, ещё вместе прокатимся до Петропавловской крепости.

Он зловеще улыбнулся. И от этой улыбки у князя Малышевского, который когда-то брал штурмом Азов, а под Полтавой по колено в крови стоял, едва не подкосились ноги.

— Вашескородие, — обратился один из солдат, — прикажете начать?

— Давай, братец, — распорядился человек в маске. — Ищи любую компроментацию.

Последнее слово он выговаривал по слогам.

Солдаты вихрями влетели в тёплые сени, застучали башмачищами по лестнице, поднимаясь в людское. Князь, как был — домашнем архалуке, тапочках и ночном колпаке, медленно опустился на колоду для рубки дров.

— Что же такое на свете белом деется? — жалобно проблеял он.

А из дома уже слышался стук переворачиваемой мебели, треск вышибаемых дверей, грохот разбитой посуды и женский визг, переходящий в истерику.

— Простите, сударь, — вежливо откозырял статский. — Я должен подняться к моим людям, не то натворят делов.

— А я? Мне что делать? — потерянно спросил князь.

— Оставайтесь здесь, никуда не уходите. Надеюсь, я могу положиться на ваше слово, и потому не буду оставлять подле вас караул?

— Не убегу, обещаю, — робко сказал Малышевский. — Только не губите, милостивый сударь.

Человек в маске сдержанно кивнул и пошёл в дом, где уже вовсю шёл обыск. Солдаты, не зная усталости, обшаривали особняк Малышевских сверху донизу, ничем не гнушаясь, разве что под юбки женщинам не лезли.

Почему-то более всего их интересовал не кабинет, в котором стояло бюро с крепкими замками, где хранились бумаги (ключей от бюро не спрашивали, замки не сбивали); не широкие полки дубовых шкафов, ломящиеся от книг, а содержимое кошельков да шкатулок с драгоценностями князя, его супруги и дочерей. Вот только испуганные до смерти хозяева смогли осознать не сразу. Далеко не сразу.

Давно уже закончился обыск. Не найдя крамолу, но наведя немалого страху, солдаты и статский удалились, унеся несколько узлов, в котором бренчало и звенело богатство семьи Малышевских, дедами и прадедами нажитое.

Князь пил у себя в спальне сердечные капли, выписанные немецким лекарем, а потом долго молился перед старинными образами, вознося благодарность Господу, что всё обошлось благополучно, что его не заарестовали и не повезли в крепость.

Рядом тихо плакала и молилась жена, а за стеной в четыре ручья ревели дурёхи дочери.

Глава 6

Связанного по рукам и ногам Хрипунова они положили на телегу, временно реквизировав её у рабочей артели, мостившей дорогу. Услышав, что повозка требуется для нужд Тайной канцелярии, мастеровые помогли загрузить беглеца.

Не спеша тронулись. Телега грохотала и подпрыгивала на недоделанной мостовой. Помощник архитектора и артельщики долго смотрели ей вслед.

Фёдор успел оклематься. Лежа на спине, смотрел в затянутое облаками небо и зачем-то ухмылялся.

— Чего лыбишься? — спросил Турицын, шедший сбоку.

Ухмылка пойманного сбивала с толку. Не с чего Хрипунову было радоваться. Впору унынию предаваться.

— Больно ловко меня малец твой приложил, — признался Фёдор. — Как его кличут?

— Иван Елисеев. С сего дня копиистом в Тайной канцелярии служит. Веди себя прилично, не то он ещё какой-нибудь кунштюк на тебе спробует, — пообещал Василий.

Сам же герой происшествия шёл молча, скромно потупив взор. Будто и не было поединка, который произвёл на невольных зрителей столь неизгладимое впечатление.

— Меня только батька мог боем бить, да и то, покуда мы с ним ростом не сравнялись, — с задумчивым выражением произнёс Хрипунов. — А уж потом, как подрос я, никто со мной более потягаться не мог. Ни разу поражения не терпел. Думал, что до самой старости не потерплю.

— Тебе до старости ещё дожить надобно, — вздохнул Турицын. — После твоих вытворений, спустит с тебя Хрущов три шкуры. А то и сам Ушаков…

— Может, обойдётся? — слабо веря в свои слова, предположил беглец.

— Не обойдётся. Дров ты наломал много, Федя, — заверил Василий.

— Не так уж и много.

— Погодь, — словно очнувшись, сказал Иван.

Он склонился над связанным.

— Фёдор, хочешь, чтобы всё обошлось?

— Спрашиваешь, — криво усмехнулся тот. — Одно не пойму — к чему спрашиваешь?

— Мы тебя развяжем, а телегу отпустим. Только дай слово, ерепениться не станешь и пойдёшь с нами по-хорошему.

— Слово-то я дам, не жалко. Токмо как с дракой быть?

— Дракой? Какой ещё дракой? — сделал удивлённое лицо Елисеев. — Не было ничего. А ежли и было что, так мы с Василием давно уже позабыли. Правду я говорю, Василий?!

Турицын кивнул.

— Истину глаголешь — забыли.

— Видишь, Фёдор, ничего не было и быть не могло, — продолжил Елисеев. — Как в крепость приедем, ты в ножки их скородию господину Хрущову упади, да покайся. Авось, ничего тебе не будет. Пройдёт гроза мимо. С кем не бывает…

— Христом-богом клянусь, так и сделаю, — затряс головой Хрипунов. — А я добро помню, и то, что выручить меня хотите, не забуду вовек.

Хрущов принял его неласково. Даже сквозь закрытые тяжёлые двери секретарской было слышно, как бранится и топает ногами Николай Иванович. Разве что стёкла в окнах не дрожали.

Все бывшие в тот момент в присутствии канцеляристы, вскинув головы, вслушивались в громы и молнии, которые метал секретарь в нерадивого подчинённого. Наконец, отбушевало. Наступила тишина.

Иван вскинул голову. Возле их конторки стоял Хрипунов, комкая в руках мужицкий колпак.

— Обошлось, — умиротворённо произнёс он.

— Совсем-совсем обошлось? — спросил Елисеев.

— Можно сказать, что совсем-совсем. Одной трети жалованья за сей год лишили, да велели десять плетей всыпать в назидание. Пойду к кату договариваться, — подмигнул Хрипунов и ушёл.

— Зачем ему с катом договариваться? — спросил Елисеев у Турицына.

Тот засмеялся.

— А как иначе?! Рукомесло палаческое — особое. Любое наказание так повернёт, что оно каким хочешь боком выйдет. Кат, коли будет у него такое желание, детину навроде Федьки с десятка ударов до смерти запорет. А может так всыпать, будто и не били вовсе, а токмо погладили, хотя любой, кто экзекуцию сию узрит, посчитает, что лупили со всей силы, ажно мясо по углам летело.

Смотреть экзекуцию выгнали всех свободных канцеляристов. Как сказал Хрущов — в назидание. От стыда подальше «вразумляли» не на улице, а в нарочито отведённых покоях, без лишнего глазу.

Хрипунов обнажился по пояс, лёг на широкую лавку, закусил зубами нарочито изготовленную палку. По ухмылке на Федькиной роже Ивану стало ясно — с катом они сговорились.

Пришёл заплечных дел мастер Максимка Окунев — палач бывалый, многоопытный, разодетый, будто боярин. Вытащил из ушата с водой плётку о двух хвостах, повертел-покрутил в руках, проверяя справен ли инструмент.

— Жги, не тяни душу, — велел присутствовавший при наказании секретарь Хрущов.

Зрители инстинктивно подались назад. Свистнула, рассекая воздух, плеть. Дёрнулся, замычал Хрипунов, на голой веснушчатой спине его появились первые кровавые отметины.

Иван сам не понял, как зубами заскрипел: хоть не его били, но даже смотреть было больно.

— Поделом разбойнику. Жги ещё! — приказал развеселившийся Хрущов.

Кат вошёл в раж, взмахнул рукой. Ударил плетью, потом ещё и ещё. Задрожал, застонал от боли наказуемый.

— Четыре было, шесть осталось, — отсчитал секретарь.

Плеть с резким шлепком впечаталась в кожу, обагрилась кровью.

— Пять. Лупи, да покрасивше.

Максимка вскинулся, ударил по-хитрому, с вывертом. Федька от боли выпучил глаза и ненароком выронил изо рта палку. Иван подобрал её, помог несчастному снова закусить «кляп». Тот благодарно кивнул.

Отсчитав положенные десять ударов, кат убрал плётку в ушат. К распятому на лавке Хрипунову подсел маленький сухонький старичок — лекарь Мартин Линдвурм. Он протёр спину мокрой тряпицей и накрыл холстиной.

— Ему отшен нужен покой. Фюнф… пять минутен. Пошалуй, шуть-шуть больше, — на ломаном русском произнёс лекарь.

Канцеляристы вышли из комнаты. Остались только Елисеев и Турицын.

Иван склонился над неподвижно лежавшим Федькой. Тот даже стонать перестал.

— Что, тяжко было?

Тот поднял голову, задорно посмотрел на Елисеева.

— Терпимо, вьюноша, терпимо. Ласково Максимка со мной обошёлся, но вдругоряд сказал, жалеть не будет — кожу на ремни распустит. Он такой, врать не станет.

— А Хрущов не догадался, что вы с катом сговорились?

— Может, и догадался, но как докажешь?

Хрипунов неожиданно легко приподнялся, сел на лавке, укутавшись в холстину.

— Выпить бы сейчас, — мечтательно произнёс он.

— Валяй, пей, — кивнул Турицын. — Хрущёв тебе ещё десяток плетей пропишет.

— Токмо оно и держит, — согласился наказанный. — Но пить всё равно хотца. Сегодня после службы веду вас в кабак. С меня причитается.

— Ещё как причитается. У тебя деньги-то хоть есть? — спросил Василий.

— Найду, — пообещал тот и встал на ноги, хрустнув суставами.

Слово сдержал. Вечером они отправились в давно облюбованный кабак. Пошли вчетвером — Хрипунов не мог не пригласить палача, по чьей милости не валялся нынче больным, а ходил на своих двоих да припрыгивал.

Пока добирались, всё больше молчали каждый о своем. Не будь с ними Максимки Окунева, Иван обязательно поспрашивал бы канцеляристов про житьё-бытьё, о том, чего нужно бояться, а чего не стоит. Не зазорно опыт чужой перенимать.

Присутствие ката его стесняло. Человек он вроде порядочный (взял да помог Хрипунову, причём забесплатно), но всё ж незнакомый.

Сели за один стол, заказали выпить, и закусить. Брали что попроще да подешевле. Денег с собой у Хрипунова было самую малость.

Иван сразу сказал, что хмельного в рот не возьмёт, с детства такой зарок себе дал. Федька в ответ повёл плечами:

— Смотри, паря. Нам больше достанется.

Народу в кабаке было полно — яблоку не упасть. Разный люд пришёл сюда сегодня усы и горло промочить, но больше всего было матросов: находился кабак вблизи от гавани. Тихо пить те не умели. Надирались, горланя песни, а по углам то и дело вспыхивали мелкие потасовки, которые пока что гасились твёрдыми кулаками кабатчика и двух его откормленных (кровь с молоком) подручных. Они же следили, чтобы никто не расплатившись на улицу удрать бы не смог.

Турицын и Хрипунов с удовольствием раскурили трубочки. Кат не был большим охотником до этой забавы, Иван так и вовсе не жаловал.

Подносчики расставили на столе заказанную водку и немудрённую закусь. Голодный с самого утра Елисеев оглядел блюда, сделал выбор и принялся уплетать принесённую рыбу и хлеб. Быстро наевшись, довольно погладил живот, убрал ноги под лавку.

Хорошо. И спешить некуда. Никто дома не ждёт, выволочку не обещает.

Жить можно, хоть и непривычно без папеньки с маменькой.

Прилично «клюкнувшего» Окунева потянуло на разговоры. Поискав глазами собеседника, выбор остановил на Василии. Тот сидел подбоченившись и перебирал рукой квашеную капусту в широкой миске.

— Как думаешь, ремесло моё полезное или нет?

— Полезное, — важно кивнул Турицын. — Без ката ни допросить как положено, ни наказать заслуженно. Без палача, что без рук.

— Коли так, скажи, почему ремесло моё, для обчества столь полезное, так ценится низко?

— С чего бы низко? — удивился захмелевший не меньше ката Турицын.

— А ты посуди сам. Тебе вот какое жалованье положено?

— Сорок пять рубликов в год, — икнув, сообщил Турицын. — За старание могут и больше доплатить.

— Видишь, — протянул палач, раздув ноздри. — А мне всего восемь рублей платят. Справедливо?

Василий помотал головой.

— Несправедливо, Максим. Ой, как несправедливо.

— И я так думаю. Не уважают нас, катов. Из всех канцелярий у вас жалованье самое большое. А у нас? Я раньше в Вышнем суде служил, получал там дюжину рублей в год, да еще два четверика муки и гарнец крупы в месяц и два фунта соли в год. Теперь только деньги, да и тех на четыре рублика меньше.

— Так вы бы, дядя Максим, с Ушаковым бы поговорили. Обсказали бы ему, что и как, — предложил Иван.

— Не поможет, — вздохнул палач и загрустил сильнее.

— Врёшь ты, — вмешался Хрипунов. — Платили тебе не двенадцать рублей, а десять всего. Сам рассказывал. Забыл что ли? — Он дружески толкнул ката плечом. — Хватит, дружище, тосковать. Давай лучше душу окропим.

Он снова разлил водку по граненым стаканам.

Глава 7

После кабака всей компаний пошли к Турицыну. Там от нечего делать (хмельного Василий дома не держал) разыграли несколько партеек в «карноффель».[4] Ивану, как новичку, в картах везло. Хорошо, играли не на деньги, иначе бы Елисеев раздел трёх партнёров догола.

У Турицына же и остались ночевать.

Утром у всех, кроме Ивана жутко болела голова, гостеприимный хозяин лечил страдальцев капустным рассолом. На службу прибыли вчетвером, слегка пошатываясь от утренних порывов ветра.

Палач сразу ушёл отсыпаться. Надобности в нём сегодня не было. Допросы с пристрастием в Тайной канцелярии велись далеко не каждый день.

Хрипунов умел спать с открытыми глазами. Как сел в позе филина, так и остался сидеть, вытаращив зенки в стену напротив. Будто о чём-то задумался.

Турицыну, хоть это и была его обязанность, не хотелось показываться секретарю, и он вместо себя отправил Елисеева.

— Сходи, брат. Сделай милость. А то мне с такой рожей к нему лучше не соваться. Вот к полудню оклемаюсь, тогда и…

Договаривать не стал.

Хрущов был не один. На его стуле расположился Ушаков с донельзя озабоченным видом и что-то объяснял, жестикулируя. Секретарь внимал каждому слову всесильного главы Тайной канцелярии (разве что в рот не глядел), и время от времени делал пометки в большой книге, похожей на амбарную.

При виде Елисеева они странно переглянулись, будто о чём-то договариваясь, затем Андрей Иванович деловито кивнул. Тусклая мина с его лица разом исчезла.

— Вот что, Елисеев, сам Господь тебя сегодня послал. Сослужи-ка нам службу. Даже не нам, государыне нашей! — торжественно объявил Ушаков.

У Ивана аж запело на душе. Не в переписывании канцелярских бумаг видел он своё назначение. Хотелось проявить себя, заслужить почёт и уважение. Но для этого нужно было настоящее дело. А уж за Елисеевым не пропадёт.

— С превеликим удовольствием, ваша милость, — обрадованно сказал молодой человек. — Готов выполнить любое приказание.

— Тут, братец, понадобится не токмо рвение, а ещё и деликатность, — завёл издалека Ушаков. — Придётся расстараться.

— Расстараюсь, ваша светлость. Истинный крест, — побожился Елисеев. — За ради матушки-царицы к любому испытанию готов.

— Молодец, голубчик. Поедешь тогда в дом Алунтьевой. Знаешь такую?

Иван отрицательно помотал головой.

— Вот и познакомишься. Она же тебе и скажет, что нужно сделать. Знай, что поручение сие важности небывалой. Не каждый день Митридаты пропадают, — Ушаков усмехнулся.

— Неужто из родни кто-то пропал… Митридат этот? — спросил, загораясь служебным рвением, Елисеев.

— Можно и так сказать, — согласился Ушаков. — Ведьмы навроде Алунтьевых всегда с Митридатами эдакими в родстве состоят.

— Ведьмы? — удивился юноша. — Так может дело сие к Синоду имеет больше касательства?

— С ведьмой я погорячился, — смеясь, сказал глава Тайной канцелярии. — Алунтьева — хоть и перечница старая, но в колдовстве не замечена. Другие у ней таланты. Больно уж сказки хорошие рассказывает. За то её императрица наша привечает. Почитай, каженную ночь Алунтьева в спальне матушки Анны Иоанновны пребывает, чтобы развлечь императрицу сказкой какой или побасенкой. Потому и отношение к сей особе по возможности пиетическое.

— А Митридат кто? Тоже сказочник? — спросил сбитый с толку Иван, вызвав у Ушакова новый приступ смеха.

Правда, теперь глава Тайной канцелярии хохотал не в одиночку. Ему со всем усердием потакал и Хрущов. Отсмеявшись, Андрей Иванович пояснил:

— Митридат — любимый котяра Алунтьевой. На днях куда-то запропастился. Старуха от расстройства чувственного занедужила, во дворце ко мне за помощью обратилась, когда я у государыни с докладом был. Кому другому я бы отказал, а тут, братец, не отвертишься. Пищи, но выполняй! Любит уж больно матушка-императрица бабку Алунтьеву. Почитай с самнего детства знает, на коленках у ей когда-то сиживала, под колыбельные её почивала. Ну как откажешь?

— Никак не мочно отказать, — подтвердил Хрущов.

Ушаков продолжил:

— Такие вот дела, брат Елисеев. Енто тебе преамбула была, а теперь амбулу слухай: надо ехать к Алунтьевой и кота того сыскать.

— А ежели я не найду? — испугался Иван, у которого в голове смешались, не желая укладываться, старуха-сказочница, пропавший кот, государыня и Ушаков.

— Найдёшь Митридата. Из кожи вылезь, ужом извернись, но кота сыщи! Хоть вынь его да положь! — железным тоном произнёс генерал.

Иван щёлкнул каблуками.

— Слушаюсь, сударь!

— Сразу бы так. А то «не найду, не найду», — раздражённо передразнил Ушаков. — Прикажу — из-под земли достанешь! Служба у тебя такая, Елисеев. Помни, вьюноша!

Успокоившись, он откинулся на спинку стула.

— Для тебя уже экипаж приготовлен. На нём поедешь к Алунтьевой. Да поспешай! Промедление смерти подобно. Бабка сильно сдала. Коли умрёт от расстройства, матушка-императрица сему не обрадуется. Не подведи, брат Елисеев. Можешь поверить старику — дело государственной важности. И на носу себе заруби — в нашей службе малых поручений нет.

Вконец запутанный и расстроенный Иван вышел на улицу. Не такого задания он ждал — искать пропавшего кота какой-то сумасшедшей старухи. Велика ли будет честь тому, кто за это возьмётся!

У крыльца действительно ждал приготовленный экипаж — чёрная карета без гербов. Кучер, самой ни на есть учёной наружности, почитывал свежий нумер «Санкт-Петербургских ведомостей».

Не знал того Елисеев, что после его ухода Ушаков с Хрущовым чуть ли не перекрестились от радости. Молодой сопливый копиист был лучшим выходом из положения, чтобы и честь не уронить, и поручение выполнить.

Прибыв к дому старухи, Иван обнаружил, что попасть внутрь не может. Никто не открывал. Парадная дверь уже ходила ходуном от его ударов, однако к ней никто не спешил подойти, хотя жизнь в доме теплилась. Елисеев был готов побиться об заклад на что угодно.

Он уже подумывал вернуться обратно, упасть в ноги Ушакову (авось поймёт и простит), как вдруг увидел, что к дому подкатил ещё один экипаж. Ловкий лакей соскочил с запяток, подбежал к карете и распахнул дверцу перед… Иван не поверил своим глазам — с визитом к бабке-рассказчице приехала Катенька Ушакова.

Похоже, глава Тайной канцелярии в столь щекотливом деле решил задействовать не только подчинённых, но и красавицу дочь.

Отпустив своего кучера, Елисеев вежливо склонил голову перед девушкой.

— Здравствуйте, Екатерина Андреевна.

— Мы с вами не представлены, но, кажется, я имела возможность где-то вас видеть, — задумчиво наморщив лобик, произнесла барышня.

— Знакомство — дело поправимое. Разрешите представиться — Иван Елисеев, копиист походной ея величества Канцелярии тайных розыскных дел. А видеть меня вы изволили на днях в доме вашего батюшки, Андрея Ивановича.

— Что же за дело привело вас сюда?

— Чрезвычайной важности, — сказал Иван и густо покраснел.

— Это вас батюшка отправил искать Митридата? — догадалась Екатерина Андреевна.

Молодой человек покраснел ещё сильнее. Не в силах отвечать, он коротко кивнул.

Боже мой, какой позор, искренне думал Иван, решив, что падает в глазах красавицы куда-то далеко вниз, свергаясь на уровень муравьёв, жуков и прочих букашек.

Но девушка отнеслась к поручению на удивление серьёзно. Она, подобно своему мудрому отцу, прекрасно понимала важность любых просьб, исходящих от особ, кои в силу своего положения денно и нощно соприкасаются с государыней.

— Что же вы не входите? — спросила Екатерина Андреевна.

— Не открывают, — признался юноша. — Уж я стучал-стучал, колотил-колотил. Никакого ответа. Не ломать же мне дверь!

— Дверь ломать не надо, — кивнула барышня. — Дозвольте мне.

Она подошла к дому, заглянула в закрытое занавесью окошко, и тонко… нет, не сказала — пропела:

— Анна Петровна, голубушка! Откройте, пожалуйста. Это я.

И почти сразу дверь отворилась. На пороге появилась пожилая женщина с заплаканным, но очень добрым, простодушным лицом.

Екатерина Андреевна нежно обняла старушку, заговорила, утешая. Вместе они вошли в дом, выглядевший пустым. Ни единого человека прислуги, кроме зарёванной дворовой девки, в полной мере разделявшей горе хозяйки.

— Бяда, ой бяда-то какая! — сокрушённо качала головой девка.

— Не говори! — вторила ей Алунтьева. — Не знаю, за какие грехи такое наказание! Жаль Митридатушку. Уж такой ласковый был, такой добрый. На колени бывалоча прыгнет, колечком свернётся. Ты ему за ушком почешешь, а он довольный лежит, песенки поёт. А уж как рыбку любил! Я ить ему особливо рыбку варила, с солью. От несолёной токмо мордочку воротил. Курочкой тоже не брезговал. Крылышком похрустит, поиграется, клубочек по полу покатает. Чистое золото, а не кот. Второго такого вовек не сыскать.

Иван удивлялся. Надо же, сколько слёз из-за какого-то котейки. Потом понял, что для старушки пропавший Митридат всё равно, что семья — своих детей у женщины отродясь не было. Не послал ей Господь чада собственного. Нерастраченную любовь она всецело перенесла на пушистое существо, нагло сим пользовавшееся.

Девка убежала. Хозяйка повела Екатерину Андреевну и Елисеева в парадную комнату, где усадила на мягкие диваны.

Внезапно в пожилой женщине проснулся интерес:

— Что за молодой человек пожаловал с тобой, Катенька? — спросила она. — Не жених ли?

Ивана бросило в жар. Ему вдруг захотелось, чтобы дочь Ушакова ответила на вопрос утвердительно, хотя умом он прекрасно понимал — чего не будет, того не будет.

Екатерина Андреевна, потупив глазки, пояснила:

— Что вы, Анна Петровна! Рановато мне об женихах ещё думать. Сей вьюноша прислан батюшкой из Тайной канцелярии Митридата вашего разыскивать. Зовут его Иваном Елисеевым.

— Прости, Катенька, дурость мою бабскую! Не гневайся на старуху. Да и ты, Иванушка, прости: не то я болтаю, — повинилась Алунтьева.

— Не переживайте, Анна Петровна. Мы на вас не в обиде. Правда, Иван? — Девушка улыбнулась и лукаво посмотрела на Елисеева.

Тот чувствовал себя скованно, не знал, куда деть руки и ноги, потому отделался кивком.

— Видите, Анна Петровна: всё хорошо, — проговорила барышня. — Не переживайте за ради всяких пустяков. От этого токмо вред здоровью происходит.

Старушка успокоилась.

Зря Ушаков Алунтьеву ведьмой называл, решил про себя он. Анна Петровна скорее походила на бабушку: ласковую, уютную, кроткую, с которой так хорошо и покойно. У Ивана была как раз такая.

У неё он искал утешения в своих детских печалях и горестях. Она лечила его разбитые коленки, вытаскивала из пальцев занозы, доставала соринки, случайно залетевшие в глаз. И она же врачевала его душу, уставшую от чужих насмешек, когда Ивана дразнили за малый рост и сухость сложения. Именно бабушка помогла ему найти человека, который научил низенького сухонького мальчишку умению постоять за себя. Жаль, что учёба длилась недолго. Человек тот на одном месте не задерживался, ветер странствий постоянно подгонял его в спину. Но и тех уроков Ивану хватило, чтобы деревенские ребятишки бросили его задирать.

Мал да удал, говорили про паренька в округе. Вот и в Петербурге пригодились его умения. Правда, учитель наказывал драк избегать и не учинять их первым ни при каких обстоятельствах.

— Полагайся на ум. Махать кулаками — вещь нехитрая, — говорил он. — Мордобою я тебя научу, а вот думать никто не научит. Токмо жизнь.

Алунтьева позвала дворовую девку и велела приготовить гостям кофию. Пока готовились напиток и скромное угощение, Иван вспомнил, зачем собственно прислан. Хочешь не хочешь, надобно приступать к поискам, однако не с пустого же места их зачинать. Предстояло кое-что выяснить.

— Как давно пропал ваш котик, сударыня?

— Три дня, как не видели золотце моё ненаглядное! Три дня по ему горюю.

— А раньше с ним такое уже приключалось, али в первый раз запропал?

Старушка отрицательно мотнула головой.

— Не было такого раньше, господин хороший.

— Может, загулял котик? Натешится и придёт, — предположил Иван, хорошо знавший повадки котов. Их домашний любимец мог пропадать неделями. Потом возвращался худой, усталый, голодный, однако до-о-овольный.

— Митридат — домашний котик. С кошками не гулял.

— У него операция была хирургическая. Ещё в детстве лишили тестикул, и через то Митридат больше никакого весеннего беспокойства не ведал, — проявив неожиданную осведомлённость в щекотливых врачебных вопросах, пояснила Екатерина Андреевна.

Алунтьева кивком подтвердила её слова.

— Выхолостили мы Митридатушку. С той поры возле дома всегда лежал, на солнышке грелся. Далеко не убегал, а ежели отлучится по кошачьим надобностям — выйдешь на крыльцо, позовёшь «кис-кис», он и бежит, хвост трубой.

— В тот день он тоже на улице был?

— На улице, голубчик, на улице. Сидел, на птичек заглядывался. Я на минутку в дом зашла. Воротилась, а его и следа нет. Словно вода испарился. И какому же Ироду окаянному он приглянулся! — снова запричитала Алунтьева, и Екатерина Андреевна опять принялась обнимать, успокаивать женщину.

— Ясно, — протянул молодой человек. — Анна Петровна, какого окраса Митридат?

— Чёрный как сажа, ни единого белого волоска. Большущий, чижолый, я на руки яво едва поднимала. Пузо, боялась, надорву.

— А как его ещё от других котов отличить можно?

— Бантик у него на шее алый, шёлковый. Сама вязала.

— Бантик мог развязаться. Ещё приметы есть, Анна Петровна?

— Есть, как ни быть, — кивнула женщина. — Заметная примета — ушко у яво правое рваное. Собака кусила, когда он котёнком был.

— Уже что-то. Действительно, примета что надо. Чёрный кот с рваным ухом. Будет легче искать.

— Ты сыщи моего котейку. Обязательно сыщи. Чи живого, чи мёртвого, — попросила Алунтьева.

— Ну почему сразу мёртвого, Анна Петровна?! — возмутился Иван.

— Сердце вещует, — печально вздохнула женщина. — Злые люди моего Митридатушку украли.

— Тогда, с вашего разрешения, я на улицу выйду. Осмотрюсь, что да как, — попросил Елисеев.

Он несколько раз обошёл вокруг дома, внимательно оглядел места, куда по его разумению мог забиться домашний любимец. Покричал, покыскал. Митридата нигде не было. На зов никто не отозвался, разве что забрехала соседская собака.

Ивана сей факт не разочаровал. В лёгкий успех он не верил. Коли судьба ставит перед ним испытание, значит, надо готовиться ко всему.

Елисеев никогда не был настоящим следопытом. Так, нахватался по верхам от папеньки, заядлого охотника. Тот мог читать отпечатки на земле, словно книгу. И сыновей учил.

Иван решил вспомнить его уроки, внимательно всмотрелся в следы у крыльца и вокруг дома. Людей к Алунтьевой приезжало мало, много натоптать они не успели. Это облегчало поиски.

Тут ходили они с Екатериной Андреевной, эти следы женские — вероятно, Анна Петровна или её служанка.

Вот в слегка подзасохшую грязь впечатались мягкие кошачьи лапки — не иначе Митридат собственной кошачьей персоной. Здесь следы кота оборвались, что важно — рядом оттиск мужских сапог. Ага, бабушка Алентьева оказалась права, не обмануло её любящее сердце.

Кота похитили. Зачем — другой вопрос. Мало ли какое применение мог найти домашнему любимцу злой человек.

Левая ступня вдавлена заметно глубже — мужчина колченог, прихрамывает на правую ногу. Уже кое-что. Можно взять за отправную точку расследования.

Улица не шибко заселённая, значит, образ жизни тут почти деревенский — стоит кому мимо пройти, обязательно в окошко взглянут, проверят. Не мог тут хромой невидимкой проскользнуть. Кому-то да на глаза попался.

Елисеев определил, куда двинул стопы похититель и пошёл к соседскому дому, туда, откуда по-прежнему брехал цепной кобель. Авось, там что-то видели и в розысках помогут.

Пожалуй, впервые в жизни его охватил азарт, который принято называть охотничьим.

— Врёшь, колченогий! Никуда от меня ты не денешься! — воскликнул Иван, радуясь дотоле неизвестному чувству.

Вряд ли Ушаков ожидал, что его поручение вдруг пробудит в юноше струнку настоящего разыскника, готового не спать и голодать сутками, лишь бы напасть на разгадку тайны, и не важно, что первым его делом стал поиск похищенного чёрного кота.

Глава 8

Ночной звонок застал Орлова, когда тот только готовился лечь в постель. С возрастом пришла бессонница. Вместо того чтобы без всякого результата часами ворочаться на кровати, он читал. Без разницы, будь то книги, газеты или журналы. Всё, что попадётся под руку. Профессор не чурался даже откровенно бульварной литературы, той, которую стыдятся даже те, кто её пишет и издаёт.

Было лишь одно условие: профессор категорически не воспринимал текст с экрана даже самой продвинутой электронной читалки, хотя числил себя отнюдь не ретроградом.

Сегодня ему под руки попалась книга, купленная по случаю в каком-то книжном киоске: в аляповатой обложке, с аннотацией, явно не имевшей ни малейшего отношения к содержанию, напечатанная на серой газетной бумаге. Это были приключения очередного «попаданца», написанные незатейливо, с явными ляпами и незнанием исторической эпохи. Однако бойкий слог и фантазия автора заставляли забыть эти недостатки. Профессор и сам не заметил, как проглотил добрую половину пухлого томика.

Шустрый герой уже успел «прописаться» в иной исторической реальности и, набрав команду верных ребят, вовсю занимался «прокачкой», как себя, так и собственного близкого окружения.

И тут телефон начал проигрывать одну из композиций «Bad Boys Blue», поставленную в качестве рингтона.

Орлов осторожно взял трубку, настраиваясь на то, что столь поздний звонок вряд ли связан с хорошими известиями. Предчувствия его не обманули.

— Елисеев исчез из клиники? — с крайним недоумением повторил он только что услышанную невероятную новость. — Каким образом?

На другом конце линии кто-то путанно начал излагать несколько версий произошедшего, но ни одна из них не давала ответ на главный вопрос: куда исчезло практически бесчувственное тело Елисеева, сотрудника института, загадочным образом впавшего в коматозное состояние во время очередного экскурса в прошлое.

Весь жизненный опыт профессора кричал об одном: проблемы в лаборатории на том лишь начинаются. Жди проверок из Москвы. Скоропалительных и несправедливых.

Разговор закончился. Профессор обессиленно выпустил трубку из руки. Его взгляд снова опустился на обложку недочитанной книги. Голову посетила шальная мысль.

А что, если пропавший Елисеев тоже, подобно герою этого романа, угодил в прошлое?

Орлов невольно улыбнулся. Господи, какая ерунда!

Он встал из-за стола и пошагал на кухню готовить себе кофе. О сне теперь не могло быть и речи.

Хозяйка соседского дома сама вышла Елисееву навстречу. Была она разбитной девахой-солдаткой лет двадцати пяти, и Иван, глядя на её плутовскую улыбку, пышные плечи и мясистый подбородок, понял, что на голове супруга этой фемины пышным цветом распускаются раскидистые рога.

Тем не менее, он учтиво поклонился. Галантность манер — один из лучших способов расположить к себе человека, а Елисеев нуждался в приятственном отношении солдатки. Она могла видеть колченогого и дать его описание.

Деваха ответив на приветствие, не преминула полюбопытствовать:

— С чем пожаловали?

Ивану было стыдно говорить, что он из Тайной канцелярии прислан на поиск кота. Ему удалось ловко обойти конфузный момент и перейти к главному.

Предчувствия его не обманули. Солдатка видела хромого в окошко. Тот, по её словам, долго отирался поблизости, чего-то выжидая, а потом неожиданно исчез. С котом или нет — женщина не знала. Столь важный для Елисеева момент она упустила, занявшись мытьём полов. Судя по всему, ожидала полюбовника, но, конечно, не стала в том канцеляристу признаваться.

Описание с её слов удалось составить следующее — мужчина собой изрядный (гораздо выше Ивана), лица разглядеть не удалось, поскольку мешала низко надвинутая шляпа, кафтан на нём серый, не новый, штаны да чулки — если бы не хромота, под такой «портрет» можно было определить целую прорву людей мужеского полу.

На вопрос «из господ он был али из слуг», солдатка уверенно заявила, что «чей-то слуга, но точно не мужик».

Солдатка стала приглашать Елисеева в дом, напирая плечами и грудью. Юноша вежливо отказался, стараясь не обидеть деваху, и тишком-тишком вернулся к Алунтьевой.

Женщины уже начали пили кофий. Чашка, предназначенная Елисееву, остывала.

Дотоле Ивану уже приходилось пробовать этот напиток и никаких чувств, будь то восхищение или отторжение, он у него не вызывал. Матушкин квас был куда ядрёней и бодрил, особенно после парной, в разы лучше. Но кухарка Алунтьевой приготовила кофий иным, не знакомым Елисеевым способом, и сегодня Иван отхлёбывал ароматную горьковатую жидкость с удовольствием. Хотя, положа руку на сердце, виной всему скорее была одна особа, сидевшая напротив. Сия особа сверкала васильковыми глазками, улыбалась жемчужными зубками и не говорила, а журчала, будто ручеёк.

— Что, милостивый сударь, не зря на двор выходили? — вопросила Алунтьева.

— Не зря. Кое-что удалось углядеть. По всем моим разумениям, котика вашего похитили, — не стал лгать пожилой женщине Елисеев.

Та снова пустила слезу. Екатерина Андреевна с укоризной поглядела на копииста, достала большой шёлковый платочек и подала Анне Петровне утираться. Иван снова почувствовал себя сконфуженным, хотя двигало им лишь желание говорить правду, ничего не утаивая. В конце концов, кот — всего лишь животина. Долго по нему убиваться не стоит.

Алунтьева думала иначе и потому заплакала навзрыд. Тут-то Ивана и прогнали снова на улицу, дабы больше не расстраивал Анну Петровну и позволил старушке успокоиться.

Надо сказать, что Елисеев и сам искал повода оказаться снаружи. Слёзы в три ручья довели его до зубовного скрежета.

Турицын для поддержки духа покуривал трубочку. Иван уже начал сожалеть, что сей привычки не имеет.

Он стоял на крыльце и глядел на дорогу. Из состояния глубокой задумчивости его вывело покашливание за спиной. Иван обернулся и увидел человека в неловко сшитом камзоле (будто с чужого плеча), весьма приветливого и знакомого с учтивыми манерами. Прибыл он пешком, без экипажа. Был полноват, но не чрезмерно.

— Павел Семёнович Алунтьев, — представился человек. — Могу знать, кто вы, и по какому случаю находитесь на крыльце дома моей тётушки?

— Так вы племянник Анны Петровны? — обрадовался Иван.

— Так точно-с, племянник, — не стал отпираться Павел Семёнович. — Однако простите, я не услышал ответов на мои вопросы.

— Иван Елисеев, прибыл из Тайной канцелярии с поручением к вашей тётушке в связи с некоторыми чрезвычайно деликатными обстоятельствами.

— Неужто моя тётушка чего-то натворила? — удивился Алунтьев. — Да полноте вам, должно быть произошло недоразумение. Не могла Анна Петровна набедокурить до того, чтобы по её душу прибыли аж из Тайной канцелярии. Какие в её годы могут быть преступления?!

Иван, вдохнув, поведал племяннику Анны Петровны о случившемся. Это было то самое тайное, которое скоро могло статься явным. Разумеется, Елисеев ни слухом ни духом не обмолвился о колченогом похитителе Митридата.

Внимательно выслушав рассказ, Алунтьев хмуро сдвинул брови и произнёс:

— Моя тётушка была всецело привязана к Митридату. Между нами, мне кажется, что Анна Петровна любила кота гораздо сильнее, чем своих родственников.

— И много ли у неё родни?

— Увы, почти никого не осталось. Из ближайших, пожалуй, что я один, — сокрушённо признался Павел Семёнович.

В это мгновение до них донеслось очередное всхлипывание Анны Петровны:

— На кого же ты меня оставил, Митридатушка?! Зачем покинул?!

Щека Алунтьева предательски дёрнулась.

— Тогда, может, войдёте в дом и утешите вашу тётушку, — предложил Елисеев, чтобы не усугублять страдания нового знакомца. — Боюсь, что моя спутница с этим не справляется.

— Сей же момент. Только позвольте полюбопытствовать: а кто ваша спутница?

— Екатерина Андреевна Ушакова, штац-фрейлина.

— Неужели?! Что, дочь самого… — Брови Алунтьева взлетели от удивления.

— Да, дочь их сиятельства графа Ушакова.

— Всё понятно, сударь. Тогда поспешу к ней на поддержку. Пусть я никогда не заводил себе ни котов, ни кошек, но чувство потери мне прекрасно знакомо. Был рад нашему знакомству. — Павел Семёнович перед прощанием заключил ладонь Елисеева в дружеское рукопожатие, а затем вошёл в дом.

Плач Анны Петровны сразу утих. Появление племянника подействовало на старушку благотворно.

Выждав для приличия ещё несколько минут, Иван тоже решил войти, надеясь, что теперь его точно не выгонят — постесняются Павла Семёновича. Кроме того, имелся и предлог: юноша хотел поговорить со старушкой о колченогом. Вдруг этот хромой ей известен. Тогда поиски можно будет считать законченными.

И тут его будто молнией поразило. Иван вспомнил тот миг, когда Алунтьев прощался с ним на пороге, его рукопожатие, слова о том, что он никогда не заводил себе ни котов, ни кошек. И при этом на его правой руке были отчётливо видны свежие царапины. Иван был готов съесть свою треуголку, если эти «украшения» не достались Алунтьеву от кошачьих когтей. Конечно, на Митридате свет клином не сошёлся, мало ли в Петербурге других котов, но зародившееся подозрение разгоралось костром.

Спросить прямиком? А ну как зачнёт отпираться. Тут впросак попасть, что раз плюнуть. Мало ли кто руку исполосовал.

Арестовать, привезти в крепость, устроить допрос по всем правилам — да кто же согласится из-за кота на дыбу подвешивать. И Ушаков не поймёт.

Как ни крути — действовать надо по-хитрому, чтобы не опростоволоситься.

Копиисту пришла в голову мысль незаметно проследить за племянником, как только тот оставит тётушкин дом.

Плохо, что я один, думал Елисеев. Не стоило отпускать кучера.

Он спрятался за домом, украдкой выглядывая из-за угла. Первой вышла дочь Ушакова, села в карету и укатила. Немного погодя появился Алунтьев. Он, не оглядываясь, размашисто пошагал по дороге. Иван устремился за ним. Никогда раньше ему не приходилось следить за человеком, не знал он хитрых способов и метод, потому и действовал, положась на удачу да провидение Господне. Уж если будет угодно Всевышнему, так Он поможет вывести негодяя на чистую воду.

Идти пришлось далеко. Иван старался не глядеть Алунтьеву в спину, вдруг тот почувствует взгляд, обернётся — тогда пиши пропало. Однако Павел Семёнович был слишком погружён в свои думы, и ничего вокруг не замечал. Тогда Елисеев осмелел, стал держаться поближе. Даже придумал отговорку, на случай ежели Алунтьев его всё же увидит. Но, конечно, хотелось бы не попадаться на глаза.

Ещё он старался вести себя так, чтобы попадающиеся навстречу прохожие не могли понять, что идёт слежка. Это усложняло его задачу, но несмотря ни на что, они прошли уже пол-Петербурга, Алунтьев так ничего и не заметил.

Его целью был маленький домик, обнесённый палисадом. Возле домика был разбит яблоневый сад, в нём возился садовник. Увидев хозяина, он поспешил навстречу, приоткрыл калитку. И тут Ивана больно кольнуло в сердце: садовник прихрамывал.

Слишком много, чтобы быть просто совпадением, осознал Елисеев. Осталось только понять, как действовать дальше. Для начала не мешало бы выяснить, нет ли тут пропавшего кота.

Алунтьев с садовником (тот явно был единственным слугой в доме) расположились в саду на скамейке и вполголоса переговаривались.

Елисеев подобрался поближе, намереваясь выведать, о чём разговор. Место было удобное: его никто не видел, зато он видел и слышал всё.

— Столько трудов и всё зря, — сокрушённо произнёс Павел Семёнович.

— Нешто зелье не помогло? — удивился садовник.

— Не помогло. Не вижу я золота, не чувствую ничего. Потому и говорю, что всё зря.

— Надо сызнова попробовать. Должно быть, кот не той масти попался.

— Эх, дурья башка! Какая ещё масть тебе понадобилась? Чёрный, будто грех смертный, ни единого белого волоска? Так я тебе надысь такого и показал. Тётушку родимую не пожалел. Ты, Родион, лучше скажи — не перепутал чего в рецептуре?

— Да чё ж там перепутать можно?!

— Я откуда знаю?! Может, положил не в той последовательности. Или плепорции не смог соблюсти. Да мало ли! Кто вашего брата знает!

— Ты меня, Павел Семёнович, не обижай. Я всё, как по писаному делал. Средство надёжное, столетиями проверенное. Коли что-то не вышло, знать дело в коте. Окрас не тот подвернулся.

— А говорил, что тот! — обиженно возмутился Алунтьев.

— Говорил, — не стал отпираться садовник. — Токмо сложно тут, Павел Семёнович. Хучь одна волосинка белая попадётся — всё, труды насмарку.

— И что теперь делать?

— Другого кота искать. Не может быть, чтобы на весь Петербурх не нашлось бы чернющего котейки.

— Сколько ж тебе, живодёру, животных извести надо?

— Одного, барин, хватит, токмо такого, о каком я тебе сказывал. Давай ещё поищем.

— Ещё?! Нет, Родион, завязываем покамест. Тётушка моя на уши Тайную канцелярию из-за своего Митридата подняла. Хоть и прислали оттуда лопуха сысчика, да кто знает, может, потом и матерого волчищу отрядят. Моя Анна Петровна хучь гвардейский полк себе может вытребовать. Так что погодим до поры до времени.

Иван, посчитав, что всё нужное он услышал, осторожно отошёл от палисадника. Мозаика в голове сложилась. Он в детстве слышал от своей бабушки о колдовском зелье, сварив которое, можно получить дар чувствовать и находить спрятанные клады. Похоже, племянник Алунтьевой всерьёз вознамерился зелье сие получить.

Елисеев был уже на полпути до Петропавловской крепости, как вдруг в голову его пришла мысль — что станется с Павлом Семёновичем, коли того арестуют за колдовство. Какие страшные муки поджидают Алунтьева, каким пыткам его подвергнут? Не то чтобы Елисееву было совсем жалко обоих чернокнижников, но будет ли наказание соответствовать преступлению? Соразмерны ли жизнь человеческая и кошачья? И переживёт ли второй удар Анна Петровна, когда выяснится, чем занимался её племянник?

Хорошенько поразмыслив, он повернул обратно.

Оба похитителя кошек оставались на прежнем месте, в садике.

Иван подошёл к калитке, заколотил рукояткой-кольцом. Отворил слуга-чернокнижник.

— По какому поводу будете?

— По важному, братец. Зови своего хозяина. Разговор к нему есть.

Слуга, не выдавая удивления, позвал Алунтьева. Павел Семёнович чувств сдержать не смог, его нижняя губа предательски задрожала.

— С чем пожаловали, сударь?

— Скажите, Павел Семёнович, Митридат жив? — сразу взял быка за рога Елисеев.

— Позвольте, а почему вы спрашиваете это у меня?

— Я знаю, что кот был похищен вашим слугой Родионом. Ищете клады, Павел Семёнович?

— Что?! Какие клады?! — с неприкрытым ужасом во взоре воскликнул Алунтьев.

— Разные. Митридат жив или мёртв, отвечайте.

Павел Семёнович оправился. Он с ядовитой усмешкой на челе вопросил:

— Шутить изволите?

— Какие тут шутки, сударь! Я прекрасно слышал ваш разговор с Родионом. Ведаю, что именно он украл кота и для чего. Если бы не Анна Петровна, я бы сразу донёс о вашем проступке в Тайную канцелярию.

— А пока, выходит, не донесли?

— Пожалел Анну Петровну. Она не заслуживает столь печальной участи. Говорите, что с котом?

— Господи, да что с ним станется?! Митридат у меня дома, в клетке. Жив-здоров, целёхонький. Мне лишь понадобилось несколько волосков с его шкуры. Можете забрать котейку. Только не сказывайте ничего тётушке, а я в свой черёд клятвенно обещаю больше не заниматься ничем предосудительным.

— Если с Митридатом действительно не произошло ничего страшного, я постараюсь замять эту историю. Только скажите, зачем вы ввязались в неё?

— Ответ прост: долги, милостивый сударь. Батюшка, царствие ему небесное, умирая, не оставил ничего, кроме долгов. Со временем всё только усугубилось. Колдовское зелье было последней попыткой хоть как-то расплатиться. Впрочем, давайте зайдём внутрь. Там я смогу рассказать более обстоятельно, а вы убедитесь, что Митридат по-прежнему изволит пребывать в добром здравии.

— Зайдём, — согласился Иван.

Аромат в доме Алунтьева стоял отвратительный. Пахло так, что Елисеев едва удержал рвотный порыв.

— Что это за чудовищные запахи? — воскликнул он, зажимая нос.

— Так пахнет зелье, о котором вы изволили слышать. Поверьте, я и сам с огромным трудом терплю его.

Иван осмотрелся по сторонам.

— Где кот? Я его не вижу.

— Клетка справа, скиньте с неё накидку.

Елисеев повернул голову и увидел покрывало, накинутое на что-то и впрямь очертаниями похожее на клетку. Обычно в таких держали птиц, но могла поместиться и кошка, коли ничего другого под руку не подвернулось.

Ещё на пороге он почувствовал фальшь в словах Алунтьева, но всё же хотел верить, что в этом человеке ещё осталась добродетель. Тем не менее, Иван оставался начеку.

Краем глаза он уловил движение Павла Семёновича. Тот хотел огреть юношу заранее приготовленной кочергой и нарочно отвлекал его внимание. Будь на месте Ивана кто-то другой, злодей вне всяких сомнений добился бы своего и размозжил ему голову.

Наставник учил Елисеева уходить от подобных ударов. Юноша уклонился, кочерга с треском воткнулась в стену мазанки. Алунтьев дёрнул своё оружие назад, Иван «помог» ему, пнув по выпиравшему пузу. Племянник улетел вместе с кочергой и приземлился на спину.

— Павел Семёнович, неужто я душегуба в тебе пробудил? — покачал головой Елисеев.

— Чтоб ты сдох, гадёныш! — прошипел с пола Алунтьев.

Он на что-то надеялся, и очень скоро Иван узнал, на что именно. В комнату ворвался Родион. Увидев распростёртого на полу хозяина, садовник, ни слова не говоря, накинулся с кулаками на канцеляриста. И тут же взвыл от боли. Иван решил больше не чикаться с мерзавцем и ловким захватом сломал Родиону руку.

От нестерпимой муки тот упал рядом с хозяином и принялся кататься по полу с диким нечеловеческим криком.

Юноша сдёрнул покрывало. Клетка была пуста.

— Где Митридат? — яростно спросил он у Алунтьева, который лёжа наблюдал за его действиями.

— Сдох твой Митридат. Сварили мы его. Иначе зелья не получишь.

— Оно того стоило, Павел Семёнович? Лучше бы ты повинился, а не стал на меня с кочергой кидаться. Глядишь, что-нибудь бы придумали.

— Не верю я тебе, сокол ясный. Сдал бы ты меня да Родиона моего Ушакову. А уж там нас бы за колдовство живота порешили. Давай, зови своих. Арестовывай. Я своё отбоялся.

Связав обезумевшего от боли Родиона и хмурого, но спокойного Алунтьева, Иван принялся обыскивать дом. Главная улика нашлась на кухне — там находился чан, наполненный до краёв мутным зельем. Юноша взял половник и зачерпнул им немного зловонной жижи. При этом со дна всплыла кошачья голова, очевидно, принадлежавшая пропавшему Митридату.

Тут Иван не выдержал. Его стошнило прямо на кухне.

Весь зелёный, пошатывающийся, он выскочил на свежий воздух, понимая, что ни секунды более не может находиться в этом проклятом доме.

Мимо проходил патруль гвардейцев. Елисеев криками подозвал их, объяснил, что он из Тайной канцелярии.

Командовавший патрулём сержант выставил около дома часового, чтобы туда не проникли воры или возможные сообщники Алунтьева (уверенности в том, что Павлу Семёновичу помогал только Родион, у Ивана не было). Солдаты остановили несколько крестьянских подвод. На них Елисеев и доставил обоих злодеев прямиком в крепость.

Потом был обстоятельный доклад, после которого Ушаков заявил, что лично проведёт допрос преступников, а Максимка Окунёв принялся старательно замачивать кнут и греть палаческие клещи.

Смертельно уставший Иван прошёл в свою клетушку, плюхнулся на стул.

— Лихо ты, — восхищённо сказал Турицын, наслышанный о «подвигах» Елисеева.

— Свезло, — пожал плечами юноша.

Вечером, когда они возвращались домой, Иван увидел возле Невы горько рыдавшую девчушку лет семи, с ног до головы укутанную в платок. В руке у неё была корзинка, из которой доносилось тихое попискиванье.

Елисеев подсел рядом с ребёнком.

— Чего ревёшь?

— Кошка окотилась. Маменька послала меня котят утопить, — размазывая по лицу сопли вперемешку с грязью, сказала девчушка. — А они хорошие…

— Нут-ка, покажи, — попросил канцелярист.

— Гляди, дяденька.

