Наталья Калинина

Проклятье музыканта

С благодарностью за помощь, поддержку и вдохновение талантливым музыкантам: Тимуру Валееву (группа «Ключи»), Диего Мартину (Diego Martнn), Хосе Рамону Солер (José Ramón Soler) и группе «Мелокос» (Melocos).

Пролог

1867 год. Испания, Молино Бланко

Время еще не приблизилось к полуденной отметке, а жара уже стояла как в преисподней. Пабло, сняв пенсне, стер заливавший глаза пот и смахнул висевшую на мясистом кончике носа каплю. Протерев краем фартука запотевшие стеклышки, он вновь водрузил пенсне на переносицу и склонился над деревянным столом, на котором лежала дощечка – заготовка для будущего инструмента. Работа двигалась медленно из-за зноя, отнимающего не только силы, но и вдохновение. Казалось, сам дьявол стоит за спиной и дышит в затылок огнем. Не было спасения даже ночью, когда беспощадное солнце брало короткую паузу: земля, за день прокаленная его прямыми лучами, ночью извергала вобранный в себя жар подобно проснувшемуся вулкану. Единственным спасением было накрываться влажной простыней, а другую, смоченную в холодной воде, вешать в дверной проем. Но простыни высыхали еще до того, как Пабло успевал уснуть. Маялся бессонницей он уже вторую неделю, что не могло не сказываться на его работоспособности, ведь мастер в каждую вещь вкладывает не только частичку своей души, но и настроение. А оно в последние дни было скорее хмурым, чем радостным. Печально, потому что каждой своей гитаре Пабло старался отдать все лучшее, чувствуя ответственность, сравнимую с той, какую бы нес за воспитание дочери, готовя ее к выданью и желая ей счастливой судьбы. Инструмент для настоящего музыканта – это не просто деревянная коробка с натянутыми на нее струнами, это почти что любимая женщина. И они – музыкант и гитара – должны подходить друг к другу идеально, как две половинки одного апельсина. Иначе не будет Музыки. Будет лишь набор звуков, производимых без души. Кто-то мог бы с ним поспорить, говоря, что все дело в мастерстве музыканта: в руках настоящего гения и полено зазвучит. Но Пабло на такое заявление ответил бы, что можно, конечно, взять в жены сварливую бабу и прожить с ней в диссонансе всю жизнь, разговаривая лишь одними режущими слух секундами. А можно связать жизнь с покорной женщиной и наслаждаться гармоничным звучанием ее ласковых терций.

Мастер вновь снял пенсне и положил его рядом с дощечкой на стол. Совсем нет вдохновения… Не лучше ли сходить в бар к Антонио, выпить кружку ледяного пива, узнать последние новости? Пожалуй, он так и сделает. Пабло аккуратно повесил фартук на вбитый в стену рядом со шкафом, в котором хранились заготовки, гвоздь и собрался уж было покинуть мастерскую, как услышал тихое звяканье дверного колокольчика. Мгновение, и в помещение вошел высокий сеньор.

– Доброго дня! – поздоровался Пабло. Посетитель проигнорировал его приветствие.

– Вы Пабло Молина, гитарных дел мастер? – спросил он сердитым хриплым голосом.

– К вашим услугам, сеньор, – поклонился хозяин и выжидающе замер, рассматривая незнакомца. Несмотря на удушающий зной, закутан тот был в темно-серый плащ, укрывающий его с головы до ног. Накинутый капюшон скрывал лоб мужчины, отбрасывал тень на его глаза, не позволяя рассмотреть их. Пабло почувствовал дискомфорт: он не привык разговаривать без зрительного контакта. Ему важно было видеть глаза человека, читать в них истинные настроения и помыслы. Незнакомец, словно угадав его мысли, снял капюшон. Взгляд у него оказался пронзительным и неприятным, как у старого ворона. Человек этот был, скорее всего, молод, но лет ему изрядно прибавляли густая черная борода, спускающаяся почти до груди, сердитые морщины над переносицей да несколько серебристых нитей в смоляного цвета волосах. Под мышкой посетитель держал объемный сверток. Пабло опустил взгляд на ноги мужчины и заметил, что сапоги у того белесые от придорожной пыли, будто незнакомец проделал пешком немалый путь.

– Вам настроить гитару? Заменить струны? Отреставрировать? – спросил Пабло, так как человек не торопился называть цель, с которой пожаловал. Гость вместо ответа заглянул ему через плечо, разглядывая разложенные на рабочем столе заготовки.

– Нет, – отрезал он, переводя взгляд на мастера. – Мне нужна новая гитара. Та, которую бы вы сделали специально для меня.

Пабло кивнул и, подойдя к конторке, вытащил потрепанную книжицу, в которую записывал пожелания клиентов.

– Давайте обсудим. Я работаю с деревом… – Он собрался перечислить породы, но клиент перебил его:

– Я хочу, чтобы вы сделали гитару из моего материала.

Пабло поднял брови, но промолчал. Стоит посмотреть, что принес клиент, и тогда сразу станет ясно, годится ли это для работы или нет. Он освободил стол и жестом пригласил гостя. Тот положил на стол сверток и торопливо принялся сдергивать бечевки. Пабло обратил внимание на то, что пальцы мужчины, когда тот разворачивал пакет, дрожали, будто от нетерпения. На мгновение прикрыв глаза, мастер вообразил, как эти пальцы перебирают струны. Но следом за этим ему почему-то представилось, как они так же нетерпеливо, грозя оторвать их, расстегивают пуговицы на женской блузе. Пабло тряхнул головой и открыл глаза: вот что жара делает с несчастным стариком! Уже столько времени его любимыми женщинами были лишь гитары, и вот надо же… навеяло.

– Подойдет? – кивнул незнакомец на стол. Пабло водрузил на нос пенсне и с бережностью взял одну из дощечек, осмотрел со всех сторон, поднес к уху и пощелкал пальцем, прислушиваясь к тому, «запоет» дерево или окажется «мертвым».

– Персидский орех, – сказал он. Заказчик перекатился с пяток на носки, выказывая нетерпение. Ему, похоже, не столь было важно, чтобы мастер изготовил для него гитару, сколько то, чтобы сделали ее из этого материала. Он хотел было что-то заметить, но Пабло шевельнул кустистыми седыми бровями, призывая человека не мешать. Поспешности в выборе материала быть не должно, от этого зависит, как зазвучит потом инструмент.

– Беру, – вынес он в итоге вердикт, мысленно подбирая к этим дощечкам материал из своих запасов, из которого изготовит уже гриф, накладку.

– И еще вот это, – незнакомец вытащил из кармана широкое деревянное кольцо, похожее на браслет, и протянул его мастеру: – Тоже возьмите.

– Но… – Пабло неуверенно взял браслет, повертел его и вопросительно глянул на странного заказчика: – Что мне с этим делать?

– Что хотите, – вполне серьезно ответил тот. – Но это должно быть так или иначе включено в инструмент. Сколько возьмете за работу?

Клиент вытащил из складок плаща кожаный мешочек. Пабло задумался, а затем уверенно назвал цену.

– Здесь в два раза больше. И вы получите еще, если инструмент окажется именно таким, какой я хочу. Вернусь ровно через четыре месяца.

Посчитав разговор оконченным, мужчина, не прощаясь, удалился.

Пабло вышел из мастерской, чтобы проводить взглядом незнакомца. Тот сразу направился в сторону дороги, ведущей из поселка. Шел твердо, впечатывая шаг в пыль, так, что та, поднимаясь облачками, оседала затем налетом не только на обуви, но и на подоле одежды. Полы плаща от ходьбы раздувались, словно крылья огромной птицы. И Пабло подумал, что незнакомец со спины еще больше похож на ворона.

Он вернулся в мастерскую, задернул штору и, забыв о желании пропустить кружку пива, вернулся к разложенным на столе дощечкам.