В корзинке копошились трое котят. Один был иссиня-чёрного цвета.

Покопавшись в карманах, Иван вытащил медный пятак.

— Держи. Это тебе.

— За что, дядечка? — искренне изумилась девчушка.

— Котят у тебя покупаю. Вместе с корзинкой, — сказал он и, забрав покупку, пошагал.

— Ты куда? — крикнул ему в спину Турицын.

— К Алунтьевой, ненадолго. Ты, Вася, без меня ужинать не начинай.

Глава 9

Прошла неделя. Иван по-прежнему корпел за конторкой, переписывая бумаги. Вечерами с Турицыным играл в карты или просто бродил вдоль берега, любуясь красивой Невой и скучая по папеньке с маменькой.

Денег было мало, до очередной выдачи жалованья оставалась ещё уйма времени. Если бы не доброхотство хозяина квартиры, Елисееву пришлось бы голодать, перебиваясь с хлеба на воду. Но много ли надо для полного счастья человеку молодому и подающему надежды? Иной раз можно насытиться и свежим, чуть солоноватым морским воздухом Балтики.

Птицы поют, деревья шумят, здоровье отменное, к службе пристроен… Остальное наживётся.

События последних дней укрепили его дружбу с Турицыным и Хрипуновым. Последний к тому же считал себя премного обязанным Елисееву и готов был отдать за него жизнь. Иван такой жертвы требовать не собирался. Скорее наоборот, относился к подобным порывам с известной долей неодобрения. Ничего особенного он, по своему разумению, не сделал.

Любой другой поступил бы тем же образом, говаривал юноша, на что Хрипунов резонно отвечал, что кто-то другой сдал бы проштрафившегося канцеляриста в суровые длани правосудия, не забыв при сём акте передачи усугубить в глазах Фемиды вину несчастного.

Начальство будто забыло о молодом копиисте. Ни Хрущов, ни Ушаков, казалось, вовсе не вспоминали об Иване, да он был и рад их «забывчивости».

Происшествие с чернокнижниками надолго врезалось ему в память, а ведь начиналось всё с сущего пустяка. Если бы не расторопность и смекалка, проявленные Елисеевым, быть тому делу обычным курьёзом. Тем не менее, благодарности Елисеев пока не дождался, на что здраво рассудил — какие его годы, награды и похвала ещё впереди.

Иван не был лишён честолюбия, но не оно играло главную роль в его характере и поступках. Отец учил быть благородным, честным, не давать обидчикам спуску, чужого не брать, но и своего не отдавать. Смерти не бояться, однако и на рожон не лезть. Уважать мудрость старших и прощать глупость тех, кому возрастом сие простительно.

Полученное дома образование не ставило юношу много выше его сверстников. Но у него были пытливый ум и природная хватка. Качества полезные, с которыми можно подниматься по лестнице выбранной карьеры. И либо достигнуть наивысшего предела, либо свернуть шею, ибо желающих остановить чужое восхождение всегда хватало с избытком. Кто-то корысти ради, кто — из принципа «ни тебе, ни мне», а уж повод поставить подножку завсегда отыщется.

Ночами спал крепко, без сновидений, хотя иной раз перед сном невольно мечтал увидеться снова с Екатериной Андреевной, пусть даже в грёзах.

Крепко запал в его душу образ дочери Ушакова. В один день, на службе, вместо того чтобы переписывать допросный лист, Иван начал водить пером по бумаге, выводя лик той, о ком грезил. Сходство изображения с Екатериной Андреевной оказалось поразительным. Турицын, бросив случайный взгляд на творение своего товарища, сразу опознал, с кого рисовалось.

— Брось, Ваня, — тихо попросил канцелярист.

Елисеев поднял голову, недоумённо уставился на друга:

— А? Что?

— Перестань, говорю. Не по тебе сей каравай будет. Укусишь — токмо зубы обломаешь. Вернее, батюшка ейный повыбивает.

— Ладно тебе, Василий, — отмахнулся Иван.

— А вот и не ладно. Чего тут ладного? — суетливо заговорил Турицын. — Парсуну сию порви, покуда никто другой не увидел, и начинай искать другую зазнобу, а если уж совсем невтерпёж, так я тебя к девкам свожу. Они и возьмут недорого.

— К каким девкам? — не сразу сообразил Елисеев.

— К податливым, — засмеялся Турицын, а потом добавил бранное слово, после коего Ивану всё стало окончательно ясно.

— Нет, к таким не хочу, — замотал головой Елисеев. — Да и грех это.

— Напрасно отказываешься: дело молодое, нужное.

— Я с ними не могу. По любви токмо, — зарделся Иван, который и целоваться-то не умел.

— Когда ещё дождёшься, любви этой… А-а-а! Поступай, как знаешь. Токмо парсуну изничтожь, чтобы она тебе боком не вышла.

— Жалко…

— Жалко не жалко, порви! Я зря молоть языком не стану. Дельный совет даю. Прислушался бы к нему, Ваня. Веди себя должно. Ничего, окромя пользы, не будет.

Иван согласился и порвал рисунок в мелкие клочки. Потом долго сидел, задумчиво уперевшись рукой в щёку. По всему выходило — не пара они с Екатериной Андреевной. У той отец вон как высоко залетел, одно из первейших лиц в стране, кажинный день с докладом к императрице ходит. А кто таков Иван Елисеев? Не велик гусь, чего уж тут скажешь.

Однако и Андрей Иванович тоже с низов начинал. Роду был незнатного, небогатого. Всего сам добился, умением да старанием. И от этой мысли юноше стало куда веселей.

Он ещё себя проявит! В лепёшку разобьётся, но в люди выйдет. Чтобы батюшка с матушкой гордились, чтобы Екатерина Андреевна ровню в нём узрела.

Несколько дней после того случая Елисеев ходил, погружённый в мечтанья. Хотелось ему всего и сразу.

— Господи, ниспошли мне случай! — молился он, глядя на увенчанные крестами купола церквей.

И случай представился, когда Ушаков вызвал молодого копииста в свой кабинет.

— Молодец, Иван! Хоть и служишь без году неделя, да только тобой Хрущов нарадоваться не может. Справный работник, говорит. Ко всем делам прилежание выказываешь.

— Благодарю, сударь, — поклонился юноша.

— Ну а я на тебя глаз положил, после того как ты чернокнижников на чистую воду вывел. Не каждому сие дано. Сметливый ты парень, Елисеев, а мне сметливые позарез нужны. Чтобы и умные, и верные… В уме твоём я убедиться успел, а можно ли на тебя положиться?

— Всегда к вашим услугам, сударь. Можете меня испытать. Клянусь, что не подведу и доверие ваше оправдаю!

— Добро! Тогда слухай внимательно. Дело сие токмо до твоих ушей и ни к кому более относительства не имеет. Пропали у князя Трубецкого, майора полка Преображенского, драгоценности: перстенёк золотой с камешком, запонка да четыре каменья алмазных безо всякой огранки. Даю тебе поручение — татя найти, вещи возвернуть хозяину. Справишься?

— Все силы приложу.

— Тут не силу приложить нужно, умом поработать придётся.

— Дело привычное, ваша милость.

— С сего дня я тебя от прочих работ отстраняю. Занимайся только пропажей. И помни — мне о твоём расследовании кажный день придётся докладать Анне Иоанновне. Государыня, как я поведал ей о твоём недавнем отличии, велела тебя пожаловать, деньгами трактовать. Держи дар от щедрот царских.

Ушаков протянул небольшой кошель.

— Рад стараться, — щёлкнул каблуками Иван, принимая подарок.

— Всё, можешь ступать, — разрешил генерал.

Царская милость составила десять рублей. Довольный Елисеев рассказал о подарке друзьям. Незаурядное событие решили отметить в кабаке после службы.

О новом поручении Иван умолчал. Если Ушаков велел хранить задание в секрете, так тому и быть.

Кабак выбирал проныристый Хрипунов. Сложно сказать, какими соображениями он руководствовался, но первой мыслью нашего героя было, что они пришли в разбойничий вертеп.

Здесь было темно и мрачно. Солнечный свет не пробивался сквозь крепко прикрытые ставни. Тускло мерцали несколько сальных плошек и свечей. Пространство заволокло дымными клубами от дешёвого табака. Подозрительные личности бросали косые взгляды на занятый канцеляристами стол. Неодобрительный шёпот доносился из каждого угла. Служки почти не удостаивали канцеляристов вниманием, лениво выполняли заказы, норовя слупить лишнего.

Но Хрипунов чувствовал себя как рыба в воде. Похоже, он был тут завсегдатаем. Мало-помалу шёпот утих, злобные взоры посетителей исчезли, подносчики засуетились, особенно когда Иван показал им деньги.

Пили здесь много, водка и пиво лились рекой, но в раж загула никто не впадал. Тонкая ниточка удерживала кабацкую публику на грани, за которой человек превращается в скотину.

Хмельное вино быстро подействовало на Турицына с Хрипуновым. Они раскраснелись, ослабили завязки на одежде, о чём-то заспорили. Кат, который уже влился в их компанию, пил сосредоточено и молча. Почти не закусывал, но не пьянел.

Хрипунов пустился в воспоминания, поведав забавную историю, которая будто бы разворачивалась у него на глазах:

— Их милость, господин секретарь наш, по одному важному случаю отправил промеморию в Новогород, в коей указал, дабы оттуда прислали старинных дел копии, а как их сочинить, о том дескать был особливый эстракт. Время прошло. Дела благополучно порешались без бумаг новогородских. Мы уж думали: совсем о промемории нашей позабыли. И вдруг получаем от тамошнего столоначальника ответ: «Изволили вы к нам в Нов город писать, что послан к нам Евстрат. Мы онаго Евстрата не видали и искали по всем домам три дни, что где оной Евстрат не пристал ли ночлеговать, и нигде не нашли. А точеных копьев во всем городе не отыскалось, а найден оставшей от разных старых людей один бердыш, которой при сем к милости вашей и посылается». И представьте себе — в самделе бердыш выслали!

Канцеляристы засмеялись, лишь кат сдержанно улыбнулся.

К их столу подошла гулящая бабёнка, попыталась сесть на колени самого молодого. Иван брезгливо прогнал её от себя.

Та фыркнула, но перечить не стала, сосредоточив небогатый набор ужимок и чар на его компаньонах.

Окунев был не привередлив. Его не смущали сальные редкие волосы бабёнки, испитое лицо, смрад давно немытого тела, жёлтые гнилые зубы. Вдобавок, та едва держалась на ногах.

Палач сгрёб её одной рукой, усадил на колени и начал шептать на ухо. Бабёнка одобрительно кивала и улыбалась. Закончилось тем, что они поднялись на второй этаж, где предусмотрительный кабатчик держал «нумера» для постояльцев.

Продолжавшие непонятный спор Турицын и Хрипунов ничего этого не заметили. Они по-прежнему что-то выговаривали друг дружке и размахивали руками, норовя смахнуть на пол посуду.

Иван откровенно заскучал, забарабанил по столешнице пальцами. Внезапно его внимание привлекла троица крепких мужиков, по виду землероев. Словно сговорившись, они разом поднялись со своих мест и цепочкой направились к лестнице, ведущей на второй этаж. Дотоле они тоже недобро посматривали в сторону канцеляристов.

Сложно описать, что именно двигало юношей, когда он вскочил со скамьи и пошагал наверх. Безотчётная тревога охватила его с ног до головы. Она подбросила Ивана с нагретого места, заставила отринуть сытую лень и усталость.

Что-то должно произойти, понял он в сию же секунду, что-то недоброе, и оно будет связано с Максимкой Окуневым. Не зря из всей их компании троица землероев больше всего внимания уделяла ему.

При таком ремесле, что у ката, уединившегося наверху с пьяной шалавой, немудрено обзавестись целой оравой недоброжелателей. Кто-то сам успел пройти через его кнут, у кого-то распяли на дыбе хорошего товарища, а то и родственника. Та троица несомненно опознала Окунева. Он явно им крепко насолил, иначе те вряд ли бы отважились на столь решительные действия.

Иван успел вовремя.

Дверь в нумер была отворена. Тихая, словно мышка, бабёнка забилась в угол, зажимая ладошкой рот и испуганно тараща пустые глазки. Два мужика крепко держали Максимку за руки, припечатав его к стене, третий примеривался ножом, норовя выпустить кату кишки.

— Послушайте, любезные, чем это вы тут занимаетесь с моим приятелем? — закрыв собой дверной проём, поинтересовался Елисеев.

Злодеи, оглядев субтильную фигуру Ивана, пришли к выводу, что угрозы малахольный юнец не представляет: неказист да плюгав.

Мужик с ножом временно изменил свои планы, он рывком втащил копииста в комнату и тоже прислонил к стене. Иван успел сообразить, что толку от Окунева не будет. Того предварительно оглушили, и он пребывал в полнейшей прострации. Сколько времени ему понадобится, чтобы вновь вернуться на грешную землю, было совершенно неясно. Кат, хоть и отличался крепким здоровьем и не менее крепким сложением, имел дело с достойными противниками. Вдобавок их было трое, да и напали они в разгар плотских утех Окунева с блудливой бабёнкой. То бишь шансы с самого начала были неравны.

— Молись, — велел злодей, приставляя к горлу Елисеева нож.

Он тяжело дышал и говорил с хриплым бульканьем серьёзно простуженного человека.

— Пощади, добрый человек, — плаксиво запричитал Иван, добиваясь брезгливой гримасы у противника и его дружков.

Те и в самом деле презрительно ухмылялись. Неподдельная дрожь в голосе Ивана вызвала у них естественное желание поглумиться ещё. Их взгляды теперь были устремлены только на него.

И тогда копиист двинул злодею коленкой в причинное место.

Глаза негодяя стали белыми, как у мертвеца. Он охнул, сложился пополам. Нож выпал из его рук и откатился в сторону.

Елисеев схватил кстати подвернувшийся под руку подсвечник с прикроватной тумбы и со страшной силой опустил на голову землероя. Тот упал и больше не поднимался. Подсвечник переломился и стал бесполезным. Елисеев отбросил обломок.

Дружки потерявшего сознание землероя разом бросились на Ивана, перестав удерживать всё ещё бесчувственного палача. Они были большие, дюжие, орудовать вдвоём в тесной комнатушке у них не получалось. Злодеи скорее мешали друг дружке, чем помогали. Иван с самого начала учёл это обстоятельство и воспользовался преимуществом в полной мере.

Его короткие удары, больше похожие на тычки, били врагов в уязвимые места, о которых ему когда-то рассказывал батюшка.

— Необязательно лупцевать со всей дури, — говаривал он. — Иной раз достаточно лишь коснуться тела человеческого в правильном месте, и всё, он тебе больше не супротивник.

В кулачной забаве батюшка толк знал.

Однако (в этом наш герой только что убедился) не всё в жизни получается, как по писаному. Вроде и места были те самые, о которых ему рассказывали, и силу свою он соизмерял, только эти два разъярённых мерзавца похоже были слеплены из какого-то другого теста. Получив свою порцию, они вовсе не изъявляли желание прекратить драку, отдавшись на волю победителю. Теперь парочка негодяев была доверху налита кипящей злобой, норовившей выплеснуться на Ивана.

Юноша едва держался под их натиском. Кулаки столь часто мелькали перед его носом, что порой ему казалось, будто в глазах двоится, а то и вовсе троится.

Отступать было некуда. Звать на помощь бесполезно. Первый, кабацкий, этаж был битком набит теми, кто охотно встанут на сторону этих землероев. Кликать их, всё равно что добавлять масла в огонь.

Каким-то чудом Иван всё же сумел свалить одного из противников, хоть это и отняло у него немало сил. Но к этому моменту юноша был полностью измотан. Казалось, ткни его пальцем и упадёт.

Вот тут-то и очнулся Окунев. С одного взгляда оценив поле баталии, кат ринулся к последнему из устоявших злодеев и так шваркнул его об стену, что сверху посыпалась побелка, а в стене образовалась преизряднейшая вмятина.

Землерой буквально сполз на пол и затих мышкой. Из его носа потекла кровь. Его приятели пребывали не в лучшем виде.

Окунев обнял юношу так, что у того рёбра затрещали, оторвал с места и поставил обратно лишь тогда, когда полузадушенный дружескими объятьями Елисеев взмолился:

— Пусти, Максимка! Не могу больше…

Немного погодя в комнату ворвались испуганный Турицын и заведённый, будто пружина, Хрипунов. До них, наконец, дошло, что с товарищами творится что-то неладное.

Увидев устроенное побоище, они переглянулись.

— Что зенки вылупили? — накинулся на них Окунев. — Если бы не Иван, всё, кончили бы меня сегодня, да весь сказ.

— Чего они с тобой не поделили? — спросил Хрипунов.

— Знамо чего. Я енту троицу как Сидоровых коз драл как-то. Уж всыпал так всыпал. Вот они и запомнили.

— За дело лупцевал?

— А то! Знай, что они на меня втроём тут накинутся, так от себя бы ещё на орехи прибавил. Они после этого у меня бы вовек на ноги не встали. Мне плетью хребет переломить, что тебе опростаться.

— Что будем с ними делать? — задумался Турицын.

— Да полициянтам сдадим. Уж те точно такому подарку обрадуются. А наказывать позовут, так я с радостью прибегу, их катам подмочь, — улыбнулся Окунев. — Одно плохо. Теперь получается, мне никак с бабой нигде не побаловаться, окромя как дома. А там жена, — вздохнул он.

Палач повернулся к Елисееву и низко поклонился ему:

— Челом бью, Иван Егорыч. Если б не ты, всё, пропала б душа христианская. Я теперь за тебя до скончания лет молиться буду.

Иван помог Максиму распрямиться:

— Так ведь и я тебе должник. Ты тоже мою шкуру спас. Не очнись вовремя, худо бы мне пришлось. Убил бы меня тот ирод.

— Из-за меня тебе досталось, соколик. Ну да не беда, Максим Окунев добро помнит и добром на него отвечает, — расплылся в широкой улыбке палач.

Глава 10

Всё утро Иван провёл на службе в расспросах — вызнавал, что да как. Негоже расследование вести без малой подготовки. Канцеляристы, всегда державшие нос по ветру, охотно отвечали. Наслышаны были от Максимки Окунева, как его копиист Елисеев от потери живота спас. Хвалили, по плечу хлопали.

Ушаков приходил, при всех молодцом назвал. Из своего кошеля денежку вынул, Елисееву дал.

— Это тебе от меня лично. Купи камзол новый, приоденься.

И впрямь, одежонка на Елисееве худая была, истрепалась. Латал-латал её Ваня, только краше не стало. Стыд да позор в рванье таком в хоромы княжеские ехать.

Князь Никита Юрьевич Трубецкой, коего дорогих «алмазных вещей» лиходеи лишили, взлетел высоко и норовил долететь ещё выше. Кроме чина премьер-майорского в первом гвардейском полку был пожалован ещё и генерал-майором армейским. Должность занимал великую — кригс-комиссара, то бишь главного военного интенданта.

От батюшки Ваня знавал: где интендант, там и воровство безмерное, чем выше должность, тем убытку казне сильнее, посему кригс-комиссар тогда верховный вор России выходит.

По молодости образование получил хорошее, заграничное, воевал много, на полях сражений безмерную храбрость выказывая (хоть и не приходилось князю лично войсками командовать). Ныне в великом фаворе у императрицы Анны Иоанновны находился, был обласкан преизрядно, за то что поддержал матушку супротив злодеев-верховников.

Иван только затылок чесал — ну как к такому подступишься? Не сочтёт ли за насмешку Никита Юрьевич, что Тайная канцелярия на розыск соплю малолетнюю определила?

Но коли Ушаков выбор на Елисееве остановил, значит, имел на то резоны основательные (не ведал тогда юный копиист, что промеж князем и Андреем Иванович давно кошка чёрная пробежала, друг друга они недолюбливали, и взаимная неприязнь при регентстве Бирона ещё сильнее вспыхнет).

Вышел Иван за порог, чувствует — сзади задышал кто-то. Это его Федька Хрипунов догнал.

— Отойдём в сторону, — говорит.

Отошли в место укромное.

— Ты зачем про Трубецкого расспрашивал?

— Любопытно стало. Вот и спрашивал.

— Не ври, Ваня. Вижу, что не с пустого любопытства то было. Ушаков тебя поручением наделил?

— Прости, дружище. Запрещено мне о том толковать.

— Понимаю. Давай словом с тобой перемолвимся. Князь Трубецкой — персона именитая. И рода великого, и службой выдвинулся. Тут тебе всё верно обсказали, когда титулы его да регалии описывали. Однако сие ещё не вся сказка, а токмо присказка. Не в том беда, что муж государственной важности, а в том, что нрав у него собачий. Подлость не выказал, почитай зазря день прошёл. Может и донос самолично настрочить. За пустяк человека со свету сживёт, стыда не выкажет.

— Ты-то откуда знаешь? — удивился Елисеев.

— Да тебе какая разница? Знаю и всё тут. Ты лучше на ус мотай, хоть он у тебя ещё и не вырос, — усмехнулся Хрипунов. — Ты со мной по доброму поступил, и я тебе с таким же ответом. И не кривись, будто уксуса хлебнул. Будь бы в тот день другой кто вместо тебя, мне б мало того, что задницу в лохмотья порвали, может, ещё бы и в Сибирь укатали. Потому я добро и помню.

— Ладно тебе, Федор. Что было, то было. Чего прошлое ворошить? А касательно Трубецкого — нешто меня Андрей Иванович от него не спасёт?

— От кого другого и спас бы, а вот с Трубецким потягаться будет худо. Он в наушниках у самого обер-камергера Бирона ходит. Ежели провинишься перед Никитой Юрьевичем, тебя никто, даже Ушаков уберечь не сумеет. Теперь понимаешь?

Иван кивнул.

— Тогда с Богом! Ступай.

Но прежде чем визит Трубецким нанести, Елисеев сходил в немецкую лавку, где ему хозяин да две продавщицы (они же швеи) сумели подобрать готовое платье. Цвет камзола выбрали тёмно-серый, не маркий. Переоделся копиист, в руку узелок взял, в коем тряпьё старое было сложено, с мундира отцовского перешитое.

Напоследок отражением своим полюбовался — всем хорош молодец (лицо пригожее, сложение стройное), да только одно портит — росточком не вышел. Иные дети на улице его выше.

— Парик возьмите, — предложил ему немец. — Благодаря парику фигура ваша удлинится, и вы не будете испытывать неудобств. Недорого отдам, с большой скидкой.

Иван, вспыхнув, выбежал из лавки на улицу. Было стыдно, словно застукали его за неприличным занятием. Немец и его продавщицы лишь недоумённо посмотрели на хлопнувшие за юным копиистом двери.

Свежий воздух быстро вернул юношу в привычное состояние.

Успокоившись, Иван отнёс пожитки домой и направился к Трубецкому. Экипаж в Тайной канцелярии не выделили, деньги на извозчика вроде имелись, но Елисеев предпочёл им другое применение, потому снова добирался на своих двоих.

Пока шагал, заурчало в животе. Завтракали сегодня скромно: яичком варёным да хлебушком ржаным. Кухарка занедужила, канцеляристам на кухне пришлось управляться своими силами.

По пути купил у торговки два пирожка капустных, горячих, с пылу с жару. Матушка, конечно, вкуснее пекла, однако на голодный желудок и такие сошли.

В доме Трубецкого его встретил важный лакей. Он открыл высокие двери, повёл по длинному коридору, украшенному гобеленами. В конце коридора стоял другой лакей, который сменил предыдущего и стал для Ивана новым провожатым. Так повторилось несколько раз.

«Надо же, сколько князюшка прислуги набрал. На цельную роту хватит», — думал про себя Иван.

Его ввели в большую залу, заполненную людьми. Мягких диванчиков и стульев на всех не хватало. Два молоденьких гвардейских офицера и вовсе сидели на подоконнике, а несколько штатских, очевидно, не в высоких чинах, скромненько стояли в уголке, о чём-то переговариваясь.

На Ивана внимания не обратили.

Доставив Елисеева в залу, лакей посчитал на том свои обязанности выполненными. Он развернулся к выходу, однако копиист успел схватить его за фалду камзола. Слуга замер.

— Послушай, любезный, — обратился к нему Иван. — Мне бы к князю попасть.

— Видите, сколько тут посетителей. Придётся обождать, — с важностью сказал лакей.

Он явно упивался своей властью над теми, кто по происхождению и заслугам стоял куда выше его.

— Да ты хоть ведаешь, откуда я прибыл? — придав себе грозный вид, спросил Елисеев.

— Никак нет, не ведаю. Откуда мне ведать?

— Я, любезный, прислан самой Тайной канцелярией.

Лакей недоверчиво оглядел Елисеева:

— В своём ли вы уме, сударь?

— А ежли я тебя да за речи такие в крепость определю? — грозно спросил юноша, надеясь, что если не облик его, так слова возымеют нужное действие.

— Какие речи?! — Лакей старался не потерять лицо, но Ивану было ясно: ростки страха в душе много возомнившего о себе холопа посеяны. Осталось только дожать.

— Зело оскорбительные! Аль ты думаешь, что мне занятия иного не найдётся, как шутейно тебя развлекать?! Изволь-ка доложить обо мне князю, да побыстрее.

— В обход других персон? — ужаснулся слуга.

Иван подбоченился.

— А ты как думаешь — «слово и дело» государево своего череда должны дожидаться? Ну-ка, одна нога здесь…

Договорить он не успел. Лакей испарился подобно призраку под солнцем.

— То-то! — довольно произнёс копиист, радуясь пусть маленькой, но всё же виктории на подступах к могущественной персоне.

Эх, коли б оно и дальше так шло!

Князь и впрямь принял Елисеева быстро. Видимо, связал пропажу ценных вещей и появление канцеляриста. Но увидев тщедушную юную фигурку копииста, враз спал лицом и принял хмурый вид.

— Нешто Андрей Иванович совсем ни во что меня не ставит? — изумился Трубецкой. — Ты, малый, давно от титьки маменькиной оторвался аль всё сосёшь?

Елисеева будто обожгло. Он гордо выпрямился, выдвинул вперёд подбородок и с гневом перемешанным с обидой воскликнул:

— Сударь, мне почти осьмнадцать. В сиём возрасте Александр Македонский уже завоевал половину мира. Мои дерзновения гораздо скромнее, но если я чем-то и уступаю прославленному эллину, то токмо не разумением. Андрей Иванович Ушаков знал, что делает, отправляя меня к вашему сиятельству. И лучшим доказательством тому будет то, что я сыщу лиходея и случившуюся пропажу.

— М-о-о-о-лодец, — почти нараспев молвил Трубецкой. — Ершистый. Ну, давай, выказывай себя: ищи утерю. И того, кто её учинил, тоже спымай. Но токмо не обессудь: дам я тебе сроку в две недели. Не уложишься, пожалуюсь матушке-государыне на Ушакова, что так низко ставит меня, князя и кригс-комиссара расейского. Что потом с тобой Ушаков сделает, сказывать?

— Н-не надо, — не опуская подбородка, изрёк Елисеев.

Ему трудно дались эти слова. Ноги подламывались, горло пересохло. Но он твёрдо решил держаться до конца, даже если впоследствии пожалеет о сём скоропалительно принятом решении.

— Ступай! Ищи! — громогласно велел Трубецкой и указал копиисту на дверь мясистым пальцем.

Елисеев поклонился и пробкой выскочил из кабинета. За дверями канцеляриста ждал средних лет мужчина в расшитой золотом ливрее. На голове напудренный парик последней немецкой моды.

Багровые щёки и сизый нос недвусмысленно свидетельствовали о том, что их обладатель любит воздать должное дарам Бахуса, а отвислый огромный живот, особенно комично смотревшийся в сочетании с короткими, бревнообразными ногами в туфлях с позолоченными пряжками, позволял сделать вывод, что сей муж весьма склонен и к чревоугодию.

Лишь глаза, умные, с хитринкой, будто принадлежали совершенно другому человеку.

«Э, братец, да ты, пожалуй, не так прост, каким пытаешься казаться», — подумал Елисеев.

— Милостивый сударь, я Гаврила, здешний дворецкий. Позвольте сопроводить вас в библиотеку. Там никто не помешает, и я смогу быть вам полезным.

— Хорошо, веди, — согласился канцелярист.

— Прошу следовать за мной, сударь.

Сразу чувствовалось, что хозяин дома немалое время пробыл заграницей. Библиотечные шкапы просто ломились от книг, в основном, иностранных. Казалось, толстым фолиантам несть числа.

Хорошо было тут. Тепло, а главное тихо.

Елисеев опустился в удобное кресло, предложенное ему дворецким, сам Гаврила остался на ногах, как и положено вышколенному слуге.

— Что ж, братец, благодарю за заботу. Ведомо ли тебе, кто я таков и по какому вопросу прибыл? — сурово сдвинув брови, спросил Елисеев.

Вряд ли его напускная строгость ввела дворецкого в заблуждение. Тот быстро раскусил, с кем приходится иметь дело.

— Что прибыли вы из самой Тайной канцелярии, мне доложили сразу.

— Прекрасно.

— По какому вопросу ведать не ведаю, но догадаться могу, — степенно продолжил Гаврила. — Татя сыскать хотите, того, что алмазные вещи сиятельного князя украл.

— Верно, братец. Надобно сыскать пропажу и того, кто злодеяние сие учинил.

— Ещё как надобно, сударь! Не хомут, чай, из конюшни пропал. Князюшка наш, как узнал, что татьба приключилась, зело разгневался. Правда, опосля отошёл быстро, он ведь у нас милостив, но ведь так просто дело сие оставить никак не можно. А коли я дворецким поставлен, так мне и повелели разыскание произвести.

— Говори, что по горячим следам выведать удалось, — потребовал Елисеев.

Он рассчитывал, что дворецкий успел развернуть кипучую деятельность и хоть к каким-то выводам да пришёл.

Любой барский дом, вне зависимости от размеров, являл собой тесный мирок, где все друг о дружке знали всё, вплоть до мелочей. Нельзя сотворить что-то и остаться незамеченным. У любого огреха всегда находились свидетели.

Ещё такой мирок весьма не любил посторонних. Прислуга не станет откровенничать с чиновником, тем более присланным аж из Тайной канцелярии. У дворецкого здесь куда больше шансов. Его могут не любить и не уважать, но он свой, привычный. С ним легче и проще.

— Многое было сделано, сударь. Попервой я не поленился, с каждым с глазу на глаз поговорил, покуда без ушедрания телесного. Я ж понимаю: велик соблазн — не всякому удержаться можно. Все грешные ходим перед Господом, а он нас прощает. — Дворецкий истово перекрестился. — Вот я людишкам и объясняю: коли нет в тебе силушки-моченьки устоять, так ты не у барина своего возьми и не у прислуги евойной. В чужом доме тащи, а у себя ни-ни. Пусть у других убывает. У нас только прибывать должно.

Елисеев не выдержал:

— Не боишься сие мне рассказывать? Ты ж на татьбу подстрекаешь!

— Чего ж мне бояться, сударь?! Я ж не сам по себе, а как барин велит. Чего он мне толкует, то и я другим не постесняюсь передать… Ежли надобность будет, конечно. Людишки подлые тонких материев не понимают. Вот и вразумляем аки в силах наших, добродетель передаём.

— Добродетель?!

— Истинный крест!

— Занятная философия, Гаврила. Весьма занятная.

— Чего уж там занятного.

Канцелярист принял решение не углубляться дальше и перешёл к главному:

— Ежли словесное вразумление не помогло… Тогда как?

— Да как обычно, сударь. Тому, кто головой до мудрости не дошёл, через другое место доходчивей будет. Всыплет конюх десяток горяченьких — враз шёлковым станет. И всю правду как на духу изложит.

— Понятно. Выпороть дворню пришлось после пропажи? — догадался Елисеев.

— Пришлось, сударь, пришлось, — сокрушённо вздохнул дворецкий. — Всем перепало: от мальчонки-казачка до лакеев. И мужиков, и девок. Токмо гувернантку не трогали: барыня не дала. А то б и её, голубу заморскую…

— Тебя тоже пороли?

— А как же! — изумился дворецкий. — Сам барин распорядился. Чтоб для порядку, значит. А мне урок: не углядел получается. Барин милостив, храни его Господь: по десяточку розог токмо велел прописать. Кажному.

— Ну, так что — признался кто-нибудь? — поинтересовался Елисеев.

— Признался, — удивил его дворецкий.

Глава 11

— Боже мой, какой олух! — в сердцах ругался Елисеев после разговора с дворецким.

Так обнадёжить и тут же опустить с небес на землю!

Непонятно с какой стати Гаврила вывалил перед канцеляристом щедрую россыпь тайн «мадридского» двора. Что одна из незамужних сенных девок забрюхатела, а от кого именно — досконально понять невозможно: девка путалась сразу с тремя одновременно. Что барский камердинер не дурак выпить «вина горячего», и ладно б пил в меру («Интересно, сколько это?» — удивился канцелярист, пристально разглядывая сизый нос дворецкого), так ведь не знает удержу, скотина этакая. Что садовник умудрился погубить дивное и редкое растение, выписанное аж из Голландии специально для оранжереи князя и бывшее предметом его гордости перед гостями.

— Таперича барин ругается и хочет яво в солдаты отдать, — неторопливо со всеми подробностями повествовал Гаврила.

Елисеев чувствовал, что закипает.

— Я тебя, дубину стоеросовую, об чём спрашивал?! А?!

— Дык о пропаже княжеской…

— Именно! Рази о том, что ты мне чичас талдычишь?

Гаврила потупился, поняв, что хватил лишку.

— Простите, сударь. Виноват. Не серчайте.

Иван нетерпеливо дёрнул головой и спросил, перебивая:

— Так узнал что-нибудь по пропаже — вещам алмазным?

— Никак нет. Будто в воде растворились, — понурено сказал Гаврила.

— Всё, хватит воду в ступе толочь, — взорвавшись, канцелярист едва не пустил «петуха». Проклятый голос подвёл в последний момент.

Прокашлявшись, Иван продолжил:

— Решил я сначала обыск учинить. Показывай, где ценности держали.

— Воля ваша, сударь, — пролепетал Гаврила.

В доме сиятельного князя Елисеев пробыл до самого вечера. Первым делом осмотрел опочивальню Анастасии Гавриловны — дражайшей супруги влиятельного вельможи (спали муж и жена отдельно). Именно в её покоях почему-то хранились пропавшие украшения.

Не было такого уголка, куда бы ни заглянул дотошный канцелярист, в душе надеявшийся, что драгоценности случайным образом были утеряны: закатились, к примеру, под тот тяжёлый шкап или забились под персидский ковёр. Но чуда не случилось. В опочивальне Анастасии Гавриловны обнаружилось изрядное количество женских предметов деликатного свойства, способных одним только видом ввести в смущение молодого мужчину, но того, что он искал, не было.

Тогда Елисеев приступил к поиску в других комнатах. Если бы не грозный оклик сиятельного князя, которому надоело чужое присутствие, он бы перевернул дом вверх дном, столько в юноше было рвения, сочетавшего с истинно христианским усердием.

Самой хозяйки в тот день Елисеев так и не увидел. Горничная, убиравшаяся в её комнате, сказала, что барыня отъехала с визитом к старой подруге и вернётся не скоро.

— Барин, наверное, уже почивать ляжет.

— Часто ли княгиня отлучается до столь позднего времени? — зачем-то спросил канцелярист.

Горничная потупила глазки и тихо-тихо, будто мышка, пропищала:

— Частенько, сударь. Почитай в неделю раз, не меньше.

Канцелярист немало тому удивился. Мужняя жена в его представлении должна наносить визиты в сопровождении супруга. Хотя, чего тут попишешь: столица, здесь нравы иные.

Сама горничная выглядела юной и свежей, будто цветок, и чем-то напоминала Екатерину Андреевну Ушакову.

Нет, одёрнул себя копиист, Екатерина Андреевна не в пример красивше будет. Однако и эта девка весьма хороша. Та, словно почуяла его мысли, зарделась маковым цветом и выскользнула из комнаты под благовидным предлогом. Не устоявший перед искушением канцелярист проводил её ладную фигурку взглядом, в котором смешалось как плотское, грубое, так и достойное романических историй чувство.

Дворецкий, присутствовавший при сём конфузе, не преминул заметить:

— Ох, до чего ж ладная девка! Понятно, почему барин её привечает.

Иван вздрогнул. Суровая проза жизни (ему сразу представился князь Трубецкой с вожделением тискающий красивую, но всё ж дворовую девку) снова вернула его к обыденности.

— Тут я закончил. Идём дальше, — велел он.

Горничная больше на глаза ему не показывалась.

Отужинать канцеляристу в доме князей Трубецких не предложили. Совсем оголодавший Елисеев пешком отправился в крепость для доклада Ушакову, пообещав Гавриле назавтра вернуться с расспросами. Дворецкий был немало расстроен этим известием, но вида старался не показать.

Начальник Тайной канцелярии слушал доклад внимательно, ни разу не перебив. Лишь в конце отметил:

— Говоришь, две недели тебе князь Никита Юрьевич отмерил, а потом жалиться государыне-императрице будет?

— Истинно так, — подтвердил Елисеев.

— Егор-Егор! — покачал головой Ушаков.

— Кто, простите, ваша светлость? — не понял копиист.

— Да прозвище таковое промеж нас у князя Трубецкого.[5] Токмо не вздумай сиё при нём упомянуть. Битым будешь.

— Как прикажете, ваша милость.

Ушаков подошёл к печке и, грея руки, произнёс:

— Прикажу я тебе следующее: не подведи меня, голубчик. Уложись в срок. Княженька наш хучь и кажется тряпка-тряпкою, однако зело злопамятен. Повод подгадить ни за какие коврижки не упустит. Ступай, Елисеев. Завтра снова жду тебя с докладом. Смотри, не оплошай!

После такого напутствия Иван отправился на поиски Васьки Турицына. Тот сегодня был на дежурстве. Арестованных могли привезти в крепость в любое время суток, и кто-то из канцеляристов всегда находился на службе: хоть днём, хоть поздней ночью.

Васька сидел, обложившись бумагами, и зачем-то смотрел в потолок.

— О, явился! — обрадовался он появлению Елисеева. — Смотри, скока работы привалило. Хучь кажинный день ночуй здесь.

— Помочь? Я всегда пожалуйста…

— Сам справлюсь. Мне сии труды в удовольствие. Ты внимания не обращай: люблю поворчать-пожалиться. Метода такая: вроде как потом лучше становится.

— Умно придумано.

Елисеев перекинулся ещё несколькими ничего не значащими фразами, однако вдаваться в подробности расследования не стал. Если начальство велело считать поручение секретным, так тому и быть. Васька не настаивал, у него и других забот хватало.

— Я токмо утром приду, так что фатера всецело в твоём распоряжении. Хучь девок приводи. В обиде не буду.

— Скажешь тоже, — смутился Елисеев.

— Брось, Ваня. Я ж сам молодой. Знаю, что телу потребно.

— Тело телу рознь.

— Нет, Ваня. Носи всё в себе, коль скрытный такой, токмо меня не обманешь. Маешься ты без девичьей ласки.

— Может, и маюсь. Но без любви не могу.

— Э-э-х! Бесполезно с тобой разговаривать, — махнул рукой Васька. — Когда тягло супружеское на шею себе повесишь, будешь меня вспоминать да плакать, что не уговорил тогда.

— Сначала дожить надобно.

— Доживёшь, Ваня. Долгий у тебя век будет, не сумлевайся.

Перед уходом прямо на крыльце Иван столкнулся с Хрипуновым. Тот явно ждал его и потому околачивался поблизости.

— Удачно сходил?

— Да так… — уклонился от прямого ответа Елисеев.

— Не хочешь говорить — не надо, — согласился Хрипунов. — Я тут ещё немного о князе разузнал. Помочь — не поможет, но хоть поймёшь, с кем хороводишься.

— Спасибо! — поблагодарил Иван.

Хрипунов вызвался проводить Елисеева до дома и по дороге рассказывал:

— Душа у его сиятельства просто золотая.

— Почему? — удивился Иван.

— Да потому, что окромя золота ничего не любит.[6]

— Мало ли что люди наговаривают, — отмахнулся Елисеев.

— А ещё сказывают, что супруга явойная дражайшая добродетелью никогда не отличалась. Молодой князюшка Иван Долгоруков ещё во времена его императорского величества Петра Второго с женой Трубецкого путался и без всякой закрытности с нею жил, но при частых съездах с другими своими младыми сообщниками пивал до крайности, бивал и ругивал мужа, бывшего тогда офицером кавалергардов, имеющего чин генерал-майора и с терпением стыд свой от прелюбодеяния жены своей сносящего. Да и не он один на прелести княгинины льстился.

— Вот оно что, — протянул Елисеев.

По всему выходило, что был сиятельный князь преизрядным рогоносцем.

— Как-то раз проигрался в пух и прах князь Трубецкой. В полном расстройстве чувств заходит в опочивальню, а там супруга не таясь с князьком Андреем Гагариным махается. Лежат на постельке тёпленькой… Никита Юрьич раньше может и стерпел бы, да тут не выдержал: «Что творите, охальники! Как так?! Стыд на всю фамилию! Мне теперь одно остаётся: убить тебя, князь Гагарин, аль выкуп взять». Гагарин возьми, да спроси: «Какой выкуп? Во сколько оцениваешь?» «Да за такую конфузию не менее трёх тыщ! И чтоб никто о позоре том не ведал». Гагарин кошель развязал, грит: «Тут у меня шесть тыщ. Бери их, но токмо нам до завтра не мешай». Взял князь деньги, да поехал партию доигрывать.[7]

— Прямо так и взял? — не поверил Елисеев.

— Ага.

— Покладистый, — хмыкнул Иван.

— Чрез то наш сиятельный князь немало потерпел. Единожды чуть было живота не лишился.

— Нешто дуэлировать возжелал? — заинтересовался Елисеев, тайно надеясь, что хоть таким способом князь попытался восстановить утраченную дворянскую честь.

— Если бы! — засмеялся Хрипунов. — До того дошло, что Иван Долгоруков будучи в доме сего князя Трубецкого, по исполнении многих над ним ругательств, хотел наконец выкинуть его в окошко, и если бы Степан Васильевич Лопухин, свойственник государев по бабке его, Лопухиной, бывший тогда камер-юнкером у двора и в числе любимцев князя Долгорукова, сему не воспрепятствовал, то бы сие исполнено было.[8]

Немного помолчав, Хрипунов добавил:

— Только впоследствии припомнились кошке мышкины слёзки. Когда Никита Юрьевич в фаворитет у матушки-императрицы вошёл, так быстро с обидчиком своим разобрался. Ничегошеньки не забыл. Будь осторожен, Иван.

И они расстались.

Путь на съёмную фатеру не отнял много времени, и Елисеев не преминул в душе обрадоваться, что с жильём ему повезло — далеко идти не надо. Прав Васька оказался.

Темнело. Солдатские наряды обходили улицы, стараясь избегать опасных мест. Если б не они, город казался бы вымершим.

Елисеев отпёр входную дверь, повозившись в темноте, зажёг свечу в плошке, с ней вошёл в свою комнатку и едва сдержал удивлённый крик: пламя высветило совершенно незнакомого человека, лежавшего на его постели. Был этот незнакомец одет в одну лишь ночную рубаху белого цвета.

Услышав приглушённый звук, человек встал с кровати и, подойдя к Ивану, протянул руку с бесцеремонными словами:

— Ну, дедуля, давай знакомиться!

Глава 12

Не ошибся профессор Орлов, когда рассказывал мне о Елисеевых. Повезло мне с фамилией, в смысле, с семьёй. Предок оказался на удивление понятливым, чем несказанно порадовал.

До разговора с ним я сильно сомневался, что смогу убедить его в невероятной истории моего появления. Да что там! Мне самому было неясно, каким макаром сюда, сквозь время и пространство, занесло мою тушку. Ведь профессор утверждал, что машина времени позволяет лишь наблюдать за прошлым. Тем не менее, вопреки его словам, меня с какой-то (знать бы, с какой!) стати катапультировало в восемнадцатый век. Чтобы осознать этот факт, мне хватило тридцати минут. Остальное время я предавался размышлениям на весьма злободневную тему: навсегда ли я тут застрял, есть ли способ вернуться в родное столетие и как буду объясняться с пра-пра в периоде дедушкой. Я ведь сразу смекнул, что валяюсь в его до боли знакомых квадратных метрах съёмной площади.

А потом что-то загремело, зашумело, и в комнату ввалился Иван Елисеев собственной персоной. Тот самый, в башке которого я сидел немало дней и ночей. Мой уважаемый предок.

Не знаю, какая муха меня укусила, откуда взялось фривольное настроение и желание подурачиться.

— Ну, дедуля, давай знакомиться! — ляпнул я первое, что взбрело в голову.

А у самого кровь прильнула к щекам. Вдруг стало стыдно за свой поступок.

— Кто таков? — ощутимо напрягся предок, да и как не напрячься, когда в твоих апартаментах объявляется весьма подозрительный тип.

— Ты не поверишь, — готовый в любую минуту сдаться, заговорил я. — Мы с тобой родственники. Дальние, но родственники.

— Что-то я тебя не припоминаю.

Елисеев встал в подобие боевой стойки. Я не удивился, ведь своими глазами видел, что парень что-то умеет. Может, и не чёрный пояс десятый дан, но приёмчики в арсенале имеет не хуже, чем у Ван-Дамма.

— Ты меня бить погоди. Успеешь ещё, — попросил я.

Тут меня пробило на высокий «штиль».

— Не вели казнить! Вели слово вымолвить!

Парень важно кивнул.

И тогда я заговорил. Это была самая нелепая и путаная речь в истории человечества.

Но всё обошлось. Предок не потащил меня в Священный Синод, не стал разводить подо мной костёр, окроплять святой водой и грозить отечественным вариантом святой инквизиции. Более того: похоже, нервная система людей той поры была весьма крепкой. Во всяком случае, никакого шока при виде далёкого потомка канцелярист не испытал. Я ему даже позавидовал, ибо, скорее всего, отправил бы любого явившегося ко мне «гостя из будущего» в ближайшую психушку. А предок, гляди-ка, держится молодцом! Будто к нему каждый день родня из двадцать первого века ездит. И ведь не в первобытной отсталости и таёжной дремучести дело.

Нельзя сказать, что разговор получился простым. Очень сильно помогли воспоминания о днях, проведённых в шкуре предка, ведь я озвучил такие вещи, о которых никто и догадаться бы не сумел. Этот аргумент и стал последней соломинкой, сломавшей хребет верблюду.

— Теперь верю, — искренно сказал Елисеев. — Промеж нас и всамделишно есть нечто общее. Я чувствую это.

— Знаешь, у меня будто камень с души упал, — признался я.

— Как долго собираешься тут пробыть?

— Не имею представления… дедушка, — не удержался я.

Предок посмотрел на меня с укоризной:

— Вряд ли в летах промеж нас столь существенная разница. А поколь мы являемся отдалёнными, но родичами, хочу полагать тебя и меня братьями, не единоутробными, конечно, а, скажем, двоюродными.

— Кузенами то бишь… Хорошо, братец, согласен, — кивнул я. — Что дальше будем делать? Если я здесь, спаси Господь, застрял всерьёз и надолго, мне надо как-то легализоваться…

«Кузен» хоть и впервые слышал незнакомое дело, но сразу смекнул. Я ж говорю, повезло мне с роднёй!

— На первую пору выдам тебя за сына моего дяди, Петюню-блаженного. Господь его умом обделил, потому дядюшка племянника моего ото всех прячет, никому не показывает. Никто об ём толком знать не знает. Живут они от Питербурха далече, в глухомани сущей. В столицу сроду не наведывались и вряд ли наведаются. К тому же у дядюшки, храни его Господь, со здоровьем не всё ладно. В любой миг преставиться может. Так что никто тебя не раскусит. Вот только б бумаги на тебя выправить. Ну и на жисть что-то найти. Ведь не на службу тебе военную определяться!

— Что есть, то есть, — согласился я и добавил:

— Слушай, Иван, а не боишься ты, что я голову тебе морочу? И никакой я не потомок твой, а прощелыга, что в доверие втереться хочет? Или холоп беглый, от гнёта барского в Питере скрывающийся. И вешаю я тебе сейчас лапшу на уши, а ты стоишь, рот разинув, да слушаешь.

— Иногда надо умом верить, а иногда сердцем. А у меня нонче и ум и сердце одно говорят: всё обстояло так, как ты мне допреж сказывал.

— Чудной ты…

— Каковой уродился.

— Ну да, ну да… Слушай, а как ты меня домовладельцу представишь? Да и гардеробчик мой почтения не добавляет. — Я с лёгкой иронией указал на хламиду явно больничного происхождения.

В ней меня и перебросило. Очевидно, более приличествующего наряда не нашлось.

— С платьем для тебя мы что-нибудь утром придумаем. Вы с Васькой Турицыным сложением схожи. Авось одолжит тебе одежонку на первое время. И ещё… есть у меня одна придумка. Она-то всё и объяснит.

Моё появление в почти полном неглиже обставили следующим образом: дескать, пострадал при встрече с местным уголовным элементом, раздевшим меня в подворотне. Бандюганы же и приделали ноги к документам.

История была вполне правдоподобной. Разбойников в окрестностях столицы хватало, они не боялись грабить большие «поезда» с десятками вооружённых до зубов охранников, что уж говорить про одинокого путника.

Где-то с час мы потратили на «легенду»: уточняли детали, сглаживали возможные шероховатости. У тех, кто мной заинтересуется, вопросов возникнуть не должно.

— Слушай, раз уж меня ограбили, надо ли докладывать об этом в полицию? — на всякий случай спросил я.

— Зачем? — удивился «братишка». — Что, у полициянтов других забот нет? Вот будь ты персоной важной, тогда другое дело. Они бы побегали. Сыскать, пожалуй, бы не сыскали, но шума много было бы.

— Вот оно что… Как-то у вас всё запущено.

— А у вас что — по-другому?

— Да почти так же, — признался я.

Покончив с «легендой», перешли к «дрессировке» — иной термин и подобрать сложно. Иван стал меня натаскивать и просвещать. Новоприобретённому «братцу» пришлось изрядно повозиться, чтобы я хотя бы в первом приближении походил на человека из осьмнадцатого столетия.

Каждая эпоха имеет свои условности. Мне предстояло стать своим среди… ну, не чужих, а просто во многом иных людей, чьи нравы и обычаи где-то казались косными, а где-то поражали широтой. Могу сказать точно — никакой забитости я не обнаружил. В моём предке были и достоинство, и долг, причём долг всегда стоял впереди. Нам, эгоистам из двадцать первого века, этого не понять.

Меня заново учили креститься, я наконец-то вызубрил «Отче наш» — она стала первой молитвой, которую я выучил наизусть. А ведь знание молитв выполняло важную функцию распознавания «свой/чужой».

Мне преподали азы поведения в приличном и «подлом» обществе, чтобы и там, и там не опозориться. Спасибо, конечно, моему двойному тёзке за проявленное усердие, с которым он натаскивал непутёвого ученика.

Узнав, что родственник ему попался грамотный, Елисеев обрадовался, но я быстро разочаровал его, сообщив, что в будущем провели коренную ревизию письменности: что-то выкинули, чего-то добавили.

— С вашей точки зрения это будут безграмотные каляки-маляки. А ещё у нас никто гусиными перьями не пишет. Так что со мной нужно заниматься и заниматься, — вконец добил я его.

Озадаченный предок обещал заняться этим вопросом вплотную. Неизвестно, на сколько я застрял в прошлом: вдруг до конца моих дней? Значит, надо каким-то образом устраиваться.

Елисеев мыслил пристроить меня по канцелярской части. Нужда в образованных чиновниках низового звена никогда не иссякала.