* * *

Пабло уже полчаса сидел на рассохшемся табурете, рассматривая издали свою работу и не зная, как отнестись к ней. Он изготавливал инструмент почти четыре месяца и закончил на неделю раньше оговоренного срока. Гитара вышла хороша. Но… что-то его в этом инструменте настораживало, что-то отталкивало, а что-то, наоборот, затягивало в омут магии. Весь этот период Пабло трудился с окрыляющим его вдохновением. Но еще никогда не уставал так от работы, как в этот раз, словно гитара вытягивала из него все силы. Да и не все в процессе ее изготовления шло гладко. Он вкладывал в дело душу, но норовистый инструмент будто уже имел свою. Иногда их души сливались в унисон, и тогда работа шла легко, словно лилась музыка из-под пальцев профессионала. А иногда гитара, как своенравная женщина, показывала характер, и дерево вдруг начинало «капризничать» в опытных руках мастера. Не Пабло выбирал для нее материал, а будто она сама. «Отказалась» от красного дерева – эту заготовку Пабло запорол, чего с ним не случалось давно, первой. Затем подобная история приключилась и с заготовками из ясеня и клена. Будущая гитара отвергала предлагаемые материалы, словно красотка, тщательно выбирающая наряд к главному празднику, – непонравившиеся платья. И напрасно Пабло думал, что случилось это от усталости (он пробовал брать перерыв в работе) и потому, что с возрастом его руки перестали быть ловкими, а глаза утратили зоркость. Стоило ему взять ольховую дощечку, как та отозвалась теплом в его ладонях. Интересное дело, гитара будто затребовала союза «женского» дерева и «мужского». Пабло мудро рассудил, что стоит прислушиваться к тем невидимым и неслышимым посылам, которые отправлял ему будущий инструмент, и работа потекла так легко, как никогда.

Если бы эта гитара была женщиной, без сомнений, оказалась бы изумительной красавицей, разбивающей мужские сердца одним взглядом. Последней деталью, завершающей работу, стал орнамент, который Пабло нанес не только вокруг резонаторного отверстия, но и по нижнему краю верхней деки. Превратил принесенный заказчиком браслет в тонкую стружку и из нее сотворил тончайший узор. Ювелирная работа. Словно подарил дорогое украшение любимой женщине.

А сегодня был тот день, когда за своим заказом должен прийти клиент. И Пабло, ожидая его, нервничал, будто отец, отдающий единственную дочь в руки мужчины, от которого он чувствовал исходящую опасность. Тревога мучила с утра так, что бедный старик ничего не мог делать.

День уже перешагнул полуденную отметку, а заказчика все не было. И Пабло начал испытывать надежду, что тот не придет. С инструментом ему не хотелось расставаться до такой степени, что он даже подумал вернуть деньги и заплатить сверху за использованный материал. Пабло встал с табурета и подошел к столу, на котором лежала гитара. Взяв ее в руки, он ощутил исходящее от лакированного дерева тепло, со священным трепетом коснулся струн, перебрал их так ласково, как волосы любимой женщины. Инструмент отозвался нежным чистым звуком. Старик прикрыл глаза и сыграл импровизированную мелодию.

Каким же сентиментальным он стал: воспоминания о жене и двух дочерях, умерших во время эпидемии тифа еще пятнадцать лет назад, давно не вызывали такую рвущую сердце боль, не проливались слезами. То ли музыка, извлекаемая из инструмента, проникла в его душу, пробив наращиваемый годами кокон, в котором он, словно в гробу, старался похоронить свою боль. То ли действительно к старости стал сентиментален. То ли просто грустил в ожидании разлуки с полюбившимся инструментом.

Пабло смахнул слезы и вновь прошелся пальцами по струнам. Прикрыв глаза, он заиграл уже другую мелодию – темпераментную. Его пальцы, утратившие гибкость музыканта, привыкшие к грубым столярным инструментам, то и дело спотыкались, не поспевая за нужным ритмом, но все же он вложил в игру весь свой неожиданно проснувшийся юношеский задор. А когда закончил исполнение и открыл глаза, увидел стоящую в дверях посетительницу. Прекрасную в своей молодости, яркую, словно пламя. Солнечный свет облекал ее силуэт в сияние так, словно обрамлял в золотую рамку. И он же образовывал над головой девушки нимб.