Я был не против. Альтернатива в виде службы в армии меня не прельщала. Хватило двух лет в частях ВВ, откуда я ушёл — нет, не краповым беретом, но вполне уважаемым старшим сержантом заместителем командира взвода. После армии поступил на юрфак университета, учился заочно, подумывал стать адвокатом или юристом в солидной конторе.

Увы, Перри Мейсона[9] из меня не получилось, в Газпром и «Роснефть» я тоже не попал. Долго мыкался по всякого рода сомнительным фирмочкам. Последняя так и вовсе разорилась, хозяева кинули сотрудников, не выплатив зарплату за несколько месяцев. Так я и оказался на мели, в глубокой-преглубокой… короче, ясно где.

С работой у нас в городе всегда было туго, а пытать счастья в «нерезиновой» я не хотел. И без меня соискателей предостаточно. К тому же никогда не испытывал любви к мегаполисам с их бешеным ритмом жизни, вечными пробками, плотным людским потоками, в которых всем на тебя наплевать.

Не выйди на меня профессор, осталось бы только одно: уехать в деревню. Там, в самой что ни на есть российской глуши, у меня был домик, наследство от родителей. Неказистый, с полом, из которого дуло, с отчаянно дымящейся печуркой, покосившимся двором.

Продать его не представлялось возможным: те края у дачников не котировались. И от города далеко, и дороги отсутствовали в принципе. Да и сама деревня вымирала: в последний мой приезд там осталось трое жителей: все бабули того почтенного возраста, когда на кладбище уже начинают ставить прогулы.

В общем, меня туда совершенно не тянуло.

Теперь я был Петром Елисеевым и привыкал откликаться на это имя. Скажу больше, мне это уже начинало нравиться. Жизнь начинала походить на приключение.

Поскольку хозяин квартиры был на дежурстве и мог явиться только утром, первая проверка на аутентичность откладывалась. Я радовался, словно студент, которому сообщили, что экзамен по трудному предмету переносится, и есть ещё время на подготовку.

Ужинали скромно. Стряпуха «бюллетенила», кулинары из нас были аховые. Так, сообразили на скорую руку, набили желудок чем попало и завалились спать. Ну а перед сном как же без разговоров?

Я сразу сказал Ивану, что дата его смерти мне не известна, дескать, утеряна в архивах, чем немало порадовал пра-пра-дедушку. Как потом жить, если твёрдо знаешь срок, когда за тобой придёт костлявая? Не стал особо углубляться в особенности исторического развития страны после февраля 1917-го года. Сказал, что на троне нынче царь Владимир Владимирович (порядковый номер не помню), при нём Сенат, Тайная канцелярия нынче зовётся ФСБ, а врагов что внешних, что внутренних, меньше не стало. Похвалил правление императора Иосифа, при котором держава многого добилась и разгромила доселе невиданного супостата.

Предок тоже рассказал о проблемах и заботах, не преминув остановиться на том, что его будущее зависит от результатов расследования по делу о похищенных драгоценностях князя Трубецкого.

— Скажи, может тебе ведомо что по пропаже сией? — с надеждой обратился Иван.

Я задумчиво почесал голову. Перед каждой «командировкой» в прошлое профессор Орлов требовал от хрононаблюдателей штудировать выдержки из исторических трудов, чтобы у нас создавалось хотя бы маломальское представление об эпохе. Но пока на ум ничего не шло, о чём я не преминул признаться.

— Жаль, — вздохнул предок.

Вряд ли он сильно надеялся, но всё же… Я решил его поддержать.

— В прежней жизни я много книжек читал детективных… про сыщиков, про полицейских… У нас, кстати, полицейских «ментами» называют. Они не в обиде. Говорят, что им даже нравится.

Елисеев хмыкнул.

— Так вот, сыщики в книжках часто говорят: «шерше ля фам» — это на французском «ищите женщину». Тем более, пропали украшения, алмазы. Ну а женщины и цацки всегда связаны. Сечёшь?

— Цацки — это драгоценности?

— Верно.

— Ищите женщину, — задумчиво повторил Иван.

Перед его глазами предстала обширная галерея женской прислуги, начиная от малолетних девчонок-приживальщиц на кухне и заканчивая костлявой гувернанткой, выписанной откуда-то из Германии. По-русски она ни бельмеса не знала, общалась с остальными языком жестов, будто глухонемая.

«Надо же, — решил про себя Иван, когда впервые увидел этот мешок костей, по недоразумению облачённый в женское платье, — в России уже больше года, а язык изучить так и не сподобилась. Чему она княжичей малолетних выучит? Видел бы её мой потомок…»

Я вздрогнул.

— Что ты сказал?

— Ничего.

— А думал о чём?

— Да так…

— Ты о гувернантке думал. О сушёной вобле, которая не соизволила выучить русский язык.

Иван ошалело уставился на меня.

— Откуда знаешь?

— Слушай, ты не обижайся, но, похоже, мои прошлые сеансы наблюдения за твоей жизнью даром не прошли. Кажется, я могу читать твои мысли. Иногда…

Канцелярист покраснел.

— Что, все?

— Нет. Я понятия не имею, в какие моменты между нами устанавливается связь. Но она возникает.

— Сдаётся, я догадываюсь в каких случаях, — медленно произнёс Елисеев. — Думая о гувернантке, я вдруг вспомнил о тебе.

— А я, выходит, сразу получил твоё телепатическое сообщение, — подхватил я. — Видимо, у нас какие-нибудь биотоки друг на друга настроены. В некий момент они бац! и активируются. Или другая какая-нибудь ерундовина.

— Я не знаю и половины из твоих слов, но смысл улавливаю, — заметил предок. — Давай, попробуем проверить — смогу ли я прочесть твои мысли?

— Давай.

Я вызвал в уме подсмотренный в немецкой порнухе образ знойной красотки в полном неглиже и отправил его «братишке». Эффект превзошёл все ожидания — родственник чуть с кровати не упал.

— Кто это был? Твоя супружница? Господи, стыд-то какой! — в крайней степени обалдения проговорил молодой человек.

— Нет, я холост. А эту «знойную женщину, мечту поэта» видел в одних весёлых картинках. Как-нибудь покажу тебе подробно, кто она, и что с ней делали.

— Эдакий срам?! Не надо! На меня потом после исповеди батюшка такую епитимию наложит — во век с колен на ноги не стану. Не вводи в искушение, братец.

— Как скажешь. Я в змеи-искусители не нанимался и развращать племя младое не стану, — улыбнулся я.

— Вот и не забывай, ради Христа!

— Не боись — не забуду. И самое главное — могу тебя поздравить: связь между нами двусторонняя. А уж во благо это или во зло, потом разберёмся.

— Всё в деснице Господней. Устал я что-то. Да ещё голова болит.

— И у тебя? Это, наверное, последствия нашего с тобой телепатического общения.

— Ты мне завтра объяснишь, что сие значит. А сейчас давай спать.

— Давай. Спокойной ночи, братишка!

— И тебе тоже.

Заснул он быстро, а я долго лежал и ворочался, размышляя на разные темы.

Должно быть, профессор сейчас рвёт и мечет: ведь я исчез из его реальности в неизвестном направлении. Интересно, имеет ли он хоть какое-то понятие, куда и почему меня занесло?

А ещё я думал на тему пресловутого «эффекта бабочки».

Насколько моё появление в прошлом способно изменить будущее? И пусть пока ничего серьёзнее беседы с дальним предком в активе у меня нет, так ведь и времени прошло немного. Вдруг я таких дров наломаю, что вся история на дыбы встанет?! Мысль показалась мне привлекательной. Не каждому выпадает шанс дать пинка привычному ходу событий! Собственно, мне всё равно терять нечего.

И тут же одёрнул себя: смотрите на вещи трезво, гражданин попаданец. Кто вы? Да никто! Статус равен нулю, а послезнание вряд ли принесет какие-то дивиденды.

Я просто не знаю, как играть в исторические шахматы. Более того — меня на этой доске нет даже в качестве пешки. А в ферзи и вовсе не тянет.

Напоследок я решил малость порезвиться и отправил сладко спящему «братцу» несколько по-настоящему «весёлых» картинок с участием уже виденной им звезды фильмов для взрослых. Думаю, сон парню приснится, что надо! На всю жизнь запомнит!

Глава 13

Карета, всем видом показывающая, что принадлежит влиятельному вельможе, медленно катила по Першпективной дороге. Ничего удивительного, кроме малой охраны (верховой впереди, да ещё двое сзади) в событии том не было, и люди, привыкшие к подобным зрелищам, особого внимания сему не уделяли. Едет, так едет. Что с того?! Имелись заботы куда важнее: кто спешил к Мясным лавкам, расположенным неподалёку от берёзовой рощи, кто вёз на тележке свежепойманную рыбу, дабы продать скоропортящийся товар побыстрее и вернуться с заработанными деньгами домой.

Несколько арестантов в присутствии строительного мастера и солдата-инвалида с разряженным ружьём мостили перед лавками тротуар, выворачивая из земли не столь давно уложенные камни: городской архитектор измыслил новую планировку.

Карета ненадолго задержалась, объезжая возникшее препятствие. Раздвинулась занавесь, на мгновение показав в слюдяном окошке суровый и властный лик мужчины, чей возраст уже успел достигнуть полувека и даже немного перевалить сей рубеж. Стоит отметить, что вельможа был погружён в глубокую печальную думу.

Особа, сидевшая в той карете, или пассажир, как сказали бы в более позднюю эпоху, являла собой весьма редкий тип, опровергавший известное выражение, что «сила есть, ума не надо».

Широкоплечий, кряжистый мужчина высокого роста, с волевым красивым лицом, не молодой, но полный энергии, крепкий как кедр и подвижный словно ртуть, дамский угодник и повеса, лихой рубака, талантливый инженер и не менее талантливый полководец, человек «характерный», сочетающий в себе безжалостность и добродушие.

Муж сей состоял на русской военной службе и весьма преуспел на ратном поприще (чему доказательством был фельдмаршальский мундир). Происходил из земель, ныне принадлежащих датскому королевству.

Искушённый в геральдике обыватель мог по гербу на дверце кареты понять, что человек, столь печально и задумчиво глядящий из окошка кареты — фельдмаршал Бурхард-Кристоф Миних или Бурхард Христофорович, как было принято называть его в полном соответствии с русскими обычаями анненской эпохи.

Сейчас ему пятьдесят три года. Он успел взлететь высоко и нажить могущественных недругов.

С врагами ему «везло» всегда, причём не столько на поле брани, сколько в миру. Недоброжелателями этого славного мужа становились весьма влиятельные персоны, любимчики особ императорской и королевской крови. Фавориты видели в ярком и честолюбивом Минихе угрозу, которую стремились отвести от себя любыми способами. Если не удавалось опорочить при помощи клеветы, шли на иные меры. В памяти фельдмаршала хранились несколько подозрительных «случаев», когда он оказывался на волосок от смерти и только чудом оставался жив.

Фортуна благоволит храбрым и упорным.

Миних никогда не сдавался: упрямо шёл напролом, веря в счастливую звезду и свои способности.

Природа щедро одарила его. Он легко схватывал любой предмет, прекрасно учился. В девять лет сопровождал отца, строителя плотин, в поездках, помогал срисовывать чертежи, делал математические расчёты, знал наизусть десятки сложнейших формул. Он умел, а главное, любил строить.

Сначала Миних применил свои знания во время войны, когда союз германских княжеств воевал с французами. Ему выпала честь служить под предводительством лучших полководцев того времени: Евгения Савойского и герцога Мальборо. Инженерный талант Миниха был оценён по достоинству, сам он внезапно открыл в себе ещё один: полководческий. Дослужился до подполковника, успел себя зарекомендовать в громких баталиях и вдруг… тяжёлое ранение в живот. Потерявший сознание Миних угодил в плен к французам (отнюдь не в гордом одиночестве: потомки галлов захватили большое количество генералов и штаб-офицеров).

Ранение считалось очень тяжёлым, после такого редко выкарабкивались, но жажда жизни в этом человеке была столь велика, что он сумел превозмочь недуг и вырваться из цепких объятий старухи с косой.

Миних идёт на поправку и окончательно выздоравливает, проводя досуг в беседах с архиепископом Фенелоном, которого весьма уважает за светлый ум.

Война заканчивается, Миних получает долгожданную свободу и чин полковника как компенсацию за «страдания» в плену. Будущий российский фельдмаршал возвращается к исключительно мирным занятиям: следит за строительством канала и шлюза.

Вкусившего пороховой дым и грохот баталий Миниха хватило на два года такой жизни. Его зовут пушки и литавры.

В 1716-м он становится под знамёна курфюрста саксонского и короля польского Августа. Командует новообразованным полком из четырёх батальонов, впоследствии ставшим польской коронной гвардией, получает генерал-майора и… первого влиятельного врага: конечно, любимца Августа II фельдмаршала графа Флемминга.[10]

Первой причиной раздора стало жалованье. Миних не хотел делиться деньгами с тем, кто являлся командиром гвардейского полка лишь на бумаге, а речь шла о приличной по тем временам сумме.

Потом они сцепились по другим вопросам.

Флемминг обижен: мало того что без денег остался, так ещё и авторитет пострадал. Он уговаривает нескольких офицеров гвардейского полка сделать донос на Миниха. Датчанина обвиняют в плохом командовании. Дескать, худой из него полковник.

Взбешенный Миних вызывает на дуэль самого ярого из хулителей — штаб-офицера Бонафу. Поединок для того заканчивается пулевым ранением в грудь (инженер наш был метким стрелком).

Грандиозный скандал. Миних вынужден прятаться в монастыре. История умалчивает, чем он занимался в монастырских стенах, но зная темперамент Миниха можно не сомневаться: без дела не сидел.

Бонафу выздоравливает, и король прощает дуэлянтов. Какой удар для Флемминга! Нет, спускать такого наглому датчанину нельзя!

Любимчик Августа изыскивает новый предлог, по которому сажает будущего российского фельдмаршала под домашний арест. Бурхарду-Кристофу становится ясно, как днём: жизни ему при польском дворе нет и не будет, причём в полном соответствии с русской поговоркой — жалует царь, да не жалует псарь.

Он ищет новую службу, разрываясь между шведским королём Карлом XII и российским императором Петром I. И тот хорош, и другой не хуже. Посмотрим, что предложат.

В России сулят генерал-поручика и приличное жалование, превосходящее то, что платили в Польше. Миних соглашается, и с 1721-го года его имя связано только с Россией.

Увы, очень быстро он убеждается, что слова часто расходятся с делом. Повышения пришлось прождать целый год (и тут помог исключительно случай), да и в деньгах он существенно потерял: вместо восьми тысяч полновесных талеров, которые платили в коронной гвардии Августа, получил всего две с половиной тысячи рублей.[11] Зато обзавёлся ещё одним высокопоставленным недругом.

Разумеется, Миниха угораздило сцепиться со светлейшим Александром Даниловичем Меншиковым.

Ссора началась во время строительства Ладожского канала — датчанин перед самим императором ткнул в грязь лицом генерал-майора Писарева, подготовившего неправильный «прожект» и растранжирившего впустую огромные средства (канал строили уже тринадцать лет, а продвинулись всего на двенадцать вёрст. Если учесть, что протяжённость канала должна была составить сто четыре версты, можно сами прикинуть, сколько времени его собирался строить Писарев).

Горе-строитель чудом избежал сурового наказания (нашёлся высокий покровитель, что спас от батогов и кандалов), дальнейшие работы по каналу возложили на Миниха. И всё бы ничего… однако Писарев был «конфидентом» светлейшего, так что зуб Алексашка на Миниха затаил преизрядный и едва не отплатил сторицей, когда Петра не стало, а Меншиков вошёл в полную силу. Но обошлось. Появились у Данилыча поважнее заботы. Воровал теперь в масштабах всей империи.

При Петре II Миних снова попадает в монаршую милость. Достраивает Ладожский канал, получает графский титул, становится генерал-губернатором Петербурга. Собственно, во многом ему обязана нынешняя Северная Пальмира, Миних спланировал и определил её облик, а после восхождения на престол императрицы Анны сумел убедить её вернуть престол из Москвы в петровский Парадиз.[12]

Деятельный датчанин встаёт во главе Военной коллегии и приступает к масштабным реформам в армии. Можно долго перечислять его заслуги. Появляется знаменитая «Экзерциция пеша», набираются два гвардейских полка, заводится тяжёлая конница — кирасиры, учреждается Сухопутный Шляхетский корпус, в котором обучаются будущие офицеры. Миних устраняет вопиющую несправедливость, уравняв оклады иностранных и русских офицеров.

Авторитет его становится высок, Миниха любят в армии и в народе. Императрица охотно слушается его советов, привязывается к нему. Как же: умный, храбрый, да и внешностью справен.

Пробил час для третьего врага. И снова царский любимец, фаворит Анны Иоанновны — Бирон.

Миниха необходимо убрать как можно дальше от государыни. Находится подходящий повод: умер польский король Август II, возникают две партии. Одна, русская, хочет посадить на престол сына Августа, саксонского курфюрста. Другая, французская, выдвигает Станислава Лещинского.

Начинается война в ходе которой русская армия окружает ставленника французов в Данциге (Гданьске), осада идёт ни шатко ни валко. Бирон уговаривает императрицу отправить Миниха в Польшу, чтобы тот взял Данциг.

Осада длилась четыре с половиной месяца. Положение Лещинского не спас даже французский десант — Миних разбил его и взял большое количество пленных. Город сдался, но тщеславного датчанина ждало неприятное известие: Лещинский умудрился сбежать из Данцига.

В Петербург бравый фельдмаршал возвращался героем, но по столице поползли нехорошие слухи, распускаемые недоброжелателями, будто Миних брал взятки и нарочно отпустил французского прихвостня.

Состоялся неприятный разговор с Бироном. Тот дал понять, что императрица не верит сплетням, но всё может измениться, если…

Нельзя сказать, что условия, выставленные Бироном, привели фельдмаршала в хорошее расположение духа. Фаворит говорил правду. Вызвать гнев императрицы было ему под силу. Чем это заканчивается, Бурхард-Кристоф хорошо помнил по расправе над семейством Долгоруковых.

Внезапно карета остановилась. Миних ещё ничего не знал, но почувствовал, что происходит нечто неправильное.

Дорогу преградил солдатский пикет во главе со статским чином в чёрном плаще, треуголке. Лицо своё он укрывал под машкерадной маской.

— Что такое? — недовольно вскричал скакавший впереди гайдук Миниха.

— Государево слово и дело, — спокойно объявил статский. — Именем её величества самодержицы всероссийской повелеваю остановиться и не препятствовать проведению досмотра.

— Да знаешь ли ты, чью карету хочешь остановить? — удивился гайдук.

Статский внимательно посмотрел на него, но ничего не сказал.

Распалённый гайдук крикнул:

— Самого графа Миниха карета! Лучше уходи с дороги, не то хуже будет.

— Это вам будет хуже, ежели осмелитесь нарушить приказ государыни. Велено нам экипаж графа остановить и с усердием тщательным досмотреть. Всё, что покажется подозрительным, изъять. Тайная канцелярия, братец, шутковать не будет. А зачнёшь дальше спорить — убьём. Нам сие дозволительно.

В подтверждение его слов солдаты направили ружья на гайдука.

Миних, слышавший этот разговор, грустно подумал:

«Вот и всё! Кажется, мне предстоит повторить судьбу несчастных Долгоруковых».

Он вытащил из кармана подарок отца — блестящую луковицу часов с дарственной гравировкой (отец-отец, жаль не видел ты, каких высот достиг твой сын!), откинул крышку, зачем-то засёк для себя время.

Это его успокоило.

Миних положил руку на эфес шпаги и решил, что просто так не сдаваться не будет. Он ещё поборется за свою жизнь и честь!

Глава 14

Ночь пролетела быстро. Явившийся под утро Турицын моё появление воспринял с философским спокойствием. Отстранённо выслушал придуманный рассказ (я на свой страх и риск дополнил его парой живописных подробностей), кивнул: «Обошлось, и слава Богу!», без лишних сомнений поделился со мной гардеробом — мы действительно были примерно одного роста и сложения, — а потом, зевая, сообщил:

— Вы уж простите, братцы. Спать хочу — мочи нет.

Завалился у себя в комнате и быстро захрапел.

— И что мне теперь делать? — спросил я у собиравшегося на службу родственника.

— Оставайся дома, а ежли есть желание — пошли со мной, — предложил он.

Подумав, я согласился. Хочешь не хочешь, но надо входить в роль и обустраиваться в этой жизни.

— Только ты поправляй меня, если я что-то буду не так делать, не по вашим правилам.

— Лады, — кивнул Иван.

Происшествий на пути к особняку Трубецких не случилось. Кое в чем меня поднатаскали. Я автоматически крестился при виде церкви, кланялся встречным высокого звания, увёртывался, чтобы не попасть под копыта, старался избегать современных словечек при разговоре. Попутно рассматривал вывески, ставшие для меня чем-то вроде учебника грамматики.

Не скажу, что дорога пролетела быстро, зато многое оказалось весьма познавательным. Как ни крути, другая эпоха, другой уклад жизни. Шутка ли: наши миры разделяют три бурных столетия. Один двадцатый век с его войнами и революциями чего стоит! На фоне этих потрясений технологический прогресс кажется третьестепенным явлением. Ну да, летаем время от времени из пункта А в пункт Б, колясок самобеглых понастроили, смартфоны по карманам рассовали — много ли счастья это нам принесло? Случайно ли с возрастом начинает тянуть в деревню, где травка-муравка, грибочки, ягодки, да рыбалка под боком? И плевать, что где-то звездолёты бороздят просторы Вселенной! А самое главное — ритм жизни иной. Не надо вечно торопиться и опаздывать, крутиться, подобно белке в колесе.

За триста лет столько всяких нюансов накопилось — голова кругом пойдёт! Но для себя отметил главное: люди между собой общались на простом языке, совсем не похожем на витиеватый слог из мемуаров.

Я когда-то ради прикола выучил характерный образец тогдашнего литературного «творчества»: «К любопытству же вашему и к поощрению, чтобы вы по своим состояниям еще лучшего в свете домогаться охоту не теряли, со всеподданнейшего просительного о увольнении от дел моего письма, также и с представленной притом о моих делах записки, также и с воспоследовавшего на оное всемилостивейшего указа копии к сведению вам представляю».[13] Пока дойдёт, что это было, мозги набекрень съедут.

В быту никто над родной речью до такой степени не изгалялся. Язык, конечно, для меня был архаичен, но я быстро запоминал незнакомые слова и с удовольствием вворачивал при удобном случае или, как принято здесь говорить, при оказии. Предок мой аж от счастья светился — есть от ученика толк, не пропали наставления впустую!

Телепатическими штучками-дрючками мы не злоупотребляли, так, пару раз перекинулись мыслишками. Я задумался об эксперименте: интересно узнать, зависит ли наше «общение» от расстояния. Вдруг, чем дальше, тем слабей?

Потом мысли переключились на более прозаические вещи.

— Слушай, может, у твоих Трубецких нас хоть завтраком покормят? — с надеждой спросил я. — Второй день голодным хожу.

— Эх, — вздохнул Ваня, — сам не жрамши. В животе такая музыка играет, что твой полковой оркестр.

— Так ты намекни этому дворецкому, как там его — Гавриле. Пусть для нас расстарается. Дескать, будешь к нам с почтением, и мы завсегда навстречу пойдём. Кстати. — Я остановился. — Ты меня как представлять будешь?

— Э… Скажу, что помощник мой. Токмо они вряд ли спросют. Сами про себя так решат.

— Договорились. Лишь бы потом по шапке за самозванство не дали. А то буду Лжепетюня Первый. Он же последний.

С завтраком, увы, ничего не получилось. Не только мы, но и сами баре и их челядь остались сегодня на подножном корме. Повар Трубецких, выписанный не то из Франции, не то из Италии, затосковал по родине и справлялся с ностальгией при помощи старинного рецепта: топил тоску в вине. А изрядно приняв на грудь, стал абсолютно невменяемым.

Ладно б напился и бухнулся спать. Такое ему, может, с рук бы и спустили. Всё же особа импортная, «тонко чуйствующая». Принято у нас жалеть иностранцев. Со своими разговор куда короче. Не нами заведено, не на нас кончится.

Но этот «кутюрье» из мира высокой кулинарии принялся бузить: сбросил приготовленный завтрак на пол, схватив огромную поварешку, вытолкал взашей всю кухонную прислугу, заперся и принялся горланить песни на весьма мелодичном языке, в котором угадывались нотки средиземноморского побережья. Ясно, «соло итальяно». А голос у этого «Тото Кутуньо» оказался вполне ничего, хоть в Сан-Ремо отправляй.

Мы подоспели как раз к штурму. Устав увещевать словесно и поняв, что другого способа выкурить бузоватого иностранца нет, дюжие мужички с конюшни под руководством дворецкого Гаврилы принялись ломать дверь.

Сия баталия закончилась полной викторией осаждающей стороны. Под дружным натиском (а что: ломать — не строить) дверь вылетела вместе с косяком.

Домовой «спецназ» горохом попадал на скользкие полы кухни.

Отчаянный повар бросил поварёшку и схватился за здоровенный мясницкий нож. Мне при одном его виде стало страшно. Происходящее предвещало побоище в духе «Техасской резни бензопилой».

В глазах кулинара застыло нехорошее выражение.

— Нье подходите! Зарьежу! — закричал он на ломанном русском.

Все разом попятились к выходу. Самоубийц не нашлось: лезть сейчас под руку этому чумовому итальянцу опасно: прирежет и глазом не моргнёт.

И тут я получил мысленный сигнал от Ивана. Хрупкий, с виду совершенно тщедушный канцелярист выдвинулся на два шага вперёд, принял подобие боевой стойки.

«Пожалуйста, не надо, — взмолился я, зная, что сейчас мои беззвучные слова достигают адресата. — Ты же видишь, что с ним. Он в таком состоянии… На куски покромсает!»

«Прости, друг! Я должен».

Я выругался про себя и продолжил:

«Тогда знай: если меня сейчас пырнут, и я сдохну — это из-за тебя!»

Раздвинул плечами горстку испуганных людей, подошёл к Ивану и стал рядом.

«Спасибо!»

«Рановато благодаришь».

В этот момент повар выронил нож из рук, опустился на четвереньки и заплакал, будто обиженный ребёнок.

Я облегчённо вздохнул. Кажется, «кумите» откладывается.

— Проклятая Россия! — ревел иностранец. — Здьесь никогда нет солнца, всегда хмуро и дождь. Льюди не улыбаются, не спрашивают, как живьёшь. Пьесни тоскливые, как ваша жизнь!

— Зато у нас женщины красивые, — ухмыльнулся я.

— Си! Русские женщины — единственное хорошее, что у вас есть, — легко согласился повар, вытирая слёзы.

В этот момент его схватили под микитки и поволокли к выходу.

— Куда вы его?

— На конюшню, пороть, — лаконично ответил Гаврила.

— А можно? Он ведь того… не русского подданства?

— Какая разница! Филейная часть у всех одинакова, — уверенно ответил дворецкий.

Наблюдать за экзекуцией собрались все обитатели дома, разом побросав дела. Не было лишь хозяина — тот отправился на службу.

Зато нам выпало счастье лицезреть его дражайшую половину Анастасию Гавриловну, урождённую Головкину.

Особа эта была мила собой, приятно сложена. Красоту свою осознавала и одевалась так, чтобы умело её подчеркнуть. Я не специалист в моде восемнадцатого столетия, но уверен, что наряд был продуман до мелочей и наверняка выписан из-за границы.

Единственное, что портило внешность Анастасии Гавриловны — неимоверно большое количество грима[14] на лице. Столько штукатурки на себе не каждый дом выдержит, а тут всего лишь женщина, причём довольно миниатюрная.

К чести барыни отмечу, что смотреть всю процедуру до конца она не стала, лишь чуток смягчила выписанное Гаврилой наказание, да велела после порки привязать повара до протрезвления, «дабы беды какой не натворил».

После этого грациозно развернулась и ушла.

Прочая публика пришла к выводу, что коли хлеба не будет, так можно насладиться зрелищем, и толпилась возле конюшни. Гаврила несколько раз рыкал: «А ну, разойдись! Что других делов нету?!», но народ пропускал его возгласы мимо ушей. Да и сам дворецкий понимал, что столь интересное событие в жизни дома происходит нечасто, и потому не шибко свирепствовал. Ругался, но больше для порядку.

Сначала раздетому по пояс повару влепили два десятка батогов, потом его привязали к дереву, и двое мужиков принялись бегать от колодца с вёдрами — Гаврила велел поливать наказанного холодной водой до полного отрезвления.

После каждой порции повар мотал головой и упрямо повторял:

— Я вас всьех зарьежу как куриц!

— Вот оно что! Тогда получи, голубчик, — говорил кто-нибудь из мужиков, и процедура повторялась по кругу. — Токмо не обижайся: для твоей же пользы!

Представление начало приедаться, и народ постепенно расползся по своим делам.

Гаврила то и дело выскакивавший из конюшни: «За всем нужен глаз да глаз!» наконец сумел уделить нам достаточно внимания.

Как и предполагал Ваня, никакого интереса я у дворецкого не вызвал. Раз пришёл со следователем из Тайной канцелярии, значит, так нужно.

— И часто у вас этот с ума сходит? — спросил я для затравки.

— Жанпьеро? Да почитай месяца не пройдёт, как он кунштюк эдакий выкинет.

— Что ж вы его такого терпите?

— Будь моя воля, я б не потерпел, — сквозь зубы проговорил Гаврила. — Баре яво жалеют. Привязались к нему. Блюда яво нахваливают. Гордятся, перед другими хвастают.

— Нешто и впрямь вкусно готовит? — с голодной тоской спросил Иван.

Я солидарно посмотрел в его сторону.

— Да тьфу! — сплюнул дворецкий. — Рази ж то еда! Русский человек от такой токмо ноги протянет. Это баре у нас с заграницы вернулись. Привыкли там, чтобы всё по-немецки было. А мы мучайся!

Глядя на его выпирающий живот, я не сумел удержаться от улыбки.

Она не укрылась от Гаврилы, но он истолковал её по-своему.

— Вижу, понимаете наши муки, барин! Бывали чай в заграницах тоже.

— Бывал, — зачем-то соврал я, хотя сроду не покидал границ страны. Даже в Турцию с Египтом не ездил.

— Оно и видно, — сочувственно протянул Гаврила.

— Утеря нашлась? — сразу взял быка за рога Иван.

— Алмазные вещи? — переспросил дворецкий. — Не нашлись, сударь.

— Тогда мы допрос учиним, как намедни обговаривали, — сказал копиист. — Выдели нам светлицу, да по одному людишек зови.

— Так чего рядить! Пойдёмте я вас снова в библиотеку барина отведу. Хорошо там, покойно. Никто мешать не будет. Спрашивайте, сколько душеньке угодно. А ежели пожелание какое будет, мне говорите. Хозяин велел всяческое усердие к вам выказывать.

— Вот и выказывай, — обнаглел я. — Для начала поесть что-нибудь сообрази. Мы ж злодея твоего заграничного обезвредили, так что с тебя должок.

— Чичас придумаем, — захлопотал Гаврила. — Всё прямо в библиотеку и принесут. Проводить вас?

— Не надо, — отмахнулся Иван. — Я помню дорогу. И да, о бумаге с чернилами позаботься. Будем протоколы вести.

— Всё будет, баре! — заверил Гаврила. — Изыщем.

Иван уверенно двинулся к дому. Я послушно пошагал за ним.

В барской библиотеке мне понравилось.

— Слушай, я б тут и жил, — сказал я, разваливаясь на удобной «укушетке».

Вот что значит, мебель под заказ!

— А ты с князюшкой поговори. Авось на постой пустит и денех не возьмёт, — ухмыльнулся Иван.

Дверь без всякого стука распахнулась. В комнату ввалилась дородная женщина с подносом, на котором были две кружки с ароматным напитком (что называется, дух с ног шибает) и горка явно сделанных на скорую руку «бутербродов».

— Что здесь? — я с подозрительным видом уставился на кружки.

Нальют какой-нибудь бормотухи, а ты потом три дня в туалете майся. Если выживешь, конечно.

— Квасок, сударь, — аж зажмурилась женщина. — Отведай. Вку-у-снай!

— Ну ладно. Ставь, — разрешил я и невольно сглотнул.

Выделенную Гаврилой провизию мы смели в два счёта. Крошек — и тех не осталось.

Я довольно потянулся:

— Оно, конечно, после сытного обеда, по закону Архимеда, полагается поспать. Но тебе ж работать нужно.

— Нужно, — печально вздохнул Елисеев.

— Плохо. А то б попросили дворецкого, чтобы он нас пару часов не беспокоил, — пошутил я. — С кого начнём допрос?

— Да кого Гаврила первым пришлёт, с того и начнём, — рационально рассудил предок.

— Логично. Давай ждать.

— Тогда я буду спрашивать, а ты опросный лист пиши.

— Слушай, я пишу, как курица лапой, да и не привык я по-вашему, — попытался отмазаться я.

— Вот и поучишься, — наставительно изрёк Елисеев.

Я пробурчал:

— Смотри! Сам напросился. Наше дело предупредить. Я тебе щаз клякс по всему протоколу наставлю.

— Ничё, справишься!

Дверь снова распахнулась. Нет, определённо персонал у Гаврилы абсолютно не вышколенный. Даже не знают, что перед тем как войти, стучать нужно! Неужели они себя так и перед барином с барыней ведут? А ну как застанут тех в неудобной или очень удобной позе?! Неужели нравы здесь настолько свободные, что даже отворачиваться не станут?

На пороге появился босоногий мальчишка лет десяти.

«Казачок… посыльный», — мысленно сообщил Иван.

Лицо у парнишки было какое-то странное. Очень испуганное и, судя по всему, испуг был вызван не нами.

— Судари, там эта… — заговорил он и тут же замолк, будто захлебнулся.

— Ага. «Эта» и «оп-па»! — кивнул я, вспомнив старый наркоманский анекдот про метро. — Всё понятно.

— Быстрее, судари, — снова заговорил казачок.

— Куда?! — возмутился Елисеев. — Что там у вас? Пожар?!

— Ни може ни! Не пожар. Там эта… горничную барышни в дровянике нашли! Мёртвую!

Глава 15

Дровяник у Трубецких был под стать ангару аэродрома. Дом большой, дров на истопку уходило много.

Возле сарая уже толпился народ. Женщины испуганно ойкали и крестились, некоторые плакали. Мужики растерянно переговаривались между собой.

Видя это столпотворение, Иван выругался:

— Что за казнь египетская! Все следы мне попортили!

Навстречу выбежал Гаврила. Вид у него был просто сумасшедший.

— Ой, страхи-то какие у нас творятся! Ох, горе нам, горе! За что такое наказание?!

— Что стряслось, Гаврила? — строго спросил Елисеев.

Дворецкий затараторил:

— Ирод какой-то, чтоб у него зенки повылазили, лихоманка скрутила! Вареньку нашу живота лишил! Совсем убил, лиходей! Вы уж сделайте милость, гляньте, что да как.

— Разберёмся, — коротко бросил канцелярист.

— Господи, как хорошо, что вы здесь!

— Чего хорошего? — насуплено спросил Иван.

— Злодея сыщете, — даже удивился Гаврила.

— Мы здесь по другому вопросу, — всё так же мрачно произнёс канцелярист. — Людей в полицию да Сыскной приказ отправили?

— Сей же час и отправлю!

— И лекаря сюда! Срочно!

Я отправил Ивану мысленный вопрос: «Ты действительно собираешься заниматься этим делом?»

Он неопределённо пожал плечами.

«Убийство и кража могут быть связаны между собой. Надо проверить».

— Гони всех прочь отсюда! — велел я Гавриле.

Тот послушно бросился выполнять, замахал руками и закудахтал, словно наседка. Закончив, снова подскочил к нам:

— Ещё распоряжения будут?

— Распорядись насчёт фонаря. Посветить надо будет.

Гаврила закричал на весь двор:

— Стёпка, а ну, дуй за фонарём! Тащи сюда для их благородиев. Ещё что?

— Хватит. Посторожи у входа.

— Как прикажете, господа.

— Барыня-то хоть знает?

— Знает. Токмо она покуда с силами собирается. Тяжко ей, сударь.

— Вот что, Гаврила. Ты до поры до времени никого сюда не впускай.

Дворецкий часто закивал.

Примчался взмыленный Стёпка с фонарём, и мы зашли в сарай. Гаврила остался снаружи.

Фонарь высветил тело девушки, распростёртое на земляном поле дровяника.

Стёпка ойкнул, мелко затрясся, чуть не выронив фонарь.

— Ты чего? — бросил на него суровый взгляд Иван.

— Покойников дюже боюсь. У меня при виде их зуб на зуб не попадает.

— А ты не бойся, не укусит.

Мы приступили к поверхностному осмотру.

Из одежды на девушке были сарафан и лёгкая накидка с капюшоном. На голове платок. Ну да, попробуй выйти на улицу простоволосой — позор на весь мир!

Горничную задушили. Само орудие убийства — серый поясок, скорее всего, мужской, удавкой обвивал её шею. Плохо, что криминалистика пока в зачаточном состоянии. Заикнусь о такой простой вещи, как отпечатки пальцев, не поймут. Тяжко приходится местным следакам.

Мне уже приходилось видеть трупы, и страха я не испытывал, но всё равно, ощущения были не из приятных. Жаль, когда погибают молодые и красивые люди, которым бы жить да жить. А девушка действительно была красивой. Но вот смерть приняла ужасную.

— Посвети сюда, — велел Иван.

Стёпка направил фонарь в нужную сторону.

— Левее, левее… ещё чуть-чуть… Болван, ты хоть знаешь, где право, где лево?

— Откуда, барин?

— Ладно, иди отсюда! Только фонарь мне отдай. Толку от тебя, как от козла молока!

Довольный Стёпка убежал. Я придвинулся к копиисту:

— Ты чего на парня так вызверился?

— Да ничего! Это я от того, что следы и впрямь затоптали, — вздохнул Иван.

— Ты хоть знаешь, что делать?

— Откель?! Думаешь, меня учили?

— Тогда, наверное, стоит дождаться полицейских. Они-то должны разбираться, — резонно предположил я.

— Не скажи, братец. Смотря кто попадётся. Большинство только кричать да драться горазды. Слушай, ты же эти самые… как их… дедективы читал.

— Детективы.

— Вот-вот. Может, помнишь, что надо делать?

— Кое-чего помню.

— Тогда что стоишь? Действуй. И я, на тебя глядучи, поучусь.

Мне всё стало ясно.

— За честь мундира переживаешь? Перед полицейскими опозориться боишься?

— А если и боюсь, то что? — с вызовом спросил он.

Я повёл плечами:

— Ничего. Ладно, авось сильно не налажаю.

Вспомнив всё, что дотоле читал и видел, присел на корточки и, испытывая смешанные чувства, поискал жилку на шее девушки.

Так, всё ясно.

— Мертва.

— Уверен?

— Да. Хотя можно ещё один способ опробовать. Зеркало у тебя есть?

— А зачем?

— Ко рту поднесу. Если запотеет, значит, дышит.

— Нет у меня зеркала.

— Тогда что-нибудь с полированной поверхностью.

— Какое?!

— Млин! Блестящее что-то.

— Пряжка от ремня есть. Сгодится?

— Покажи.

Пряжка и впрямь годилась в качестве импровизированного зеркальца. Я поднёс её к губам девушки и спустя короткое время констатировал ожидаемое:

— Не дышит она. Умерла.

— Убили, — поправил Иван и перекрестился. — Отмучилась, значит. Упокой Господь её Душу!

— Аминь!

Я кивнул, потом подержал руку девушки:

— Тёплая. Совсем недавно убили. Меньше часа, наверное.

Иван уважительно посмотрел на меня. Я смутился:

— Ты это брось! Я тебе не Знаменский и не Томин!

— А кто это?

— Сыщики. Только не всамделишные.

— Из дедективов?

— Из них самых. Дедективней некуда.

Я продолжил осмотр тела: развязал платок, откинул концы.

— Сюда посвети.

— Сейчас.

— Посмотри на левый висок.

— А что с ним? — склонился Иван.

— Видишь, это след от удара. Думаю, дело было так: её сначала оглушили, стукнув в висок, а потом задушили этим поясом.

— Кушаком.

— Хорошо, кушаком. И произошло это, очевидно, когда все занимались сбрендившим поваром. По времени совпадает. Кто-то удачно воспользовался моментом. Интересно, а зачем кому-то понадобилось её убивать? Счёты сводили?

Иван смущённо кашлянул. Я повернулся к нему.

— Гаврила сказывал, что с энтой Варей барин забавлялся.

— И что с того? Думаешь, он убил? — предположил я.

— Окстись! С какой стати ему сиё делать! Да и на службе он был.

— Это ещё надо проверить, — загорелся я.

— И думать забудь! По всему видно, что глупость.

— Почему глупость? Надо рассматривать любые версий. Может, твой Трубецкой всё равно, что тот Джек-потрошитель, только нашего розлива. Убийца-маньяк!

— Петюня, сдаётся мне, что тебя нужно к тому же дереву, что и итальянца, привязать, да водичкой охолонуть, — язвительно произнёс канцелярист.

— Я в порядке предположения, — обиделся я. — А алиби у всех в доме проверить придётся. Чужой бы сюда свободно не попал. Из своих кто-то орудовал. Даже не сомневайся.

— Что за «алиби»?

— Потом объясню. Термин такой юридический.

Иван задумался.

— Вдруг у неё хахаль был? Терпел-терпел, да не вытерпел.

— А что, согласен! Ревность — мотив серьёзный. Не одного человека на тот свет из-за неё спровадили. Потому принимается. Молодец, чернильная твоя душа!

Елисеев смущённо улыбнулся.

К цветастому пояску, обхватывающему сарафан девушки, крепился небольшой кармашек из ткани.

— Гаман называется, — пояснил канцелярист.

Я проверил его содержимое и нашёл несколько медных монет и клочок бумаги.

— Записка, — обрадовался Елисеев.

— Читай, — попросил я. — А то мне все эти ваши «яти» и «еры» как арабская грамота.

— «Жду завтра к вечору у меня. Весь истомился. Твой К.»

— Ясно. Шуры-муры-лямуры. Что за таинственный «К», который пишет амурные записки нашей горничной?

Елисеев помотал головой:

— Кто будет горничным записки писать? Да и насчёт грамотности сумлеваюсь.

— Сомневаешься? Вот сейчас и проверим.

Я вышел к подпиравшему вход в дровяник Гавриле.

— Скажи-ка, любезный, покойная горничная читать-писать умела?

— Полноте, сударь. На что дворовой девке сия наука? Баловство да и только.

— Понял, спасибо.

Я повернулся, собираясь вернуться к досмотру, но тут в голову пришла ещё одна мысль. Девушка, судя по одежде, куда-то ходила. Накидка на ней определённо не для домашней носки, а для выхода «в люди».

— Ещё вопрос, Гаврила.

— Слушаю, сударь.

— Покойница то ли куда-то ходила, то ли откуда-то пришла. Может, знаешь?

— Как не знать?! Конечно, знаю. Барыня её с самошнего утра в аптеку посылать изволила.

— Зачем?

Гаврила, должно быть, удивился моей тупости.

— Дык за лекарствами. Дохтур нашей матушке всякие отвары да мази прописал для здоровья телесного. Вот она и снарядила Вареньку, царствие ей небесное!

Вернувшись, я передал всё услышанное Ивану.

— Так я и думал, — протянул он. — Несравненная Анастасия Гавриловна наставляла рога своему супругу, а горничная в том ей помогала: записочки носила, о встречах договаривалась.

— Думаешь записка для княгини?

— А для кого ещё? Мне многое про неё сказывали.

— Тебе виднее, — не стал спорить я. — Только записочку положи обратно, чтобы полицейским было б потом чем заниматься.

— Давай мы её спрячем и никому показывать не будем, — предложил Иван.

Я усмехнулся:

— Никак пожалел? Кого интересно: Трубецкого или его супругу?

— Анастасию Гавриловну.

Елисеев потупился и стал ковырять носком башмака землю. Мне стало ясно без слов.

— Нечего её жалеть, Иван. Не заслужила она такого обхождения. Знала, на что идёт. А если умная, так сама отопрется.

— Злой ты.

— Я — не злой, я — практичный. С твоего разрешения пойду с Гаврилой ещё побеседую. А ты тут побудь, полицейских встретишь.

Выйдя к Гавриле, я сходу попёр на таран. Взял его под локоток и отвёл в сторонку, чтобы нас не подслушали любопытные товарищи, которые нам вовсе не товарищи. А страждущие до последних новостей нет-нет, да появлялись. То девка какая неторопливо пройдёт в подозрительной близости, то знакомый уже мальчуган-казачок затеет рядышком игру.

Я таинственно понизил голос:

— Вот что я хочу узнать от тебя, приятель мой ситный: скажи, есть ли среди твоих тот, кто глаз на Варю мог положить и кому б барские заигрывания с ней не понравились?

Дворецкий нахмурился.

— Понимаю, к чему клонишь, сударь. Камердинер барина Антон давно к Варюшке дышал неровно.

— Антон, говоришь. Пойдём-ка, посмотрим на твоего камердинера. Заодно потолкуем немного.

Раздался приглушённый женский крик, послышалось чьё-то падение. Я мгновенно определил источник шума: что-то происходило в дровянике. Мы кинулись к нему и наткнулись на совершенно потерянного Ивана, который огорошил нас странной просьбой:

— Воды.

— Что?! Какой воды?

— Барыня внутрь зашла на Варю посмотреть. Увидела труп, дурно себя почувствовала, даже упала. Воды принести просила.

Что-то мне эта сценка при всей её реалистичности напоминала, но я пока не мог вспомнить, что именно. В тот самый миг. Когда в голове прокручивались возможные варианты, из дровяника, покачиваясь, вышла виновница последнего переполоха.

Княгиня выглядела бледной, едва не падала.

— Вам худо? — взволнованно крикнул дворецкий.

— Со мной всё хорошо. Благодарю вас, сударь, — обратилась она к Ивану. — Я справилась. Воды мне не надо.

Сказав это, она попыталась пройти вперёд, но пошатнулась.

— Охти ж мне! — воскликнул Гаврила и подхватил барыню. — Пойдёмте, Анастасия Гавриловна, я вас до опочивальни доведу, да девок кликну. Потом дохтура позову. Пусть для успокоения чего-нибудь даст.

От нашей помощи он отказался:

— Не надо. Сам справлюсь.

Прежде чем уйти в сопровождении дворецкого, княгиня повернулась к нам и заплетающимся языком попросила:

— Найдите душегуба, господа сысчики.

— Найдём, Анастасия Гавриловна. Всенепременно найдём, — заверил Иван.

Княгиня кивнула, и на какую-то долю секунды в глазах её появилось странное выражение, облегчённое и немного насмешливое, хотя никаких поводов для веселья я не видел.

— Ну-ка, зайдём, — я практически затолкнул Ивана в дровяник и снова склонился над убитой.

Сунул руку в этот, как там его… гаман и обнаружил, что ничего, кроме медной мелочи в нём нет.

— Вань, признавайся: записку на место вернул?

— Я сделал всё, как ты просил.

— Понятно. — Я нервно усмехнулся. — Провела тебя Анастасия Гавриловна, а ты её ещё пожалел.

— Загадками говоришь.

— Да какие загадки! Записки нет.

— То есть как — нет?! — захлопал глазами Иван.

— Да вот так! Нет и всё. Скажи спасибо, Анастасии Гавриловне. Разыграла комедию, будто в обморок грохнулась. Ты за водой метнулся, а она не постеснялась карманы у трупа обшарить, компромат убрала. Вот и верь ей после такого.

— Ну и стерва же она, — мрачно произнёс Елисеев. — А ты как догадался?

— В книжке одной читал. Про сыщика Шерлока Холмса. История была… ну точь в точь как наша. Таким же макаром одна барышня полицейского провела. В обморок при нём хлопнулась. Пока тот суетился, взяла, что ей было нужно и вуаля. Такие дела, братец.

— Женщины, — подавлено произнёс Иван, а я мысленно с ним согласился.

Глава 16

Двое склонились перед экраном ноутбука, пристально разглядывая несколько десятков снимков, сделанных при помощи камеры с высоким разрешением. На всех фигурировал один и тот же человек — молодой парень, лет восемнадцати, чуть выше среднего роста, худощавый, в очках, с пышной, слегка рыжеватой шевелюрой.

— Это и есть племянник нашего Елисеева?

— Совершенно верно, профессор. Сын его сестры — Евгений Южин.

— Бог ты мой, он же совсем пацан!

— Внешность обманчива. Этому «пацану» двадцать четыре. Окончил университет и отслужил в армии. Да, кстати, если хотите, могу и видео с ним запустить. Мы тут его немного поснимали в самой разной обстановке.

— Спасибо, не нужно. Если не секрет, по какой специальности он учился?

— Какие у нас перед вами могут быть секреты, Арсений Петрович?!

Профессор Орлов кашлянул. Его собеседник — куратор проекта со стороны «конторы» — понимающе улыбнулся.

— Учитель истории. Подумывает об аспирантуре. Опубликовал несколько работ по краеведению, по мнению специалистов, довольно серьёзные.

— Каким образом планируете привлечь его к нашей работе?

— Я же сказал — он историк. Да за такую возможность любой учёный душу продаст. Но нам его душа без надобности. Мы платим конкретные деньги за конкретный труд. Только, уважаемый профессор, поясните: чего вы привязались к этим Елисеевым? Неужели других подходящих кандидатур нет?

— Вы знаете, что у нас крайне мало «окон» в прошлом. Собственно, поэтому интерес к нашему проекту со стороны вашего ведомства весьма слаб.

Собеседник кивнул, но всё же заметил:

— Тем не менее, мы держим руку на пульсе и даже финансируем ваши исследования.

— Хоть на этом спасибо.

— Всегда пожалуйста. Если считаете, что финансирование осуществляется не на должном уровне, подготовьте обоснование. Я постараюсь довести его до сведения тех, кто принимает решения. Но помните: бросать деньги на ветер никто не будет. Прошли те времена.

— Понимаю. Сложно обосновать свою полезность, если двадцатый век закрыт полностью, в девятнадцатом всего два «окна», каждое протяжённостью в сутки.

— Если я не ошибаюсь, то чем глубже в прошлое, тем таких «окон» становится больше.

— Вы не ошибаетесь, но мы по-прежнему сжаты тисками ограничений, физическая природа которых до конца так и не выяснена. И вот, наконец, мы и приходим к роли Елисеева в наших исследованиях.

«Эфэсбэшник» подобрался, стал походить на сжатую пружину:

— И в чём же она заключается?

— До начала экспериментов с Елисеевым мы считали, что в восемнадцатом столетии открыты всего четыре суточных промежутка. И вдруг выясняется, это не так: Елисеев раздвигает пределы, словно ему наплевать на все законы природы. Никакие ограничения на него не действуют.

— Он уникален?

— Пока что никто и близко не подошёл к его результатам.

— А племянник зачем понадобился?

— С его помощью я попытаюсь подтвердить или опровергнуть мою гипотезу. Рассчитываю, что способности к хрононаблюдению у Елисеевых передаются по наследству. Жаль, что детей у него не было.

— Почему не сестра? Она значительно ближе, чем племянник. Единоутробный родственник.

— Хотя бы потому, что женщины в среднем демонстрируют неважные показатели. Не знаю, с чем это связано. Вероятно, у женщин более тонкая душевная организация. Мужчины в этом плане проще и прямолинейнее.

— Одним словом — козлы, — засмеялся собеседник.

— Не без этого.

— Хорошо, мы завербуем для вас Южина.

— Только не надо на него давить! Прошу вас…

— Мы и не собираемся. Всё будет в цивилизованных рамках, к общей, надеюсь, выгоде. Бюджет позволяет провернуть небольшие денежные авантюры. С аспирантурой поможем. Не сомневайтесь, никто молодого человека не обидит. Сам попросится!

— Благодарю вас.

— Пока не за что, Арсений Петрович. Мы верим в вас и ждём результата.

Собеседник выключил ноутбук, сложил его и стал укладывать в сумку.

В этом момент, Орлов, будто очнувшись, спросил:

— Простите, один вопрос.

— Да, я слушаю, — внимательно посмотрел на него «эфэсбэшник».

— Насчёт Елисеева… Что-то удалось выяснить?

— Ни-че-го! — раздельно, по слогам сказал тот. — Мистика какая-то! Исчез. Бесследно пропал из охраняемого учреждения. Наши спецы землю носом роют, но… ни-че-го! Знаете, как в детективах — загадка закрытой комнаты: был человек и вдруг весь вышел. Как и куда — непонятно. А до разгадки никто не додумался. Но дайте срок, Арсений Петрович, — найдём.

— Хотелось бы в это верить. — Профессор снял с носа запотевшие очки и с отрешённым видом протёр их платочком.

— А вы верьте! Могу сказать точно: пределы страны он не покидал и в руки «заклятых друзей» не попадал. Собственно, там до него никому нет дела.

— Даже так? И многие «заклятые друзья» занимаются теми же проблемами, что и наш институт?

— Немногие. Есть две лаборатории: одна в США, другая в Великобритании. Далеко они не продвинулись, столкнувшись с проблемами, аналогичными вашим.

— Ясно. Если я правильно понимаю, работать в этой области они начали года так с девяносто второго. Аккурат с того момента, как я по просьбе ваших товарищей передал все материалы по проекту.

— Всё так, уважаемый профессор за одним маленьким исключением — те «товарищи» давно уже нам не товарищи. Они предатели. Пусть некоторые и были высокопоставленными людьми, определяющими политику нашего государства, но время все расставило по местам. Такого больше не повторится. А ещё мы в курсе, что всех карт вы тогда не раскрыли и, несмотря на приказ сверху, выдали неполную информацию, за что вам искренняя благодарность.

— Простите за пафос, но правители приходят и уходят, а Россия остаётся.

— Приятно знать, что мы думаем схожим образом.

— Женщины, — подавлено произнёс Иван.

Он не мог поверить, что несколько мгновений назад его провели будто несмышлёного мальчишку, но сродственник из далёкого будущего весомо доказал, что это так.

Елисеев гнал прочь дурные мысли. Не хватало ещё загрызть себя за отсутствие того, что приходит только с опытом. Убедить себя не получалось.

Он посмотрел на тело, распластавшееся на земле. Жаль девку. А того, кто сие сотворил, требуется найти и наказать. Но по первой — найти.

— Говоришь, камердинер барский за ней ухаживал? — обратился Елисеев к тому, кого привыкал называть Петром, дабы самому впросак не попасть, да и сродственника не подвести.

— Точно. И зовут его Антон, — подтвердил «Петюня».

— Пойдём, на него посмотрим.

— А тело как же?

И вроде бы всем было ясно: не сбежит больше никуда мёртвая девушка, отбегалась, несчастная, но оставлять без присмотра труп не хотелось. Но и оставаться тут большого желания оба не испытывали.

— Монетку что ль кинем? — предложил «Пётр».

Огромная фигура заслонила весь проём.

— Т-э-кс, господа, и что тут происходит?

— Смертоубийство, — коротко ответил канцелярист, опознав в фигуре полицейского.

Был тот из бывших солдат. Выправка, вколоченная кулаками и палками капралов, с годами не уходит.

Увидев мёртвое тело, снял треуголку, перекрестился.

— Спаси и сохрани, Господи!

— Долго же тебя носило! — зло сказал копиист.

— Виноват, — равнодушно сказал тот и зачем-то добавил:

— Обстоятельства!

«Знаю я эти ваши обстоятельства», — мрачно подумал Иван.

От полицейского несло хлебным вином и селедкой. Толстые обветренные губы жирно лоснились. Глаза покраснели от пьянства. Но вид имел грозный и представительный.

— Не сочтите за нахальство, но всё ж поведайте, кто такие будете и по какому праву тут находитесь? — осведомился полицейский, для важности похлопав по ножнам с огромной, больше похожей на меч, шпагой.

— Чиновники из Тайной, ея величества, канцелярии, — ответил за обоих Иван и, не дожидаясь следующего вопроса, показал должные бумаги. — Грамоте хоть учён?

— Есть малость.

Документы «Петюни» полициянт досматривать не стал. Вернув бумаги канцеляристу, козырнул:

— Благодарствую. Прошу покорнейше извинить. Служба-с.

— Извиняю, братец.

Через минуту прибыл и доктор — пожилой немец, который сразу раскрыл свой лекарский чемоданчик, извлекая на свет божий разный непонятный инструмент.

Подойдя к мёртвому телу, покачал головой:

— Печально! Совсем молоденькая барышня…

Успев за короткое время обследовать труп, распрямился и сказал:

— Боюсь, в моём вмешательстве уже нет никакого смысла. Девица мертва. Смерть наступила по причине удушения около часа тому назад. Если больше, то ненамного.

«Не ошибся потомок» — почему-то удивился канцелярист, вслух велев:

— Прошу написать о сиём прискорбном событии меморию.

— Всенепременно, — кивнул доктор. — Но сначала нанесу аудиенцию хозяйке этой обители. Прислуга передала, что барыне стало дурно. Мёртвые подождут, а живым ждать некогда.

— Ступайте, — разрешил канцелярист.

— Да, — замер, перед тем как уйти лекарь. — Не знаю, будет ли вам интересно…

— Любая мелочь может пригодиться. Говорите.

— Вероятно, девица носила в себе плод.

— И как вы сие определили?

— По косвенным признакам. Да и чрево округлилось. Токмо под сарафаном плохо видно. Конечно, для окончательного вердикта нужно произвести вскрытие, но есть ли в сём необходимость?

— Нет.

— Надобно отразить факт, что девица понесла, в докладе?

— Обязательно отразите.

Доктор кивнул и ушёл.

Полицейский, не знавший чем заняться, вопросительно посмотрел на чиновника из Тайной канцелярии. Тот правильно истолковал его взгляд.

— Потомись тут, братец, подожди сыщика из Сыскного приказа. Как звать-то?

— Прокопием кличут.

— Хорошее имя.

Полицейский зарделся.

— Скажете тоже…

— Скажем-скажем. Ты бди, Прокопий! Никуда не отлучайся.

— Слушаюсь! Будьте покойны — с места не сдвинусь, — отрапортовал полицейский.

Оба Елисеевых отправились в барский дом — искать камердинера.

Им оказался высокий, худой будто глиста парень с круглым, на удивление чистым лицом, одетый в кафтан, явно с хозяйского плеча. Чулки на нём с золотыми нитями, пряжки сияли, на голове парик, штаны из чистого шёлка обтягивали тощие ляжки.

— Ты и есть Антон, барский камердинер?

— Точно так, господа хорошие, — лениво ответил парень, а сам глазками по сторонам зырк-зырк.

Знать, нечисто на душе у него, решил про себя копиист. Честный человек и смотрит открыто — ему бояться нечего.

— Ведомо ли тебе, что сотворилось с горничной Варей?

— Весь дом знает. И для меня сие не новость. Не стало больше Вареньки, упокой Господь её душу. Нашёл бы убивца да своими руками бы затряхнул. Всю пыль бы выбил!

Он помахал перед собой большими кулаками.

— Любил, значит, Вареньку, — осторожно поддакнул канцелярист.

— Дык кто ж её голубу не любил?! Весь дом души в ней не чаял.

— А барин как? Привечал?

— Барин… — Камердинер на миг запнулся, но быстро совладал с собой. — И барин привечал. Расторопная она была, ладная…

— А уж в постельке барской совсем, видать, хороша была, — встрял внезапно «Петюня».

«Ты чего?» — удивился в мыслях канцелярист.

«Так надо. Я этого кренделя провоцирую. Не мешай!»

Лицо у опешившего Антона стало наливаться красным. А «Петюня» продолжал:

— Прав я? Да? Небось, совсем девке проходу не давал. То за зад щипнёт, то в постельку завалит, когда супружницы дома нету. Барахтаются там, смеются, хохочут. А тебе каково — ты ж при самом барине приставлен. Халат ему приносишь, трубку табаком набиваешь, тапочки в зубах таскаешь. Ну, он при этом зазнобу твою лохматит, любо-дорого посмотреть. Верно говорю?

Руки у камердинера снова сжались в кулаки.

— Да ладно тебе, братан! Заделал барин любушке твоей дитя, осчастливил так сказать. Радости привалил — ей в подоле, а тебе полные штаны.

Будь камердинер быком, давно бы из ноздрей паром попыхивал да копытами землю рыл. А «Петюня» продолжал изгаляться:

— Женился бы ты на ней, и была бы тебе радость. А что — ночью можно спать спокойно, дитёнка делать не надо — за тебя уже расстарались. Потом бы и с другим помогли. Малышни полную хату б настрогали.

— Ты… — зашипел, словно змея Антон-камердинер, — ты!

— Я?! Причём тут я? Это любушка твоя с барином всё. Я тут ни при чем. Ты от несчастия такого пил, а они над тобой изгалялись. Небось, когда в постельке барахтались, за дверью стоял — подслушивал охи и ахи? Классно твой барин гребёт, а?

— Да я! — вскинулся Антон.

— Кушак покажи, — вдруг строго спросил «Петюня».

— Кушак? Какой кушак? — удивился сбитый с толку камердинер.

— Да твой собственный.

— Чичас, — двинулся было куда-то Антон.

— Не томи, милай!

— Чичас-чичас!

Внезапно он развернулся и нанёс кулаком страшный удар по лицу «Петюни», потом сбил с ног канцеляриста и пулей бросился на выход.

— Стой, дурак! Ты куда?! — завопил вслед копиист.

Он сумел подняться и бросился вдогонку, крича:

— Держи его! Хватай!

Но перепуганная прислуга даже не пыталась встать на пути у разъярённого камердинера. Тот мчался, сломя голову, снося, словно тараном, любое препятствие.

Вихрем вылетел на проезжую дорогу и, нелепо взмахнув руками, оказался под копытами лошадей, везших карету со знакомым гербом.

Трубецкие… Им закон не писан, вспомнил Иван слова отца.

Крики, стоны, плач… Бледный как призрак кучер, отчаянно ругающийся князь, спешившиеся гайдуки…

С раздавленной грудной клеткой, с многочисленными переломами, весь в крови камердинер отошёл на свет иной почти сразу, так ничего и не сказав.

Прибывший из Сыскного приказа сыщик счёл, что на сём дело о смерти горничной раскрыто и убивец понёс Божье наказание.

— Рад, что вы, судари, справились тут и без меня, — довольно изрёк сыщик. — Отрадно видеть, что в Тайной канцелярии даже столь молодые люди проявляют похвальное усердие и смекалку.

Иван молча кивал, изредка трогая скулу.

— Ты как? — спросил его я.

— Если в общем, то в порядке. Если в частности — зуб шатается.

Он потрогал его языком и через секунду облегчённо изрёк:

— Кажись, теперь не шатается.

Глава 17

— Бах!

Дворцовая комнатушка вмиг окуталась порохом.

Императрица, будто заправский охотник, не целясь, подстрелила пролетавшего мимо гуся. Тот закувыркался и упал в траву. На поиски весело кинулась целая толпа прислуги.

Отставила ружьё, взяла вторую фузею.

— Ай, матушка! Ну и ловка ты! — непритворно восхитился Ушаков, стоя поблизости.

Вонючий дым ел глаза, но великий инквизитор лишь усмехался. Ему, старому солдату, вспоминались прежние деньки и баталии. Много было повоёвано: и знатно, и позорно. Война без поражений — не война.

Императрица разрядила и вторую фузею. Палила просто так, в воздух. Выстрелив, недовольно промолвила:

— Я-то, может, и ловка, токмо ты, пёс сторожевой государственный, совсем дряхлым стал. Не пора ль замену тебе сыскать? В абшид да на покой…

Ушакова чуть удар на месте не разбил.

— Отчего гневаться изволишь, матушка? Нешто вина есть за мной какая? А ежли и провинился, так от усердия чрезмерного.

Дородная, высокая императрица развернулась, с высоты гренадерского росту взглянула на генерал-аншефа.

— Боком мне усердие твоё выходит!

— Оно на врага государственного направлено. Честному человеку меня бояться нечего.

— Вельможи стонут. Нет, говорят, продыху от тебя. Заместо того чтобы супостатов рыскать, им разор да расстройство учиняешь.

Задумался Ушаков, не понимая, к чему государыня клонит. Была, конечно, вина на нём всякая, но как спроведать, что гложет царицу, а узнав — отвертеться?

Решил идти по-военному, напрямик. В лоб и спросил:

— Что за расстройство такое, матушка? Я тебе обо всех делах своих ежедневно доклад делаю, эстракты пишу. Ничего не утаиваю. Коли виновен кто, так и сказываю. Верных людей не забижаю.

— Не забижаешь? Ну-ну. Пошто обыск у князей Малышевских учинил, чем они провинились? Да мало того, что дом вверх дом поставил, так ещё и имущество дорогое изъял, будто тать какой!

Ушаков облегчённо повёл плечами.

— Прости, государыня, неведомо мне ничего о сиём обыске. Нигде в делах моих князь Малышевский да родня его не проходит. Коли б была на то нужда, я б тебе сразу о том рассказал.

— Вот как?! А ты почитай тогда сию жалобу да поведай, не твои ль молодцы здесь отличились.

Юркий секретарь подскочил, вынул свернутую трубочкой бумагу.

«Донос? Интересно, чем же я Малышевского зацепил? Нет у меня к нему вопросов… Пока нет».

— Дозволь, матушка.

Не дожидаясь ответа, Ушаков взял из рук секретаря бумагу, вчитался в текст:

«Всемилостивейшая государыня императрица. Всенижайше прошу не по моим достоинствам, но по единой своей природной милости, которую неисчислимо своим верным рабам матерински оказывать изволите: успокойте вернейшего раба вашего дух, который и умирать будет спокойно, несумненно уповая, что ваше императорское величество своим проницательством правосудно покажете, есть ли в чём моя вина за то, что в доме моём служивыми людьми Тайной канцелярии был учинён всяческий разор под предлогами мне неведомыми, а я до последнего издыхания моего пребуду вашему императорскому величеству всевернейший и радетельнейший раб…»

К жалобной грамотке прилагался обширный перечень утраченного имущества.

Великий инквизитор покачал головой:

— Нет, государыня. К сему мои люди касательства не имеют.

— Не имеют, говоришь? Пусть так оно и есть. Отложу обиду Малышевских в сторону. Поведай тогда, свет Андрей Иванович, с кой стати фельдмаршала Миниха разобидеть велел?

— Миниха?! — поражённо воскликнул Ушаков.

— Яво самого, Бурхарда Христофоровича. Карету его ухари твои остановили под предлогом обыска учинения. Ну да Миних у нас орёл еройский. В драку кинулся. — Императрица усмехнулась, явно одобряя подвиги фельдмаршала. — Двоих кулаками положил, да потом насели на него скопом, связали, весь скарб ценный отобрали, велели радоваться, что в крепость не повезут. Дескать, приличествующих улик не нашли. Чем Бурхард Христофорович провинился? Какая нужда тебе в том разоре была? Сумлеваться я стала в полезности учреждения твоего. Много воли взял, Андрей Иванович!

Генерал-аншеф низко склонился:

— Ежли считаешь, что моя в том вина — секи сей же час голову. Токмо я правду говорю — не по моему ведомству Малышевские с Минихом проходят. Не давал я на их счёт никаких указательств. Другой кто-то пошаливает да мной прикрывается. Дай срок — отыщу самозванцев!

Елисееву было грустно. Вторая увиденная им за сегодняшний день смерть, к которой вдобавок оказался причастен его потомок, сильно переменило его настроение. Оставаться в доме Трубецких он больше не мог. Наскоро уладив с сыщиком все дела письменные, засобирался в Тайную канцелярию для доклада Ушакову.

«Пётр» дотоле ни во что не вмешивавшийся, отвёл в сторонку, спросил тихо:

— Слушай, пока маза сама в руки прёт, переговори с полицаем: пусть паспорт мне выпишет. А то привяжется без тебя кто-нибудь и загремлю я в Сибирь или в солнечный Магадан.

— Магадан?

— Это, братишка, такое далёкое место. И лучше б тебе не знать, где это.

Копиист кивнул. Мысль потомок высказал здравую. Подошёл к сыщику, перекинулся несколькими словами, объяснил, что да как приключилось со сродственником, в конце молвил главное:

— Сделай милость, помоги хорошему человеку.

Сыщик удивился:

— Вот те раз. А я думал, что он с тобой, по вашей канцелярской части.

— Может, и возьмёт его к себе Андрей Иванович. Особливо после сегодняшнего.

Сыскной чиновник согласился:

— Должон взять. Толковый у тебя, Иван, братец. А то может к нам его пристроишь? В приказе завсегда людишек недохват. Лишним не станет.

— Ежли в канцелярии не сладится, так мы чрез тебя место поищем. Но пока хотелось бы вместе служить. Не чужие, чай.

— Вам решать, неволить не стану. Не волнуйся, Елисеев, о бумагах я похлопочу. Паспорт к завтрему выправим. После полудни в приказ приходите. Спросите Чиркова Бориса, это я.

— Спасибо, сударь!

— Полноте! Вы меня от большой обузы спасли. Убивца отыскали и разоблачили. Как вас не отблагодарить, да такой малостью?! Чирков добро помнит!

Покидая дом Трубецких, сыщик забрал с собой полицейского. Тело погибшей горничной и её убийцы увезли на телеге в церковь: отпевать да хоронить.

Елисеев поведал о договорённостях потомку, тот обрадовался:

— Не зря, получается, с тобой сходил.

— Что есть, то есть. Лихо ты злодея под монастырь подвёл.

«Пётр» задумчиво почесал затылок:

— Знаешь, Вань, чем больше я на эту тему размышляю, тем всё больше сомневаюсь. Не складывается у меня.

— Что не складывается?

— Знал бы, так сказал. Вроде все улики одна к другой: и повод был — ревность к барину, и улику оставил — кушак. Даже понять могу, почему он его прошляпил, с собой не захватил. Не профессиональный же убийца, чтобы хладнокровно следы заметать. Сначала грохнул, потом запаниковал. Девяносто девять человек из ста так проколются. Ещё и при допросе сбежать попытался, хотя никто его ни в чём не обвинял. Как ни крути — цельная мозаика. А вот всё равно: сомнения в печёнку вгрызлись и жрут меня, сволочи. Упустили мы с тобой что-то. Но вот что?

Копиист пожал плечами. Дескать, ты спросил, тебе и ответ держать. На мой-то взгляд, всё как надобно сложилось.

Потомок продолжил:

— Дорого б я за то заплатил, чтобы узнать. Вдобавок, как подумаю, что из-за меня мужик тот под лошадь попал, так совсем в узел связывает.

— Совесть, братец, это хорошо. Без совести быть — в паскудстве пребывать. Но напраслину на себя не возводи. Камердинер убился не по твоей вине. На дорогу глядеть было надобно. А уж стрекача давать от служителя государева совсем невместно.

— Вань, у тебя на квартире водка есть?

— Брось, Петя. Не в прок сие лекарство.

Елисеев отвёл потомка на квартиру, а сам снова отправился в крепость.

К Ушакову его допустили быстро, лишь Хрипунов задержал перед аудиенцией.

— Ты, Вань, смотри, будь осторожнее.

— С чего бы?

— Не в духе начальство наше.

— Случилось чего?

— От матушки-императрицы выволочку сёдни получил. Прискакал из дворца злющий, всем хвоста накрутил, да ругался матерно.

— За что — ведомо?

— Кто-то за спинами нашими злодействует. От имени Тайной канцелярии преступления творит.

— Дела-а-а, — протянул канцелярист.

Андрей Иванович был мрачнее тучи. Не глядя на Елисеева, спросил:

— Сыскал утрату?

— Никак нет. Сего дня возможности не представилось.

— И как сие приказываешь понимать? — удивлённо вскинулся Ушаков.

От него исходили столь явные эманации злости, что Елисеев, опасаясь вспышки гнева, быстро-быстро заговорил.

Генерал-аншеф слушал внимательно, вопросами не перебивал. Иногда кивал, иногда хмурился. Лишь потом, когда Иван закончил, спросил:

— Выдал, значит, себя душегубец.

— Чирков из Сыскного приказа к такому разумению пришёл, — осторожно произнёс Елисеев.

— Молодцы вы с братом. Нос сыскарям утёрли, — обрадовался Ушаков. — Хучь одно приятное известие за весь день.

— Дозвольте вам Петра на очи представить, — попросил Елисеев. — Таланты в брате моём имеются, что пользу Отечеству могут принесть.

В голове мелькнуло весёлое от потомка, который наблюдал за происходящим на расстоянии глазами канцеляриста:

«Ага, а ещё я вышивать умею… крестиком! Только я ведь ещё никакого желания горбатиться на твою контору не изъявлял».

«Жить-то как собираешься? В солдаты загребут, не спросят».

«Ну да. Времена у вас тёмные».

«Это у вас тёмные. А у нас каждому дворянину служить вместно. Всё, не мешай, братец. С мыслей сбиваешь».

«Умолкаю».

— Вот ты каков, Иван, сын Егорьев! Без году неделя, как на службе, а уже брательника свово пропихнуть желаешь. Не много ль на себя берёшь?

— Не себя ради стараюсь. О пользе пекусь учреждения, к коему приставлен. Если бы не Пётр, повозились бы мы с убивцем. Глядишь, до виски[15] б дошло, а там любой себя очернить может. Есть в нём сыскные таланты, жаль будет, ежли впустую пропадут.

— Подумаю, — неопределённо сказал Ушаков. — За то, что к розыску без моего дозволения братца своего привлёк, накладываю на тебя штраф в три рубля. Деньга иной раз посильнее плети бьёт. Сие тебе урок на першпективу. Но коли из энтого польза изошла, даю согласие ещё испытать твоего Петра. Теперь от того, отыщите ли вы пропажу князя Трубецкого, не токмо твоё будущее зависит.

«Спасибо, предок! Удружил мне конкретно!»

«Ничего, потомок! Благодарить опосля станешь».

«Ага… После того как мы с тобой по полной программе опарафинимся. В смысле, когда позор на весь мир будет. Я ведь тебе никаких гарантий, что цацки сумею найти, не давал».

«Ты же сам говорил: „шерше ля фам“. А уцепиться есть за что».

«Думаешь, она?»

Женский облик нарисовался перед глазами копииста словно живой.

«Не думаю. Уверен!»

Глава 18

Предок вернулся со службы поздно. Пришёл не один — с хозяином квартиры. Тут уж хочешь не хочешь, но надо соответствовать моменту и вести себя сообразно традициям, а они даже в восемнадцатом веке немногим отличались от мне привычных. Потому, как принято — за знакомство раздавили бутылочку под нехитрую закуску. Собственно, пили только мы с Василием, Иван решительно отказался и потихоньку цедил холодный, безумно приятный на вкус квас. Я, попробовав, пришёл к выводу, что такого в моём времени не делают: то ли рецепт потеряли, то ли гораздо проще разводить водой всякие химические концентраты. Даже бочковый, якобы «живой», который мне всегда нравился, этот квас напоминал слабо.

Чего уж… многое мы приобрели, но многое и потеряли.

За столом всё было тихо и мирно, без всяких безобразий. Захмелев, Вася откровенно признался, что меня уважает. Я с ним полностью согласился, сказав, что тоже себя уважаю и предложил выпить за другого достойного человека — Василия Турицына. Отказа, как водится, не последовало.

Алкогольным парам домовладелец сопротивлялся недолго. Всё же сказалась бессонная ночь. Скоро он начал зевать, потом клевать носом, закончилась «вечеринка» тем, что мы с Ваней утащили бесчувственное тело Турицына на койку и продолжили посиделки вдвоём.

Первым делом предок попросил у меня прощения:

— Ты, братец, извини. Я, когда протекцию тебе перед Ушаковым выказывал, токмо о хорошем пёкся.

Я плеснул себе в стакан ещё водочки и ответил:

— Полно убиваться. Правильно ты поступил. Немного необдуманно, но правильно. Я сидеть на чужой шее не привычен. Мужик…

Иван вскинулся. Ну да, назвать дворянина мужиком — перебор. Я спешно поправился:

— …то бишь мужчина, должен обеспечивать себя сам. А поработать не только на свой карман, но и на благо Отечества, для меня в радость.

Предок просиял.

— Отрадно слышать, что заботит тебя не токмо корысть, но и благое зачинание.

— Вот за это и выпьем!

Мы чокнулись: я — водочкой, Иван — квасом.

Первым проснулся Турицын. Он долго шумел и ругался. С утра у него был жуткий сушняк, усугубившийся головной болью. Из-за устроенного трамтарарама проснулись и мы.

Всё же не испоганенная экология — великая вещь! В родном городе да после такой попойки у меня бы башка раскалывалась, а тут — хоть бы хны. С Турицыным-то всё понятно, перебрал прилично, потому и маялся. Я же больше нормы не пил.

Снова скудный завтрак, потом Василий потопал на службу, а мы остались дома, прикидывая план дальнейших действий.

— В любом случае, сначала надо заглянуть к Чиркову за паспортом, — твёрдо сказал я.

Копиист согласился.

— Думаю, раз обещал, то не обманет. Не лживой породы человек.

— Э, стоп! Тут, братец, не всё просто. Ты на его счёт сильно не обольщайся. Он — сыщик, значит, должен врать, не краснея. Служба такая. Но нас опрокидывать ему резонов нет. Скорее всего, поможет. К тому же у тебя такая крыша! Сам Ушаков за спиною, а это — фигура!

— Ты меня за дурачка-то не держи! Я всё понимаю, — покраснел от обиды предок.

— Не злись, — попросил я и сразу пояснил:

— Опыта у тебя, Ваня, не хватает. Не спорю, парень ты умный, смышлёный, но ещё зелёный.

— Сам-то какой?

— Да такой же, — фыркнул я.

— Так чего меня поучаешь?! — изумился он.

— Для порядка, — сказал я, и мы засмеялись.

Потом Иван перевёл разговор на другую тему:

— Как думаешь, мог камердинер алмазные вещи украсть?

— Сомневаюсь. Многовато грехов на него списать хотим, — покачал головой я. — Так не бывает.

— Подожди. Вот, к примеру, мы думаем, что по ревности он Варю убил, а коли та случаем узнала, что Антон татьбой занимался?

— А он её типа как свидетельницу устранил? — развил мысль я.

— Да. Или она с него что-то требовала за молчание.

— Понятно. У нас это называется шантаж.

Иван кивнул, запоминая новое слово. Потом ввернёт где-нибудь при удобном случае.

Я задумался.

— Нет, не то. Вспомни его реакцию на мои слова… Ну, как он вёл себя во время нашего разговора. Из меня психолог, конечно, как из дерьма пуля, но даже мне понятно — любил он девку. И если грохнул, так только из-за ревности. Остальное не вписывается.

— Выходит, убийца и вор — разные люди? — расстроился Иван, и я его понимал: казалось, вот оно, раскрытие преступления. Знай расставляй «галочки» да заполняй наградные листы.

Сам с трудом от соблазна бы удержался. Но…

— Выходит, что разные, — подтвердил я. — И в таком свете твои вчерашние предположения по «шерше ля фамам» показались мне резонными. Присмотрим за мадам Трубецкой. Ох, чует моё сердце — та ещё шалава. И ждать от неё можно что хочешь. С её-то репутацией!

— Заарестовать её и точка, — сказал Иван и сам испугался.

Я покачал головой.

— С чего бы? Доказательств у нас нет, под пытками человек хоть что на себя возьмёт, включая убийство библейского Авеля. Ещё не забывай, что муженёк её — важная птица. Почему он эту чувырлу возле себя терпит — другой вопрос, но раз терпит, значит, так нужно. С княгиней придётся по-другому работать. Тонко и деликатно. За шкварник возьмём, когда уж совсем припрёт и никакого другого способа не найдётся. Но, повторюсь, арест только в самом крайнем случае. Мне, братишка, ещё пожить хочется.

— Тогда что предлагаешь?

— Последим за ней. Узнаем, кто такой этот загадочный «К» из записки. Может, через него удастся к княгине подступиться. Уж с ним-то мы церемониться не станем. Поддерживаешь меня?

— Да, — кивнул Иван.

— И ещё: надо раздобыть транспорт. Любой неприметный экипаж.

— В канцелярии возьму.

— Вот и озаботься этим вопросом. Возьмём экипаж, на нём к Чиркову махнём за документами, а потом неподалёку от дома Трубецких попасёмся. Княгиня наверняка на свиданку дёрнет, мы за ней. Если повезёт, мистера «К» срисуем. Ну а дальше будем работать по обстоятельствам.

— Кучера брать?

— Тебе решать. Я вашими «мерседесами» управлять не умею. Хочешь сам побыть кучером — на здоровье!

Мы отправились в крепость, улаживать транспортные проблемы. Иван оказался прав: выбить лошадей и неказистый экипаж удалось без напряжения умственных и физических сил. От придатка в виде кучера мы отказались. Предок не считал для себя зазорным денёк-другой посидеть на козлах.

Будучи в канцелярии, заодно познакомился и с Хрипуновым. Я-то, спасибо дням, проведённым в сознании предка, знал его заочно, но вот Фёдор понятия не имел, что за гусь такой внезапно нарисовался на его горизонте. Отнёсся он ко мне настороженно. Я мысленно пообещал наладить с ним отношения в ближайшей перспективе. Чем-то Хрипунов был мне симпатичен. Определённая харизма у него имелась, да и к предку относился хорошо, советами помогал. Полезный человек во всех отношениях. Коли придётся мне доживать в этом времени, будет на кого положиться, кроме Ивана.

Через Хрипунова «братишка» узнал последние новости и передал их мне.

— Лихие ребята, — присвистнул я. — Мало того что шишек потрошат, так ещё и Тайной канцелярией прикрываются. Наглости у этих ребят не отнять.

— Ты зубы скалишь, а у нас по сией причине переполох, — обиделся Иван.

— Что, плохи дела?

— Меня-то пока мало касается, а остальные носятся, как угорелые. Велено шайку сию в бумагах звать «скоморохами». На поиски силы немалые отряжаются. Из кампанентов капитан гвардейский прибыл с большой командой.

— Толку от твоего капитана! Ну, проведёт облаву-другую, малины прошерстит, всякую шушеру выловит, а эти ваши «скоморохи» явно же не полные придурки: залягут на дно, да лучших времён дождутся.

Копиист разозлился:

— Коли умный такой, так не хули других, а предложи, как споймать «скоморохов».

— Прыткий ты, Ваня! Драгоценности Трубецкого найди, убийцу горничной разоблачи… Теперь ещё и «скоморохов» вычисли. Не, я, конечно, не лаптем щи хлебаю, но не многовато ль на одного выходит?

— С какой стати на одного? А меня забыл, что ли?

— Тебя забудешь, — добродушно сказал я.

Мир был восстановлен.

Тем временем, порешался и транспортный вопрос.

Казённая карета была двухместной, старой и неказистой. Должно быть, служила Родине ещё во времена царя Алексея Михайловича Тишайшего: Стеньку Разина возила на допросы. Но для наших целей годилась вполне. На ходу не разваливается и ладно.

— Как договаривались: я вовнутрь этого «Фердинанда», ты на козлы, — распределил обязанности я.

Елисеев по такому случаю даже принарядился в мужицкую одежду и выглядел… ну так, как должен выглядеть кучер небогатого барина.

Сгоняли в Сыскной приказ, разыскали Чиркова. Сыщик и впрямь не подвёл, и скоро в руках у меня был не «серпастый» и «молоткастый», но всё равно паспорт, со всеми полагающимися подписями.

— А жизнь-то налаживается, — весело сказал я, разглядывая документ.

Так, шаг за шагом, проходила моя легализация в этом времени.

Чирков выглядел совершенно довольным. Похоже, начальство отметило за вчерашнее экспресс-расследование. Его не смутил маскировочный облик канцеляриста, видимо, и сам по долгу службы переоблачался во что-то эдакое. Пожелал удачи и даже вышел на крыльцо проводить.

Заодно выяснилось ещё одно приятное известие. Ивану удалось выбить в канцелярии небольшую сумму на «нужды следствия», и мы позволили себе отобедать в ближайшей австерии.

Харч там был простой, но обильный.

Впервые за время пребывания в прошлом откушал по-человечески. Не считать же за нормальную еду «бутерброды» в доме Трубецких. Чай не американцы какие, чтобы на одних «биг-маках» сидеть. Да и родственник уплетал за милую душу. Его тоже разносолами не баловали.

Потом двинулись в дорогу. Встали так, чтобы и внимания к себе лишнего не привлекать, и видеть ворота, из которых должен был выехать экипаж княгини.

Время от времени Иван изображал из себя местный аналог водителя, ожидающего эвакуатор. Сходил с козел на землю, ползал под каретой, что-то щупал, постукивал, разве что по колёсам не пинал.

Мне же сидение на одном месте быстро начало приедаться. Ладно бы в карете имелись мягкие диваны, какие я видел в экипажах разных вельмож! Нет, всё было весьма по-спартански, как в старой пригородной электричке (помните такие, с деревянными брусчатыми скамьями?), и довольно скоро моя несчастная пятая точка приняла совершенно плоский вид. Я понял, что ещё чуть-чуть, и ноги отнимутся, а ведь у меня давний остеохондроз, и от попадания в прошлое физическое состояние моё отнюдь не улучшилось. Разве что мысли предка научился читать, но ничего другого, входящего в обязательный набор супермена, — у меня не имелось. Несправедливо, конечно…

Пару раз я всё же покидал пост наблюдения: бегал в кустики, разминал конечности. И весьма не завидовал работе штатных сотрудников наружки! Это ж какие мозоли на заднице иметь нужно: писатели с программистами обзавидуются!

Долгое ожидание было в итоге вознаграждено. Ворота распахнулись, выпуская экипаж княгини.

— Тронули, — тихо сказал Иван, и наш «Фердинанд» запрыгал за нарядной каретой.

Мадам Трубецкая обустроила свой выезд без помпезности: в отличие от супруга её не сопровождали лакеи и гайдуки, всё было намного скромнее. Уверен, всему виной причина поездки. Собираясь на бл… то есть на любовное «рандеву», вменяемый человек не потащит с собой большое количество потенциальных свидетелей. А Анастасия Гавриловна дурочкой не выглядела, значит, обставляла всё с максимальной конспирацией. Это раньше её супруг не мог прекратить случку с тем же Ванькой Долгоруким, ведь тот был в фаворе у императора и вообще входил в крупную организованную преступную группу — семейный клан Долгоруких. Зато теперь Трубецкой одно из первых лиц в государстве и при желании может показать, где раки зимуют. Так что страховалась блудливая княгиня, соблюдала меры конспирации.

Но упавший «хвост» ни она, ни её немой кучер (выяснили мы эту любопытную деталь ещё вчера) не засекли. Верно, не подозревали, что кому-то в голову придёт устраивать сие непотребство.

Пока ехали, Иван со своего места устроил для меня прямую трансляцию происходящих впереди событий. Разнообразием они не отличались.

Тряслась карета по разбитым мостовым, и всех делов-то. Такое зрелище наскучило мне уже через пять минут. Но других развлечений пока не имелось.

— Внимание! — мысленно предупредил Иван.

Экипаж Трубецкой остановился. Дверца распахнулась, и, откуда-то из черноты, в карету заскочил совершенно неприметный человек, с головы до ног закутанный в тёмный плащ.

— Явление Христа народу, — сказал я. — Думаю, это и есть загадочный мистер «К».

Глава 19

Время перевалило за второй час пополудни. Все проездные пути к школе были оккупированы машинами родителей, встречавших своих чад. Водитель чёрного солидного «ниссана» изрядно помыкался, прежде чем нашёл место для стоянки неподалёку от мусорной площадки. Проржавевшие, некогда покрытые коричневой краской, контейнеры распространяли по округе настоящие миазмы. Люди, проходя мимо, задерживали дыхание и закрывали носы.

А ведь рядом детская площадка: качели, песочницы, горка.

«Взять бы директора управляющей компании, да носом натыкать, как кутёнка», — зло подумал водитель чёрной иномарки.

Он вышел из машины, поставил свой «вагон» на сигнализацию и стремительной походкой зашагал к школьному крыльцу. Преодолел три тугих двери (как детвора с ними управляется?), миновал безучастную бабульку-сторожа, вязавшую носки в стеклянном «аквариуме».

В вестибюле было не протолкнуться: только что закончилась первая смена. Десятки ребятишек переодевались и переобувались, заняв все проходы. Гомон стоял такой, что, наверное, по всему микрорайону слышно.

Водитель иномарки подошёл к автомату, торговавшему полиэтиленовыми бахилами, отыскал в кармане пятачок, вложил в монетоприёмник и с треском крутанул ручку. Из автомата выпал пластиковый желудь контейнера.

Надев на сверкающие лакированные туфли синие бахилы, мужчина уверенно направился по коридору, прошёл мимо школьной столовой, откуда вытекал тоненький ручеёк ребятишек с ароматными и пышными булочками в руках, толкнул белую прозрачную дверь и поднялся по лестнице на второй этаж.

Тут было не в пример тише. Лишь несколько учеников из второй смены старательно передували в тетрадки домашнее задание. Мужчина не удержался от улыбки, вспомнив себя в том счастливом возрасте, когда самой большой проблемой казалась потенциальная «пара» по черчению (ну плохо у него было с пространственным воображением, что поделаешь).

Навстречу шли две женщины средних лет, одетые строго, как и полагается учителям: блузки, жакеты, тёмные юбки ниже колен. Каждая прижимала к груди широкие, похожие на амбарные книги, классные журналы. Учительницы что-то обсуждали, но при виде хорошо одетого подтянутого мужчины, от которого за версту веяло лоском, одновременно бросили в его сторону заинтересованные взгляды.

Увы, путь того лежал к дверям, на которых висела коричневая табличка «кабинет истории». Учительницы печально вздохнули и двинулись дальше.

В кабинете истории не было никого, кроме молодого человека в пиджачной паре, сосредоточено проверявшего пухлую пачку тетрадей.

Он был так увлечён, что не сразу заметил вошедшего. Лишь когда тот кашлянул, учитель оторвался от тетрадей и недоумённо спросил:

— Простите, вы ко мне?

— Если вы — Евгений Александрович Южин, то к вам.

— Не ошиблись, это я. С кем имею честь?

Вместо ответа гость показал удостоверение.

Брови Южина удивлённо взметнулись:

— Даже так!

— Именно, — довольно ухмыльнулся гость.

— Надо же… Никогда бы не подумал, что смогу хоть как-то заинтересовать ваше ведомство.

— Надеюсь, не думаете в таком духе: вот, приехала на «воронке» «кровавая гебня», сейчас заарестует, начнёт пытать и ставить к стенке?

— А что, должен так думать?

Гость усмехнулся.

— Вы удивитесь, но таких граждан хватает. «Воронок», в котором я приехал и впрямь чёрный… вон, возле мусорки стоит, но массовые расстрелы и аресты не в моей нынешней компетенции. Я, собственно, по другому вопросу.

— Простите, а по какому именно: нашли моего дядю? — с надеждой спросил Южин. — Полиция, я так понимаю, расписалась в своём бессилии. Может, иные компетентные органы не подкачали?

— К сожалению, подкачали, — вздохнул гость. — В некоторой степени мой визит связан с вашим дядей, но отчасти. Хочу предложить вам работу.

— Да я вроде трудоустроен, — улыбнулся Южин.

— Я в курсе. Скажу больше, заранее навёл справки и знаю, что вы на хорошем счету у начальства. Вас любят, вами дорожат. Вы прекрасный учитель. Будь у меня сын-школьник, я бы хотел, чтобы он у вас учился.

— Спасибо, я польщён, — озадаченно проговорил Южин. — Не скрою, приятно слышать добрые слова в свои адрес. Смущает другое: вряд ли ваша контора заинтересовалась моими педагогическими достижениями.

— Вы правы. Нам больше интересен другой ваш профиль. Вы — подающий надежды историк. В этом качестве мы бы хотели вас использовать.

— Оказать консультацию? Да без проблем. Хотя навскидку могу назвать человек десять специалистов, которым я и в подмётки не гожусь. Даже номера телефонов дам.

— Не в консультациях дело. Хотим привлечь вас к очень серьёзному проекту, в котором трудился и ваш дядя. Не хочу пугать, но у нас есть подозрение, что его загадочное исчезновение связано с ним.

— Я не из пугливых, но спасибо за предупреждение, — спокойно сказал Южин. — Даже больше: сейчас вы меня заинтересовали. Если это поможет поискам дяди, я соглашусь.

Эфэсбэшник засмеялся:

— Не ожидал, что будет столь легко. Я ведь главные козыри под самый конец берёг.

— О каких козырях речь?

— Высокая зарплата, государственный сертификат на жильё — у вас ведь до сих пор своей квартиры нет, с аспирантурой поспособствуем. Как?

— Шикарно, — кивнул Южин. — Есть один момент.

— Какой, Евгений Александрович?

— Меньше всего на свете я люблю подводить людей. А если уйду сейчас, то подведу и директора, и ребят. Я ведь единственный историк в школе. Некрасиво получится.

— Не беспокойтесь. Проработаем и этот вопрос. Найдём замену. Может, не такую хорошую, но найдём. Нельзя рушить учебный процесс, согласен полностью.

— Спасибо, — поблагодарил Южин. — И что теперь: писать заявление сразу, оформляться?

— Да собственно, мы уже всё подготовили. Осталось только поставить подписи. Даже заявление об увольнении по собственному желанию есть.

И «эфэсбэшник» положил перед учителем пухлую папку с документами.

Снова колесим за каретой княгини, в которой теперь два пассажира. Чем они занимаются, ясно без слов. Я даже немного позавидовал таинственному незнакомцу: Трубецкая весьма миловидная особа, есть что посмотреть и что потрогать. Уверен, «К» неплохо проводит время. За княгиню не скажу: загадок у женщин всегда с избытком, и путаться с мужиками они могут по самым разным соображениям: по любви, к примеру, или от жалости. Диапазон широкий, логическому объяснению не подлежит.

Карета Трубецкой мерно покачивается… интересно, это то, о чем я думаю, или дорога такая? Склоняюсь к первому: нас вот трясёт иначе, амплитуда другая, частота пореже.

Нарезав круг почти по всему Питеру (невелика покамест будущая культурная столица), возвращаемся туда, где впервые появился незнакомец. Кучер выполняет заранее заданную программу.

«К» лихо, на ходу десантируется. Уважительно провожаю его взглядом. У меня после любовных эскапад резвости было бы поменьше. Этот явно силы и на второй заход оставил. Почему все не потратил? Ну… на жену, к примеру, оставил.

Мысленно прошу Ивана остановиться. Тот натягивает поводья.

«Ты чего?»

«Прослежу за ним. Карету он сразу почует».

«Согласен. Где встретимся?»

«Жди пока здесь. Если понадобишься, дам знать и сообщу координаты».

«Не боишься один?»

«Боюсь, а что делать?»

Выпрыгиваю из кареты, по закону подлости приземляюсь в грязь. Обувь вроде не жалко, не своя всё же, прокатная, мне её Турицын подогнал, зато ноги родные, в личном пользовании. Туфли мокнут со скоростью промокашек. Это не мешает мне двигаться за маячащей впереди фигурой «К». Дополнительным ориентиром служит зажжённый фонарь. Ну да, есть такое распоряжение по ночам без фонарей не шляться. Только наши законы не всегда исполняются строго. Я вон вообще с пустыми руками.

У того уверенная походка человека, который ничего не боится. Шагает как военный на параде, чуток придерживая шпагу, висящую на боку. Вот её-то я сразу и не приметил.

Стараюсь вести наблюдение как можно тише, не сверля затылок «клиента» взглядом — почувствует, начнёт оборачиваться, а мне тогда что делать: истукана изображать или в грязь лицом падать?

Людей на улицах мало. Час поздний. И погода из тех, когда хороший хозяин вообще никого из дома не выгонит, даже самую распоследнюю шавку.

Держу строгую дистанцию, чтобы и его на повороте не потерять, и себя не выдать. Но один свой минус обнаруживаю сразу: дыхалка никудышная, пыхчу, словно паровоз! И это в моём, прямо скажем, не самом преклонном возрасте! Что дальше будет?

Ориентируюсь я в городе плохо. Дома как братья близнецы. К тому же ночь, сейчас все кошки серы, и не только они.

Но мой «мотылёк» летит, не сбиваясь с курса. Знать, шлёпает проторенной дорожкой, бывал тут не раз и не два. Дойду с ним до конечного пункта маршрута, запомню приметы, а с утречка что-нибудь придумаем. Скорее всего, нагрянем с Ваней, поиграем в плохого и очень плохого полицейского. Мне любая роль по душе.

Непонятные звуки спереди заставляют насторожиться. Вжимаюсь в каменную кладку ближайшего дома, вслушиваюсь в темноту. Не было печали…

Слышу чьи-то приглушённые голоса, добродушный смех. У нашего «К» появляется компания. Сколько точно — не могу разобрать. Но компания дружески настроенная, это не комитет по внезапной встрече из подворотни и экспроприации праведно нажитого.

Уже легче. Были бы разбойники, я бы даже не знал, как себя вести: кидаться на помощь или прикидываться ветошью.

Из обрывков разговора понимаю: встреча отнюдь не случайна, это заранее забитая «стрелка». Перетерев непонятные мне проблемы, компания никуда не расходится. Наоборот, в полном составе куда-то движется. Плетусь за ними. Это не входило в мои планы, но обстоятельства изменились, чего уж там.

Метров через пятьсот становится ясно: толпа направляется к одиноко стоящему зданию, лишённому особых примет. Ага, кажись, приплыли! Повертев головой, всё же нахожу кое-какие ориентиры.

В этот момент от основной массы отделяется фигура, бросается в мою сторону. Так! Засекли.

Любой расклад после поимки вряд ли пойдёт мне на пользу. Разворачиваюсь и даю стрекача.

Через пару кварталов, останавливаюсь, чтобы перевести дух. Вынуждено признаю: физическая форма у меня так себе. Я и раньше спортсменом был никудышным, а потом и вовсе себя запустил. Сдох быстро. Приходите, люди добрые, берите голыми руками. Пальцем ткнёте — свалюсь.

Обидно аж до слёз, но боржоми пить поздно. И винить, кроме себя, некого.

Одно радует: погони за спиной не слышно. Потеряли в потёмках или попугали и сочли достаточным: преследовать не стали.

Замечательно, ничего не имею против. Главное я выполнил. Впустую слежка не прошла. Завтра приведу к этому дому Ивана. Наверное, в помощь кого-то возьму. Наш «К» не один, у него есть дружки да приятели. Как они будут реагировать на нашу самодеятельность, разве что Господу известно! Небольшая драчка не исключается. Махать шпажонкой я не умею, но из пистолета, если дадут, пальну. Ещё могу чуток побоксировать, до первого нокаута.

Мысленно договариваюсь с Иваном о встрече. Обещаю послужить «джипиэс-навигатором». Он понятия не имеет, что это такое, но вопросов не задаёт. Понукает лошадь и несётся навстречу, как карета МЧС.

Смышлёный у меня предок! Не то что нынешнее племя.

Глава 20

Подхватив рискового «потомка», карета понеслась по ночному Петербургу. Раздухарившийся копиист вошёл в такой раж, что чуть было лошадей не загнал. Лишь подъезжая к фатере, дал им чуток послабления.

Остановив карету, спрыгнул с козел, распахнул дверцу и уселся на жёсткое сиденье рядом с «братцем».

— Сказывай.

— Дай передохну чуток.

— Ты внутри ехал, не устал.

— Ага, а перед этим кросс сдавал по пересечённой местности. Сейчас, отдышусь, приду в себя и всё расскажу. Наберись терпения.

Копиист вяло махнул рукой, но наконец дождался ответа.

— Сказываю. Место засёк. Завтра наведаемся, — поведал прибывший из будущего потомок.

— Солдатскую команду с собой брать?

Потомок подумав, отрицательно помотал головой:

— Не стоит. Нам этому гражданину-хорошему предъявлять нечего. Сначала побеседуем приватно, а там, как получится.

— Вдвоём пойдём?

«Петюня» удивился:

— Почему вдвоём? Группа поддержки нужна, но только не солдаты. Никакого официоза. Визит будет исключительно в частном порядке. Так сказать, исключительно с дружественными намерениями.

— Сие как?

— Элементарно: бить по морде будем, но не сразу. С небольшой паузой для оттяга.

— Почему по морде? Батогов всыпать можно, — всерьёз предложил копиист.

Потомок весело откликнулся:

— А что — идея. Можно и батогами. Ладно, пошутил я.

— Да я понял, — улыбнулся копиист.

— Молодец, сечёшь фишку. Возьмём тех, на кого положиться можно. Турицына кликнем, Хрипунова… Авось не откажут.

— Так ведь служба у них…

— А мы после службы. В нерабочее время. Если добьёмся результата, проставимся в кабаке. Ребята оценят.

— Быть по-твоему, — кивнул копиист. — Завтра с самого утра заедем в крепость, поговорим. Всё равно карету возвращать: имущество-то казённое. Ещё доклад Ушакову делать нужно.

— Само собой, — согласился «Пётр». — Езжай, но только без меня. Не тянет что-то в вашу богадельню. Я к вам потом присоединюсь.

— Лучше мы за тобой заедем, — предложил копиист.

На том и порешили. Чтобы не оставлять карету без надлежащего присмотра, в ней и остались на всю ночь. Спали сторожко, прислушиваясь: не идёт ли кто со злым умыслом.

Поутру совсем разбитые заглянули в фатеру. Поправившаяся стряпуха на радостях приготовила знатный завтрак и от души потчевала всех, включая нового постояльца. Тот говорил мало, лишь ел, улыбался да нахваливал, но о себе ни слова.

От Василия стряпухе было известно немногое: сей муж приходится двоюродным братом Елисееву, на днях прибыл в стольный город, да подвернулся лихим людям. Те разули его да раздели, но живота лишать не стали. Теперь он ищет подходящей ваканции, хочет поступить на службу.

Постоялец Пелагее нравился: пусть кафтан на нём с чужого плеча, сразу видно, что учён не по годам. Не одёжа человека красит. А ещё женское сердце чуяло какую-то загадку, связанную с этим добродушным улыбчивым мужчиной.

Потом Турицын и Елисеев отправились на службу, новый постоялец походил-позевал, да лёг почивать. Бессонной ночь, видать, выдалась, порешала про себя Пелагея. Притомился, касатик.

Стараясь не шуметь, она тишком-бочком вышла из дома и отправилась к себе.

За время пути канцеляристы успели договориться на вечер. Турицын согласился помочь в расследовании. Хрипунов тоже не заставил себя долго уговаривать. Посчитав, что двух верных людей хватит, копиист не стал больше никого звать.

Ушакова сегодня не было. Сказывали, что он занедужил и отлёживается дома. Ничего опасного, но лекарь потребовал от больного несколько дней провести в постели.

Копиист представил, как вокруг великого инквизитора хлопочет его дочь, Екатерина Андреевна, и мечтательно зажмурился. О сиём счастье можно токмо мечтать, особливо в молодые годы.

Дорого бы он отдал хучь за капельку её внимания и добрую улыбку.

Карету с лошадьми удалось оставить ещё на сутки.