Но… моргнул Пабло, и пропала девушка, словно и не было ее. Старик даже поднялся с места и, подойдя к дверному проему, выглянул на улицу. Повертел головой туда-сюда в поисках незнакомки, но улица была пустынна, если не считать дворовой собаки, пересекающей ее. Наваждение…

I

Я поднялась по эскалатору из подземки на улицу и зажмурилась от брызнувшего в глаза ослепительными бликами солнца. Первые дни октября выдались теплыми и такими яркими, словно некто, рисуя осень, использовал исключительно летние краски. Оглядевшись в поисках Лауры и не увидев ее, я направилась к стеклянным дверям огромного, напоминающего круизный лайнер универмага Эль Корт Инглес. Удобное для встреч место, несмотря на многолюдность: здесь, через площадь Каталонии, протянулись спрятанные под землей линии электричек, отсюда, от сердца Барселоны, артериями разбегались широкие проспекты, переходящие в капилляры многочисленных улочек.

Я не прожила в Испании еще и года, но эта страна изначально стала «моей»: здесь мне дышалось полными легкими, здесь мне было так комфортно, словно речной рыбе, выпущенной на волю в чистый водоем из узкого аквариума. Я родилась и выросла в Москве, но в моих жилах текла толика испанской крови: мой дедушка был испанцем, высланным в Советский Союз трехлетним ребенком во время гражданской войны. Он прожил в России всю жизнь, женился на москвичке, вырастил двоих сыновей. Я же до недавнего времени не знала о нем, но с детства испытывала непонятную любовь и тягу к этой солнечной стране, ее певучему языку и культуре. Судьбу не обманешь: сделав крутой вираж, она привела меня на родину моего дедушки, где я встретила любимого человека – Рауля и начала новую жизнь здесь вместе с ним.

У Лауры была привычка опаздывать, я же любила приезжать заранее. В ожидании ее я обычно читала книгу, но сегодня решила пройтись по этажам универмага. Мы договорились встретиться не только для того, чтобы увидеться, но и с целью купить подарок ко дню рождения Рауля. Мне хотелось найти что-то такое, что бы его удивило и обрадовало, вещь, выходящую за рамки подарочного парфюмерного набора, свитера или портмоне. Его страстью была музыка, далее шли мотоциклы, но что можно купить и подарить ему из этих областей, я не представляла. Надеялась, что Лаура, знавшая вкусы брата лучше меня, сможет помочь.

Она позвонила, когда я бродила по второму этажу, рассеянно перебирая вешалки с мужской одеждой. Я торопливо спустилась и сразу же увидела ее в дверях, одетую в неизменные джинсы-дудочки, заправленные в сапоги на плоской подошве, и в накинутый поверх белой футболки черный кардиган. Вокруг шеи Лаура небрежно намотала алый шарф, а длинные волосы собрала в пучок, как у балерины. Мы расцеловались при встрече, и я, зная, что подруга приехала с работы, спросила, не голодна ли она.

– Нет, Анна. Вначале купим подарок.

У нее уже была идея, за которую я с готовностью ухватилась. Раулю нравилось коллекционировать старые предметы. Дома в кабинете уже стояли радиоприемник шестидесятых годов, модель кабриолета, две пластинки, письменный набор и шкатулка. Эта небольшая коллекция началась с того, что его мама как-то разбирала кладовку в доме своей матери и нашла приемник. Она собралась его выкинуть, но Рауль остановил ее. Среди прочих вещей еще были обнаружены две старые пластинки с фокстротами и вальсами, непригодные для проигрывания из-за царапин, но показавшиеся Раулю ценными. Смекнув, что бабушкина кладовка вовсе не чулан с хламом, а сундук с сокровищами, он разобрал залежи старых вещей в два счета. К «трофеям» добавилась еще и шкатулка. Модель кабриолета и письменный набор он приобрел уже в какой-то лавочке.