Наступил жданный час. Елисеев сел на козлы, его друзья разместились в карете, и экипаж отправился к фатере Турицына. Наскоро поснедав и забрав нового постояльца, канцеляристы двинулись на поиски дома загадочного полюбовника княгини Трубецкой.

Ехали молча. Всё что нужно, обсудили ещё за столом. Лёд недоверия Хрипунова не растаял, но уже начал трещать: Пётр Елисеев внушал всё большую и большую симпатию. Муж зрелый, умный. Говорит порой чудно, но ежли вслушаться, то промеж не всегда понятных слов проскальзывает удивительный смысл.

Сквозь вечерний туман изредка проступал острый срез полумесяца. Карета ехала вдоль мазанок, покосившихся деревянных домишек, давным-давно заброшенных дворцов (не всем хватило средствов да возможностей осилить постройку до конца), мимо крытых дёрном землянок строительных рабочих — кажинный год многие помещики отпускали на вольные заработки крестьян, в столице становившихся мастеровыми. С тех невеликих денег потом жили да выплачивали подати.

«Пётр» Елисеев дорогу помнил твёрдо, и совсем скоро экипаж достиг невысокого заборчика, за которым стоял яблоневый сад и угадывались очертания добротной мазанки.

Перехватив проходившую по улице молодку, выведали от неё, что дом принадлежит немецкому купцу Бернарду Кампфу. Правда тот здесь не живёт, отбыл за товаром, а дом сдаёт в найм. Кому именно молодка не знала. Добавила лишь, что жильцы попались весёлые, любят устраивать пир горой, после которого дым коромыслом. Соседей запугали, те жильцов опасались пуще огня, почитали за людишек лихих и недобрых.

Молодку отпустили. Та, покуда шла, всё оглядывалась. Интересно ей было и тревожно. Неспроста о жильцах выспрашивали. Что-то будет!

Любопытствующие особы действовали нахрапом. Церемониев да политесов не разводили. Перескочили заборчик и всей гурьбой устремились в дом.

Тут побывал кто-то чужой. Не стали б свои открывать двери нараспашку. Сразу расхотелось вовнутрь входить.

Первое мёртвое тело обнаружили за порогом. Мужчине, по виду из слуг, перерезали глотку. Турицын сразу вытащил пистолет из-за пояса. Если от входа смертоубийство началось, кто знает, что дальше будет.

По закоченевшему телу было видно: не един час упокоено. Однако все одобрительно глядели на Василия. Случись что, огненный бой и внимание привлечёт, и от супротивника поможет оборониться.

Ещё двоих отдавших господу душу сыскали в следующей светлице. Те тоже не походили на людей благородного происхождения. И снова следы от ножей.

— Как на скотобойне, — не выдержал сродственник копииста.

Его откровенно мутило.

Хрипунову, хоть и самому опытному, тоже приходилось несладко. Не очень тянуло смотреть на подсыхавшие лужи крови, пропитанные липким и красным одежды, на удивлённые предсмертные лики. Вроде всего этого хватает и в пыточной, но привыкнуть никак не возможно.

— Господи, господи! — закрестился Турицын. — Страхота-то такая!

— Что за мясник тут побывал? — отвёл взгляд копиист.

Отыскали мертвеца: в спальне, прямо на разобранной постели: в расплывшемся кровяном пятне лежало тело в холстяной ночной рубахе и шапочке. Явно не простолюдин. Нашлась одежда его, шпага.

Покопавшись в вещах, Хрипунов нашёл его паспорт. По всему выходило, что мертвец не кто иной, как польский шляхтич Кульковский.

— Он? — тихо спросил копиист у своего «братца».

Тот всмотрелся, пожал плечами:

— Лица не разглядел, извини. Хотя буква совпадает: «К» — Кульковский. А может, «коханный». По-ихнему, по-польски, «любимый». Кто знает, как наши «голубки» шифровались…

— Трубецкая знает, — сказал копиист.

— Хочешь на опознание притащить? Ага, так она тебе и призналась, что это её любовник.

— Но как же… — удивился Елисеев-предок. — Увидит мёртвое тело, сердце дрогнет…

— Во-первых, тётка жизнью тёртая, ничего у неё не дрогнет. Помнишь, как труп горничной ошмонала? Не каждый мужик на такое решится. Будь уверен, отопрется и глазом не моргнёт. А тебе потом её муж секир-башка сделает. Нет, это для нас птица чересчур высокого полёта. Во-вторых, даже если она каким-то чудом расколется, что это даёт? Крутить хвостом — одно, убивать — другое. Или думаешь, что массовое потрошение — дело рук Анастасии Гавриловны?

— Окстись, братец.

— Вот и я о том же. Тётку за жабры не берём. Дороже выйдет.

Копиист согласился.

Пока разговаривали, Хрипунов на мгновение исчез. Потом вернулся, схватил Елисеева за рукав и потащил за собой.

Последнего, пятого мертвеца сыскали чудом. Тот, будучи изранен, умудрился отползти и спрятаться под кроватью. Там и умер. Когда кровать отодвинули, увидели, что перед тем как отдать богу душу, он успел собственной кровью начертать на дощатом полу два слова, оба на латинице: «skarb», «waza».

— «Скарб», «ваза», — задумчиво прочитал Елисеев из будущего. — Что это значит?

— Чичас разберёмся, — заверил Хрипунов. — Раз перед смертью писано, то с каким-то смыслом. Либо на убийц хотел навести, либо душу облегчить.

— Это как раз понятно, — отмахнулся «Пётр». — Меня интересует, что тут написано, если перевести. Я польского не знаю.

— И я не разумею, — вздохнул Хрипунов.

— Да что тут думать?! — воскликнул оживившийся копиист. — Хучь по ляшски написано, да всё ясно: скарб в вазе. Стало быть, в какой-то вазе у них пожитки припрятаны. Поищем и найдём.

— Надеюсь, не в ночной вазе, — вздохнул «Петюня». — Какие там сокровища бывают, всем известно.

Копиист был прав. После короткого обыска нашли горшок с засохшими цветами. Цветы вытряхнули, вместе с ними выпала луковица карманных часов с цепочкой.

Повертев их в руках, канцеляристы обнаружили гравированную надпись на крышке, если верить которой…

— Фельдмаршала Миниха часы! — поражённо вскрикнул Хрипунов. — Я опись украденных вещей читал, всё сходится. Его часики, его!

— Что ж получается: мы «скоморохов» нашли?! — удивлённо воскликнул копиист.

— Выходит, нашли, — подтвердил Хрипунов. — Знать, лях душу хотел перед смертью облегчить, не ошибся я. Ну, нехай ему на том свете за сей добрый поступок послабление выйдет. Авось сковородку лизать дадут похолодней. Докладать надо Андрею Иванычу! Немедля!

— Погоди. Успеешь, — назидательно произнёс «Пётр» Елисеев. — Сначала надо всё обыскать и проверить. Нельзя начальство вводить в заблуждение, а то отыграется.

— Верно братец твердит, — согласился его родственник. — Быстро токмо кошки родятся.

Однако обыск больше ничего не дал. Ивана Елисеева, как самого младшего по возрасту и по должности, усадили писать подробный «репорт». Откуда-то раздобыли чернила и тонко очиненное перо. Нашли бумагу в большом количестве, что навело копиистов на мысль о регулярной переписке убитого шляхтича. Было бы интересно с ней ознакомиться, да вот незадача — не хранил ничего пан Кульковский.

Уже совсем смеркалось, когда в доме появились полицейские с вездесущим Чирковым во главе. Тот, увидев знакомые физиономии Елисеевых, удивляться не стал. Снял копию с документов, подготовленных канцеляристами, и умчался по своим надобностям.

По умолчанию стали считать, что мертвецы входят в шайку «скоморохов». И пусть улик кот наплакал, но канцеляристы решили, что и этого хватит. Невыясненным лишь остался вопрос с тем, кто учинил кровавую расправу.

— Могли друг с дружкой не поделить, — предположил Хрипунов и сразу выдвинул ещё один резон:

— Иль кому-то из шибаев[16] наших дорожку перебежали, те им и припомнили.

Глава 21

Я упирался руками и ногами, но вся компашка канцеляристов потащила меня с собой «на очи» к Ушакову. Уговаривали дружно, приводя вполне логичные причины.

— Ты себя проявил? — спрашивал Хрипунов.

— Ну, проявил, — кивал я.

— Вот. Коли проявил, надобно о сём упомянуть. Андрей Иваныч тогда сразу к тебе интерес и проявит. Зачнёт спрашивать, где ты. А мы что ответим?

— Придумаете что-нибудь.

— Думай — не думай, ежли Ушакову понадобишься, он тебя отовсюду достанет.

— Так это если понадоблюсь…

— Понадобишься, — уверенно качнул подбородком Хрипунов. — Верь мне, я энту механику знаю.

— Ладно, уговорили! — махнул рукой я. — Механики… Иду с вами. Только вам меня и вытаскивать, если Ушаков осерчает.

— Не осерчает. Не должон осерчать, — заверил Хрипунов, не сказать, что уверенно.

— Андрей Иваныч своих сам не обижает и другим в обиду не даёт! — встрял Турицын.

— Это своих, а я сбоку припёка. Меня можно.

Хрипунов хлопнул меня по плечу, да так, что чуть ключицу мне не сломал.

— Всё, Пётр. С энтого секундного момента почитай себя за нашего. Любой из нас за тебя Андрею Иванычу слово молвит.

— Спасибо за доверие, братцы! — растроганно произнёс я.

Хоть и старался удержать себя в руках, но глаза предательски увлажнились. Не было у меня в том мире настоящих друзей, только знакомые, с которыми в разведку не пойдёшь, это точно. А здесь…

Хрипунов уловил мой взгляд, правильно истолковал его и с улыбкой сказал:

— Полно тебе, Пётр! Мы таперича друг за дружку горой стоять должны.

Как после таких уговоров отказаться? В итоге попёрлись гурьбой.

Великий инквизитор принял ласково. Пока Хрипунов, негласно выдвинутый в докладчики, вещал, Андрей Иванович внимательно слушал и только кивал, не перебивая вопросами. Потом затребовал «репорт». Перечитал его раза три, сначала по диагонали, потом вдумчиво. Кое-что переписал в свою книжицу, не иначе, заранее готовился к встрече с Анной Иоанновной. Убрав «блокнот», вскочил и принялся мерить комнату большими шагами, круто поворачиваясь по углам на каблуках.

Мы неотрывно наблюдали за его «манёврами» как заворожённые. Прекратив метаться, Ушаков плюхнулся на стул с высокой спинкой и с радостной миной на лице хлопнул в ладоши.

— Недурственно, судари. Удивили мы меня, старика. Не ожидал от вас такой прыти, не ожидал. За един день на «скоморохов» выйти… Порадую завтра матушку-императрицу.

Канцеляристы заулыбались. Когда начальство довольно, подчинённым живётся легче. Глядишь, и обломится что от щедрот свыше. Тем более, если речь идёт о материях, связанных с всесильными мира сего.

Генерал-аншеф перевёл взгляд на меня:

— А ты у нас тот самый Пётр Елисеев.

— Так точно.

Во внутренних войсках шагистики хватало, на плацу «умирали» чуть ли не каждый день, так что старые привычки дали о себе знать. Я выпрямился, став «во фрунт», щёлкнул каблуками и задрал подбородок к небу. Ни дать ни взять — отличник боевой и политической подготовки. Хоть сейчас на рекламный плакат.

— Орёл! — оценил Ушаков. — Вижу породу елисеевскую. С отрадой наблюдаю. Пойдёшь ко мне служить?

— С превеликим удовольствием, ваша милость.

— На бумагах такого молодца держать — всё равно что портить. Есть у меня задумка одна, но об ней скажу опосля, как только с государыней перетолкую. Думаю я о расширении нашего полезного учреждения. Понадобятся люди сметливые, толковые и опасностей не боящиеся. А таковым не жалко и чин дать повыше, и жалованья надбавить. Но, — Ушаков приложил палец к губам, — пока сие токмо прожект, апробации ждущий. Так что в секрете держите, даже от своего брата канцеляриста.

Он посмотрел на Ивана.

— А ты что мне скажешь? Трупы один за другим находишь, а утерю Трубецкого сыскать не сумел. Коли спросит меня князь — что отвечать буду?

Елисеев виновато опустил голову.

— Простите, ваша милость. Делаю всё, что в моих силах, но к разгадке покуда не приблизился. Зело трудным задание оказалось.

— Я-то прощу, а вот Никита Юрьевич не из таковских будет. Перед ним словами да головой повинной не отделаться.

Понимая, что нужно спасать ситуацию, я выдвинулся вперёд, вызывая огонь на себя:

— Ваше сиятельство, мы постараемся. Приложим все усилия.

Ушаков, разгадав мои мотивы, весело закивал:

— Братца спасаешь, Пётр… Молодец, правильно делаешь. Одна ведь у вас кровь. Как говорят латиняне: «Победителей не судят». Вы благое дело сделали, на «скоморохов» вышли, а я вам следочек любопытный подкину. Авось и пригодится.

Мы с Иваном насторожились.

— Дошло до меня через человека, имя которого вам знать ни к чему, что видели пропавшие алмазные вещи у лекаря цесаревны Елизаветы — Лестока.[17] Человек, что шепнул мне это, в пустобрешестве не замечен. Ежли сказал что, так оно и есть. Отправляю вас обоих к Лестоку. Разузнайте все обстоятельства. Сам он, я так разумею, на татьбу не пойдёт. Но коли найдёте ниточку, так и весь клубочек размотаете. И да, самого Лестока пальцем трогать запрещаю. Пужать — пужайте, а больше ни-ни! Был бы костоправ армейский, мне б его сюда на аркане уже притащили, а тут лекарь самой цесаревны, дочери Петра Великого. Уразумели меня?

— Уразумели, ваше сиятельство.

— А коли так, ступайте. Лесток от вас никуда не денется. Завтра займётесь, — сказал Ушаков и многозначительно кивнул в сторону слюдяного окошка, за которым город стремительно обволакивала тьма.

Мы с трудом дождались рассвета, чтобы с первыми петухами направиться к Елизавете, в чьём доме проживал тот самый Арман (так и рифмуется с «шарман»!) Лесток.

Банальная кража потихоньку заводила нас всё выше и выше, мы начинали лезть в сферы, опасные для мелких чиновных сошек и простолюдинов. Оно, конечно, приятно сознавать, что прикрытие обеспечивает Ушаков, однако в любую секунду обстоятельства могут измениться, и из нас сделают разменных пешек. Не мы станем первыми.

Но при этом и я, и Ваня чувствовали азарт ищеек, взявших след.

Очень уж мне хотелось увидеть живьём будущую императрицу Елизавету Петровну, но, заявившись спозаранку, я выяснил, что цесаревна дома не ночевала. Пропадала на чьих-то крестинах, переросших в нечто большее.

Зато Лесток был на месте и согласился нас принять у себя в кабинете.

Я ожидал увидеть здесь все характерные медицинские атрибуты, но нет, кабинет больше походил на уголок сибарита. Ничего намекающего на профессиональную деятельность: никаких тебе тазиков для кровопускания, скальпелей, слуховых «дудок», банок и склянок с лекарствами. Даже запах не медицинский: хотя причиной тому могли быть те литры духов, что выливал на себя француз. Они перебивали любые естественные ароматы.

Арман Лесток был важен и прямо-таки испускал флюиды самодовольства. Щегольской лиловый камзол, воротник-жабо, пышные волосы, не нуждавшиеся ни в каком парике (потом, говорят, он облысел). На слегка вытянутом лице гримаса скуки и превосходства. При этом взгляд острый, холодный и циничный. Ну да, медик ведь, хирург. Это у них профессиональное, иначе нельзя.

Лесток начал полнеть, тучности ещё не достиг, но осталось немного. Живот ощутимо выпирал. Но надо учитывать реалии, в восемнадцатом веке это скорее достоинство: знать, у человека всё в порядке: сыт и обеспечен, а потому избалован женской лаской — любят прекрасные фемины успешных мужей.

За лейб-медиком длинным шлейфом тянулась слава дамского угодника. Однако нам он был нужен в ином качестве.

В карих глазах Лестока застыл тщательно скрываемый интерес. Понятно, что Тайная канцелярия по пустякам тревожить не станет. Раз пришла, значит, причина есть, а этих причин наберётся не один десяток. Знать бы, какая именно привела канцеляристов. Вот мы ему сейчас и подскажем.

— Сударь, нам стало известно, что среди ваших новых приобретений оказалось несколько вещей, ранее принадлежавших другому лицу. Несколько дней назад они были похищены у истинного владельца.

— Что? — побагровел Лесток. — Вы меня обвиняете в воровстве? Меня, лейб-медика Елизаветы Петровны?!

— Никоим образом, — поспешил успокоить я. — Никто и ни в чём вас не обвиняет.

Француз слегка успокоился, повёл выщипанной бровью:

— Тогда в чём причина вашего визита, господа?

— Причина простая: мы ведём розыск, которому все обязаны оказывать содействие. Прошу ознакомиться с описью утраченного. Если у вас имеются эти вещи, предлагаю отдать добровольно, чтобы мы вернули их хозяину.

Иван протянул список.

На лице Лестока появилось облегчённое выражение.

Не самый главный грех подцепили. Согласен, недоработка, но команды «фас» от Ушакова не было, а то б мы чуток порезвились. Затронули бы одно, затем другое, накопали на два расстрела и три каторги.

Лейб-медик цесаревны не спросил, откуда нам известно, что пропавшие драгоценности у него. Дураку ясно: мы бы и не ответили. Дураком Лесток не был.

Дёрнул за висевший возле двери шнурок, вызвал камердинера. Велел принести какую-то шкатулку, добавив сквозь зубы:

— Ту шкатулку! Не перепутай.

Камердинер кивнул и исчез.

— Одну минуту, господа. Могу ли я предложить вам что-то могущее скрасить ожидание?

Он повёл рукой в сторону столика, на котором были разложены причудливо инкрустированные курительные трубки.

— Милости прошу. Угощайтесь.

— Спасибо, в другой раз, — многозначительно сказал я.

На губах Лестока появилась лёгкая усмешка. Он оценил намёк.

Двери распахнулись, в дверях, торжественно вышагивая, появился камердинер. В руках у него была шкатулка, сделанная из дерева и украшенная драгоценностями. В ней Лесток и хранил свои нажитые непосильным трудом сбережения.

Эх, сколько, должно быть, повидала эта шкатулка, к какому количеству тайн прикоснулась, скольких интриг была свидетелем! Жаль, не умеет она говорить!

Камердинер опустил шкатулку на столик перед Лестоком и спиной попятился к выходу.

— Пожалуйста, господа! — Хирург приподнял крышку, позволяя нам полюбоваться содержимым шкатулки.

Я к цацкам никогда не испытывал ничего, кроме равнодушия. Слишком искусственно раздута их стоимость, за которой зачастую нет ничего, кроме правил навязанной сверху игры. Копался в содержимом шкатулки Иван, я же сверял найденное с описью Трубецкого. Нашли всё, за исключением парочки совсем мелких камушков. Ладно, спишем на усушку и утруску. Не всё ж коту масленица.

Дважды перепроверив ценности и вытребовав с Лестока расписку (мало ли, заявит потом, что мы у него на миллион набрали и доказывай, что не верблюд), приступили к допросу. Первым был я, но спрашивать в лоб не стал, слегка подсластил пилюлю:

— Благодарю вас за помощь следствию.

Лекарь тяжело повёл шеей, отводя взгляд в сторону. Вряд ли Лестока радовала наша благодарность. Да и урон его кубышке мы нанесли немалый. Но стоит отметить: другой бы давно на нас волком смотрел, а этот ничего, держится.

Теперь главное, и снова мой заход:

— Осталось выяснить немногое: то, каким образом к вам попали эти драгоценности. Что скажете по этому поводу?

Лесток разыграл немую сцену. Сначала сделал вид, что задумался, потом принялся перелистывать «ежедневник». Ничего не найдя, беспомощно заозирался, затем хлопнул себя по лбу и пояснил:

— Вспомнил, господа! Сие был мой выигрыш в карточной игре.

— Отлично! — обрадовался Иван. — Кто же был вашим партнёром?

Француз улыбнулся, с некоторым лукавством произнёс:

— Вряд ли вас интересуют все, кто сидел со мной за одним столом.

— Верно, нам нужен только тот, кто проиграл сии вещи. Назовите его имя, сударь.

— Поручик Бутырского полка Карташов, — не стал ломаться Лесток.

Мы с Иваном невольно вздрогнули. Совпадение или нет, но фамилия поручика тоже начиналась с буквы «К».

— Вы знаете, где его можно найти? — осторожно спросил я.

Француз поморщился:

— Господа, вы хотите, чтобы я делал за вас всю грязную работу?

— Что вы! Нам нужно всего лишь маленькое одолжение: скажите, где дом поручика, и мы оставим вас в покое. Право слово, это сущая мелочь.

Глава 22

Мы покидали дом цесаревны окрылёнными. Всё складывалось благополучно. Осталась сущая мелочь: найти Карташова, взять его на цугундер да расколоть на допросе. К числу неприкасаемых вроде Трубецкого или Лестока он не принадлежал, а, значит, Максимке Окуневу, заплечных дел мастеру, выпадет возможность попрактиковаться. Глядишь, и зачирикает «птичка». А там… Ладно, не буду забегать вперёд.

На выходе столкнулись с камердинером Лестока. Тот, узрев нас, опасливо шарахнулся в сторону. Я не удержался. Пользуясь тем, что других свидетелей нет, приблизился к камердинеру и добродушно хлопнул по плечу:

— Благодарю за службу, братец! Молодец!

Бледный как мел слуга счёл за лучшее скрыться за ближайшими дверьми, а Ваня недоумённо спросил:

— Ты чего это? За какую службу благодаришь?

Я усмехнулся.

— А ты что? Неужели не понял?

Копиист пожал плечами, и тогда я пояснил:

— Зуб даю: камердинер и есть тот стукачок, по чьей наводке мы на Лестока вышли. Подумай: это самая подходящая кандидатура. Всё видит и знает, всегда поблизости. Тем более, если речь о всяких цацках идёт. Ну, кто другой?

— А-а-а! — задумчиво протянул копиист.

— Ага, — засмеялся я. — Рот закрой: ворона залетит.

— Скажешь тоже! — рассердился Иван, но быстро отошёл.

Оказавшись снаружи, принялись обсуждать, что делать дальше. Карташова следовало арестовать, но переться вдвоём, да ещё с кучей конфискованных драгоценностей… Рискованно.

Все сомнения разрешил камердинер, тихой мышкой выскользнувший из дома и оказавшийся за нашими спинами. Он кашлянул, привлекая к себе внимание. Мы обернулись.

— Судари, вам нужно поспешать. Хозяин только что отправил одного из слуг, чтобы тот предупредил Карташова. Он токмо-токмо через чёрный ход выскочил.

— Ах Лесток! Ах сучий потрох! — разозлился копиист. — Даст боженька, припомню ему!

Я пожал камердинеру руку.

— Хвалю! Родина тебя не забудет! Ушаков так точно!

— Чего уж, — засмущался тот.

— Дуй обратно, пока хозяин ничего не заподозрил, а нам, видать, придётся поспешить. Давай, Ваня, прибавим обороты.

Мы выскочили на проспект. Мимо трюхала пустая повозка, покрытая рогожей. Подвыпивший мужичок делал вид, что управляет процессом, не выпуская вожжи из рук. В действительности, тощая кобылка могла обойтись и без него, прекрасно зная маршрут.

Я преградил дорогу.

— Стой!

Телега замерла без всяких манипуляций со стороны возчика.

— Мы из Тайной канцелярии! Временно реквизируем тебя и твоего Росинанта на государственные нужды.

Вряд ли мужик понял и половину той белиберды, что я произнёс, но фраза «Тайная канцелярия» оказала на него магическое воздействие. Он беспрекословно выполнил все наши требования.

Как выяснилось, кобылка была просто рождена для гонок. После того, как Иван взял управление в свои руки, мы стартовали со скоростью ракеты и понеслись вдоль запруженной народом улицы, произведя изрядный переполох. Вихрем ворвались на маленький торжок: по сторонам полетели испуганно квохчущие куры, под колёсами что-то затрещало и захрустело, вдребезги бились горшки, заливая мостовую белыми лужами молока, сливок и сметаны. Народ прятался кто куда: вжимался в ниши, прятался под лавки… самые смелые улюлюкали в спину и пытались бросать камнями. В азарте погони мы ничего не слышали и не чувствовали. Лишь ветер свистел в ушах, да мелькали в глазах новые строения, заборы, дома, пешеходы. Шарахались в сторону встречные экипажи, избегая неминуемого столкновения. Дико ржали лошади, ломалась упряжь.

Влетали в очередной переулок с бешеной скоростью, телегу заносило, колёса отрывались от земли, мы чудом удерживались в повозке.

От избытка чувств я даже заорал:

— Ваня, да ты реально крут!

Он не слышал меня и гнал дальше.

Не знаю, насколько хорошо Иван ориентировался в городе, у меня сложилось впечатление, что в паре мест мы успели побывать повторно. Особенно нам обрадовались на торжке, когда встретив впереди препятствие, копиист развернулся и понёсся обратно. Не успевшие прийти в себя граждане, истошно вопя, снова разбегались, не желая превращаться в кегли для боулинга.

Найдя мазанку, в которой жил Карташов, остановились. Иван, грозно сверкая глазами, велел вознице быть на месте, без нас не уезжать. Тот ошалело закивал.

Двери были закрыты. Мы яростно заколотили по ним руками и ногами, требуя от Карташова сдаться на милость Тайной канцелярии. В ответ раздался выстрел. Мы едва успели отпрянуть, как в дверях образовалась дыра, сквозь которую можно было просунуть кулак.

— Не дури, Карташов! — крикнул Иван. — Хуже будет!

— Да пошли вы!

Откуда-то сбоку послышался треск, что-то зазвенело. Я ринулся к торцу дома и увидел фигуру, выпрыгивающую из вынесенного вместе с рамой слюдяного окна. Очевидно, это и был тот самый поручик Бутырского полка, по чью душу мы пожаловали.

Оказавшись на земле, фигура ловко сгруппировалась, затем распрямилась. Миг, и в мою сторону было направлено дуло пистолета с взведённым курком. Дымок из ствола не курился, я сделал правильный вывод, что пушка была заряжена. Картина, надо сказать, не предвещала ничего хорошего.

Качать «маятник» меня не учили, не входило это в курс общевойсковой подготовки. Бронежилета тоже не было.

Я успел увидеть взгляд, которым меня пытался пронзить Карташов, и он мне ужасно не понравился. Это был взгляд хладнокровного убийцы, рука которого не дрогнет. К тому же нас разделяли считанные метры. Промахнуться с такого расстояния невозможно. Это понимали мы оба.

Момент, растянувшийся в вечность, подходил к концу. Я видел, как палец Карташова лёг на спусковой крючок, как на лице его показалась отвратительная усмешка. Каким-то шестым чувством я уловил миг выстрела, просчитал траекторию выстрела и ушёл чуть вбок с линии огня. Пуля просвистела где-то рядом. Не стану врать, я не видел её, но физически почувствовал свист и лёгкое дуновение возле меня. Наверное, это было маленькое чудо. Я успел! Успел!

Карташов, действуя на полном автомате, кинул в меня разряженный пистолет. Я выбросил вперёд руку, отбил железяку (удар получился на удивление чувствительным, едва не «отсушило» нервы) и ринулся головой вперёд на поручика.

Мы сшиблись, сходу перейдя в боксёрский клинч. Я заработал руками, методично лупя по бокам и рёбрам, а Карташов, растерявшийся от моего напора, ничего не мог противопоставить в ответ. Он вцепился в меня и попытался повалить. Не сразу, но ему это удалось: поручик был ниже ростом, однако весил на добрый пуд больше. А то, согласитесь, ра-а-азница!

Мы покатились по земле, лупцуя друг друга, но удары превращались в тычки, неспособные вывести из строя.

В какой-то момент Карташову удалось перехватить инициативу, он слегка оглушил меня и, воспользовавшись этим, сел сверху, занеся внушительный кулак. И сразу осел безвольным кулем. Это Иван, улучив удачный момент, огрел поручика по башке его же пистолетом.

Сбросив с себя тело Карташова, я приподнялся. Голова шумела, перед глазами двоилось и троилось. Если начну «травить», классические симптомы сотрясения мозга налицо.

Иван участливо потрогал мою руку, что-то спросил. Я вяло отмахнулся:

— Всё в порядке. Ерунда вопрос! Давай лучше этого анику-воина свяжем, пока не очухался.

В ход пошёл офицерский шарф, которым мы спеленали буйного Карташова как младенца. Осталось лишь загрузить его на телегу и отвезти в крепость. Кликнув возчика, мы втроём оторвали от земли оказавшееся на удивление тяжёлым тело поручика и потащили. Бросив на телегу, вытерли пот.

— Везёт нам с тобой на приключения, — хмыкнув, сказал я Ивану.

Тот весело осклабился.

— Так жить интересней.

— Ну да, — философски согласился я. — Жизнь будет наполненная событиями, но короткая.

— Отчего ж короткая? — удивился Ваня. — Мы с тобой ловкие. Вон с кабаном каким управились. Значит, и на других управу найдём.

— Кабаны, братец, разные бывают. Не всякого на кулак возьмёшь. Иной против тебя армию выставит.

Закончив короткий перекур, двинулись в крепость. Предок приложил Карташова знатно, поручик долго не мог очнуться. Я тихо попенял Ивану, дескать, перестарался. Копиист виновато потупился.

— Я же как лучше хотел!

Но всё обошлось. Почти у самого крыльца Тайной канцелярии арестант вдруг начал мычать и приподниматься на локтях.

«Братишка» обрадовался:

— Видишь, а ты переживал?

— Видеть-то вижу, да пока не знаю, что именно. Может, это конвульсии? Посмотрим, что медицина скажет.

Мужик, у которого мы реквизировали повозку, мялся у входа. Я предложил ему чуток обождать. Мол, есть все шансы на компенсацию. Но возница заявил, что никаких наград ему не надо, ибо помогал «не корысти ради» и тишком-бочком попятился к верной лошадке, а потом стремительно унёсся прочь. Я прекрасно понимал его чувства. Связываться с Тайной канцелярией себе дороже.

Тем временем, Иван позаботился об арестанте, вызвав к нему врача. Им был всё тот же сухонький немец Мартин Линдвурм.

После осмотра он сообщил, что пациенту досталось изрядно, но обошлось без несовместимых с жизнью увечий.

— Одно плохо, — покачал головой эскулап. — Допрашивать его нельзя. Больной сильно не в себе. Он заговаривается и может часто терять сознание.

— Доктор, а завтра как? — с надеждой заглядывая в глаза, спросил Иван.

— Завтра он окончательно придёт в себя, и вы сможете устраивать какой угодно допрос, — уверенно объявил медик.

Карташова определили в камеру-одиночку. Пока ждали Ушакова, успели перекинуться парочкой фраз с Хрипуновым и Турицыным. Новости о наших «подвигах» разлетелись моментом. То и дело подходили всё новые и новые люди, чтобы поздравить с успешным арестом. Мой порядком потрёпанный вид неизбежно наводил на мысли, что лёгким это мероприятие не было.

Хрипунов хвалил нас, а Турицын немного завидовал. Я успокоил его, сказав, что такого добра на всех хватит. Не последнего ворюгу закрываем.

В том, что Карташов причастен к краже, после недавнего горячего приёма, никто не сомневался. Не станет честный человек устраивать войнушку со слугами правопорядка.

Время скоротали быстро. Нам сообщили, что Ушаков ждёт нас к себе.

Было ясно, что на особые «плюшки» рассчитывать нечего. Основную работу проделал сам генерал-аншеф. Мы пожинали её плоды.

Ушаков расставил сети информаторов, они донесли ему как птички в клюве ценные сведения. Наша работа была чисто технической. Но всё равно, мы чувствовали себя героями.

Доклад не был длинным. Приехали, допросили, вышли на нового фигуранта, взяли под стражу. При аресте была попытка сопротивления: в нас стреляли, пытались убить. Не обошли стороной вероломство Лестока. И пусть причина его поступка неизвестна, но ставить палки в колёса следствия чревато весьма неприятными последствиями.

— Лестока трогать нельзя, — вздохнул великий инквизитор. — Не позволит матушка-императрица взять сего медикуса в ежовые рукавицы. Будь моя воля, я б его на виску да горячим веничком по спине! Но… Нельзя! Смиритесь, судари.

Мы понуро опустили плечи.

— Обыск на фатере Карташова учинили? — поинтересовался генерал-аншеф.

— Никак нет, не успели.

Ушаков вызвал Хрипунова и велел ему отправляться на квартиру арестованного поручика, чтобы перетряхнуть там всё. Нам досталось другое приказание:

— А вы, добры молодцы, поезжайте к князю Трубецкому, да верните ему утрату. Пусть ведает, что мы в Тайной канцелярии шти лаптем не хлебаем.

— Так у нас же некумплект, — робко произнёс Иван.

— Ничего. Что сегодня не найдём, завтра с этого Карташова вытрясем.

Лицо Ушакова переменилось. Из строгого превратилось в умилительно-ласковое. Причина тому была одна: в кабинет всесильного инквизитора впорхнула его дочь. Промелькнул ворох пышных юбок с кружева, закачались перья на треугольной шляпке, запахло духами.

Надо сказать, что её появление подействовало не только на отца. Предок тоже застыл подобно каменному истукану.

А ведь он её любит, вспомнил я.

Екатерина Андреевна была чудо как хороша. Сейчас я понимал и в какой-то степени разделял чувства предка.

Девушка, поздоровавшись со всеми («Бонжур, судари! Здравствуйте, тятенька»), чмокнула отца в щёку, с любопытством поглядела на нас. Ну да, меня-то она не знает.

— Ты погодь чуток, — попросил её Ушаков. — С делами токмо разберусь.

— Важные, небось, дела?

— Других не бывает. Вон два братца Елисеевых татя, что обокрал князя Трубецкого, заарестовали и покражу нашли. Видишь, какие у меня орлы!

— Вижу, — сказала девушка и лукаво подмигнула Ивану.

Парня от такого внимания чуть кондратий не хватил. После того как Ушаков отпустил нас, мой предок долго восхищался красотой своей возлюбленной. Разумеется, мысленно, но в этот миг он случайно ослабил защиту, и я читал его мысли, словно раскрытую книгу.

Было стыдно и неудобно. Я ужасно не хотел вторгаться в его мир, но это произошло против моей воли.

— Извини, братишка, — сказал я, когда Иван переключился на другие мысли.

— За что?

— Просто так… извини!

И я дал себе слово добиться того, чтобы его мечты воплотились в реальность. Быть может, это приведёт к искажению будущего. Род Елисеевых переменится, не станет меня, не станет других…

Хотя да пошли они к такой-то матери, эти хроновыверты с хронопарадоксами!

Глава 23

Как это обычно бывает в Питере, ни с того ни с сего небо затянуло. Немного погромыхало, и начался дождь. На дороге моментально образовались лужи, прыгать через которые ещё то удовольствие. А ветер продолжал нагонять всё новые и новые тучи.

Но нам повезло: мы добирались к Трубецким в казённой карете. Иван уступил место на козлах наёмному кучеру и забрался внутрь. Несмотря на сырую погоду, настроение было замечательным.

— Ладно всё получилось, — заговорил копиист.

Он ни на секунду не расставался с прижатым к сердцу холщовым мешочком, в нём находились драгоценности, которые мы собирались вернуть владельцу.

— Неплохо, — согласился я. — Сам не ожидал такого. Похоже, мы с тобой сработались, братишка.

— Что есть, то есть. Покражу раскрыли, на «скоморохов» вышли, убийцу Вареньки нашли.

— По скоморохам не всё ясно. Не выходят у меня из головы те слова, что мёртвый поляк написал.

— «Скарб» и «ваза»?

— Они самые. Тот лях явно имел в виду что-то более серьёзное, чем часики Миниха в горшке. Может, я конечно, и усложняю, а Хрипунов прав…

Мои слова были прерваны, карета остановилась.

— Эй, служивые! Вылазьте, приехали, — зычно прокричал кучер.

— Потом договорим, — сказал я.

Дворня Трубецких при виде нас забегала, как тараканы по кухне. Больше всех суетился дворецкий Гаврила.

— Судари, могу ли я быть чем-нибудь полезен?

— Дома барин? — спросил я у него.

— Изволят быть у себя. О вас доложить? — угодливо согнулся он.

— Всенепременно докладывай.

— Осмелюсь спросить, а по какому поводу визит?

— А это уже не твоё дело, братец. Барину сами скажем, тет-а-тет. По французски парле?

Гаврила отрицательно замотал головой.

— Не парле значит, — констатировал я. — Ну чего на меня смотришь? Дуй к барину, докладывай, что мы прибыли.

Встреча с князем произошла всё в том же кабинете. Недавно в нём произвели уборку, пахло только что вымытым полом и табаком. Дожидаясь нас, Трубецкой соизволил раскурить трубочку.

Мы вошли уверенной солдатской походкой, встали в дверях.

Вид у кригс-комиссара был деловитый, настрой решительный. Не привык князь к хорошим известиям от Тайной канцелярии, готовился устроить выволочку нерадивым следователям, пометать в них громы да молнии.

— Ваша светлость, — Иван слегка опустил подбородок.

Я последовал его примеру, приветствуя вельможу.

— Пришли?! — рявкнул Трубецкой, да так, что у нас уши заложило.

— Как видите, — не стал отпираться я.

Меня князь раньше не видел, но никакого любопытства у него я не вызывал. Подумаешь, ещё один мелкий клерк, писарюга. Правда, во взгляде появилось ещё больше злости.

«Боже, какой индюк!» — в сердцах подумал я.

«Не то слово!» — мысленно согласился Иван.

— Я же велел с пустыми руками ко мне не приходить! — снова загрохотал Трубецкой.

— Позвольте! — рассердился Иван. — Отнюдь не с пустыми руками. Мы свой хлеб даром не едим.

Он с нарочитым небрежением высыпал перед Трубецким содержимое мешочка.

— Что это? — не сразу понял кригс-комиссар.

— А вы взгляните, ваша светлость. Узнаёте?

Князь внимательно посмотрел на драгоценности, осторожно потрогал и повертел в руках, зачем-то понюхал и, удовлетворившись результатом, перевёл взгляд на нас.

— Добро! Хвалю.

— Спасибо, ваша милость, — поклонились мы.

— Татя вызнали? — Металла в голосе у Трубецкого убавилось, равно как и пренебрежения к тлям, осмелившимся потревожить покой сиятельного вельможи.

— Вызнали, — подтвердил Иван. — Поручик Бутырского полка Карташов. Схвачен нами самолично и препровождён в крепость.

Трубецкой грохнул по столу кулаком, да так, что драгоценности подпрыгнули и едва не посыпались на пол.

— Вот шельма! Всего-то два раза у меня бывал и уже обнести успел! Кол ему в задницу.

— Это мы успеем, — заверил я. — Не сомневайтесь. Что заслужил, то и получит.

— Сознался уже?

— Почти, — хмыкнул Иван, скосившись на мой слегка потрёпанный после схватки вид. Не получилось у меня привести себя в порядок полностью. — Завтра допрос учиним, как положено, вызнаем всё, показания запишем. Вас всенепременно в известность поставим, что да как.

— Толково!

Князь дёрнул за шнур колокольчика, велел позвать Анастасию Гавриловну. Та явилась, шурша юбками, стараясь выглядеть кроткой невинной овечкой. Я в жизни многое повидал, но столь явное лицемерие вызвало у меня зубовный скрежет. Перед нами разыгрывался хорошо отрепетированный спектакль, причём каждый из актёров прекрасно осознавал, что ломает комедию. Не было тут примерной и любящей супруги, не было верного мужа. Лишь два комедианта: развратных, подлых и вороватых. Но они старательно играли в семью, не сознавая, что зрители давным-давно их раскусили.

Из мыслей Ивана я знал, что он чувствует то же самое. Происходящее его коробило, как и меня.

На лице дамы появилось брезгливое выражение. Она одарила нас презрительной улыбкой.

— Милый, ты звал меня?

— Смотри, дорогая, — чересчур бравурно воскликнул Трубецкой. — И года не прошло — сыскалась потеря!

— Вот радость-то! — без особых эмоций произнесла женщина.

Ну да, не её цацки же, чему радоваться? Хотя эта невозмутимость тоже показалась мне напускной. Руки у дамочки явно дрожали, и этот тремор не ускользнул ни от кого, разве что только от мужа.

— А знаешь, кто ворюгой оказался? — почти выкрикнул Трубецкой.

— Кто? — с деланным равнодушием спросила княгиня.

— Да Карташов, поручик! Ты его вряд ли помнишь, он у нас и бывал-то всего ничего. Поди ж ты, я б на него и не подумал, прислугу перепорол.

— И правильно сделал, — похвалила Анастасия Гавриловна. — Ежли дворню в узде не держать, так она совсем распоясается. Наука лишней не будет. А вам, молодые люди, от меня искренняя благодарность за то, что татя сыскали.

Мы вежливо склонили головы.

— Всегда к вашим услугам, — деликатно произнёс Иван.

Трубецкой тем временем принял какое-то решение.

— Я завтра с государыней буду иметь разговор. Упомяну о молодцах. Достойны они похвалы, достойны. И не токмо похвалы. — Князь извлёк из ящика письменного стола маленький кожаный кошелёк и протянул нам. — Берите, заслужили!

— Не стоит, ваша милость, — мотнул головой Иван. — Мы присягу давали. Запрещено нам к взяткам касаться.

— Разве сие взятка? — удивился Трубецкой.

Я мысленно зашипел на предка.

«Ты чего ломаешься?»

«Не могу! Нельзя так! Я на государевой службе».

«Тогда я возьму. Мы люди не гордые. К тому же мне казённые харчи ещё не положены».

«Нет, братишка. Сам не возьму и тебе не позволю!»

«Дурак ты, Ваня, и уши у тебя холодные», — обиделся я, в душе понимая правоту предка. Такая благодарность была сродни попытке купить нас.

Догадавшись, что решение копииста окончательное, князь хмыкнул и убрал деньги, причём с явным облегчением, отнюдь не с обидой.

«Да ведь этот козёл из-за копейки готов удавиться!» — догадался я.

«Именно! А ты ему потакать хотел. Он бы потом думал, что с нами за полушку что хошь делать можно!»

«Ладно, братишка. Прости!»

«Бог простит».

Иван взял с Трубецкого расписку по всей форме. Отчётность важна в любом деле, особливо в нашем. К тому же в полученной бумаге пусть другими словами, но говорилось, что претензий к нам не имеют, наоборот, довольны проделанной работой. Такой документ будет хорошей страховкой при любых обстоятельствах.

На этом формальности закончились, мы сочли визит к Трубецким исчерпанным. Вежливо раскланялись и удались.

Наутро вдвоём отправились на службу. Мне до сих пор был неясен мой нынешний статус: взял ли меня Ушаков к себе или нет, в любом случае я решил идти с Иваном до конца. Там, глядишь, всё и образуется.

Канцеляристы встретили нас радушно, отовсюду слышались весёлые приветствия. Во время небольшого перерыва угостили домашним квасом и снедью.

Иван радовался, что не нужно корпеть за конторкой, переписывать пожелтевшие от времени и сырости бумаги. Ему нравилась новая жизнь, полная опасностей и приключений. Предок был романтиком. Жаль, я не разделял его увлечений.

Допрос Карташова назначили на девять утра. Мы с Иваном отправились за ним в сопровождении бравого капрала-гвардейца, прикомандированного к Тайной канцелярии. Ежедневно здесь дежурили десятки вояк, кто-то менялся каждые сутки, кто-то попадал чуть ли не в постоянный наряд.

Я очень удивился обилию штатского люда в коридорах казематов: заплаканные женщины, детишки, старики. Многие держали узелки и котомки. Наряду с простолюдинами хватало и особ благородных кровей. Объединяло их одно — выражение скорби, горести и какой-то обречённости на лицах.

— Кто все эти люди? — спросил я у сопровождающего.

Тот, не оборачиваясь, пояснил:

— Известно кто: у многих, кто в казематах сидит, родня есть. Навещать заарестованных не возбраняется. Да и нам легче. На провиант ить денег отпускают мало. Вот и кормятся колодники с того, что родные приносят.

— А ежли родни вообще нет? Как таким быть?

— Не спрашивайте! Плохо, господа. Такие по улицам ходют, милостыней харчи добывают.

Я обалдело закрутил головой. Здешний режим содержания совсем не походил на современный мне. К узникам Петропавловки запросто ходит родня с улицы, передачки носит, причём с личной доставкой в камеру. Интересное кино. Не ожидал.

Навстречу торопливой походкой прошла женщина в чёрной монашеской рясе, которая прятала её фигуру. Мелькнуло бесцветное абсолютно невыразительное лицо из тех, что и запомнить-то невозможно.

— Она-то что здесь делает? — удивился я.

— Божий человек. Сирых навещает да убогих, тех, кому никакого вспомоществования нет. Лекарства приносит, провиант опять же.

— И что, никакого допроса и осмотра?

— Я же сказал: божий человек. Кто её осматривать будеть?

— Ну-ну, — усмехнулся я.

Мы подошли к одиночке, в которой держали Карташова. Возле дверей мялся молоденький солдатик. При виде капрала он вытянулся в струнку. Начальство, как же!

— Открывай, — велел ему наш сопровождающий. — На допрос велено доставить.

Солдат стал возиться с замком. Отомкнув, шагнул в сторону.

— Проходите.

— Что, судари, милости прошу, — сделал приглашающий жест капрал.

— После вас, — галантно раскланялся я.

Капрал понимающе ухмыльнулся в усы.

В камере нас ожидал сюрприз. Да что там: всем сюрпризам сюрприз!

Картина была невесёлой. На земляном полу, скорчившись, лежал покойник. В его груди торчал всаженный почти по самую рукоять нож. На нательной рубахе расплылось кровавое пятно.

Капрал снял с головы треуголку.

— Вот зараза! — зло произнёс я.

Иван машинально перекрестился. Он не мог оправиться от изумленья. Ну да, в закрытой охраняемой камере самого главного КПЗ страны неизвестная сволочь прирезала нашего Карташова. Причём сделала это недавно: покойник был совсем тёплый.

Капрал задумчиво посмотрел на мёртвое тело, а потом заорал во всю глотку:

— Эй, молодой! Бегом сюда!

В камеру ворвался перепуганный солдатик. Капрал схватил его за рукав и подвёл к трупу:

— Это что такое, а?

Караульный подавлено молчал, не отрывая взгляд от мёртвого тела.

— Я тебя снова спрашиваю: что это такое? — повторил капрал.

— Это… это, господин капрал, арестант, поручик Карташов.

— Вижу, что Карташов. Токмо почему он у тебя в таком состоянии пребывает? Тебя что, труп караулить ставили?

— Никак нет! Живого караулил. Он ещё жалился, что холодно в камере, печь просил истопить, а я отказал. Дров, говорю, у меня нет. Не выдали ещё. Живой он был, вашродь, как есть живой.

— Тогда кто его живота лишил? — капрал схватил солдата за грудки, подтянул к себе. — Ты? А ну, сказывай, покуда зубы тебе не выставил! Ты убил?

— Никак нет, — заверещал тот. — Никак нет! Не мог я его живота лишить! Зачем мне сие?!

— Говори, раззява, кто был у него, кого впускал?

— Никого не впускал, господин капрал, окромя монашки одной.

— Монашки! — дёрнулся я.

Мы с Иваном ринулись к выходу, расталкивая и пугая встреченных на пути людей. Пулей пролетели по коридору, выскочили на крыльцо.

Поздно. Монашки уже и след простыл.

Я горестно сплюнул и поплёлся назад в камеру. За спиной понуро пыхтел мой «братишка».

Глава 24

Люди в белых халатах обступили новичка, с любопытством осматривавшего всё вокруг. По их поведению чувствовалось, что новый человек тут — редкое явление. К тому же, все знали, что это племянник того самого Елисеева. Известие подогревало интерес к персоне. Сразу поползли шепотки.

— Коллеги, у нас пополнение. Прошу любить и жаловать Евгения Южина, нового сотрудника, — представил его профессор Орлов.

Он дружески обратился к Евгению:

— Коллектив у нас хороший, думаю, вы сработаетесь.

— Сработаемся, — уверенно заявил тот и протянул руку для знакомства:

— Евгений!

— Стас. — Первым ответил на рукопожатие чернявый лаборант. — Какое-то время будешь под моим крылом. Я весь восемнадцатый век курирую. Будут вопросы — обращайся.

— Вижу, процесс пошёл, — улыбнулся Орлов и направился к выходу.

Стас потянул новичка за собой. Провёл по лаборатории, познакомил с оборудованием. Потом посадил в комнатушке, предназначенной для отдыха, и велел тщательно изучить распечатку с правилами техники безопасности.

— У нас с этим делом строго, — предупредил он.

Через полчаса комната набилась сотрудниками. Они по очереди подходили, представлялись, наконец, самый напористый, очевидно, заводила, приступил к главному:

— Ты, Женя, как к традициям относишься?

— Хорошо отношусь, — заверил Южин, с интересом ожидающий продолжения разговора.

— Наш человек! — обрадовался заводила. — Тогда слушай: традиций у нас за всё время существования коллектива накопилось немало, но есть одна, самая святая для каждого нового сотрудника: он непременно должен влиться в наши ряды. «Влиться» — ключевое слово.

— Ребята, если вы на проставу намекаете — так я не против. Мне как раз подъёмные выдали. Куда пойдём?

— Я же говорил — наш человек! — восхищённо сказал заводила. — Можно отметить по-спартански, на природе: шашлык-башлык и всё такое. Если погода не подкачает, конечно. Есть и другой вариант: тут в паре километров забегаловка одна. Ничего особенного, банальный общепит, зато цены гуманные. Всё предельно демократично, можно выпивку принести с собой. Мы так уже делали. Ну как?

— Да я как народ скажет.

— Правильно! Тогда вечером, в конце работы поговорим.

В комнате появился Стас, недовольно посмотрел на сотрудников:

— Мужики, что у вас других дел нет? Хватит новичка на бабло раскручивать.

— Брось, Стас! Простава — дело святое! — ухмыльнулся заводила.

— Ага, святое, — кивнул Стас и обратился к Южину:

— Женя, если этот хмырь будет у тебя деньги в долг просить — не вздумай дать. Не вернёт. На баб потратит всё, до копейки.

— Стас, ты чего?! — притворно обиделся заводила.

— Ничего! А то сам не знаешь?! Женя, у него три развода, от каждого по дитёнку. На алименты ползарплаты уходит. Сейчас с очередной пассией шуры-муры крутит, и сдаётся мне — она уже с животом. Что, не прав я?

Заводила сокрушённо закивал и испарился. Вместе с ним ушли и другие лаборанты.

— Ты на моё бурчание внимания не обращай, — заговорил Стас. — Ребята у нас неплохие. Просто мне по должности положено быть суровым и несправедливым. Если действительно проставляться будешь — дай знать. Приду обязательно.

— Не вопрос.

— Пошли. Покажу тебе самое ценное, что у нас есть.

— Машину времени? — догадался Южин.

— Точно. Чудеса науки и техники. Двигаем в аппаратную, как раз освободилась. Есть желание попробовать?

— Прямо сейчас?

— Чего тянуть-то? Сгоняешь ненадолго, минут на пятнадцать. Потом мы тебя обратно дёрнем.

— Раз обратно дёрнете, то я не против.

— Главное, не мандражируй. Технология уже мильён раз опробована. Сбоев не будет, — заверил Стас.

Машина времени вызвала у Евгения смешанные чувства. Больше всего она походила на детектор лжи — полиграф. Хрононаблюдатель лежал на кровати-каталке, похожей на больничную. Всё тело было опутано проводами и датчиками, соединявшимися с миниатюрным ноутбуком. Никаких капсул, центрифуг, портальных арок и прочей научно-фантастической мишуры из кино, о чём Южин не замедлил сообщить вслух.

Стас засмеялся.

— Ну да! Всего ничего: три мотка проволоки да пара диодов, и на такой херне в восемнадцатый век летаем. Не верится — да?

— Ага, не верится.

— Не тебе одному! И всё же она вертится! То есть работает! И, замечу, практически без сбоев. Технический минимализм в полной красе. Не передумал ещё?

Южин отрицательно замотал головой.

— Тогда занимай свободное место. Сейчас мы тебя в прошлое запулим.

Обыск, устроенный Хрипуновым в доме погибшего поручика, ничего не дал. Нашли обычную рухлядь, принадлежавшую самому офицеру или домовладельцу. Фёдор клялся и божился, что перевернул там всё вверх дном. Я в его словах не сомневался. Хрипунов производил впечатление человека знающего, грамотного спеца.

Мы остались наедине со своими проблемами. Было совершенно непонятно, кому и с какой стати понадобилось убивать Карташова. Напрашивался только один вывод: поручик что-то знал, а эти знания представляли для кого-то опасность. Но вот для кого?

Описать монашку не получилось. Растяпа караульный ничего толком не помнил, убийца умело скрыла свою внешность и от него, и от нас. Под полученное описание подходили обитательницы любого женского монастыря.

— Тупик! — вздохнул я.

Опустив головы, отправились на доклад к начальству. Событие произошло явно не рядовое.

Ушаков устроил форменный разнос, влетело всем: и правым и виноватым. Бывший охранник ныне занимал камеру по соседству. По всем признакам пахло Сибирью.

Я попытался вякнуть на тему посещений: слишком много постороннего народа шлялось по казематам, но меня быстро одёрнули и поставили на место. Ну да, всяк сверчок знай свой шесток. И вроде не при делах, а по итогам разноса будто в грязи извалялся. Умеет Андрей Иванович выволочку устроить.

Обиду и тоску пошли топить в вине. «Топить», конечно, громко сказано. Попёрлись в кабак спаянным уже коллективом: Турицын, Хрипунов и мы с Ваней. Напоследок ещё и увязался представитель весьма творческой и при этом полезной профессии — штатный кат Тайной канцелярии. Другими словами, компания собралась интересная.

Выпили, закусили, поговорили «за жисть». Трезвыми болтали всё больше про женский пол, когда захмелели — перешли к работе. Интересно это у нас, мужчин, в подкорке заложено?!

Ваня вёл себя как обычно: к хмельному не прикасался, лишь наворачивал ложкой да больше молчал. Особенно, когда беседа затрагивала деликатные темы. Но потом и он разговорился.

— Петя, помнишь убийство горничной?

— Какой горничной? — не сразу сообразил я.

У меня в тот момент был жаркий спор на тему применения наручников: я предлагал массовое внедрение этого вне всяких сомнений нужного изобретения. Чтобы у каждого канцеляриста да по паре наручников на поясе! Надоело уже татей верёвками вязать! Даёшь прогресс в этом вопросе!

— Да той самой! Вари! — вскинулся Иван. — Девицы, что у Трубецких служила. Нешто запамятовал?

И он послал мне образ убитой девушки.

— Варю? Варю помню, — кивнул я.

Не скажу, что вид мёртвого тела был за столом весьма кстати. Съеденное и выпитое запросилось обратно. Я едва унял рвотные порывы.

— Ты мне ещё говорил, что не нравится тебе что-то, сумлеваешься ты… — продолжил Иван.

— Было дело: говорил, — не стал отпираться я, с трудом соображая, к чему он клонит.

Иван отложил ложку в сторону и неуверенно произнёс:

— Вот и я чичас что-то засумлевался. Сидел, думал над твоими словами и засумлевался.

— Не о том, ты Ваня думал, — встрял в разговор подвыпивший Турицын, но мы его не слушали.

Убедившись в этом, Васька повёл плечом, нахохлился и наполнил себе стакан до краёв.

— Чтоб не последняя, значит!

В горле у него забулькало.

«Может, мысленно пообщаемся?» — предложил Иван.

Я отказался: «Нет, и так в башке шумит. Это на трезвую голову проворачивать нужно. Ты уж давай по-простому, словами. А я вникну».

«Хорошо».

Предок заговорил:

— Меня, Петя, вот что насторожило. Варю перед тем, как задушить, ударили. Помнишь?

Он выразительно уставился на меня.

— Само собой. Оглушили, а потом кушак на шею. Так проще, иначе бы она не далась или кричать стала. А лишнее внимание нашему убийце ни к чему.

— Ни к чему. Оглушили её спереди, били в висок. Нут-ка, попробуй меня эдак же стукнуть, — вдруг разгорячился Иван.

— Вань, ты что? Серьёзно? — Я изумлённо взглянул ему в глаза.

Он не шутил.

— Серьёзно. Врежь, не боись.

— Ну, хватит резвиться!

— Ничего не хватит! Ударь! Что тебе — трудно, что ли?

Хрипунов, дотоле интереса к нашему разговору не проявлявший, подобрался, бросил веское:

— Уважь, коли просит.

Мы с Иваном поднялись со скамейки, стали лицом к лицу.

Я помялся:

— Неудобно что-то…

— Брось! Не журись! — гнул непонятную линию «братец».

— Ха-ра-шо! — Я замахнулся.

— А ну, погодь! — вскрикнул Иван.

Я послушно замер.

— С правой руки бить собрался! — обрадованно произнёс копиист.

— Само собой, — кивнул я. — Как иначе, я ж правша!

— Именно, что правша! — торжествующе вскрикнул Иван. — Потому и удар в левый висок пришёлся. Теперь вспомни: Антон-камердинер как тебя приласкал… Ну?

— Ты что, с ума сошёл? Столько времени прошло…

— Да ты постарайся! Ну же!

Я замолчал, восстанавливая в памяти события того дня.

Мы были втроём: я, Иван и камердинер. Мне пришла в голову идея разыграть психологический этюд. С первых секунд разговора я повёл себя нарочито грубо, добиваясь простой цели: вывести подозреваемого в убийстве из себя, пробить брешь в его обороне. И мне это удалось.

Я мог бы гордиться…

— Кушак покажи, — попросил я камердинера, подозревая, что час «Икс» близок, что он на грани срыва.

— Кушак? Какой кушак? — удивился сбитый с толку Антон.

— Да твой собственный.

— Чичас, — двинулся было куда-то Антон.

— Не томи, милай!

— Чичас-чичас!

Внезапно он развернулся и нанёс кулаком страшный удар по моему лицу, сбил с ног Ивана и пулей бросился на выход…

Сценка мелькнула перед моими глазами как вживую, не иначе Иван постарался, помог восстановить картинку. Смешно, но я даже почувствовал боль от удара, аккурат в том месте, куда впечатался левый кулак камердинера.

И тут меня осенило.

— Да ведь он же левша!

— Точно! Этого я от тебя и ждал! — деловито сказал Иван. — Он тебе левой рукой по наружности съездил. Сие значит…

— Сие значит, что убийца не он, — закончил я за него.

Мне стало грустно. По всему выходит, что его смерть на моей совести.

Не самый приятный груз! Далеко не самый.

Хотелось напиться до положения риз и забыть всё! Только это не выход. Кому, как не мне, знать.

Иван был тих и грустен.

— Не он, получается, убийца, — медленно произнёс я и одёрнул складки кафтана.

Внутри в этом момент у меня всё переворачивалось.

— Увы, — подтвердил Иван. — А ещё сие означает, что нам придётся вернуться к Трубецким и продолжить поиски убийцы. Не в ревности видать дело.

— Думаешь, кому-то из Трубецких грозит беда?

— Уже не думаю — знаю. Хочешь — не хочешь, придётся к ним возвращаться, сызнова всё зачинать.

— Не завидую я Чиркову! У него, небось, в Сыскном приказе всё уже запротоколировано, по полочкам разложено. А тут мы на белом коне и с шаш… шпагой наголо! Эх, да он нас после этого с дерьмом съест!

— Не съест — подавится! — уверенно заявил Иван.

— Тогда завтра, брат! С самого утра, как поднимемся! Наденем сапоги на свежую голову и айда!

— Токмо Ушакова предупредить не забудьте! — внезапно вмешался Хрипунов.

— Это, дружище, ты возьми на себя. Нам с утра недосуг будет, — сказал я, понимая, что всё возвращается по второму кругу.

И вроде бы можно спустить на тормозах: кому какое дело до того, кто придушил несчастную Вареньку, тем более, официально убийца изобличён и сам себе выбрал наказание… но! Даже если Трубецким ничегошеньки не грозит, истинный душегуб не должен ходить на свободе.

Вору место в тюрьме! Убийце — на плахе! А справедливость — она для всех, не только для избранных! Даже если этот Антон-камердинер не был лучшим представителем человечества, всё равно он имеет на неё право.

Глава 25

Снова дом Трубецких, снова недоумённое лицо дворецкого Гаврилы. Нас здесь не ждали, а потому встретили со страхом и растерянностью, понимая, что мы тут неспроста.

Растерянный Гаврила сообщил, что барин изволит пребывать на службе, а барыня плохо себя чувствует и никого принимать не желает. Глаза его при этом по-кошачьи сверкнули.

Я вежливо улыбнулся и сказал:

— Ничего страшного, братец! Мы её беспокоить не будем. Ты нам лучше снова покои подготовь. Будем прислугу опрашивать.

— Нешто снова что приключилось? — изумился дворецкий.

Я едва удержался от того, чтобы щёлкнуть его по носу. Неуместное любопытство губило не только кошку.

— Ты, голубь сизокрылый, куда не надо не лезь. Сказано приготовить покои — исполняй. Когда закончишь, приходи с докладом. Тогда я тебе скажу, что ещё понадобится. И да: бумагу, чернила, перья… позаботься, чтобы нужды в том мы не испытывали. Свободен… пока! — многозначительно заключил я.

Камердинер нахмурился. На переносице возникли складки. Непривычно ему было такое грубоватое обращение. И ладно бы барин, но тут…

— Шевелись, шевелись, дружище, — подбодрил его я.

Гаврила кинулся выполнять поручения. Уверен, седых волос у него сегодня прибавилось.

По ступенькам лестницы дробно застучали босые пятки: мальчишка-казачок нёсся по своим надобностям, ничего не видя и не слыша. Иван, изловчившись, поймал его за воротник.

— Обожди, малой, не столь быстро.

— Дяденька, ты чего? Пусти! До ветру нужно, — заканючил казачок.

— Отпущу, не бойся, — засмеялся Иван. — Отведи товарища моего на кухню к повару.

— А Гаврила не заругается?

— Не заругается, обещаю. Отведёшь?

— Коли так. — Мальчишка кивнул.

Когда Елисеев отпустил, он плюнул на ладошку, провёл всей пятернёй по вздыбившимся волосам и важно сказал:

— Пойдём, барин.

Ещё вчера мы договорились о распределении ролей. Мне предстояло взять на себя разговор с княжеским поваром Жанпьеро. Его нервный срыв, случившийся так кстати для убийцы (как же, отвлёк на себя внимание многочисленной челяди дома и позволил беспрепятственно задушить горничную Варю), наводил на определённые мысли.

Напрашивались две версии: либо повар был сообщником убийцы, либо кто-то талантливо сыграл на чувствах иностранца. Предстояло проверить обе.

Казачок оказался словоохотливым собеседником, по дороге на кухню я выпытал у него несколько важных сведений. Похоже, ларчик открывался просто: Жанпьеро слетал с катушек, когда слышал упоминание о своей родине. У него тут же начинался острый приступ ностальгии, перераставший в буйный припадок. Заканчивалось всё весьма прозаично: его привязывали, обливали водой, а потом вразумляли через пятую точку. Какое-то время уроки действовали, затем итальянец снова срывался с цепи, и история повторялась по кругу.

Мы телепатически пообщались с Иваном на эту тему.

«Думаешь, повара использовали вслепую?»

«Похоже на то», — согласился я. — «Кто-то умело воспользовался его слабостью. Выясним, кто именно — найдём убийцу. А может и сообщника, если убийца был не один».

«Ты прав. Лишь бы нашему повару память совсем не отшибло».

«Ничего, восстановим» — заверил я.

Кухня у Трубецких содержалась в образцовом состоянии. Многие современные для меня рестораны высшей категории могли бы позавидовать царившим там порядку и почти стерильной чистоте. Сам Жанпьеро с поварёшкой кудесничал возле кастрюлек, изредко давая рекомендации двум дородным поварихам, бывшим у него в помощницах. На голове у него угнездился огромный поварской колпак. Могучие чресла обхватывал кружевной фартук, на котором не было ни одного пятнышка.

Что-то аппетитно булькало, по кухне плыл запах, заставляющий нервно глотать слюнки. Уверен на все сто: готовилось нечто необыкновенное! Пусть дворня и бурчит насчёт дурных барских пристрастий к иноземной кухне, но я-то родом из другого века, привык к разнообразию, а итальянская кухня, которая на самом деле отнюдь не сводится к классическим макаронам и пицце, была моей любимой.

Жанпьеро не признал меня. Собственно, в тот день, когда мы встретились, он вряд ли обращал внимание на посторонних. Однако, что значит Тайная канцелярия, итальянец уже понимал, потому легко позволил уговорить себя на небольшое «интервью».

Чтобы поварихи не таращили на нас любопытные глаза и не подслушивали, отошли в укромное местечко.

— Здесь можно поговорить без лишних ушей?

— Можно. Других свидьетелей не будет.

— Тогда приступим.

— Надьеюсь, вы пришли сюда не за тьем, чтобы упечь меня в вашу Сибьирь? — нервно усмехаясь, спросил он.

— Между прочим, там хорошо. Климат просто замечательный, — сказал я.

Глаза иностранца округлились. Он возбуждённо задышал.

— Так вы действительно собираетесь отправить менья туда?! В Сибьирь! Но за что?

Я посчитал про себя до трёх и продолжил:

— Успокойтесь: и в мыслях такого не было. Задам несколько вопросов и всё.

— Хорошо, задавайте ваши вопросы, — успокоился он.

— Меня интересует всего один день. Тот, когда погибла Варя.

— Вы подозреваете, что я был тем негодьяем, который её убил? — потрясённо воскликнул Жанпьеро.

Да что такое! Всё же горячая средиземноморская натура давала о себе знать!

Призвав на помощь всю силу воли, я максимально спокойно и вежливо пояснил:

— Перестаньте! Вас ни в чём не подозревают. И кстати, раз вы начали: вроде бы всем известно, что девушку задушил Антон.

Итальянец презрительно поморщился:

— Фи! Ваша польиция считает его убийцей. И это большая ошибка.

— Вы не верите, что Антон задушил Варю?

— Не верью! — буркнул Жанпьеро.

— Объяснить можете?

Я не ожидал, что сейчас сходу Жанпьеро назовёт мне истинного убийцу, но было интересно узнать ход его мыслей. Вдруг, мы что-то упустили, и нам прольют свет на эти обстоятельства.

Покосившись на меня, итальянец пробурчал:

— Всьё просто. Я — повар, очень хороший повар. Одьин из лучших. Я родился поваром, я был создан, чтобы стать поваром. Тьеперь вы — вы можете готовить, но настоящим поваром не станьете никогда. Нье суждено. Так и Антон. Он — актёр, который мог играть в жизньи всего одну роль. Антон был страдающим влюблённым и только. У него была грубая русская душа, он мало поньимал в прекрасном, но убийцей он нье был и ньикогда бы не стал. Польиция ошиблась.

— Допустим, — не стал спорить я, хотя мы с Иваном давно уже пришли к такому выводу, пусть исходя из других соображений, а не психологического портрета.

— Нье надо допускать! — воскликнул Жанпьеро. — Ищьите настоящьего убийцу. Он здьесь, он гдье-то рьядом. Это ньервирует и пугает менья. Сударь, я не храбрьец, я повар. Умольяю: найдьите его!

— Мы постараемся, — кивнул я. — Но для этого понадобится ваша помощь.

И тогда итальянец заговорил.

Я слышал его голос словно издалека, будто он был в другой комнате. В моей голове потихоньку складывалась картинка тех событий. Шаг за шагом мы восстанавливали её.

Тот день не предвещал ничего плохого, да и настроение Жанпьеро было лирически-возвышенным. Он готовил новое блюдо по собственному оригинальному рецепту. С его слов это был настоящий шедевр. Говоря это, итальянец закатывал глаза, вытягивал губы в трубочку, подносил к ним пятерню и издавал звук поцелуя. Мне стоило большого труда направить его мысли в нужную сторону.

Подручные поварихи вели себя выше всяких похвал. Разумеется, им далеко до маэстро кулинарии, но они быстро перенимают секреты мастерства.

Но вот на кухне появляется человек, общество которого Жанпьеро приходится терпеть. Они перекидываются несколькими общими фразами. Ничего конкретного, так пустяки… Человек ведёт себя немного странно, похоже, он нервничает. Жанпьеро это сразу бросается в глаза. Но он связывает беспокойство с недавней пропажей в доме хозяйских драгоценностей. Тогда пострадала вся прислуга, и выписанный из-за рубежа кулинар тоже попал под раздачу. Итальянец даже пошутил по этому поводу.

Перед тем как уйти, человек вдруг устраивает непонятный и, главное, обидный спор по какому-то зряшному поводу, ругательно проходится по родине Жанпьеро. Повар делает вид, что проглотил обиду, но она клокочет у него внутри, рвётся наружу, как лава из разбуженного Везувия.

Чтобы успокоиться, повар наливает себе вина («Ньемного, сударь, всего чють-чють»). Однако первая порция не помогает, наоборот — разжигает костёр обиды. Жанпьеро тянется за бутылкой. Всё!

Кровь застит ему глаза, начинается знаменитый срыв, к периодичности которых в доме уже привыкли.

Он яростно ругается, гонит прислугу прочь, сбрасывает кастрюли на пол, топает ногами и кричит. Жанпьеро плохо: он одинок в холодной России, устал, кругом грубые люди, которые никогда не ходили в театр, не слышали оперы. Здешнее солнце не греет, морские просторы суровы и не ласкают взор, кругом сплошные болота, никто не понимает его тонкой натуры!

Он зол и страшно обижен: за себя, за свою родину. Корит себя за то, что поддался на уговоры и поехал в Россию, так и не сумевшей заменить ему Италию.

Я дружески похлопал его по плечу, объяснил, что не всё так плохо, что красотой Петербург не уступает Парижу, а питерские каналы так походят на венецианские. Что скоро здесь будет не просто столица, а город-сад. Мысленно я возвращался к Петербургу будущего, черпая в его облике вдохновение.

— Будет тебе и театр, и опера с балетом, — утешал я. — И натуру твою найдётся кому разделить да прочувствовать. Ты, главное, терпи, хлопчик! Будет и на твоей улице праздник.

Увлажнившиеся было глаза Жанпьеро подсохли, робкая улыбка выступила у него на лице. Ещё немного, и он хохочет. Мешая русские и итальянские слова, что-то рассказывает о своих победах над прекрасными русскими феминами («а ведь тот ещё ходок», — думаю я), грозится устроить пир на весь мир и угостить меня таким яством, о котором во всех европах никто и слыхом не слыхивал.

Он снова начал вытягивать губы и издавать звуки поцелуев.

Мы расстались практически друзьями.

По дороге я отправил мысленный отчёт Ивану.

«Неужели он?» — удивился предок.

«А что — сразу не подумаешь?»

«То-то и оно, что не подумаешь».

У нас есть подозреваемый, и поступки его начали укладываться во вполне логичную схему. Неясным оставалось только одно — мотивы, которые им двигали.

Было уже понятно, что пропажа драгоценностей тут ни при чём, и вряд ли убийство можно объяснить ревностью. Это что-то другое.

Встретившись с Иваном, провел блиц-совещание. Мы прикинули возможные варианты: спешка в нашем деле не нужна. Поскольку не было определённости, в какую грязную игру мы вляпались, решили быть осторожными до предела.

Можно голубчика взять под микитки и отвезти в Тайную канцелярию. Там, на дыбе, под «ласковым» взором ката, от которого кровь стынет в жилах, он, безусловно, сознается. В России восемнадцатого века со сбором доказательств все было просто. Но пытки есть пытки. Человек запросто может взвалить на себя чужую вину или оговорить непричастных. А это никому не нужно, в первую очередь мне.

К тому же предполагаемый убийца может оказаться звеном невидимой цепочки. Об этом прямым текстом дал понять Иван. Я с ним согласился: чуйка у парня будь здоров.

Мы провели дотошный опрос прислуги барского дома, делая вид, что записываем показания. Опросили и того, кого считаем главным подозреваемым.

Глядя на его спокойное невозмутимое лицо сложно было понять, догадывается ли он о том, что у нас на прицеле.

Через несколько часов, изрядно устав и утомив других, объявили:

— Всем спасибо! Все свободны!

Мы покинули особняк Трубецких. За воротами уже ждали возбуждённые канцеляристы: Хрипунов и Турицын. За ними сгонял прикреплённый за нашей «летучкой» кучер и привёз минут двадцать назад.

Я объяснил диспозицию. Мы спрятались в разных местах, стараясь держать все входы и выходы под присмотром.

Визитом к повару-итальянцу я наверняка растревожил убийцу. Жанпьеро не производил впечатление человека, способного держать язык за зубами. Значит, обязательно проболтается.

Посмотрим, как поведёт себя подозреваемый. Если покинет дом, мы незаметно последуем за ним.

Глава 26

Закреплённый за нами кучер оказался настоящим полиглотом: сыпал направо и налево иностранными словечками. Чехвостя лошадей, запросто переходил с русского на немецкий или французский. Иногда бурчал и на нас с Иваном, особо не выбирая выражений: «ферфлюхтеры», «думкопфы»…

У меня с языками как-то не сложилось. В школе имел твёрдый «трояк», в действительности близкий к «двойке». После института остатки знаний благополучно выветрились из головы. Собственно, не у меня одного.

А тут какой-то сиволапый мужик запросто «шпрехает» на огромном количестве наречий. И таких полно.

Время в «наружке» текло медленно, и я, интереса ради, спросил, владеет ли он польским. Кивнув, кучер подтвердил сей факт длинной тирадой, из которой я уловил только «курву» (надеюсь, это не по моему адресу).

— Здорово!

— Да что уж там, — застеснялся кучер. — Мы лаяться завсегда привычные. Наш брат разного роду-племени бывает.

— А эти слова что у поляков означают?

Я нарисовал прутиком на земле то, что видел у покойного пана Кульковского. Кучер пристально всмотрелся и стал пояснять:

— «Skarb» у ляхов означает сокровища, а «waza»… эх, что-то запамятовал, — он почесал затылок.

— «Горшок», «ваза»? — принялся подсказывать я.

— Нет, сударь. Ошибаетесь. «Ваза» — это у них что-то вроде нашего воеводы.

Логично. Мы в горшке нашли часики фельдмаршала Миниха, сокровище российского воеводы. Всё совпадает. Хотя… где-то ещё мне приходилось слышать упоминание о «сокровище» и какой-то или чьей-то «вазе». Ассоциации весьма смутные и почему-то ироничные. Игра слов, если не ошибаюсь.

Стал прогонять в голове варианты, но безуспешно, а потом и вовсе бросил это занятие, ибо Иван по мысленной связи сообщил:

«Я его вижу».

«Понял. Где он?»

«Задами вышел. Иду за ним».

«Будь осторожен. Я скоро присоединюсь».

Пока Иван шёл по пятам подозреваемого, я оперативно собрал всю нашу «кавалерию»: Хрипунова и Турицына. Сев в разом потяжелевшую карету, медленно потрухали по мостовой. Для верности я перебрался на облучок к кучеру и при помощи мысленных сигналов от Ивана указывал дорогу. «Полиглот» пялился на меня с недоумением, но не перечил, «рулил», куда было сказано.

Места, в которые мы углублялись, нравились ему всё меньше и меньше.

— Опасно тут, — тревожно крутя головой, бормотал он. — Лихие люди пошаливают. Третьего дня полдюжины мужиков за понюшку табака живота лишили. Самолично трупы видел. Душегубов искали-искали, да не нашли.

Навстречу попался разъезд из драгун. Усталые солдаты внимательно поглядывали по сторонам. Их цепкие взгляды настороженно проводили нашу карету.

— Вон сколько вояк, — кивнул. — А ты боялся!

— Э, милай! Скажешь тоже! Это когда не надо — их много, — рассудительно произнёс кучер. — А когда припрёт — недосвищешься. Кричи — не кричи, толку мало. Я, сударь, во всяких переделках побывал и мал-мала насмотрелся.

Тем временем, Иван довёл «клиента» до пункта назначения. Тот скрылся внутри грязного кабака, гнездившегося в полуподвальном помещении. Это что же — тоску заливать будет? Или у него тут стрелка забита? А что, киношный Штирлиц тоже любил свидания в гаштетах устраивать. Чем наш подозреваемый хуже?

Копиист огляделся и воровато юркнул вслед. Гулко захлопнулась тяжёлая дверь, отрезая Ивана от нас и остального мира. Лучи света не пробивались сквозь плотно закрытые ставни. Не будь между нами телепатической связи, оставалось только догадываться, что творится внутри.

Пошла «картинка» от Ивана. Тот, за кем мы следили, плюхнулся на лавку. Смуглый остроносый кабатчик, смахивающий на пирата, искоса посмотрел в его сторону и послал парня-подносчика принимать заказ. Кстати, интересный момент: ни одной официантки, персонал сплошь мужской, силушкой не обиженный, что наводит на определённые размышления.

Публика в заведении собралась разношёрстная: пара мелких дворянчиков, скромно засевших в уголке и старавшихся не привлекать к себе внимание; с десяток разудалых молодцов самой разбойничьей наружности. Они оккупировали большой стол, пили много и шумно. Несколько солдат разных полков дымили трубочками и вяло переругивались. Но основная масса — народ попроще: матросы, портовые работяги, деревенские мужички, не нашедшие места на постоялом дворе, гулящие бабёнки, присоединяющиеся то к одной, то к другой компании — лишь бы наливали больше.

Хватало и нищих. Многие были калеками, пытаясь разжалобить публику они демонстрировали культи, всевозможные увечия, плакались о своей печальной доле. Но им мало внимали, редкая монета падала в протянутые шапки.

Не выдержавшие обильных возлияний спали на лавках, на бочках, поставленных вертикально, даже на полу. На них не обращали внимания, будто и нет вовсе.

Нещадно чадили свечи и сальные плошки. Вздымались к потолку сизые густые клубы табачного дыма.

В одном из углов шла карточная игра. Шайка шулеров раздевала залётного купчика. Тот был в хорошем подпитии и не понимал, что его умело дурят, горячился и под ободрительные крики ставил на кон последние вещи.

Напротив вспыхнула и быстро погасла ссора. Разошедшихся мужичков утихомирили их же товарищи.

Имелась и культурная программа. Играл «оркестр», состоящий из двух огольцов. Один наяривал на чём-то вроде домры, второй постукивал в бубен и заунывно напевал. От этого стона, по недоразумению на Руси называвшегося песней, хотелось заткнуть уши и повеситься.

Представляю, каково было Ивану. Чтобы не выделяться от других, он взял немного закуски и кваса.

«Тебя нужно сменить. Рискованно: вдруг опознает?», — сообщил я.

«Меняй».

«Плохо, что мне тоже нельзя. Кого выберешь: Василия или Федю?».

«Лучше бы Хрипунова. Он надёжней».

Карета остановилась в полусотне шагов от кабака. Я спрыгнул с козел, открыл дверцу и, глядя на настороженные лица копиистов, произнёс:

— Ивана нужно подменить. Можем спугнуть дичь.

— А где он? — спросил Турицын.

— Неподалёку, рядышком совсем. В кабаке через дорогу сидит.

— В кабаке?! — Василий оживился. — Это я завсегда, с превеликим удовольствием.

— Погодь, — охладил его порыв Хрипунов. — Пропусти-ка. Я пойду.

Он спрыгнул на землю и отправился в кабак.

Турицын вздохнул:

— Что за невезуха такая! Всегда так!

— Не переживай, вдругоряд не обойдём, — заверил я.

Поступила ещё одна картинка от Ивана. К «клиенту» присел плюгавенький мужичок, пропойца пропойцей. Один глаз у него был затянут бельмом, во рту наблюдался серьёзный недоштат зубов. Криво ухмыляясь, он что-то прошамкал. «Клиент» брезгливо отодвинулся, но плюгавый был настойчив, вцепился в его одежду и принялся наговаривать на ухо. Что было дальше, я не узнал. В кабаке появился Хрипунов, сменивший Ивана.

Елисеев забрался внутрь кареты.

— Ничего не понимаю: сидит, пьёт. За кой леший его сюда понесло?

— Много пьёт?

— Нет, по глоточку. Будто смакует.

— А чего смаковать? Вино есть вино! Его кушать надо! — изрёк Турицын.

Я с ним согласился:

— Именно! Не похоже, чтобы он сюда нажраться пришёл. Думаю, ждёт кого-то. Нервничает. Свиданка у него тут на случай всяких неожиданностей.

— Знать бы с кем, — шмыгнул носом Иван.

— А для чего мы его караулим?! — воскликнул я. — Узнаем! Надеюсь, Федька не оплошает.

— На Федьку надёжа слабая. На вино хмельное слабоват. Ежли зачнёт, пьёт без удержу. Через то немало на своей шкуре испытал — поди, дублёная уже стала, — сказал Турицын.

— Ты мне Федьку не хай! Особливо за глаза, — жёстко сказал Иван.

Василий пожал плечами и смолк.

Сидеть было скучно. Разговор совершенно не клеился. Я пожалел, что нет у меня при себе никакой книжки: время бы скоротал. Но как-то не сложилось. Дорогое удовольствие, к тому же своих литераторов шиш да ни шиша, а переводные романы утомительны в силу своей специфики. Я и до попадания в прошлое ими не увлекался, предпочитая поддерживать отечественного производителя. При всей его сермяжности, он ближе, понятней и родней.

Про газеты вообще молчу: любой «нумер» местных «Ведомостей» не вызывал ничего, кроме зевоты. Не умеют местные борзописцы завлекать читателя, расцвет жёлтой прессы и серьёзной аналитики ещё впереди. Публикуют государственные указы, перепечатывают новости из зарубежной прессы, ведут наивную до умиления хронику происшествий. Ну и коммерческие объявления, как без них. Всё это на серенькой плохонькой бумаге, скверно пропечатано и столь же скверно изложено. Будто нарочно, дабы глаз спотыкался.

Сколько собирался просидеть в кабаке наш «клиент» — одному богу известно. Минуты тянулись за минутами. Турицын так даже задремал, словно справный солдат. Мы с Иваном обменивались мысленными сообщениями и валяли дурака, других занятий всё равно не нашлось.

Оглянувшись назад, признаю, что вели мы себя в тот день и час слишком глупо и беспечно, не понимая, что имеем дело с хитрым и жестоким противником. Но сделанного не воротишь, убиваться и сожалеть поздно. Не на кого было равняться, приходилось извлекать выводы из своих ошибок, а не учиться на чужих.

Появление Хрипунова застало нас врасплох. Было достаточно взгляда, чтобы понять: случилось непоправимое. Он тяжело дышал, лицо было растерянным. Таким я его ещё не видел.

— Беда у нас, — оправившись от волнения, сказал Фёдор.

— Что стряслось? — спросил враз проснувшийся Турицын.

— Обвели нас вокруг пальца…

— Нешто сбёг гадёныш?

— Хуже, Вася, намного хуже: убили яво, да так ловко, что никто и не сообразил.

На улице было тихо, ни единого крика: никто не звал полицию или лекарей. Тишина эта напрягала, выводила из себя.

— Погоди, Фёдор. Давай по порядку, — попросил я, с ужасом представляя, что произойдёт дальше. Тысячи мурашек побежали по коже.

— Чего тут сказывать! — махнул рукой Хрипунов. — По всему видно: траванули яво. В питьё яду смертельного брызнули и всё, улетела душа в небеса.

— Отравили, значит, — задумался я. — А почему ни крика, ни ора?

— Дык никто не знает ищё. Я смотрел-смотрел на него: вижу, сидит нелепо. Потом брык! Носом в тарелку! А у самого выпито с напёрсток. Мне енто сразу подозрительным показалось. Ближе к нему подсел, прислушался — не дышит уже. Совсем копыта откинул, упокойничек. Тогда я тишком-тишком и на свежий воздух, к вам с сообщением. Такие вот пироги с блинами, братцы!

— А, может, приступ сердечный: прихватило некстати, он и умер? — предположил Иван.

— Вряд ли. Мне про кабак сей доводилось уже слыхивать. Не одного тут зельем снотворным уже потчевали, чтобы опосля разуть да раздеть аки телёнка беспомощного. Правда, чтоб до смерти… Не было такого. Ну да всё впервые приключается. Не повезло нам.

Я кивнул. Понятно, здесь орудуют местные предшественники наших клофелинщиков. В принципе, «клиент» выглядел денежным, могли польститься. А дальше издержки производства: перемудрили с пропорциями, перелили отравы, и всё, случайно отправили незадачливую жертву на тот свет.

Впрочем, повторюсь: не нравились мне все эти «случайности», слишком много их на нашем пути.

Да уж… лопухнулись мы изрядно.

Общую мысль высказал Васька Турицын:

— И стоило за ним угорелой кошкой мотаться?! Сразу надо было за жабры брать, ещё в доме у Трубецких.

Я был готов принять всю вину на себя. И впрямь, перебдел… на свою дурную голову! Заигрался в великих сыщиков! Доказательную базу собирал! Дособирался в итоге!

— Господи, во что же мы вляпались! — застонал Иван.

Он обхватил руками голову и мерно покачивался на жёстком сиденье. Проняло его сильно.

Я бросил на Ивана взгляд и разом успокоился. Хватит последние волосы на себе рвать! Что случилось, то случилось.

— Вылезаем, — приказал я. — Пойдём наводить в этом небогоугодном заведении шороху.

— Сдурел?! — вскинулся Турицын. — Нас всего пятеро, включая кучера. Ежли такой компашкой сунемся — назад живыми не выйдем. Тутошним плевать, что мы из Тайной канцелярии. Убьют, что высморкаются.

— А мы им сопли подтирать не собираемся, — чересчур браво заявил я. — Иначе никак. Покуда за подмогой бегаем, они все следы спрячут. Вовек не докажем, хоть пори всех с утра до вечера.

Канцеляристы согласились с моими доводами. Решили действовать нагло и с нахрапом, полагаясь на русское авось. Иногда срабатывает.

Кучер, узнав, что мы собираемся сделать, неожиданно быстро согласился.

— Раз зовёте — схожу. Чего не помочь честному народу?! Заодно и косточки разомну.

Всей пятёркой мы зашли в кабак.

Было душно и неприятно пахло, да и не с чего тут благоухать ромашками: надышано, накурено, вонь давно не мытых тел, смердящие светильники, коптящий очаг с вертелом, лужи пролитого спиртного.

Хрипунов уверенно подвёл нас к столу, за которым сидел, уткнувшись носом в грубо строганную столешницу, тот, кто был нам так нужен живым. Я грубо спихнул на пол примостившегося рядом попрошайку, он и пикнуть не посмел.

Аккуратно потрогал небьющуюся жилку на шее. Да, никаких сомнений… покойник.

— Вот оно как в жизни бывает, — тихо вздохнул я. — Воры у воров дубинки крадут, убийцы убийц убивают. Ну, а в нашем случае всё как в классическом детективе.

И верно, в мёртвом теле можно было опознать дворецкого Гаврилу. Именно его мы с полным основанием подозревали в убийстве горничной Вари. Это он под каким-то предлогом отправил её в дровяник подальше от чужих глаз, потом спровоцировал приступ бешенства у Жанпьеро, воспользовался возникшей суматохой, стащил кушак у влюблённого камердинера Антона, а затем придушил девушку.

Не знали мы только одно: зачем Гавриле понадобилось её убивать. Но узнаем, обязательно узнаем!

Глава 27

В институте Южин освоился быстро, моментально став своим среди лаборантской братии. Народ преимущественно был молодой, кутливый, но при этом с понятием — гульнуть любили, но и науку не забывали: работу не прогуливали, к экспериментам относились ответственно.

Стас, в прямое подчинение к которому попал Евгений, оказался отличным мужиком. И перед начальством прикроет, и отмажет при залёте, и в «голодное» время выручит, выбив премию или материальную помощь у профсоюзного босса. Через год обещал помочь с путёвкой в санаторий. Заплатить десять процентов от полной стоимости и вволю понежиться на югах — разве плохо?

Заодно жилищный вопрос налаживался. Из материнского дома Евгений переехал в съёмную «однушку», оплачиваемую институтом. А там, глядишь, и до собственных квадратных метров дойдёт.

Стас возил на стройку, показывал фундамент многоэтажки, часть квартир в которой предназначалась для работников института. Южин входил в список счастливцев.

Другими словами, всё было хорошо: зарплата — не сравнить с учительскими копейками, сплочённый мужской коллектив. В школе Евгению приходилось тоскливо — из мужиков, кроме него, только пожилой «трудовик». Педсостав хоть и являл из себя шикарный «малинник», однако Южин придерживался строгого принципа: никаких «амуров» на работе, а это ой как непросто, особливо при виде цветущих и пахнущих выпускниц института или студенток-практиканток в коротких соблазнительных юбочках.

А недостатки… как без них! Больше всего напрягал постоянный интерес компетентных органов. Нет, всё делалось в высшей степени деликатно, без наездов, в форме задушевных бесед. Их с молодым человеком проводил всё тот же куратор «эфэсбэшник». И всё равно, неприятно чувствовать, что находишься в поле пристального внимания, живёшь, будто под микроскопом.

Однажды он заговорил на эту тему со Стасом. Внимательно выслушав, тот посоветовал плюнуть и забыть:

— Ничего страшного, Женя. Это только с непривычки так. Потом начинает казаться, что так было всегда. Не забивай голову!

— Легко сказать…

— И сделать не трудно. С другой стороны: а чего ты хотел? Мы лишь формально на оборонку не пашем. По факту оно иначе обстоит.

— Да ну?! — недоверчиво вскинулся Южин.

Стас спокойно пояснил:

— Не «ну», Женя! Не в бирюльки играем! Исследования у нас серьёзные, фундаментальные. Да, не можем в прошлое вмешаться, есть такой недостаток. Однако все понимают, что в любой момент можем нарыть то, что всех на уши поставит! И вероятность этого высока. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так послезавтра.

— Да брось, Стас! Кому ты это заливаешь?! А то я не в курсе, что простор для исследований с гулькин нос: тут забор, там забор, а тут вообще лес непроходимый! Практического применения кот наплакал. Ну подправят у себя историки какие-то мелкие факты, перепишут пару абзацев… Стоит ради того огород городить?

— Стоит, не стоит. Жень, ты же историк! Мне ли тебе рассказывать, какое это оружие в умелых руках? Мы ведь в конце восьмидесятых почему в глубокой заднице оказались, в которой до сих пор пребываем? Да потому что позволили себя и своё прошлое в грязи вывалять! Сначала мысленно опустились ниже плинтуса, потом физически. Не с экономики нас бить начали — с идеологии! По самосознанию народа врезали, а это — самая главная вещь, наша генетическая программа на будущее! Как себя ощущаешь, так и жить будешь, и детям передашь. Поздновато мы спохватились, теперь расхлёбываем.

Южин скептически усмехнулся, однако Стас, не обращая на это внимания, заговорил с прежним запалом:

— Мы в своём роде бойцы невидимого фронта, сражаемся за наше прошлое, за неизгаженную историю. Учимся принимать её такой, какая она есть, но при этом не позволяем мазать её одной краской. Так что мотай на ус и не пищи!

— Уже не пищу.

— И молодец! Только улыбочку с лица сотри. Не к месту она. Я с тобой о серьёзных вещах говорил.

— Стас, извини. Это так… рефлекс дурацкий. Я просто пафоса не люблю.

— Я тоже. Только никакого пафоса здесь нет. Работа у нас такая. Ничего, проникнешься!

К машине времени его не подпускали долго, несколько недель. Гоняли на непонятные анализы, подключали к огромному количеству медицинской аппаратуры. На вопрос, со всеми ли тут так поступают, Стас ответил:

— Считай, что тебе не повезло. Это после случая с твоим дядей началось: перестраховываются…

Выслушав это, Южин помрачнел. До сих пор было неясно, куда пропал Иван Елисеев. Все только разводили руками. Исчезновение оставалось загадкой даже для ФСБ.

Однажды, во время очередной беседы с куратором, Евгений поинтересовался, не замешана ли здесь какая-то иностранная разведка, к примеру, ЦРУ. Вдруг дядю похитили?

«Эфэсбэшник» смеяться не стал.

— Мы рассматривали и такую версию в качестве рабочей. Иностранные спецслужбы проявляют интерес к вашему институту — это факт, с которым никто не спорит. Но к исчезновению вашего дяди они непричастны. Информация верна на все сто процентов.

И вот, случилось главное. Наступил тот момент, которого так ждал Евгений.

Его уложили на удобную кушетку, опутали проводами. Профессор Орлов, присутствующий при эксперименте, бросил взгляд на ноутбук. На развёрнутой страничке красовалось досье реципиента.

— Интересный выбор. Потом расскажете.

Евгений закрыл глаза и расслабился, следуя командам оператора, начавшего отсчёт.

«Пират»-кабатчик сразу смекнул, что его ждут неприятности. Да и как не смекнуть, коли стойку окружили несколько решительно настроенных мужчин.

— Государево слово и дело! — объявил один.

То был канцелярист Фёдор Хрипунов. Он по праву старшего взял на себя командование в столь нешутейных обстоятельствах.

Сказанные им слова мигом переменили настрой набившегося в кабак люда. Фёдор говорил, не повышая голоса, однако услышали его в каждом углу. И повели себя по-разному.

Служивые враз поскакали с мест, схватились за шпаги. Долг обязывал их внимать тому, кто произносит эти простые и в то же время страшные слова. В солдатах канцеляристы рассчитывали найти поддержку и помощь. Только мало тех было, слишком мало, по сравнению с другой публикой, которая теперь сбивалась в кучки, перешёптывалась, враждебно поглядывая на Хрипунова и тех, кто с ним прибыл. Многим было чего опасаться, окажись они в руках сыщиков-дознавателей. Господь, может, и простил грехи их тяжкие, да Тайная канцелярия с Сыскным приказом не простят.

Кабатчик тем временем взглядом рыскал по сторонам, созывая надёжных приспешников. Канцеляристов всего ничего, пятеро, да солдат малость. Авось обойдётся.

Но прежде чем драку зачинать, стоило иную методу опробовать. На полицейских она действовала безотказно.

Глаза его из-под припухших век смотрели на Хрипунова с недоброй усмешкой, однако заговорил кабатчик с угодливой вежливостью:

— Отчего, господа, слово и дело у меня выкрикиваете? Что приключилась такое?

— А то не ведаешь? Человека у тебя насмерть отравили. Сказывай, кто мог сие сотворить?

— Я за всех не ответчик, — пожал плечами кабатчик. — Коли завёлся какой душегуб, мне об том не сказывали. Сие полициянтов забота, у них спрашивайте.

А сам тишком подвинул заветный кошель, нарочито приспособленный для таких вот случаев. Денег, конечно, жалко, ну да покой важнее.

Хрипунов и смотреть на взятку не стал, мигом перемахнул за стойку, вцепился в горло «пирату», так сдавил, что у того глаза чуть наружу не вылезли.

— Ты, дядя, с Тайной канцелярией не шути! С нами шутки плохи! Хочешь, кадык тебе вырву?

— Пусти, — захрипел кабатчик. — Пусти… Удавишь!

— Что, отец-греховодник, натужно?! — весело спросил Хрипунов и сдавливать перестал.

Отшатнувшийся кабатчик тронул покрасневшее горло, хотел что-то сказать, но из груди вырвался странный клёкот. Тогда он схватил кружку хмельного вина, разом опростал её и встал, уперев руки в боки.

— Хотел я с вами по-хорошему, да, видать, не желаете. Что ж, пеняйте на себя! Прости мя грешного, Господи!

— Ты, скотина такая, зубы не заговаривай! Говори, кто у тебя зельем пользуется?! — рявкнул Фёдор.

И полетел обратно через стойку. Удар у кабатчика оказался силы необыкновенной.

Закипела драка. Кабацкие служки, кормящийся при кабаке люд, тати, разбойники, коих тут было предостаточно, все они бросились на канцеляристов, быстро смяли солдат.

Мелькали кулаки, с грохотом ломались столы и лавки, вдребезги билась посуда. Отчаянно вопили гулящие девки: кто-то, пользуясь царившей суматохой, уже тащил их в укромные уголки, тискал, раскладывал на полу, урча, лез мужским естеством в срамные места.

Какой-то густобровый парень орлом налетел на Ивана-копииста. Тот уклонился, схватил недоброго молодца за рваный армяк, раскрутил, будто юлу, и отправил в дальний полёт. Брык и всё! Только сверкнули в воздухе стоптанные лапти да запахло дурным.

Вот ещё один: краснорожий мужик, наклонив голову, кинулся на Ивана, словно бык на красные порты. С ним копиист обошёлся сурово: стукнул по толстой шее, отправив в глубокий сон.

Трах! Брызнула кровь, полетели чьи-то зубы. Это расстарался Хрипунов, приложив первого, кто под руку подвернулся. Бил, не разбирая, прав иль виноват. Оказался рядом, бирюком смотришь — получай, сокол ясный, гостинец, прощайся с тем, что во рту жмёт!

Гость, что из будущего прибыл, тоже в долгу не оставался. Ему — раз, он — два. Лупцевал по-хитрому, пуская в ход руки и ноги. За вихры хватал да к коленке прикладывал. Только вьюшка по сторонам брызгала!

Турицын, что в дверях стоял, никого не выпуская, отломил от скамьи доску да от напиравшей толпы отмахивался, будто комаров от себя отгонял. Вжик! И с ног долой православного. Вжик! Опять на одного супротивника меньше. Кое-кто уже за ухом зачесался, подумывая, куда бы забиться, не под стол ли полезть от такой напасти?

А Турицын знай себе доской машет и машет, словно мельница крыльями! Ажно в воздухе свист стоит.

Взвизгнув бабьим голосом, смуглолицый, цыганистого вида вор, вытащил из сапога остро заточенный ножик, поискал глазами годного супротивника и мягко, по-кошачьи, подскочил к нему. Изловчившись, ткнул ножом в незащищённый бок, а потом столь же ловко отпрыгнул.

Подраненный солдатик осел, выпустил из рук шпагу. «Цыган» наметил новую жертву, перетёк к ней, послал вперёд нож… Копиист Елисеев, на которого наседал дюжий мужичина с кулаками молотобойца, краем глаза углядел новую опасность и отклонился. «Цыган» уже ничего не успевал сделать, его лезвие пропороло брюшину здоровяка. Тот охнул, схватился за лезущие наружу внутренности и в таком положении упал.

Елисеев оказался вблизи убийцы, заученным движением вывернул его руку, заставив уронить «перо», поднатужился… Затрещали кости. «Цыган» с душераздирающим воплем стал кататься по полу, покуда не потерял сознание от чьего-то пинка сапогом в висок.

Устранив эту угрозу, копиист кинулся на помощь Хрипунову. Тот пропустил удар и теперь едва держался на ногах. Его лицо было разбито в кровь. Спеша к нему, Елисеев успел по пути врезать по голой заднице мужика, пластавшего на полу одну из гулящих девок. Тот закричал от боли. Крик был обиженный, жалкий. Девка опамятовалась и тут же вцепилась ногтями в лицо насильника, уродуя его, превращая в страшную маску.

Хрипунов с благодарностью принял подмогу. Отдышался и замолотил с новой силою. На пару с Елисеевым они были воистину разрушительным механизмом из человеческой плоти и крови.

Кучеру тоже довелось проявить себя. Дрался, как привык в кулачных боях стенка на стенку. Упавшего не добивал, соседа прикрывал. Если бил, так наверняка. Чувствовался в его движениях немалый опыт.

Войдя в азарт, покрикивал, да всё больше позаграничному. И сложно было понять, что означают его слова: не то ругательства, не то абракадабра какая. На многих его выкрики оказывали прямо таки волшебное действие: даже самые отчаянные сорвиголовы шарахались в стороны или пугливо вжимались в стены.

Драка могла продолжаться долго, слишком неравными были силы. Исход её решил гость из будущего. Ломая кости, круша челюсти, он пробился к кабатчику. Схватив его за длинные косматые волосы, потянул голову на себя, а правой рукой приставил к горлу «розочку» из разбитой бутыли.

— Ты здесь за главного! — злобно прошипел он над ухом кабатчика. — Вели своим прекратить! Не то…

Острые края «розочки» вдавились в кожу, оставляя кровавые отметины.

Кабатчик обречённо сглотнул, набрал в лёгкие воздуху и пискляво завопил:

— Всё, братцы! Кончай музыку!

Видимо, вес он имел немалый. Дравшиеся дотоле мужики прекратили мордобой и, угрюмо, пряча глаза, начали раздвигаться, освобождая в центре зала пространство, в котором остались, сжимая кулаки, побитые и израненные канцеляристы. Турицын, как был, так и остался с доской. Покуда он защищал двери, ни один из посетителей кабака не сумел выбраться через них на улицу.

— Умница, — похвалил его гость из будущего. — Сразу бы так! Глядишь, мы бы с тобой и поделикатней обошлись.

Кабатчик что-то промычал.

— Приятель, прости, ничего не слышу! — усмехнулся гость из будущего.

Не выпуская космы из рук, «Пётр» посадил кабатчика на чудом уцелевшую лавку, утёр рукавом кровь со своего лица и, довольно лыбясь, позвал Елисеева:

— Что, Вань, допросим молодчика?

Глава 28

— Тятя, письмо! С оказией переслали! — Молодой парнишка, ростом под потолок, влетел в избёнку, не помня себя от радости.

И впрямь, для деревенской глуши любая весточка на бумаге — Событие с большой буквы. С печи вихрем слетели отпрыски поменьше, путаясь в ночных рубашках, подскочили к братцу, суетливо запрыгали подле, норовя выхватить из рук письмо, не отходя ни пяди.

— А ну брысь! Вот я вас! — без всякой злости проворчал глава семьи — по сию пору статный и могучий Егорий Савелич Елисеев. — Неча мне тут скакать! Ишь, блохи какие!

Но его не испугались. Все знали: тятенька добрый, мухи не обидит, а кричит токмо для видимости. Сам же в детворе души не чает, балует чрезмерно. Ну а с той поры, как Иван отправился в Питербурх на государеву службу, отцовское внимание да ласка лишь усилились. Скучал отставной вояка по старшему сыну, сильно скучал. Иной раз во снах видел да разговаривал, всё ждал от него весточки, втайне гордясь Иваном: не кажного, чай, в Тайную канцелярию определить можно. Смышлёным оказался Ванятка, ростом не вышел, зато умом горазд. Не в одном, так в другом елисеевская порода проявилась! Могутная, чего уж!

Егорий Савелич протянул руку за письмом:

— Небось, от Ивана. О питербурхской жисти пишет. Давно пора!

— Ошиблись, батюшка. Кажись, от дяди Аверьяна цидуля сия.

— Да?! — Елисеев-старший озадаченно почесал затылок.

Его братец эпистолярным занятием не увлекался, все на словах обычно передавал через знакомых. В гости не ездил, недосуг было да и немочно: блаженный Петюня нуждался в постоянном пригляде, а откель его возьмёшь, коли Аверьян уж который год ходил вдовым. На дворовых людей никакой надёжи. Сами глаз да глаз требуют.

— Батюшка, давайте зачтём, — заканючила донельзя любопытная дочурка — краса и гордость Егория Савельича.

— Погодь чуток. Пусть все соберутся. Вместе читать зачнём, — объявил отец.

Довольно быстро изба набилась народом. Мужчины степенно расположились за столом, детвора пыхтя и сопя полезла на полати: оттуда удобней слушать.

Мальчишка ошибся. Письмо хоть и касалось Аверьяна, но писал его деревенский бурмистр-староста. Известия были печальные: третьего дня брат преставился, а дурачок Петюня убежал: куда — не ведомо. Может и вовсе сгинул.

Тихо всхлипнула верная супружница, но в дурной бабий рёв не ударилась, жена, пусть отставного, но офицера, понимает. Держала себя как надо, хоть горе и немалым было. Аверьяна в семье любили за нрав добрый, за то, что груз забот на других никогда не переваливал. На мгновение глаза Егория Савелича увлажнились, но он быстро вытер их рукавом оставшегося ещё с военной службы мундира, и, позвав жену, велел накрывать на стол:

— Аверьяна поминать будем!

Он обвёл взглядом собравшихся, чуть задрожал ногой, кадык дёрнулся вверх и вниз, и, сглотнув, продолжил:

— Хорошим человеком наш Аверьян был, упокой Господь его душу!

В горле пересохло, захотелось пить. Супруга услужливо подвинула кувшин с чистой родниковой водицей, но вместо него рука почему-то сама потянулась за молоком, кое Егор Савелич весьма недолюбливал (говоря по правде, мучился опосля животом, худо было — хоть «караул» кричи). Сам не осознавая, что делает, Елисеев-старший налил кружку доверху и выпил в три больших глотка. Желудок отозвался недовольным бурчанием.

«Господи, что со мной?!» — опомнился вдруг Егорий Савелич. — «Нешто смерть братца так подействовала, что сам не свой?!».

Глаза его печально блеснули, плечи сникли. Хоть и виделись редко, а всё не чужой, брат родной. И Петюню-дурачка жалко. При батюшке живом как за стеной каменной жил, а не стало Аверьяна — в единый момент сгинул. Дети наши, дети… Как же вы без нас будете, когда на тот свет уйдём? Кто о вас позаботится?

Мысли переключились на старшего сына. Как там Ванечка в холодном постылом Питербурхе? Всё ль у него ладно, не забижает ли кто?

Губы его затряслись. Он будто враз постарел на много-много лет.

А в это самое время я водил «розочкой» от разбитой бутылки возле шеи наглого и упёртого как танк кабатчика, натравившего на нас всю свою кодлу. В той потасовке мне досталось неслабо. Народ понимал толк в хорошей драке и уж если метелил, так со всем старанием. Зря что ли испокон веков любимое развлечение на Руси — кулачный бой стенка на стенку. Да и маловато нас было. Если бы не горстка, застрявших в кабаке солдат, враз бы смяли, пришлось бы тогда на совсем крайние меры идти.

Мне морда кабатчика сразу не понравилась. От такого субчика не жди, кроме неприятностей. Ну, да и мы не лыком шиты и не пальцем деланы. Управились! С трудом, с синяками, шишками, зубами выбитыми, но сподобились. Теперь пожинаем плоды победы, а вот с ними далеко не всё благополучно.

Отравленным зельем промышляли несколько завсегдатаев. А главный из них умудрился смыться ещё до того, как мы устроили в кабаке мордобой с кровопролитием. Я почему-то не удивился, когда узнал, что самым главным у «клофелинщиков» был тот самый плюгавый мужичонка с бельмом, которого мы видели в обществе Гаврилы. Вот только этот гад словно растворился.

Конечно, мы время зря не теряли, выбили из кабатчика его «адрес», кинулись туда и… никого не нашли. Тип с бельмом собрал все пожитки незадолго до нашего появления и подался в бега. Скрыться он мог где угодно: в Питере мест, в которых ловкий человек, имеющий проблемы с законом, может рассчитывать на кров и приют — предостаточно. А если он из города бежал… Даже думать страшно! Полка на прочёсывание не хватит!

Но фортуна сегодня была на нашей стороне. Мы получили помощь оттуда, откуда не ждали. Во время кабацкой потасовки Иван спас от растерзания одну из гулящих девок. Та добро помнила и решила отблагодарить. Нашла нас в тот самый момент, когда мы от тоски и безысходства пинали двери притона, в котором раньше обретался тип с бельмом, тишком позвала в укромное местечко и предложила свои услуги.

Конечно, нам её потасканные прелести были ни к чему. Одного взгляда хватало, чтоб понять, сколь пышным букетом заболеваний нас могут наградить, рискни мы польститься на её телеса. Однако девица оказалась сущим кладом, ибо знала, куда мог податься тот, кого мы ищем.

— Это ж Лёшка Вырви Глаз! У него брательник есть, лавку мясницкую держит, что на денежки Лёшкой добытые открыл. Тама его ищете! Токмо, как найдёте, обо мне чур ни слова, а то до утра в живости не пробуду. У нас народ на расправу скорый.

— Не сумлевайся, не скажем! — заверил Иван. — Сказывай, где лавка сия находится.

«Красна» девица долго не ломалась, и спустя пару минут мы стремглав понеслись в нужную сторону. Лавка Лёшкиного брата находилась на другом конце города, ну да для нас это не расстояние! Долетели мигом! Азарт будоражил нашу кровь, гнал её по жилам, заставлял сердце биться часто. Иногда было чувство, что оно, словно птица, хочет вырваться из «клетки» рёбер наружу.

А ещё — в мозгу у меня что-то щёлкнуло, появились первые ростки понимания. Наконец-то стало доходить, на след чего мы напали. Не зря тот поляк перед смертью написал о «сокровище воеводы», только истолковали мы его слова неправильно, а ведь в них вся соль, весь смысл круговерти происходящих событий. И эта догадка подстёгивала меня всё сильней.

Я мысленно поделился выводами с Иваном. Тот сначала удивился, а потом понимающе кивнул, соглашаясь. Надеюсь, с помощью Вырви Глаза установим истину, которая была где-то рядом, но мы в запале и суматохе (а то — сколько всего разом навалилось!) не обращали на неё внимания. И, конечно, нельзя отрицать тот факт, что мне в определённой степени помогло историческое послезнание. Хотя далеко не каждый на моём месте сложил бы правильную мозаику из того, что попало нам в руки.

Покупателей в лавке не было. Хозяин, увидев нас, всё понял и тут же сник. Даже сопротивления не оказал. Раскололся моментально, стоило только спросить о пропащем братце. Зато с Лёхой пришлось повозиться. Для своей плюгавой наружности тот оказался на редкость увёртливым и опытным бойцом. Дрался и руками, и ногами, и головой, пускал в ход зубы, едва не откусив нашему кучеру два пальца. Но это были судороги обречённого человека. Мы свалили Вырви Глаза, предварительно накостыляв ему и едва не лишив второго естественного «оккуляра», связали и кулем выволокли на улицу, сунули в карету и понеслись в крепость для допроса, устроенного по горячим следам. В дороге Лёха каким-то чудом умудрился развязаться и едва не вылетел вместе с дверцей наружу. Хрипунов успел среагировать и чудовищным ударом по голове отправил беспокойного «пассажира» в глубокий и продолжительный обморок, заставив нас перепугаться не на шутку — были опасения, что Вырви Глаз больше не очнётся. Если бы мы потеряли ещё одного «клиента» — Ушаков бы лично с нас кожу стесал, да ещё тупым ножиком.

Но Вырви Глаз так просто не сдавался, очухался и снова попытался дать дёру. Тут уже проявил себя Иван. Я так и не понял, что он сделал, но наш «груз» как подменили: тот стих и перестал дёргаться. Небось братишка применил к нему какой-нибудь приёмчик из арсенала русских «ниндзя». С Вани станется. Не знаю, кто его готовил раньше, но парнишка изумлял меня неоднократно. Конечно, не супермен, однако за себя постоять может, несмотря на хлипкие внешние кондиции.

Памятуя о промашке с Карташовым, которого перед самым допросом зарезала таинственная монахиня, мы не стали тянуть кота за хвост и прочие телесные атрибуты. Взяли субчика под далеко не белые руки и поволокли в пытошную.

Максимка Окунев, палач опытный и справный, далеко не отлучался и всегда держал инструмент наготове. Признаюсь, у меня при виде его «арсенала» невольно подкашивались ноги и начинался нервный тик. Я, конечно, человек неподготовленный, из относительно тихого мирного двадцать первого века, но поверьте, на других все эти орудия пыток действовали не менее устрашающе.

Мы даже не успели приладить к дыбе Вырви Глаза, как почуяли исходящий от него неприятный тяжёлый запах испражнений. «Клофелинщик» не выдержал и обделался прямо в штаны, ну да не мне его винить. Тут любой не выдержит, даже злодей заскорузлый.

Вырви Глаз злодеем был первостатейным, а вот должным куражом природа его обделила.

— Я всё, всё расскажу! Токмо не трогайте! — заверещал он на удивление писклявым, словно у кастрата (Иван перестарался?), голосом.

Максимка вопросительно уставился на меня:

— Ушакова ждать будем аль сами начнём?

— Справимся, — рубанул Хрипунов. — Вызнаем что да как, опосля ему доложимся со всем почтением. Вань…

Предок посмотрел на Хрипунова, а тот велел:

— За стол садись, бумаги писать будешь.

— Я?! — обиделся Иван на то, что ему не доверяют самую главную работу. — Почему снова я?! Пусть другой протоколы пишет.

— Ты это… кончай со мной спорить. Садись и пиши, — распорядился Хрипунов.

Он обратился ко мне, должно быть, что-то почуяв:

— Ты штоль допрашивать будешь?

Я важно кивнул. Иван обиженно засопел, но спорить больше не стал, обложился бумагами, достал письменные приборы и вопросительно поднял глаза.

— Зачинай, — разрешил Хрипунов. — Ты не боись. Ежли что не так сделаешь, я поправлю.

— Договорились.

Набрав полную грудь воздуха, я не сдержался и выпалил Вырви Глазу то, что мучало меня во время сумасшедшей гонки.

— Давай, гадёныш, рассказывай, что знаешь о пропавшем сокровище короля Сигизмунда, и каким боком тут замешаны Трубецкие?!

Услышав вопрос, удивлённый палач едва не уронил на ногу тяжеленые раскалённые клещи, а Хрипунов и Турицын открыли рты, да так и застыли соляными столбами.

Мои слова ошеломили даже пристроенного к дыбе, но ещё не вздёрнутого Лёшку «клофелинщика». Тот ожидал чего угодно, но явно не этого вопроса.

Картина была ещё та! Упиваясь произведённым впечатлением, я гордо усмехнулся и снова спросил:

— Ну, чего стесняешься?! Тут все свои. Так что расслабься и выкладывай как на духу: где сокровища Сигизмунда и при чём тут Трубецкие?!

Глава 29

Дальше Хрипунов взял допрос в свои руки. Услуги Окунева больше не понадобились, но его грозный вид: зверская ухмылка, сурово сведённые брови, хмурый взгляд, кожаный фартук с бурыми пятнами, служили великолепным стимулом и развязывали язык не хуже «сыворотки правды». Да и сама обстановка пыточной вызывала ужас. Стоило только посмотреть на развешанные по стенке кнуты, кошки, шелепы, вдохнуть полный миазмов воздух, обратить внимание на кровавые разводы на полу — их не вытирали нарочно. У меня самого голова плыла, чего говорить о том, кого собирались допрашивать.

На Алехана напало недержание речи в острой форме. Приступ был бурный и неконтролируемый.

«Клиент» поплыл, «кололся» без наводящих вопросов, долго и многословно рассказывал обо всём, что нужно и не нужно. Знай записывай.

Здесь нет ушлых крючкотворов-адвокатов, никто не давил на нас за то, что мы не зачитали гадёнышу его права в полном объёме, никто не позволял сделать арестованному хотя бы один звонок. Не было землячества, готового по первому свистку обложить «полицейский участок» и надавить на «копов»: подкупить, запугать, организовать «сигнал» сверху.

Перо в руках Ивана мелькало, исписанные страницы укладывались в стремительно росшую стопочку. Вырви Глаз сдавал всех, делал это охотно и по доброй воле, а мы заботились, чтобы его красноречие не иссякло, направляя бурлящий поток признаний в нужное русло то «добрым» словом, то «добрым» взглядом.

Вырви Глаз оказался ценным «клиентом». Не будучи крупной шишкой в криминальном мире столицы, он, тем не менее, пересекался с огромным количеством преступников всех мастей и не думал в том запираться. В итоге мы получили полный расклад уголовного мира Санкт-Петербурга — хоть сейчас вызывай Чиркова со всем его Сыскным приказом и арестантскими каретами. Но до главного добрались не сразу. Вырви Глаз оставил этот рассказ на десерт.

Речь Алехана была своеобразной, он перемежал привычные слова «музыкой» — уже к тому времени появившимся и начавшим развиваться блатным жаргоном. Тогда мы останавливали его и просили пояснить.

Здешний воровской язык существенно отличался от той фени, которой «ботали» в моё время. В него пока не вошли специфические словечки из идиша, весьма обогатившие блатной фольклор. Зато не раз и не два проскальзывали явные отсылке к немецкому — преступники тоже бывают полиглотами.

Когда Иван устал писать, его тут же сменил Турицын. Мы не собирались давать преступнику передышки. Вдруг опомнится и что-то с собой сделает? Окунев рассказывал, что на одном из допросов его «пациент» нарочно откусил себе язык, чтобы не оговорить себя и других. Закончилось всё печально, допрашиваемый умер, а палачу влетело по первое число: Ушаков мало того что покрыл трёхэтажным матом, так ещё и оштрафовал на кругленькую сумму. Для канцеляристов последнее наказание было самым существенным.

Пока Вырви Глаз «пел», а Иван отдыхал от письменных трудов, я потихоньку перекачивал ему поток информации, благодаря которому и пришёл к выводу насчёт клада короля Сигизмунда.

В первую очередь на эту мысль меня натолкнуло начертанное умирающим поляком слово «waza». Ещё с прошлой жизни у меня остались смутные ассоциации с ним. Потом я вспомнил: Ваза — довольно известная королевская династия, которая отметилась даже на Руси. Пусть я не профессиональный историк, однако массовые торжества по случаю изгнания поляков из Москвы в 1612 году, а особенно скоропалительно найденная замена празднику седьмого ноября, не могли не отложиться в памяти. Так что я обладал пусть неполными и обрывочными, но всё же знаниями.

Это случилось в Смутное время. Тридцатитысячная армия польского короля Сигизмунда из династии Ваза вторглась в Россию. Но на пути интервентов встал город Смоленск, под стенами которого вельможные паны застряли на полтора года. Однако небольшой отряд отделился от основных сил, двинулся на Москву и разбил войска Василия Шуйского. Часть бояр с радостью поддержала иноземных захватчиков, считая, что это поможет усмирить Смуту.

Но всё произошло с точностью до наоборот: Смута разгорелась с новой силой.

В 1611-м году Москва была захвачена и разграблена интернациональным сбродом, в котором одну из первых скрипок играли поляки. Они опустошили царскую казну, «взяли всю утварь наших древних венценосцев, их короны, жезлы, сосуды, одежды богатые, чтобы послать к Сигизмунду… сдирали с икон оклады, делили золото, серебро, жемчуг, камни и ткани драгоценные».[18]

Награбленного добра хватило на девять с лишним сотен подвод. Если хотя бы ориентировочно прикинуть вес груза да перемножить на деньги — выйдет астрономическая сумма. Вся обильная добыча покинула пределы Москвы и двинулась к Можайску. А вот что приключилось дальше, неизвестно до сих пор. Обоз, а вероятнее всего несколько обозов, не добрались до места назначения.

Зато в народ пошли гулять так называемые кладовые записи короля Сигизмунда, в котором сообщалось, что все сокровища были припрятаны в русской земле, а невольные свидетели перебиты. Сам клад с той поры стал не менее легендарным, чем пресловутое золото Колчака. Его ищут уже не одну сотню лет, кое-что даже находят, но это так… капля в море.

От Алехана мы услышали новую интересную версию тех событий. Заодно прояснилась роль Трубецких в этом весьма запутанном деле.

Прадед князя Никиты Юрьевича в те далёкие времена открыто перешёл на сторону польских интервентов, даже сменил православную веру на католичество. Звали его Юрием Никитичем (хотя, став католиком, он перекрестился в Юрия-Вигунда-Иеронима). Он представлял боярскую партию, желавшую посадить на престол Руси польского королевича Владислава, сына Сигизмунда III из династии Ваза и входил в число доверенных людей, которые знали о готовившемся обозе с сокровищами.

Юрий Никитич был умным предателем. Осознав, что под ногами иноземных захватчиков и тех, кто им пособляет, загорелась земля, он принял решение окончательно перебраться в Речь Посполитую, где мог бы чувствовать себя в безопасности. Ему обещали тёплое местечко при дворе королевича Владислава. Однако быть простым приживалой влиятельный князь не желал и решил под шумок ограбить своих благодетелей.

Вместе с верными слугами, во главе которых стоял сотник Матвей с говорящим прозвищем Шибай (то есть разбойник), происходивший из детей боярских, Трубецкой организовал нападение на один из обозов, что везли награбленное добро из разорённой Москвы. Само собой, поляки ни о чём не должны были догадаться, потому всё делалось втихую, с большой осторожностью. Это было легко: князь прекрасно знал шляхтичей, охранявших обоз, ведал маршрут, по которому тот пойдёт. Осталось только найти подходящее место и время, в этом ему помог верный Шибай.

Охрана, не ожидавшая столь подлого удара в спину от своих союзников, была перебита. Захваченное сокровище доставили в подмосковное имение Трубецких и спрятали там до лучших времён (князь справедливо опасался, что в Речи Посполитой он может погореть, если кто-то случайно опознает исчезнувшее добро).

Свидетелей в подобных делах оставлять не принято. Шибай по приказу Юрия Никитича перебил всех слуг, участвовавших в разбойном нападении. Но Трубецкой решил сильнее замести следы и отравил Матвея. Тут Юрию Никитичу не свезло: Шибай выжил и затаил зло на предавшего хозяина.

Добраться до Трубецкого не получалось: тот перебрался в Польшу, где постепенно получил немалую власть. Там окончательно проявилась его гнилая сущность, ибо вместе с королевичем Владиславом он участвовал в неудачном походе на Русь.[19]

Шибай попытался насолить по-другому: забрать себе отбитые у поляков сокровища. И тут его ждало разочарование ещё большее. Хитрый князь спрятал драгоценности в другом месте, и никто, кроме него, не знал в каком.

От расстройства Шибай серьёзно заболел и скончался, перед смертью поведав тайну жене. Спустя десятилетия история с сокровищами стала семейным преданием среди потомков Шибая и своеобразной идеей-фикс.

Юрий Никитич так и умер на чужбине, но его сын Пётр, камергер польского двора и маршалок стародубский решил вернуться на родину. Он был принят и обласкан. Трубецкие снова вошли в большой фавор при русском дворе. Подобраться к ним скрывающимся потомкам Шибая было весьма проблематично.

Наконец это, пусть и с большим трудом удалось Гавриле, тому самому дворецкому. Правда, случилось это через сто с лишним лет, после злополучного нападения, да и наследники недоброй славы Шибая, чего уж тут говорить — измельчали. Далеко им было до лихого рубаки, не боявшегося никого и ничего. Хотя склонность к душегубству передавалась исправно.

Гаврила был слишком мелкой фигурой для того, чтобы разыграть самостоятельную партию. Пришлось посвятить в тайну бандитскую шайку, в которую и входил Лёха Вырви Глаз. Бандитам отводилась роль силового обеспечения, если придётся захватывать Никиту Юрьевича, чтобы под пытками выведать секретное место. Но это на крайний случай. Гаврила надеялся втереться к Никите Юрьевичу в доверие и разузнать всё более безопасным способом. Всё же Трубецкой к тому моменту стал слишком большой персоной, переть нахрапом на влиятельного вельможу опрометчиво и чревато многими последствиями. С такими фигурами действовать нужно очень и очень осторожно.

Немного погодя Гавриле пришла в голову мысль зайти ещё с одного направления. Супруга Никиты Юрьевича не отличалась строгостью нравов, а среди членов шайки был красавец-офицер Карташов, который без всяких усилий окрутил даму весьма лёгкого поведения. Гаврила надеялся, что в порыве страсти княгиня преподнесёт любовнику все секреты на блюдечке.

И сразу первый тревожный звоночек: в городе появился пан Кульковский — польский шляхтич, присланный свергнутым с престола Станиславом Лещинским с секретной миссией. Суть этой миссии была довольно проста: сам низложенный король или кто-то в его окружении сумел сопоставить некоторые факты и вычислить, что Трубецкие причастны к захвату обоза.

Лещинскому катастрофически не хватало денег: магнаты массово переходили на сторону русских, финансовая помощь от Версаля истощилась, особенно после того, как Миних наголову разбил под осаждённым Данцигом французский десант. А тут появилась возможность взять за горло Трубецких и заставить поделиться награбленным.

Кульковский нанёс визит Никите Юрьевичу и принялся его шантажировать. Дворецкий давно уже подслушивал все разговоры своего хозяина и, узнав о появлении конкурентов, передал весточку Карташову. Для таких случаев Гаврила обычно втёмную использовал горничную Варю. Та давно таскала записочки от своей хозяйки поручику Карташову, Гаврила под каким-то благовидным предлогом попросил доставить и его послание. Варя легко согласилась.

Тут произошёл серьёзный прокол. Девушка не была грамотной, но случайно услышала, как Карташов читает вслух послание от Гаврилы. Она бросается за разъяснением к дворецкому. Тот видит, что припёрт к стене, просит Варю отойти для серьёзного разговора в дровяник, а сам устремляется на кухню и делает всё, чтобы вторгнуть горячего повара-итальянца в очередной бурный приступ ностальгии. По пути хватает кушак влюблённого в Варю камердинера и, вернувшись в сарай, сначала глушит девушку, а затем убивает.

Поначалу всё идёт хорошо: Появляемся мы, пусть сначала по непонятному для Гаврилы поводу (он понятия не имел, кто стащил драгоценности князя), зато в следующий раз оказываемся в гуще расследования убийства и, поведясь на подкинутые улики, обвиняем в смерти Вари невинного Пётра. Вдобавок тот ещё и погибает. Гаврила облегчённо переводит дух. Чем не повод для радости: кажется, гибель горничной сошла ему с рук.

Осталось лишь устранить конкурентов.

Карташов сразу после свидания вместе с дружками отправляется к Кульковскому. Я следую за ними, но не слишком осторожно. Меня заметили и отогнали прочь.

Бандиты врываются в дом Кульковского. Пользуясь тем, что никто их не ждал, безнаказанно убивают шляхтича и его слуг. Те не знают, кто пришёл по их души, но понимают, что это связано с сокровищами короля Сигизмунда. Чтобы хоть как-то отомстить убийцам, умирающий поляк пишет на стене два ключевых по его мнению слова: «сокровища» и «Ваза», затем испускает дух.

И тут выяснилась ещё одна любопытная подробность. Кульковский и его люди никакого отношения к нападениям на Миниха и князей Малышевских не имели. Настоящими «скоморохами», надевавшими на себя личину служащих Тайной канцелярии, были Карташов и бандиты, входившие в его шайку.

Из озорства и заодно, чтобы сбить расследование с толку, они подкинули фамильные часы фельдмаршала, в итоге мы пришли к неверным выводам.

Я грустно усмехнулся. Да уж… субчики из восемнадцатого века выкидывали неожиданные коленца и действовали с выдумкой. Не без изящества, я бы сказал.

Хрипунов не выдержал и заругался. Ивану с большим трудом удалось его успокоить.

Прекративший рассказ Алёха испуганно смотрел в их сторону. Я опустил руку ему на плечо:

— Ты, голубь сизокрылый, не переживай. Это мы не на тебя — на себя лаемся. Продолжай смело. Гаврилу-то на кой ляд жизни лишил?

— Нешто не ясно?

— Дружище, так дело не пойдёт. Тут мы тебе вопросы задаём, а ты отвечаешь. Не путай.

Окунев выразительно кивнул на развешанные вдоль стены плётки.

— Давай, аспид! Не томи! Говори кратко, но сущностно.

Вырви Глаз нервно сглотнул и продолжил:

— Выбора у меня не было. После того как поручика нашего живота какая-то гадь лишила, да вы к Гавриле репьём прицепились, спужался он. Решил, что со всех сторон как волка обложили. Ко мне побёг советоваться. Чую, грит, заарестуют меня, а пыток я не выдержу. Как на духу выложу. Ну а коль так и порешил я Гаврилу на погост спровадить. Всё одно никакого от него толку не было. Зелья особого ему капнул, вот он и преставился. Быстро отмучился, спаси меня, Господи!

— Погоди, — потребовал я. — Ты уверен, что Карташова не ваша братия умертвила?

— Как в себе самом. — Вырви Глаз повёл плечами. — Я об том токмо от Гаврилы и узнал, а мимо меня ничего б не проскочило, ни одно эхо. Не наш этот грех, судари! Бейте, пытайте — не наш!

— С этим мы ещё успеем, — хмыкнул я. — Карташов и Гаврила мертвы, ты у нас. Много ещё вашего народа на воле осталось?

— Много, — печально вздохнул Вырви Глаз, должно быть, позавидовав остававшимся на свободе подельникам. — Больше дюжины будет, да атаман с ними — Стёпка Арап.

— Что, и в самом деле чёрный? — удивился я, вспомнив, кого называли в это время «арапами».

— Как сажа, — подтвердил Вырви Глаз. — Матушка его с негрой каким-то спуталась, от сего блуда Стёпка и родился. Его в барском доме поначалу как диковинку держали, да потом он провинился в чём-то. Баре вусмерть забить его хотели, однако Стёпка сбёг. Шайку сколотил, стал атаманом.

— И что — хороший атаман?

— Хороший, — щербатый рот Алёхи расплылся в безобразной улыбке.

— Тогда будем брать. Вор должен сидеть в тюрьме!

Глава 30

Любая серьёзная операция требует санкции руководства. Откладывать в дальний ящик встречу с Ушаковым мы не стали. Он с интересом слушал наши вдохновенные речи, потом долго изучал протоколы допроса, будто хотел уличить нас в обмане. Мы тем временем, стоя по струнке, дожидались высочайшего внимания. Мука была ещё та!

Закончив, Андрей Иванович потёр подбородок и заговорил, резко и требовательно:

— Куртина, по всему, выходит прелюбопытная. Вот уж не гадал — не чаял, что Сигизмундово сокровище эдаким сурпризом всплывёт. Посему повелеваю: Трубецкого не трогать, он — моя забота. Шайку Арапа изловить, да не просто споймать, а живота лишить.

Хрипунов растерянно крякнул. Ушаков тут же повернулся к нему:

— Именно так, как я сказал: лишить живота! Никто не должен знать о кладе и Трубецких. Сие в интересах государства российского. К тому же свои промахи загладите. Я ить государыне уже репортовал, что «скоморохи» сысканы, а тут вот оно что получилось. Подвели вы меня.

— Виноват, — потупился Турицын, вслед за ним стали изучать доски пола мы.

Ушаков, переполненный энергией, исступлённо продолжил:

— Бить татей смертным боём! Земле-матушке опосля легче будет, чем злыдней таких на себе носить!

Я выступил вперёд:

— Ваша милость, просим предоставить в наше распоряжение воинскую команду. Хотя бы ту, что была изначально под розыск «скоморохов» определена. Шайка немалая, самим, без помощи, с ними не справиться.

Ушаков благосклонно кивнул, сказал, прищурив глаза:

— Резоны понятные, просьбу вашу я апробирую. Капитан Стрыкин и его команда поступают в ваше распоряжение. Токмо зазря солдат не губите, под пули да ножики не подставляйте. Ежли случится что — с каждого спрос, а с тебя, Хрипунов, втройне.

— Не извольте волноваться, ваша милость. На рожон переть сами не будем и других не пошлём, — поклонился Хрипунов.

— Тогда свободны. А етово Вырви Глаза я лично допрошу ещё разик, — отпустил нас Ушаков.

План был прост. Чем ловить каждого бандюгана по одному — гораздо проще собрать и прихлопнуть их в одной точке. Ну а что могло бы их выманить? Только известие о кладе. Но для этого нам позарез требовалась участие Алехана — никто, кроме него, не мог передать Арапу нужную весточку.

Вырви Глаз согласился поучаствовать в нашей авантюре. Собственно, выбора у него не было. Алехан очень хотел жить, а Ушаков лично пообещал ему ссылку в Сибирь вместо неминуемой казни.

— Не вздумай бежать! Мы хучь на крае света найдём! — предупредил глава Тайной канцелярии. — Тогда тебе живым не быть!

Вырви Глаз кинулся ему в ноги, попытался поцеловать руку, но Андрей Иванович брезгливо убрал ладонь, на пальцах которой гроздились перстни большой величины.

Понимая, что стопроцентной гарантии у нас нет, решили подстраховаться. Вместе с Вырви Глазом на «стрелку» отправился Иван, а я держал телепатическую связь, очень переживая за брата: от бандитов можно ожидать любой подлости, хоть Алехан и клятвенно заверял, что будет вести себя так, что ни одна зараза не заподозрит. Ивана он собирался выдать за своего ученика и помощника: ворам тоже необходимы подмастерья. Но гладко бывает только на бумаге, жизнь полна сюрпризов, и не все из них приятные.

Отправлять кого-то другого было опасно: прочие канцеляристы уже успели хорошо засветиться. Не сказать, чтобы их каждая собака знала, но шансы нарваться на случайного знакомого имелись. Я же, по всеобщему мнению, на воровское подмастерье не тянул: и возрастом, и теми самыми «десятью классами», написанными на лице. Хорошо хоть, пальцы не пианиста.

Ивана нарядили соответствующим образом, Вырви Глаза тоже привели в порядок — хорошо, что Максимка Окунев так и не поработал с ним, а то неизвестно, чем бы всё закончилось: гуманностью в методах Тайной канцелярии и не пахло. Такая уж специфика.

И ещё — Арап показал себя неплохим организатором, я немного зауважал его: конспирация в его шайке была на уровне. Нам пришлось иметь дело не с тупыми работниками ножа и топора, а настоящей преступной организацией (сам факт, что в банде числились даже офицеры, говорил о многом). Механизм воровских встреч был продуман до мелочей и имел несколько ступеней. Напрямую связаться с Арапом не получилось даже у Вырви Глаза, а тот входил в доверенный круг. Сначала надо было выйти на первое звено в цепочке, тот доводил известие до человечка повыше и так далее. Потом начинался обратный процесс.

Пока всё шло без запинки. Через день Вырви Глаз получил «маляву», в которой назначалось место «рандеву» и оговаривались условия встречи.

Хрипунов присвистнул: бандиты действовали осторожно. Наморщив лоб, сказал:

— Трудно тебе придётся, Ваня! На нас не надейся: нельзя нам туда соваться, враз заметят.

— Сдюжу я. Не беспокойтесь, — заверил Иван.

— Дык как не беспокоиться! У татей нюх на недоброе знаешь какой! За версту чуют! Ежли поймут, кто под личиной прячется, худо будет. Ой, как худо!

— Не пугай меня, Фёдор! Пуганый ужо!

— Молодой ты, — вздохнул Хрипунов.

Встреча намечалась на самой окраине города в безлюдном месте. Никто не ожидал, что заявится Арап собственной персоной. Наверняка придёт фигура помельче, уровня правой руки и заместителя.

Вырви Глаз, вдруг почуяв свою важность, попробовал покачать права, но быстро получил укорот: одного упоминания о Максимке Окуневе хватило, чтобы вор и убийца заткнулся и не заикался о поблажках.

Пробил час икс. Ваня и его ненадёжный напарник отправились на встречу. Ожидание длилось долго: они порядком устали отбиваться от полчищ настырных комаров, коих в болотах и лесках окраин Питера всегда хватало с избытком.

Мне было легче, чем Хрипунову с Турицыным — я постоянно находился на связи с Иваном, принимая полную картинку происходящего. Разве что от комаров не страдал.

Признаюсь, мы с Иваном многого ожидали, но не такого. Спустя какое-то время показалось коровье стадо, сопровождаемое парнишкой-пастушком. Тот шагал, лениво помахивая кнутом, а когда поравнялся с нашими, вдруг резко оживился и, подскочив к Вырви Глазу, что-то зашептал ему на ухо. Алехан коротко кивнул и велел сопровождающему:

— Пошли, Иван.

— Куда? — удивился канцелярист.

— На дорогу. Велено там ожидать.

Иван нахмурился, но ничего не сказал, послушно пошагав за Вырви Глазом.

Они оказались возле дороги, узкой ленточкой вытянувшейся вдоль реки, и принялись ждать. Комаров тут было поменьше: их отгонял свежий ветер с реки. Немного погодя на дороге появилась черная точка, она медленно увеличивалась, превращаясь в запылённую карету. Подъехав к Ивану и Вырви Глазу, экипаж остановился.

— Садитесь, — приказал кучер.

Дверца распахнулась, Вырви Глаз первым полез внутрь, Иван последовал за ним, но стоило ему только ступить на подножку, как рыкнул грозный голос невидимого пассажира кареты:

— А ты, малый, куда?

— Помощник это мой. Я ему как себе доверяю, — попробовал заступиться Алехан, но изнутри последовало строгое:

— Пусть тут постоит, обождёт!

— Вертайся, — велел Вырви Глаз.

Иван, не выказывая досады, спрыгнул с подножки, а карета укатила прочь по пыльной дороге. Елисеев сплюнул: такого развития событий мы не ожидали.

«Лишь бы не обманул Вырви Глаз», — тоскливо сообщил канцелярист.

«Не обманет. Для него наш палач страшнее всей шайки Арапа вместе взятой», — с наигранным энтузиазмом откликнулся я.

В действительности вор мог выкинуть любое коленце. К примеру, удрать в той карете. Сомневаюсь, что потом его сыщем. Что такое Тайная канцелярия и какой у неё штат, я знал не понаслышке. Про неограниченные возможности этого полезного, но в действительности не беспредельно всемогущего учреждения, Ушаков говорил больше для красного словца. И сам он, если уж на то пошло, трогает далеко не каждого. Трубецкой — так и вовсе ему не по зубам. Хотя сокровища Сигизмунда в глазах Анны Иоанновны будут выглядеть козырем, с которым можно разыграть партию против влиятельной семейки Трубецких. Казна в государстве небогатая, дырок много. Долгоруковых Анна Иоанновна свалила, глядишь, и за Трубецких возьмётся. Или не возьмётся, если Ушаков найдёт устраивающий все стороны компромисс.

Мы привыкли полагать российских императоров эдакими могущественными самодержцами, от прихотей которых зависит всё, каждый чих кротких и безропотных подданных. Но это не так: даже царская власть имеет пределы — мудрый владыка лавирует между ними или создаёт гибкую систему противовесов: удаляя одних, возвышает других. Иногда, скрипя зубами, приходится идти против своих же принципов. Достаточно вспомнить неудачные попытки Николая Первого по раскрепощению крестьян или «демократические» преобразования Екатерины. В обоих случаях монархи столкнулись с явным противоборством тех, на кого они могли положиться. Дворянство не желало поступиться привилегиями, реформы натолкнулись на ожесточённое сопротивление и заглохли.

От рассуждений и экскурсов в порядком забытую историю меня отвлекло новое сообщение от Ивана.

«Карета возвращается!»

«Будь наготове! Если Вырви Глаз раскололся, тебя попытаются убрать!»

«Пусть попробуют!»

«Не бравируй, братишка! Ты один, их много. А если у них есть пистолеты…»

«Ты меня подбодрить или запугать хочешь?!»

«Прости! Ты, главное, под пули не подставляйся!»

Карета стремительно надвигалась на Ивана, как паровоз в знаменитом немом кино. И пусть опасность была эфемерной, первые зрители в панике кричали и выбегали из зала. Ивану пришлось оставаться на месте.

Я знал, что он видит и чувствует, догадывался, что творится у него в душе. Отчаянно переживал за него, молился небесам, чтобы всё обошлось, до боли закусывал губы, впивался ногтями в собственные ладони, дрожал, как осенний лист на ветру.

Многое зависело от того, что произойдёт дальше: насколько убедителен был Вырви Глаз, не скурвился ли он и не сдал нас с потрохами, поверили ли ему. Самое противное: я не мог вмешаться и хоть что-нибудь изменить в намечающемся раскладе событий. Я был всего лишь сторонним наблюдателем, и эта роль состарила меня на несколько лет. Несколько раз порывался крикнуть Ивану, чтобы тот бежал, но потом удерживался себя от этого порыва, который мог стать гибельным для моего названного братишки: пассажир таинственной кареты сразу бы сообразил, что тут дело нечисто. Ваня был виден ему как на ладони.

Экипаж затормозил, из него выскочили двое в коротких кафтанах, с саблями на боку, резво подскочили к Ивану, сгребли его и закинули, словно куль с мукой, в тёмное нутро кареты.

— Вы чего?! — только и успел крикнуть канцелярист.

— Заткни пасть! — рыкнул кто-то и подкрепил слова сильным ударом по голове.

Иван ойкнул и потерял сознание. А я… я вдруг почувствовал, что являюсь не единственным сторонним наблюдателем внутри предка. Был кто-то ещё знакомый, человек, к которому я всегда испытывал большую приязнь. И он тоже сначала почувствовал, а потом узнал меня.

«Дядя?!»

«Женя, ты?»

Мой племянник, тот, с кем я распрощался навсегда, Женя… Женя Южин. Большая умница, надёжный и при этом доверчивый… Женька! Млин, как я по тебе соскучился и как рад встрече, даже такой!

«Дядя Ваня, ты как сюда попал?»

«Долгая история, Женя. Очень долгая!»

«А я не спешу. Рассказывай…»

Глава 31

Сюрприз был что надо: не ждал, не гадал, что столь экзотическим способом свяжусь с племянником! Да и сам он, узнав, что я теперь обретаюсь в восемнадцатом веке, был потрясён.

«А-балдеть! Как же оно так получилось, дядя Ваня?»

«Спроси что легче. Понятия не имею».

«Ну а всё же?»

«Блин горелый! Я ж говорю: понятия не имею. Меня никто не спрашивал, перед фактом оказался. Лежал-лежал, очнулся и на тебе: восемнадцатый век, бироновщина, времена Анны Иоанновны! Прикол, да?»

«Ещё какой! Я как тебя почувствовал, решил, что у меня шарики за ролики закатились, крышу сорвало. Жаль, ущипнуть не получится».

«Ты лучше девок щипай. Не женился ещё?»

«Скажешь тоже! Я лучше ещё год-другой молодой, красивый и холостой похожу!»

«Оно и верно. Хомут на шею всегда успеешь повесить. Говори, как в голове Ивана оказался».

«Да всё как у тебя было. Предложили в твоём институте поработать, всяких благ пообещали. Я подумал-подумал и согласился. А ты здесь как? Устроился?»

«Нормально я. Нашему общему предку спасибо: помог легализоваться. Я тут с его подачи что-то вроде нештатного сотрудника при Тайной канцелярии с мутными перспективами на будущее. Бегаю, всяких преступников ловлю».

«Здорово!»

«Брось! Ничего такого! Это у тебя романтика в одном месте играет. Всё куда прозаичнее: кровь, грязь, смерть… Ничего хорошего».

«Здесь тоже не весело. Мама из-за тебя переживает сильно. Плакала, в церковь ходила — свечки ставила, молебен заказывала».

«Не за упокой, надеюсь?»

«Скажешь тоже, дядя Ваня! Мы до сих пор верили, что ты живой. Видишь, не ошиблись».

«Спасибо, Женя! Матери передай, что со мной всё в порядке: жив, здоров и ладно. А время… ну и хрен с ним! Считайте, что я уехал куда-нибудь на север за длинным рублём, авось, ещё свидимся».

«Понял. Я как раз хотел спросить — можно ли нашим в институте рассказывать про тебя?»

«Конечно, расскажи! Может, придумают что-то, выдернут меня. Я хоть и пообвык здесь, но дом мой остался там, у вас».

«Понял. Тогда сразу же расскажу профессору Орлову: вдруг что-то подскажет? Было бы неплохо связь с тобой наладить».

«Неплохо, конечно, но как? Я так понимаю, физика процесса следующая: мы с тобой переговариваемся, покуда сознание Ивана выключено».

«Похоже на то».

«Так что мне теперь его периодически чувств решать?»

Евгений мысленно хмыкнул.

«Пожалуй, это перебор».

«Вот и я так думаю. Ладно, поскольку я тут застрял на бог весть сколько времени — мне, наверное, помощь от тебя потребуется».

«Какая, дядя Ваня?»

«В первую очередь информационная. Всё, что знаешь об этом времени — выкладывай».

«Всё?!»

«Именно. Любая мелочь может пригодиться».

«Смотри, дядя Ваня, сам напросился».

Телепатическое общение позволяло обмениваться обширными пакетами информации, и за несколько минут Иван загрузил меня основательно, я уже начал бояться, что распухну от обилия событий и дат, а также многочисленных версий одного и того же: как водится, у двух историков всегда три мнения. Тогда я решил сконцентрироваться на фактах, а интерпретация — дело десятое и не больно-то нужное.

Сеанс связи прервался: Иван очнулся и пришёл в себя. Жаль, я не успел напоследок попрощаться с племянником, но тут от меня ничего не зависело, спасибо хоть за такую весточку из моего прошлого.

Сначала я увидел глазами Ивана смутную картинку, которая постепенно фокусировалась и становилась чётче.

Он лежал на деревянной лавке в совершенно незнакомом тёмном помещении, единственным источником света был огарок сальной свечи. Пламя дрожало, отбрасывая на стены причудливые тени. Пахло чем-то спёртым, душным.

«Землянка», догадался Иван.

— Очнулся, сокол ясный?

Канцелярист поднял голову. На него участливо смотрела совершенно неразличимая рожа, виднелись только два глаза с застывшей в них смешинкой, да ослепительно белые в темноте зубы.

— Ты моих добрых молодцов прости. Не со зла они тебя так приголубили. На-ка, попей.

Рожа протянула ему ковшик. Иван сделал послушный глоток. Вода была тёплой, отдавала болотом и тиной, но канцелярист пил её, словно нектар, будто бы растягивал удовольствие, а в самом деле размышлял над тем, что предпринять. Неясным было одно: подозревают его или всё прошло как надо, разбойники лишь осторожничали. Радовало то, что руки не связаны. Доверяют или… или ничего не боятся.

— Напился?

Иван кивнул, возвращая посудину.

— Водица тут нескусная, ну да мы чай не графья какие. Нам и такая сойдёт, — весело проговорила рожа.

— Вырви Глаз где? — хотел спросить уверенно, но получилось блеянье как у овцы.

— А что Вырви Глаз? — удивилась рожа. — Как был с бельмом, так и остался. Увидишь его скоро.

— Я сейчас хочу.

— Пошли, коль такой скорый.

Они выбрались из землянки. Иван обвёл глазами местность: да уж… расстарались разбойнички, в самой глухомани обустроились, кругом болото, кочки да чахлые деревца, а в самой середине островок.

Рожа, оказавшаяся всамделишным арапом, подвела его к краюшку берега, махнула вдаль рукой:

— Тама твой Вырви Глаз. На донышке булькает.

У Ивана непроизвольно сжались кулаки: заподозрили, гады!

Арап усмехнулся:

— Брось, соколик! Я тебя укрепить хочу: никто смертушки твоей не желает. Хотели б утопить, давно бы сие сотворили.

— А Вырви Глаз? С ним пошто так обошлись?

— Полно тебе об ём убиваться! Было б за что переживать! Парень ты молодой, здоровый… о другом тебе думать надобно. О бабах, скажем. Я в твоих летах токмо об них думал, и они по мне с ума сходили. Тянуло их ко мне с жуткой силою. Ить не просто с сиволапым лапотником махаться да аморы крутить, а словно с заморским гостем каким! Нравилось им обличье моё чёрное.

Арап ухмыльнулся.

— Всё равно дядьку Алехана жалко! — поканючил Иван.

— И мне жалко, чай не первый годок знакомы! Но ничего не поделаешь: наследил он изрядно — сказывали, что его ажно Тайная канцелярия ищет. Сам посуди — на кой нам така обуза?! Куда легче его к архангелам спровадить. А ты молодой, зелёный, никто о тебе знать не знает, ведать не ведает. Авось пригодишься.

— Пригожусь, дядечка, — жалобно пробормотал Иван, лихорадочно думая, как выкрутиться.

— Тогда слушай нас, как батьку с маткой слухать положено, мы оступок не прощаем. Хоть щенок ты, да нам и таковой сгодится.

— Делать-то мне что, дядечка?

— Не дядька я тебе. Атаманом или Арапом зови, как другие кличут. Оружье в руках держать доводилось?

— Доводилось.

— Вот и ладушки. Огненного боя я тебе не дам, а вот кистеня не пожалею. Будет у нас с тобой скоро дело великое. Там и покажешь себя. А пока в землянку вертайся. Вечером другие придут, снедать сядем. Ты тогда на нас не гляди, трескай, сколько влезет. Уразумел?

— Уразумел, атаман.

Итак, встреча с Арапом произошла, Иван оказался в логове бандитской шайки и его, судя по всему, завербовали в бандитскую «пехоту». Дело, о котором обмолвился атаман, то, на которое мы толкаем его шайку. Всё по плану, за исключением одного: убийство Алехана стало для нас с Иваном неприятным сюрпризом. Но у бандитов имелись свои резоны, мы порядком пошумели во время его поисков, а кто довёл эти сведения до ушей Арапа, не столь важно. Желающих наверняка хватало.

На подготовку к операции было всего три дня, и прошли они в страшной суматохе. Предстояло переделать кучу дел. Как оно обычно бывает, не обошлось без накладок. Однако всё было решаемо, разве что Хрипунов и впрямь охрип, надорвав голос, а я чувствовал себя совершенно измочаленным. Другие канцеляристы, привлечённые к операции, тоже были не в лучшей форме. Досталось и привлечённым военным.

Ушаков ни словом не обмолвился о беседе с Трубецким, мы даже не знали, состоялась ли она. Андрей Иванович вёл собственную игру, в которой мы были статистами. Оно и правильно, сверчкам положено знать собственный шесток, дабы не вмешивались и ничего не портили.

По разработанной нами «легенде» Трубецкому экстренно понадобилась крупная сумма, и он надумал вывезти в Петербург часть сокровищ из своего родового имения в селе Молвино. Кстати, с этим селом, а вернее с его названием, было связано древнее предание: дескать, Иван Грозный, после того, как ему на голову чуть не упал кусок штукатурки в строящемся в Вологде Софийском соборе, настолько осерчал, что долго отказывался говорить, а село Молвино возникло на том месте, где царём было «молвлено» первое слово.[20]

Обоз с «сокровищами» и будет наживкой для молодчиков Арапа. Поскольку князь якобы не желал привлекать к «поезду» ненужного внимания, охрана будет так себе: пяток конных, не считая возчиков. Итого — чуть больше десятка. Небольшую шайку, кои в основном и промышляли на дорогах, это отпугнёт, а вероятность налететь на конкурентов Арапа мы посчитали ничтожной.

Сам груз повезут не в простых возках, а в кибитках. Ну а то, что в каждой кибитке будут солдаты, а вместо кучеров — хорошо вооружённые люди Тайной канцелярии, разбойникам знать не надо.

К тому же в отдалении будет следовать конный отряд — драгуны из команды капитана Стрыкина: вояки бывалые, рубаки и стрелки лихие, способные с одного удара располовинить человека, а с одного выстрела попасть в глаз мухе на лету. По обговоренному сигналу они были готовы вмиг прискакать на выручку. Но для тех, кто о сём не знает, «поезд» — лакомый кусочек да и только!

По всему выходило, что клюнет на такую приманку Арап, не может не клюнуть. Так оно и вышло.

Дорога предстояла неблизкая, мест для нападения с лихвой, везде жди засаду. Знать бы сразу, где соломки подстелить, да не получалось, хоть и был у нас свой человек в стане разбойников. Не больно-то доверял Ивану Арап. Обещанный кистень выдал, но полезными сведениями делиться не стал.

Пришлось канцеляристу осваивать умения лазутчика: втихаря подкрадываться и подслушивать. Получалось у Ивана неплохо, худоба и малый рост помогали оставаться незамеченным даже вблизи. Казаки-пластуны от зависти б удавились!

Глазами предка я видел сборища разбойников, как они обсуждают планы у костра, нарочито коверкая слова в угоду бандитской «музыке». Нашлись такие, что осторожничали, чувствуя подвох, предлагали погодить, а то и вовсе отказаться от нападения, но Арап ловко затыкал «диссидентам» рты: авторитет у него был нешуточный. Всё же матёрый волчища нам попался, бандитскую вольницу давил на корню и никто даже пикнуть не посмел.

Хотя и тут не всё просто. Арап считался атаманом, но не был главным. Имелся кто-то повыше его, причём не из простолюдинов, а дворянин, возможно, титулованный. Я краем уха уловил прозвище этого главаря: пару раз Арап сослался на некоего «Енерала», то есть генерала. Что это — официальный статус в преступной иерархии, наподобие нашего вора в законе, или реальный воинский чин? Я вполне мог представить вора и душегуба в генеральском мундире, такой типаж существовал во все времена, потому стоило иметь в виду оба варианта.

Жаль, что не мог поделиться сведениями с другими канцеляристами: никто, включая Хрипунова и Турицына, не знал о сеансах телепатической связи с Иваном, а срывать покров с этой тайны мы не собирались, поскольку могли только догадываться, чем всё закончится. Религиозных фанатиков хватало, от костра не спасло бы даже вмешательство Ушакова.

Покуда Иван находился в стане разбойников, я попросил его собрать как можно больше информации о загадочном Генерале. Предок обещал, но особых успехов не добился. О существовании Генерала знали немногие и явно не спешили это афишировать.

В Молвино, откуда намечался выезд, мы добирались скрытно: все приготовления велись в обстановке полной секретности. Даже капитан Стрыкин не знал всех деталей. В прочем его это не сильно напрягало. Капитан был опытным служакой, давным-давно усвоившим простое правило: меньше знаешь, крепче спишь. Своих драгун гонял как Сидоровых коз, в результате вышколив их не хуже гвардейцев Фридриха Великого.

Я с лошадьми управляться не умел, потому пришлось лезть в кибитку, составлять компанию двум усачам в зелёных мундирах. По приказу капитана кисеты да трубки табачные с собой не брали, дабы не выдать себя курившимся из кибитки дымком, потому всю дорогу отчаянно хотевшие курить попутчики сидели с мрачным видом, втихомолку браня весь белый свет. Их не смущало то, что я служил в Тайной канцелярии. Видимо считали, что Стрыкин от всего отмажет, даже от Ушакова. Святая простота!

Конечно, мне бы и в голову не пришло заложить драгун по полной программе, даже начни они говорить гадости в адрес всей монаршей фамилии, но драгуны об этом не знали, и продолжали на протяжении всей поездки удивлять меня вольностью дум.

Нет ничего хуже ожидания, особенно если на карту поставлено многое, в частности — твоя жизнь. Ты не показываешь, что трясёшься от страха, строишь из себя героя, изображаешь беспечность, в общем, ведёшь себя как актёр из дешёвого балагана, надеясь, что никто не понимает, что творится внутри. В который раз проверяешь заряженные пистолеты, трогаешь шпагу, зачем-то рассматриваешь лезвие. Пытаешься сдержать дыхание и отчаянно бухающее сердце.

Гонишь прочь дурные мысли, веришь в то, что неуязвим, что пуля тебя минует, а если попадёт — отскочит или пройдёт по касательной, не задев кость. Сразу вспоминаешь все страшилки о слабости здешней медицины, о том, что хирурги умеют лишь резать конечности и пускать кровь. Ну ещё в ране поковыряются, и не факт, что догадаются почистить от кусочков материи и грязи. Руки и те далеко не всегда моют.

Постепенно доходит, что и стрелять-то ты толком не умеешь, особенно из архаичного пистолета; в шпажном бое от тебя тоже пользы мало: начнись рубка и пиши пропало! Понятно, что придётся иметь дело не с гранд-мастерами фехтования, а с вчерашними крестьянами-лапотниками, в худшем случае с беглыми солдатами, которым плевать на хитроумные терции и связки. Но это слабое утешение для профана.

Вся надежда на драгун. Те и впрямь производят впечатление сорвиголов. В их компании спокойно и легко. Случись что, я буду на подхвате. Основная нагрузка ляжет на солдатские плечи. В конце концов, за то им и платят.

Такие мысли успокаивают и приводят в порядок смятённый ум.

Остаётся одно, как я говорил — самое нудное и тяжёлое: ждать, ждать и ещё раз ждать, и не всегда понятно чего и когда.

Разбойники действуют по-разному: кто-то чрезмерно на себя полагается и нападает открыто, не таясь; большинство предпочитает хитрую тактику засад. Арап мог выбрать любой способ.

Глава 32

Я вытянул, насколько позволяло свободное пространство в кибитке, затёкшие ноги, пошевелил пальцами. Глядя на мои манёвры, один из драгун ухмыльнулся.

— Непривычно?

— В первый раз, — подтвердил я.

— Дело наживное, не журись, — подбодрил драгун. — Лишь бы клюнули на наживку, а то скука смертная… Настоящего дела хочется.

— Будет тебе настоящее дело, — зло бросил его напарник. — Ишо настреляиси.

И он не ошибся, я принял мысленный сигнал от Ивана.

«Мы на месте, видим вас».

«Точно нас?» — засомневался я.

«Точно».

Иван безошибочно описал наш обоз.

«Да, это мы. Сколько разбойников?»

«Полсотни наберётся».

«Ого! Целая армия! Какие у них планы?»

«Арап шуметь не хочет. Сначала попробует по-мирному договориться: жизнь пообещает, ежли оружие положите и товар добром отдадите. Токмо ему верить нельзя — всех поубивает. Я его разговорчики слышал».

«Вот гад! Хотя что-то в подобном духе я сразу предполагал!»

«Всё, чуток осталось! Береги себя, братец!»

«Ты тоже! Когда всё начнётся, постарайся заныкаться подальше: солдаты ничего о тебе не знают, могут за настоящего разбойника принять. Ну, во имя Отца, и Сына и Святого Духа!»

Закрыв глаза, я скороговоркой прочитал молитву и взялся за пистолет. Мои движения не прошли мимо драгун.

— Ты это… чаво?

— Ничаво! — в тон ответил я. — Готовьтесь, аники-воины. Скоро начнётся!

— Откуда ведаешь?

— Чуйка у меня, служивые. Сейчас воровские люди нападут, так что готовьтесь.

И в подтверждение моих слов обоз остановился. Солдаты схватились за оружие.

— Э-ге-гей! — весело прокричал кто-то. — Вылазь, приехали!

— Кто такие? — сурово спросили в голове обоза, нарочно оттягивая время, чтобы дать сидевшим в кибитках драгунам приготовиться.

— Мы, мил человек, птицы важные: мытари лесные. Мимо нас не пройти, не проехать. Рази птица в облацех пролетит, крылышками помахивая, токмо вы ж не птахи небесные. Ступайте наземь, показывайте, что везёте, да с нами, людьми добрыми делитесь.

— А что, справедливый делёж будет?

— Куда справедливей: нам — товар, вам — жисть?!

— Коли так, пали, братцы!

Это был сигнал, по которому из кибиток выскочили драгуны. Разбойники, не сразу сообразив, что из охотников сами превратились в добычу, опешили. Солдаты не преминули воспользоваться их замешательством. Загремели выстрелы.

Я разрядил оба пистолета в уныло-серую массу противников. Промахнуться с такого расстояния было невозможно, и среди свалившихся оземь людей, минимум двое были моих рук делом. В ответ тоже полетели пули, один из драгун, соседей по кибитке, охнул и схватился за бок, на котором стремительно расплывалось красное пятно. Пожалуй, пока это была единственная потеря среди нас. Палили бандиты как-то бестолково, чаще по сторонам.

Кисло-сладкий пороховой дым затянул округу. Со шпагой наперевес я ринулся вперёд, с трудом различая дорогу. Вполне естественный страх куда-то исчез, уступив место дикому азарту. Прекрасно понимая, что боец из меня ещё тот, я упрямо ломился в передние ряды разбойников, намечая себе жертву.

Спасибо тяжёлой увесистой шпаге, которой можно было и рубить, и колоть! Она оказалась превосходным оружием. Я с неожиданной лёгкостью отразил направленную прямо в грудь рогатину, с какой впору на медведя ходить, нырнул под неё и всадил лезвие в живот угрюмому детине в живописных лохмотьях, делавших его похожим на лешего. Разбойник охнул и повалился.

Ещё минус один, машинально отметил я про себя. Итого уже трое: неплохо для неумёхи-попаданца из будущего. И едва не поплатился за беспечность: в миллиметре от макушки просвистел кистень. Его обладатель, увидев, что промахнулся, сделал ещё один замах, но сегодня был не его день: я плечом сбил его с ног, а потом добил шпагой.

Наверное, потом мне будет не по себе, ибо никогда не наблюдал за собой кровожадности. Нет, я не был рохлей и маменькиным сынком. В детстве, когда было надо драться — не дрейфил, сжимал кулаки и шёл, даже если противников было много. В армии из-за моего упрямства у меня частенько бывали стычки с дедами. Даже не знаю, чем бы всё кончилось, если б не ротный, который однажды стал свидетелем того, как трое «дедушек» пытались отбить мне почки в туалете. Меня на месяц сплавили в постоянный наряд при даче комполка, а старослужащие попали на губу, причём провели там несколько недель: стоило им только отсидеть положенные трое суток, как ротный снова к чему-нибудь придирался и бойцы отправлялись на новую отсидку. В часть они вернулись со стёртыми подчистую каблуками и подошвами, с синими лицами и глазами, в которых застыла нечеловеческая тоска. Но меня больше никто не трогал вплоть до самого дембеля.

Но нынешняя схватка — совершенно иное. Я прямо с садистским наслаждением убиваю и калечу людей. Лишаю их жизни, механически ведя подсчёт павших от моей руки. И мне это нравится, я упиваюсь восторгом.

Если надо — орудую руками и ногами, вспарываю животы и грудные клетки, обрубаю конечности. Кровь вокруг меня хлещет фонтаном, сам весь в чём-то мокром и липком. Пот стекает со лба, начинает щипать глаза, рубаха прилипла к телу, сердце молотит с неимоверной частотой.

Хрясь! Этот мужик пропадает из виду: ему повезло, мне было неудобно орудовать лезвием, я врезал ему по челюсти гардой шпаги, будто кастетом. Драгун, орудовавший слева, кинулся его добивать: всё верно, был приказ никого в живых не оставлять.

Мелькают солдатские мундиры, кафтаны канцеляристов. Нас немного по сравнению с разбойниками, но мы полны решимости. Тем не менее, атака захлёбывается. Бандиты тоже не робкого десятка, вдобавок они по-прежнему считают, что мы охраняем сокровища. Арап наводит порядок в шайке, воровской народ начинает действовать умело и слажено, первый испуг у них прошёл.

Драгуны гибнут один за другим: всё же численный перевес сказывается, пусть мы и дерёмся, как львы. В тот момент, когда кажется, что уже поздно и наш маленький отряд обречён, на помощь приходят основные силы: капитан Стрыкин прилетает на выручку.

Обычно драгуны предпочитают биться, спешившись, но сегодня они верхом рубятся не хуже казаков. Сначала теснят бандитов, потом разбивают шайку на маленькие группки и тогда… Тогда начинается резня.

Всё, моя роль на сегодня исчерпана. Я устало сажусь на землю, упираюсь затылком в деревянный обод колеса. В голове бьётся одна мысль: как Иван, где он? Почему-то не могу с ним мысленно связаться, начинаю переживать — жив ли он, не угодил ли под шпагу драгуна, не схлопотал ли шальную пулю.

И в награду получаю визуальную картинку: перед глазами маячит чья-то взмокшая спина. Приглядевшись, понимаю, что это Арап. Он несётся вглубь леса; туда, куда драгуны не рискнут сунуться верхом. За ним погоня в лице одного единственного человека, и этот человек — Иван.

— Стой! — кричит канцелярист, но только подстёгивает беглеца.

Тот ещё не понимает, что за ним гонится лишь Ваня, несётся так, что пятки сверкают. Но скоро начинает сдавать, обречённо останавливается, делает разворот. На его лице выступает изумление:

— Ах, сучонок! Ты один что ли?!

— На тебя хватит! — рычит канцелярист.

Арап презрительно усмехается.

— Да я тебя голыми руками задушу! — Он поднимает широченные, размером с лопату ладони.

— Не хвались заранее, дядя, — хмыкает Иван.

Это окончательно выводит Арапа из себя. Он бросается к канцеляристу, пытается дотянуться до горла. Иван только того и ждёт: смещается в сторону, делает подсечку, и главарь разбойников камнем летит вниз, по инерции пропахивает носом землю и замирает, уткнувшись носом в муравейник.

Иван подходит поближе, трогает за плечо:

— Ты жив, дядя?

Арап молчит. Канцелярист распрямляется, и тут что-то происходит, он теряет равновесие, в этот же самый момент я вижу, как мелькают верхушки деревьев и пушистые облака. Объяснение простое, как три рубля: разбойник притворился бесчувственным и повалил Ивана на спину.

Но канцелярист готов к любому подвоху, он мигом перекатывается и вот — снова на ногах, как ни в чём не бывало.

— Тебе, дядя, в театре бы играть, публику развлекать почтенную.

— Щенок! — шипит Арап. — Да я тебя урою!

— Попробуй! — предлагает Иван. — Докажи, что у тебя слово с делом не расходится.

— Всё, паря! Молись!

Разбойник стремительно кидается на предка. Теперь Иван не уклоняется, стоит на месте, словно скала. Дистанция между ними уменьшается и… тут канцелярист демонстрирует виртуозное владение ногами. Мамой клянусь, это было нечто невероятное, всего один мастерски проведённый «маваши» буквально вышибает из Арапа дух. Не удивлюсь, если Иван сломал ему пару рёбер.

Разинув рот, разбойник пытается всосать в себя как можно больше воздуха, но у него ничего не выходит, он начинает биться, как выброшенная на берег рыба.

«Генерал, попробуй его спросить о Генерале», — вспоминаю я.

«По-моему, ты не лучшее время выбрал. Кажись, я перестарался».

«Всё путём: выживет. О Генерале спроси!» — требую я.

И сразу понимаю: да Иван действительно перестарался. На губах Арапа лопаются кровавые пузыри, он конвульсивно дёргается и замирает.

«Т-э-эк», — мысленно протягиваю я.

Надо спасать остатки разбойников в слабой надежде, что среди них есть те, кто знают Генерала. Кидаюсь в гущу событий, расталкиваю раздухарившихся солдат и убеждаюсь, что всё, поздно.

Голова последнего работника меча и топора укатывается в кусты. Драгунский капрал с улыбкой вытирает обагренное кровью лезвие. Да уж… профессионал! Куда нам, малярам!

«Всё, братишка. Не судьба нам о Генерале узнать. Будем Ушакову докладывать?»

«Придётся», — вздыхает Иван.

Остальные участники операции чувствуют себя героями, я иду навстречу предку, нахожу его на опушке леса. Он равнодушно рассматривает тело главаря шайки, зачем-то спрашивает:

— Слушай, а почему у арапов ладони светлые?

Я, вспоминая, что учился вместе с наполовину русским, наполовину сомалийцем, равнодушно добавляю:

— Не только ладони…

Приходит возбуждённый Хрипунов, его взгляд упирается в труп:

— Арап?

— Собственной персоной.

— Не зря, значит, всё зачинали.

— Про Генерала ничего не выпытали, — вздыхает Иван.

— Какого-такого енерала? — удивляется Хрипунов.

— Был у них ещё один начальник. Покрупней и пофигуристей Арапа, — поясняю я.

Фёдор пренебрежительно сплёвывает:

— Опосля того как мы ему всё войско покрошили, ентому енералу остаётся лишь с тоски утопиться. Верёвку с камнем на шею и бултых!

Я оптимизма Хрипунова не разделяю: недобитый враг всегда остаётся опасным, но портить канцеляристам праздник не хочу.

Мы идём к драгунам, которые под руководством своего капитана роют могилы для разбойников. Нехорошо оставлять мертвецов без погребения, не по-христиански.

Глава 33

В дворцовой зале было душно, от зноя не спасали раскрытые настежь окна и брызги, летящие от фонтана. Хоть время и утреннее, но никакой утренней прохлады не было и в помине.

Императрица стоически переносила духоту, позволила себе лишь слегка откинуться на высокую спинку стула и терпеливо обмахивалась веером. Поскольку с минуты на минуту ожидался генерал-аншеф Ушаков, в комнате никого, кроме царицы, не было. Даже Бирон избегал присутствовать на ежедневных докладах главы Тайной канцелярии, прекрасно понимая, что есть дела, в которые фавориту вмешиваться невместно.

Но вот высокая дверь, ведущая в залу, распахнулась на обе половинки. В проёме появилась сухая фигура Ушакова.

Великий инквизитор замер, учтиво поклонился.

— Ваше величество!

— Здравствуй, Андрей Иванович! Входи, слуга мой верный. — Императрица вытянула полноватую ручку, допустив генерал-аншефа до целования. Тот с удовольствием приложился к пахнущей мятой тыльной стороне ладони и резко распрямился, будто не муж в летах, а лёгкий на подъём юноша.

— Ах, матушка! До чего ж скусна ты!

Анна Иоанновна смотрела на него с некоторой завистью: с недавних пор её стали одолевать недуги, а от лейб-медикусов шума много, толку мало. Хлопочут, хлопочут, но пользы никакой. А тут… в летах, конечно, и при сём — природный богатырь! Грешно завидовать, но перебороть себя трудно.

Императрица вгляделась в лицо Ушакова, тот буквально светился.

— Нешто с доброй вестью пришёл, Андрей Иванович? Коли так — сказывай немедля. Соскучилась я по новостям хорошим. Уж расстарайся, порадуй меня!

— Ты, матушка, сама суди — хорошая у меня весть али плохая. Всё по разумению твоему будет.

И Андрей Иванович приступил к рассказу о сокровищах Сигизмунда. Поведал о двойном предательстве прадеда Юрия Никитича Трубецкого, о Шибае, об Арапе-разбойнике, на поиск коего брошены лучшие люди Тайной канцелярии. В Ушакове пропадал великий рассказчик, почти поэт. Он столь живописно обрисовывал сцены давно минувших лет, что императрица видела их будто вживую. Говорил на разные голоса, сыпал шутками-прибаутками, когда нужно — переходил на трагический лад, иной раз виршами сыпал, кои самому Тредиаковскому[21] сделали бы честь.

Потом смолк, вытер шёлковым платочком выступивший пот с лица.

Анна Иоанновна всё ещё оставалась под впечатлением, она задумчиво смотрела на Ушакова и словно не видела. Очнувшись, строго спросила:

— С Юрием Никитичем разговор уже был?

Ушаков кивнул.

— Был, матушка. Взял я его за жабры, будто сома какого, да всё выпотрошил. Клад тот и по сию пору Трубецкими не троган. Пужались они реликвии древние да вещи ценные на всеобщий позор[22] выставлять. Опасались, что разоблачат.

— Что таперича с этим кладом?

Андрей Иванович не удержался от улыбки.

— В тишине полной выкопан, да в Петропавловскую крепость доставлен. Никому о сём не ведомо, окромя горстки канцеляристов надёжных. Секретарь мой — Хрущов — подсчёт ценным предметам ведёт. Ты его, государыня, знаешь. Он из хохлов будет, а они дотошные. Всё с точностью подсчитает.

— А к рукам ничего не прилипнет?

— Не прилипнет, матушка. Понимает, что ежли я узнаю, головы ему не сносить. В целости и сохранности будет клад твой.

— Благодарствую тебя, Андрей Иванович! Уважил ты меня. Деньги в казне позарез нужны. Фельдмаршалы мои ить знаешь чего удумали — на турку войной идти хотят, Крым собираются взять. Миних прожекты подаёт — один другого ажитажней!

— А ты, государыня, как? Приветствуешь сии прожекты?

— Приветствую, — кивнула императрица. — Порта да ханство крымское давние наши враги. Много кровушки у нас попили. Заканчивать надо то, что Пётр Великий зачинал. Токмо непростое сие дело: деньжищ прорва понадобится, а тут ты… с подарочком! Говори, чего хочешь. Самую большую награду заслужил!

Ушаков лукаво улыбнулся и склонил голову:

— Не за себя прошу, матушка! За Рассею радею! Не токмо у фельдмаршалов прожекты свои есть, и у меня имеются.

Он вынул из кармана свиток, протянул императрице:

— Вот, государыня, зачти на досуге. Есть тут у меня мыслишки кое-какие о новом полезном для России учреждении. Будет на то твоя воля — апробируй!

— Почему на досуге, Андрей Иванович? Мне и сейчас вместно документ твой изучить. Обожди немного, я прочитаю.

Императрица развернула свиток и углубилась в чтение. Закончив, одобрительно кивнула:

— И впрямь, полезное дело ты замыслил! Поддерживаю тебя в сём зачинании. Все бумаги будут готовы сегодня же.

Великий инквизитор встал на одно колено и снова прильнул к руке.

— Спасибо, матушка! Спасибо, что труд мой оценила! Не от меня одного спасибо, а от России нашей!

— Встань, генерал! — строго объявила Анна Иоанновна. — Коль нет в тебе никакой личной корысти, так я сама о достойной награде позабочусь! Решкрипт мой сегодня же появится. А покуда скажи: для сего угодного учреждения надобны и люди соответственные. Есть ли такие на примете?

— Имеются. И надёжные, и умные, и делом проверенные! Приласкать бы их на первых порах, матушка, дабы они полезность свою ощутили… Твоя ласка сторицей вернётся!

— Приласкаю, Андрей Иванович! Обязательно приласкаю! Но и ты к моей просьбе прислушайся.

Ушаков удивлённо развёл руками:

— А когда я не прислушивался, государыня?

— Ты Трубецкого не трожь! Он к преступлениям прадеда своего касательств не имеет. Хотя за то, что клад сей от меня скрыть изволил, я его с должности кригс-комиссарской отставить повелеваю. Иное ему найдём применение.

— Воля твоя — закон!

Я ожидал всякого: Ушаков относился к числу абсолютно непрогнозируемых людей, реакцию его предвидеть было невозможно. Но сегодня он превзошёл самого себя!

За время доклада в его кабинете, куда было велено явиться всей честной компании — то бишь Хрипунову, Турицыну и нам с Ваней, мы трижды успели воспарить к небесам от чувства гордости за безупречную службу, и столько же раз облились холодным потом, когда Андрей Иванович принялся нас «стругать» за выявленные недоработки.

Когда всё закончилось, я так и не мог сообразить, на каком свете нахожусь и что в итоге со мной сделают: наградят через повешенье или расстреляют за проявленный героизм.

Схожие ощущения испытывали и остальные: их лица то начинали мрачнеть, то светлели, и это повторялось раз за разом, в зависимости от того, с какой стороны начинал заход великий инквизитор государства российского.

Слова нет, упрёки были справедливыми, оттого-то язык не поднимался сказать хоть что-то в оправдание.

Убедившись, что мы в нужной кондиции, Ушаков лукаво усмехнулся и завёл другие речи:

— Всё, «скоморохи», польские клады и Трубецкие забыты и мхом поросли!

Мы разом кивнули.

— Нам таперича иные дела больше интересны. Я давеча словом обмолвился, что задумку одну хочу до матушки императрицы донесть. И вот вчера поведал о замысле сём государыне, а она внимательно меня выслушала, да вердикт одобрительный вынесла. Так что планы мои не токмо на бумаге да в мыслях останутся. В жисть воплощать их надобно, а дела сего важного понадобятся люди верные и способные.

Ушаков внимательно оглядел нас. Мы замерли под его пронизывающим рентгеновским взором, подобрались, чувствуя, что сейчас станем свидетелями чего-то необычного, способного изменить наши судьбы раз и навсегда.

Андрей Иванович удовлетворённо кивнул, кажется, мы оправдали его ожидания, и он счёл нужным продолжить:

— Много врагов у России! Ой, много! Есть враги свои, внутренние, есть враги внешние. И те и другие спят да видят, как бы покрепче насолить государству российскому. Кто куклу безвольную на престол пропихнуть желает, дабы при ней творить воровское беззаконие, кто иную выгоду для себя ищет. Иноземцы — те вообще хотят нашими руками жар загребать. И у всех слова с виду приятственные, а резоны справедливые. Токмо России от приятства сего да справедливости один разор с бесчестием!

Знакомые вещи, вдруг подумалось мне. Мы и впрямь проходили нечто подобное и не раз. Столько было приятных доводов и резонов, после которых вся страна вдруг оказывалась в коленно-локтевой позе с приспущенными штанами.

Я нахмурился, сжал кулаки. От Ушакова не укрылась моя реакция, он резко вскинул подбородок:

— Злишься, Елисеев?!

— Точно так, ваша милость — злюсь!

— И правильно делаешь! Злость не всегда вредной бывает. Иной раз подспорье от неё происходит. Но меру знать надобно, а для сего голову держать треба холодной.

Невольно вспомнился легендарный девиз чекистов, собственно — правильный от первой до последней буквы.[23] Другое дело, что далеко не все ему следовали…

Зрачки Ушакова снова остановились на мне:

— Но на своих мы управу завсегда сыщем. На то и заведение наше полезное было Петром Ляксеичем создано. Токмо пора посмотреть на злодеев другой масти, иноземной. Теперь в Тайной канцелярии мы не токмо тех, кто по пунктам первому да второму проходят, сыскивать будем. Шире зачнём действовать, особливо в том, что вопросов военных касается. Хранить государственные секреты как свою зеницу ока станем. Аки волки будем рыскать! Пришлют нам шпиёнов заграничных, а мы их к ногтю! Да так, что не подкопаешься! А для сего угодного дела нужны и люди особые, и учреждение иное, пусть и канцелярии нашей подведомое. Людей, кажись, я нашёл. — Он улыбнулся.

— СМЕРШ! — вдруг вскрикнул я.

— Что?! — недоумённо вскинулся Ушаков.

— СМЕРШ, ваша милость, это «смерть шпионам» сокращённое. Предлагаю так новое учреждение назвать, дабы всем врагам — и внутренним, и внешним — уже одно только название страх внушало!

Ушаков покатал незнакомое слово на языке, прислушался к ощущениям и, наконец, утвердительно опустил подбородок:

— Пусть будет СМЕРШ! И впрямь звучит!

Мы закивали.

— А таперь, соколики, слушайте меня внимательно: штаты государыней расписаны, буду теперь вас по должностям распределять. Хрипунов Фёдор!

— Я!

— С сего дня назначаешься комиссаром СМЕРША — главным в сей комиссии. Чин тебе полагается по табели[24] равный гвардейскому капитану.

— Слушаюсь! — захлёбываясь от восторга и перспектив, прокричал Хрипунов.

— Елисеев Пётр!

— Я!

— Быть тебе старшим следователем, правой рукой комиссара. По рангу — поручик гвардейский. Молодец, Елисеев! Себя выказал! Справишься?

— Справлюсь, ваше сиятельство!

— Елисеев Иван, Турицын Василий — вам по штату должности следователей полагаются, в Табели о рангах сродни гвардии подпоручику. Довольны?

— Так точно! — хором рявкнули мы.

— И это ещё не всё: от щедрот матушки-императрицы велено каждому из вас денежное поощрение выписать в размере годового жалования. На сём награды закончены, начинается служба!

Глава 34

Время летит быстро, а когда занимаешься любимым делом — не замечаешь дней. Листки календаря переворачиваются со страшной скоростью.

Прошёл месяц, другой, а как, когда, признаюсь, не запомнил.

Вообще-то в новосозданном СМЕРШе предпочитали носить партикулярное платье, но сегодня был особенный день, ради которого я надел свежепошитый военный мундир с офицерским знаком на груди, напялил «смазные» сапоги, нахлобучил на голову белый парик, довершив наряд треуголкой с плюмажем и плащом-епанчей. Машинально поправил перевязь со шпагой и отдал сам себе честь в миниатюрном зеркале, с которого на меня смотрел интересный во всех смыслах мужчина двадцати с хвостиком лет.

Холостой, одинокий, подающий большие надежды… вкалывающий по двадцать четыре часа в сутки. Хотя грех жаловаться! И чин весьма приличный, и жалованье соответственное, и занятие мне по душе.

СМЕРШу удалось заявить о себе. Нас ещё не боялись, но уже начали уважать.

Денщик (как без него при офицерской-то службе?) из солдат-инвалидов[25] внимательно оглядел меня со всех сторон и кивнул, ободряя:

— Прынц!

— Одобряешь, выходит?

— Как не одобрить?!

— Спасибо на добром слове, голубчик! Вот тебе рубль, можешь сходить в кабак. И да, я могу вернуться сегодня не в настроении, только ты внимания особо не обращай. Завтра буду как обычно!

— Как прикажете, господин капитан-поручик.

Ну да, мундир на мне не гвардейский. В лейб-гвардии меня б величали без всяких «капитанов».

Во дворе ожидала запряженная коляска. Кучер, тоже из инвалидов, вскинулся, вопросительно поднял глаза:

— Куда прикажете, вашскородь?

Я назвал адрес.

Вот и нужный дом. Я с лёгкостью спрыгнул на землю, велел кучеру:

— Жди меня здесь, братец. Я скоро.

Суетящиеся лакеи, новый дворецкий, выписанный из имения вместо убитого Гаврилы — вертлявый, смуглый, гибкостью движений напоминающий балеруна или лицо весьма нетрадиционной ориентации.

— Простите покорно, но князь отсутствует!

Это для меня далеко не новость. Карьера Трубецкого покатилась под откос. Недавно его откомандировали на Урал: подальше от двора, поближе к властному и самоуправному Демидычу. Посмотрим, как коса на камень найдёт.

— Благодарю за известия, но мне князь не нужен. Я хочу нанести визит Анастасии Гавриловне. Она дома?

Ответный кивок. И это мне было известно — дражайшую половину Юрий Никитич с собой не взял, да и сама Анастасия Гавриловна в декабристки не годилась. Не из той породы, чтобы бросить Петербург с его балами и развлечениями и отправиться вслед за мужем в условия, мало отличающиеся от каторжных.

— Анастасия Гавриловна у себя. Как прикажете доложить?

— Скажи, что её хочет видеть старший следователь СМЕРШ Елисеев. ОЧЕНЬ хочет! — выделил я, чтобы меня не отфутболили под предлогом мнимой болезни.

Дворецкий исчез. Я присел на любезно предоставленный диванчик, закинул нога на ногу.

Ожидание длилось недолго.

— Княгиня ждёт вас. Ступайте за мной, я проведу.

Анастасия Гавриловна встретила меня в роскошном бальном платье брусничного цвета. Её красивые глазки выражали скорее любопытство, нежели испуг. Тонко очерченные губы растянулись в улыбке:

— Ваше лицо мне знакомо, господин офицер.

Я склонил голову, взял треуголку подмышку и лихо щёлкнул каблуками, изображая вояку-мужлана:

— Так точно. Если помните историю с пропавшими алмазными вещами — я один из тех, кто способствовал их возвращению. Старший следователь СМЕРШ Пётр Елисеев.

Княгиня послушно кивнула:

— Всё верно, теперь моя память восстановилась. Что привело вас ко мне, господин Елисеев? Или я могу звать вас как-то иначе?

Последнюю фразу она произнесла с немалой долей кокетства. Ну да, кот из дома, мыши в пляс. Пока муж в командировке, можно смело вертеть хвостом перед каждым встречным и поперечным.

— Визит мой имеет неофициальный характер, называйте, как считаете нужным.

— Тогда я буду звать вас Петром. Не возражаете?

— Никоим образом, Анастасия Гавриловна. А привело меня всё тоже старое дело с алмазными вещами.

— Боже мой! — всплеснула руками Трубецкая. — А разве вы не нашли вора и не отыскали покражу?

— И вора нашли, и поклажу отыскали, — подтвердил я, с трудом удерживаясь от того, чтобы не перейти на крик: мне претила игривая манера общения этой дебелой красавицы. Она подавала себя эдакой малолетней шалуньей и проказницей, которой всё можно и всё разрешено.

— Тогда я решительным образом ничего не понимаю! — прощебетала Трубецкая.

— Мы не нашли убийцу поручика Карташова, а я не люблю, когда убийцы бродят на свободе.

— Какой ужас! — покачала прелестной головкой Анастасия Гавриловна. — Мне становится дурно от мысли, что за окном дома могут ходить те, для кого лишить человека живота, представляется обыденным… как дневной сон.

Давненько я не мог позволить себе дневной сон. Служба начиналась с первыми петухами и заканчивалась далеко за полночь, приходилось иметь дело с негодяями разных калибров и рангов, но сегодня особенный случай.

— Не надо искать убийц столь далеко от вашего дома, — вкрадчиво проговорил я. — Скажу больше — один из них находится сейчас внутри.

— Боже! — с притворным испугом вскрикнула Анастасия Гавриловна. — Вы пугаете меня, Пётр, теперь мне не дурно — я по-настоящему боюсь! Подумать только, мне приходится делить кров с настоящим злодеем! Надеюсь, вы немедленно арестуете его и обезопасите стены этого дома?!

Я отрицательно мотнул головой:

— Увы, не в моей власти свершить правосудие!

— Почему, Пётр?

— Начальство запретило. Я скован по рукам и ногам инструкциями и приказами.

— Печально, — вздохнула Трубецкая. — А как же я?! Как мне быть, кого опасаться?

— Вам нечего опасаться! — решительно заявил я.

— Потому что вы меня защитите?!

Её щёчки приобрели изумительно-пунцовый цвет, проступивший даже через густой слой белил. Грудь вздымалась, в затуманенных поволокой глазах разлилась истома.

Мне стало тошно от ломаемой комедии, я не выдержал и грохнул кончиком шпаги об пол.

Княгиня вздрогнула, её взгляд прояснился и стал прежним — расчётливо-циничным.

— Не надо игры! Перестаньте притворяться. Убийца — вы!

— Что вы сказали, Пётр?! Я не ослышалась?

Ресницы женщины задвигались вверх-вниз, будто крылья бабочки.

— Вы не ослышались. Я сказал правду — вы убийца.

— И кого же я убила? — в её голосе прорезались насмешливые нотки.

— Вашего любовника, поручика Карташова.

— Господин Елисеев, вы заговариваетесь!

— Ошибаетесь, Анастасия Гавриловна!

— Хорошо, — она устало опустилось на мягкий пуфик. — Допустим, поручик действительно был моим любовником. И что с того? Молва приписывает мне много разных похождений. Да, я далеко не ангел и не светоч добродетели! Я — женщина, которая хочет любви, много любви, и привыкла получать то, чего хочет. Думаете, я одинока в своих желаниях?

— Уверен, что жён, наставляющих рога своим супругом, всегда хватало.

— Тогда зачем мне понадобилось убивать Карташова?! Муж знал о моих изменах. Некоторые происходили у него на глазах, а он терпел. Трус! — вдруг выкрикнула она. — Ванька Долгорукий брал меня в любое время, когда только хотел, а супруг лишь стыдливо отворачивался! Ну, Елисеев, говорите — с какой стати я бы лишила живота своего любовника?! Того, кто дарил мне радость, доставлял утеху моему телу, радовал душу!

— Всё очень просто, — я пожал плечами. — Ваш муж привык прощать измены, но никогда не простит воровства. Ведь это вы украли у него драгоценности, чтобы подарить их любовнику. Даже не знаю, зачем вы на это пошли: надеялись свалить вину на прислугу?

Княгиня презрительно фыркнула и отвернулась. Не обращая на её выходки внимания, я продолжил:

— Известие, что ваш супруг пожалуется самой императрице, а та велит Ушакову расследовать пропажу, стало для вас неприятной неожиданностью. Впрочем, когда Тайная канцелярия выслала молоденького неопытного копииста, вы успокоились. Но потом земля едва ушла из-под ваших ног: убили Варю, вы с трудом выкрутились из щекотливой ситуации, разыграв сценку и стащив у мёртвой девушки записку от вашего любовника. Кстати, это наводит на мысль, что не такой уж всепрощенец ваш супруг. Наверняка ему давно надоели ваши выходки — интрижка с Карташовым могла переполнить чашу его терпения.

— В тот день я думала не столько о себе, сколько о муже. Я забочусь о нём как умею, — пробурчала княгиня.

— Сомневаюсь! Думать и заботиться вы можете только о себе. Честь супруга для вас пустое место. Карташова хладнокровно зарезали, чтобы он ничего не выдал: уверен, ему было что рассказать, а в Тайной канцелярии умеют развязывать языки и хорошо слушать.

Княгиня потянулась к шнуру звонка, намереваясь вызвать прислугу, но я силой убрал её руку.

— Вам придётся выслушать до конца!

— Перестаньте, вы делаете мне больно! — зашипела Трубецкая.

— Больно было Карташову, когда вы всаживали в него нож. Впрочем, он заслужил смерть. Между нами, он был жутким подлецом и негодяем. В какой-то степени это оправдывает ваш поступок в моих глазах. Я даже мог бы восхититься вашим самообладанием, но не стану этого делать! Нельзя забывать, что вы — убийца в женском обличье.

— Все ваши слова — ложь! Вы обвиняете меня в страшных вещах, которые я не делала! Мне стоит пожаловаться на вас! Я дойду до самой императрицы!

— Наглости у вас хватит, — кивнул я. — Однако не стоит утруждаться! Как я говорил, мне запрещено вас трогать, иначе, после дыбы, вы сообщили бы мне мельчайшие подробности того убийства. Но… вам повезло: они никого не интересуют!

— Тогда проваливайте и поскорее! — яростно выпалила Трубецкая.

Я направился к выходу.

— Нет, постойте: мне нужно выговориться! — вдруг заявила она. — Да, это я обворовала мужа! Да, это я убила Карташова! Я говорю совершенно спокойно, потому что мне ничего не грозит. Довольны?! Вы за этим сюда приходили?! Добивались моего признания?!

Я кивнул.

— Да, это входило в мои планы.

Трубецкая исступлённо заговорила:

— Вы получили своё, а теперь выйдите вон и никогда не переступайте порог этого дома!

В гневе она была похожа на фурию.

Мне стоило усилий сдержаться и спокойно произнести:

— Не бывает преступления без наказания, Анастасия Гавриловна. Не будет и сейчас.

— Да?! — изумилась она. — И как вы меня накажете? Начальство запретило меня трогать, а муж не поверит без доказательств.

— Есть вещи, куда страшнее и пыточной, и тюрьмы, и даже… смерти. И это… — я выдержал паузу, — ожидание смерти.

Лицо Трубецкой дрогнуло.

— Я назову точную дату, когда вы умрёте. Не волнуйтесь, это не колдовство, не магия! Никто не ворожит над вами, не проклинает и не пытается сглазить! Это знание, полученное недоступным для вас путём! Вы будете с ужасом и содроганием ждать день смерти, не в силах ничего изменить: старуху с косой не проведёшь! А придёт она за вами двадцать седьмого апреля 1735 года. Совсем немного осталось, Анастасия Гавриловна! Всего чуток!

Вот и пригодился пакет информации, полученный от племянника. Наказание действительно было ужасным.

Я крутанулся на каблуках, за спиной взлетел и опустился плащ.

— Прощайте, княгиня! Постарайтесь прожить тот малый срок, что вам отпущен, достойно. Быть может, на небесном суде это зачтётся.

Иван был на квартире, которую мы снимали, съехав от Турицына.

Это был хороший дом, в который не стыдно привести людей своего круга. Со временем мы надеялись его выкупить.

— Сегодня Волконские дают бал, — сразу заговорил Елисеев. — Ты пойдёшь?

— Извини, братец, не могу, — вяло отказался я.

На душе было паршиво. Разговор с княгиней окончательно вымотал меня. Хотелось одного: напиться и бухнуться спать. Или набить кому-нибудь морду.

Впрочем, никаких эксцессов: нажраться водки и в кроватку, даже не раздеваясь! Хватит с меня приключений!

— Тебе всё же придётся принять приглашение и пойти со мной! — настойчиво заявил братец.

— С какой стати?! — изумился я.

— На бал приглашены фрейлины её величества, — потупился Иван.

Не хватало, чтобы его физиономия расцвела сейчас как маковый цветок!

— Мог бы и сразу догадаться! — вздохнул я. — На балу будет Екатерина Андреевна, а ты нуждаешься в моей поддержке, потому что в её присутствии чувствуешь себя телёнок телёнком?!

— Да, — чуть слышно ответил Иван.

— Ладно, — я хлопнул себя по бокам. — Пойдём на вашу дискотеку. Надеюсь, у неё найдётся симпатичная подружка.

Иван просветлел.

Этот вечер мог закончиться по-другому: так, как нам хотелось, как мы предполагали. Увы, планида решает за нас всё.

Мы только закончили приготовления к балу, как на пороге появился встревоженный денщик.

— К вам из Сыскного приказа пожаловали. Прикажете впустить?

Не дожидаясь дозволения, в комнату влетел сгусток энергии — сыщик Сыскного приказа Чирков. Лицо его было мрачнее тучи.

— Господа!

Мы склонили головы, приветствуя.

— Прошу следовать за мной! Только что в Неве выловили тело, в котором опознали вашего непосредственного начальника — комиссара Хрипунова. Его смерть была насильственной, господа. Это убийство!

Страшная пустота навалилась на нас с огромной силой.

«Думаешь, Генерал?» — мысленно спросил Иван.

Мне передалась его подавленность, его тоска по человеку, успевшему стать для нас другом.

«Он! Гадёныш!»

Мы не раз и не два нападали на след этого Мориарти российского преступного мира, но он с лёгкостью ускользал из наших сетей. И вот, наконец, нанёс ответный удар, простить который мы не имели права.

Эпилог

Трое усталых, измученных мужчин сидели за столом и вяло переговаривались. За окнами бурлила городская жизнь: гудели автомобили, с рёвом проносились самоубийцы байкеры, с шумом покачивались деревья.

— Евгений, вы точно уверены в том, что ваш дядя остался в восемнадцатом веке?

Южин вскинулся:

— Могу повторить ещё раз: я галлюцинациями не страдаю! Дядя оказался в прошлом, как это произошло — ему неизвестно, он хочет вернуться и просит у нас помощи.

— Повторные контакты были?

— Нет. Более того, у нас возникли проблемы: мы не можем использовать Ивана Елисеева в качестве реципиента.

— Раньше могли, а сейчас нет — почему?

— Могу высказать гипотезу — либо у него возникло что-то вроде иммунитета к нашим подключениям, либо он научился ставить мозговой блок. Я больше склоняюсь к первому варианту, но и второе скидывать со счетов тоже нельзя.

— Есть другие источники, которые могут подтвердить то, что ваш дядя попал в прошлое?

— Мы работаем над этим, — ответил вместо Южина профессор Орлов. — Проблем масса, в том числе технических и организационных, но всё решаемо. Хотя, на мой взгляд, нужно смириться с фактом физического переноса во времени, механизм которого мы не представляем.

Куратор из ФСБ повернулся к профессору:

— Хорошо, мы столкнулись с неординарной ситуацией: наш современник провалился в прошлое. Я принимаю это как факт и не требую дополнительных подтверждений.

Орлов и Южин облегчённо вздохнули, а «эфэсбэшник» продолжил развивать мысль:

— Перехожу к главному: какие потенциальные угрозы это несёт?

Профессор вяло дёрнул плечами:

— Я не знаю… Никто не знает. Такое произошло впервые.

— А как-нибудь смоделировать, спрогнозировать развитие ситуации возможно? Если понадобится самая дорогая техника, суперкомпьютеры, например, — дайте знать, я пробью.

— Боюсь, для достоверной модели у нас нет полноты информации… Да что там — научной базы, под которую можно подвести прогнозы, нет! И не только у нас — никто в мире не сталкивался с такой проблемой.

— Ну а как вы считаете: этот Елисеев, оказавшись в прошлом, может изменить нас… наше время? — вкрадчиво поинтересовался «эфэсбэшник».

— У меня есть только теории, и этих теорий несколько. Самый благоприятный по отношению к нам вариант: я назову его «круги по воде» — время будет гасить созданные Елисеевым изменения и потихоньку сведёт к нулю его вмешательство. В итоге всё останется прежним.

«Эфэсбэшник» кивнул:

— Да, такой вариант и впрямь предпочтительнее.

— С другой стороны, пресловутый эффект бабочки ещё никто не отменял, — продолжил Орлов.

— Но почему мы с вами ничего не ощущаем, не видим никаких изменений? — спросил Южин.

— Хотя бы потому, что мы их и не должны почувствовать. Время меняется вместе с нами, и никто понятия не имеет как. Станет вполне естественным то, что Наполеон не станет вторгаться в Россию или вообще победит. Может, Гитлера не будет, может, он в пух и прах разобьёт СССР! Да чего уж… не удивлюсь, если кто-то из нас просто не родится в изменяемом прошлом, а мы этого и не заметим. Для нас всё будет привычным порядком вещей.

— Ужас какой-то! — разом вспотевший «эфэсбэшник» вытер мокрый лоб. — Надо что-то предпринимать!

— Что?! — хмыкнул Орлов. — Наша технология позволяет вести наблюдение, но ничего изменить не получится.

— А если повторно связаться с попаданцем, объяснить, что он представляет собой хроногранату с непредсказуемым масштабом разрушения, убедить его удалиться в какую-нибудь глушь и жить там, не отсвечивая?

Южин усмехнулся:

— Вы моего дядю не знаете! К тому же он вовсю резвится в прошлом: служит в Тайной канцелярии.

— Разве он не понимает всю опасность своих поступков?! — удивился «эфэсбэшник».

— Он верит в то, что занимается полезным делом. Ему многое не нравилось в нашей жизни, не удивлюсь, если он попытается это изменить.

— Из прошлого?

— Да.

— Сумасшедший!

Куратор замолчал, переваривая информацию, потом снова с надеждой посмотрел на Орлова:

— Так что — тупик, нет никакого выхода?

Профессор подался вперёд, его глаза хищно блеснули:

— Скажите, то, что вы предлагали… любое оборудование, суперкомпьютеры — это не блеф?

— Никоим образом. Если всё зашло далеко, конторе по силам пробить для вас бюджет, сравнимый с бюджетом самой крупной госкорпорации. Наверху не дураки сидят.

— Надеюсь, — задумчиво произнёс Орлов. — Завтра… нет, сегодня я подготовлю заявку на оборудование. Готовьтесь к расходам, безумным расходам!

— Всё, что угодно… любые деньги! — кивнул куратор.

— Замечательно!

Орлов обратился к Южину, который с удивлением вслушивался в разговор:

— Вся надежда на вас, дорогой коллега.

— Что я могу сделать, Арсений Петрович?

— Помните, как подключались к Елисееву-старшему? Тот день, когда он получил известие о гибели брата?

— Разумеется.

— Я изучил показания датчиков и заметил одну странность, только не знал, как её интерпретировать. А сейчас (вот что значит цейтнот!) догадался. По-моему, в какой-то момент, буквально на секунду, из наблюдателя вы превратились в кукловода.

— Простите, профессор… не понял.

— А вы подумайте хорошенько, проанализируйте. Ну…

— Мне нужно немного времени.

— Пожалуйста, пожалуйста. Мы не будем мешать, — засуетился «эфэсбэшник».

Южин стал вспоминать.

Он смотрел на мир глазами Егора Савелича Елисеева, чувствовал тоже, что и он…

В горле пересохло, захотелось пить. Супруга услужливо подвинула кувшин с чистой родниковой водицей, но вместо него рука почему-то сама потянулась за молоком, кое Егор Савелич весьма недолюбливал (говоря по правде, мучился опосля животом, худо было — хоть «караул» кричи). Сам не осознавая, что делает, Елисеев-старший налил кружку доверху и выпил в три больших глотка. Желудок отозвался недовольным бурчанием.

«Господи, что со мной?!» — опомнился вдруг Егорий Савелич. — «Нешто смерть братца так подействовала, что сам не свой?!».

— Понял! — вскрикнул Южин.

— Что? — разом вскинулись его собеседники.

— Как вам сказать, — Евгений смущённо запнулся, — я человек городской на все сто процентов, в деревне был только в детстве, да и деревней в полном смысле её не назовёшь — дача. Ни коров, ни коз не держали. А я всегда мечтал попробовать парное молоко, чтобы было оно сразу после дойки, ароматное, с пенкой, всю жизнь с ума сходил: всё хотел узнать, какой у него вкус. И когда увидел на столе Елисеевых крынку с настоящим парным молоком, то ЗАСТАВИЛ Егория Савелича его выпить! Это получилось совершенно непроизвольно, я тогда не сообразил.

Орлов кивнул «эфэсбэшнику»:

— Вам всё ясно?

— Абсолютно! Готовьте заявку на оборудование, профессор!

Он шёл, не разбирая дороги. Ему было всё равно, куда идти. Брёл, одержимый лишь одной мыслью — вперёд, только вперёд!

Оставались позади деревни и сёла с брешущими собаками, любопытной детворой и вечно занятыми взрослыми, которым не было никакого дела до одинокого путника. Поля сменялись лесами и оврагами, порой дорогу преграждала речушка, и тогда он переходил её вброд, а перебравшись на тот берег, наскоро сушился и снова шагал вперёд к неведомой цели.

Иногда приходилось пробираться и сквозь бурелом. Весь расцарапанный, в изодранной одежде он выходил на просеку и довольно щурился, обозревая округу.

Скудные припасы в холщовом мешке закончились, путник два дня ничего не ел, не чувствовал голода. Сорвёт травинку али корешок выкопает, очистит, пожуёт и всё, сытёхонек. Много ему не надо.

Ночевал, где придётся: под сенью деревьев, прямо на земле, не удосуживаясь постройкой шалаша или поиском стога душистого сена. Мочил дождь, а он по-ребячьи радовался, песни распевал на только ему понятном языке.

Было легко и свободно, как никогда раньше. Исчезла последняя ниточка, удерживавшая его на месте. Умер его благодетель, его отец, порвалась связывавшая их пуповина. С его смертью путник ощутил безбрежную свободу делать, что хочешь, идти, куда хочешь.

Он избегал людей. Если сзади нагоняла подвода — не ждал окрика, отходил в сторону, освобождая путь. Если предлагали подвезти, отмалчивался, делая вид, что не слышит и не понимает.

Его принимали за немого, кто-то называл блаженным. Ему это нравилось, на нём с рождения лежала благодать божья. Он был рождён для другого мира и другой жизни, жаль, что не все могли понять столь простую истину.

Даже лихие люди не трогали его и не задирали, да и что возьмёшь с такого! Вслед глядели да завидовали безмятежности.

Иногда путник замирал, стоял, не колыхаясь, и глядел так, словно пытался высмотреть, что скрывается за ниткой уходящего в бесконечность горизонта. В такие минуты на него нападали воспоминания о прошлом: о безмерно любившем отце, о матери, которая ушла так давно, что лицо ее стерлось из памяти, сохранилось лишь ощущение теплоты её рук, поглаживавших голову несмышлёного сына. Это были светлые чувства, и он плакал, не стыдясь никого и ничего. Плакал и верил, что скоро соединится с родными, что они обнимут его, погладят, приласкают и расцелуют. По его впалым серым щекам текли слёзы, падая в пыль.

Казалось, что дорога ведёт именно туда, к матери и отцу, а значит, чтобы быстрее увидеться с ними, — нужно спешить. Тогда путник вырывался из мира грёз и снова шагал, шагал и шагал навстречу ветру, солнцу и безмятежному счастью. Всё быстрее и быстрее, без усталости, боли, голода и холода.

Петюня Елисеев очень скучал по родителям и потому очень спешил, не догадываясь, что в далёком холодном Петербурге появился человек, который назвался его именем. И благодаря этому человеку имя Петра навсегда оставит след в истории великой страны.

Примечания

1

Князья Трубецкие имеют в гербе щит, разделенный на четыре части. В первой части: в золотом поле два грифа, стоящие на задних лапах, держат передними лапами российско-княжескую шапку; во второй части герб королевства Польского: одноглавый орел с распростертыми крыльями, но в голубом поле белый; в третьей части герб великого княжества Литовского: в красном поле всадник, скачущий на белом коне с поднятым мечом. В четвертой части: в серебряном поле голова быка. Щит покрыт княжескою мантией и российско-княжескою шапкой.

2

Речь идёт об указе кабинет-министра князя А. М. Черкасского от 25 января 1735-го года, запрещавшем быструю езду по Санкт-Петербургу.

3

Случай из реальной истории.

4

Карточная игра.

5

Исторический факт.

6

Из высказывания графа Алексея Петровича Бестужева-Рюмина в адрес князя Н. Ю. Трубецкого: «У него душа истинно золотая, потому что, кроме золота, он никогда ничего не любил».

7

На самом деле действующими лицами этого исторического анекдота были супруги Мещерские и князь Гагарин, но Н. Ю. Трубецкой вёл себя в семейной жизни не лучше, так что автор решил прибегнуть к небольшому произволу.

8

История о том, как молодой да буйный Иван Долгорукий едва не выкинул князя Никиту Юрьевича Трубецкого в окошко, нашла отражение в мемуарах и исторической литературе.

9

Перри Мейсон — главный герой цикла детективных романов американского писателя Эрла Стенли Гарднера. По сути, нарицательное имя успешного, высокооплачиваемого и при этом принципиального адвоката, борющегося за справедливость.

10

Флемминг (Flemming) Якоб Генрих, граф фон (1667–1728).

11

С 1704-го года русский рубль примерно соответствовал серебряному талеру.

12

«Парадизом», то есть раем, Пётр Первый называл Санкт-Петербург.

13

Отрывок из мемуаров князя Я. П. Шаховского (1705–1777).

14

О дурной привычке румяниться чтобы «лицо её блестело, как ни у одной из петербургских дам», упоминают многие современники А. Г. Трубецкой.

15

Виска — подвешивание на дыбе.

16

Шибай — разбойник, грабитель.

17

Лесток, Жан-Арман (1692–1767), вошёл в историю как один из организаторов переворота, в результате которого на престол взошла императрица Елизавета. Личность весьма колоритная.

18

По Карамзину.

19

1617–1618 года.

20

На самом деле подобное предание существует в селе Говорово, которое когда-то было основной усадьбой семьи Трубецких. После разграбления усадьбы французами во время Отечественной войны 1812 года, Трубецкие перебрались в другое имение — Гольяново.

21

Тредиаковский Василий Кириллович — русский учёный и поэт восемнадцатого века.

22

В старорусском смысл слова «позор» был иным, обозначал всеобщее, публичное обозрение.

23

Чекист должен иметь чистые руки, горячее сердце и холодный ум.

24

Имеется в виду «Табель о рангах всех чинов воинских, статских и придворных», введённый Петром Первым. Этот закон, определял порядок государственной службы в Российской империи.

25

Инвалиды — военнослужащие, оказавшиеся неспособными к службе вследствие полученных ран, увечий, болезней или дряхлости.

Content

Дмитрий Дашко
МЫ ИЗ ТАЙНОЙ КАНЦЕЛЯРИИ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Эпилог

Примечания