Лаура предложила купить что-нибудь из подобных вещей и сказала, что знает в Барселоне пару магазинов антиквариата. Я согласилась, и она повела меня в сторону Готического квартала.

– Что с тобой? Ты выиграла в лотерею? – пошутила я, заметив, что сегодня подруга излишне возбуждена, словно идущий в парк аттракционов ребенок. Я уже привыкла к тому, что она напоминает беспокойного бесенка: подвижная, активная, веселая, острая на язык. Но сегодня Лаура превзошла себя. В ее движениях было больше, чем обычно, живости, шла она пританцовывая, а когда мы остановились на светофоре, от нетерпения даже подпрыгивала на месте. При этом ее лицо сияло так, словно его подсвечивали изнутри лампочками.

– Нет, – качнула Лаура головой и улыбнулась загадочной улыбкой Джоконды.

– Но что-то ведь случилось?

– Ничего плохого. Надеюсь… – добавила она после короткой паузы, во время которой ее черные брови сошлись в мимолетную «галочку». Но тут же лоб вновь разгладился, и на лице показалась улыбка.

– Что ты натворила? – обреченно спросила я. От этой девушки можно было ожидать чего угодно.

– Ничего!

Шла Лаура быстрым шагом, и я, отстав, едва не пропустила, как она свернула на неприметную улочку.

– Ты уверена? – спросила я. Лаура кивнула, и мне не осталось ничего другого, как следовать за ней. Узкие извилистые улицы меня завораживали, но в то же время прогулка по ним щекотала нервы. В этот час уже начали спускаться сумерки, а очутиться ночью в этом лабиринте – не самое безопасное приключение.

Мы прошли мимо стен, разукрашенных граффити, и оказались возле большой освещенной витрины, за которой располагался тату-салон. Лаура остановилась, и я вместе с ней.

– Может, подарить Раулю абонемент? – на полном серьезе спросила она, разглядывая через стекло брутальных мужчин в черных майках, банданах и с цветными орнаментами на мощных плечах. – Брат как-то обронил, что подумывает скрыть шрамы татуировкой. Так, может, мы…

– Мне лично его шрамы никак не мешают! Пусть лучше они, чем татуировки, – перебила я ее и оттащила подругу от стекла в тот момент, когда один из обитателей салона оглянулся и расплылся в «дружелюбной» улыбке голодного волка, а затем сделал приглашающий жест. Чертовка Лаура, отходя от витрины, улыбнулась в ответ и даже послала татуировщику в бандане воздушный поцелуй.

– Давиду расскажу, как ты тут флиртуешь, – прошипела я, думая о ее женихе.

Непредсказуемый финт судьбы: для Лауры не было страшней врага, чем лучший друг ее брата. Эти двое, Лаура и Давид, с детства вели войну, унижая друг друга. Даже когда выросли, продолжали в том же духе, хоть видимых поводов для вражды и не было. Но в какой-то момент темпераментная ненависть перешла в не менее темпераментную любовь.

– Не расскажешь, – засмеялась Лаура, зная, что моя угроза – пустая.

Темнота накрыла все вокруг так быстро, словно не спустилась на город, а упала. Улица оказалась освещена лишь редкими фонарями на стенах домов, свет от которых ложился пятнами, оставляя часть дороги в сумраке. Если бы можно было взглянуть на улицу сверху, она бы напомнила перфорированную трубу. Я собралась было спросить, не лучше ли нам повернуть назад, как вдруг заметила зеленую деревянную дверь – единственный цветной мазок в этом сером бесконечном коридоре из каменных стен. В щель над порогом пробивался свет, и сквозь стекло, вставленное в верхнюю часть двери, виднелись развешанные по стенам гитары различных форм.

– Сюда, – сказала я Лауре, завороженно рассматривая инструменты. В голове словно мелькнула вспышка: старая гитара. Такой подарок точно приведет Рауля в восторг.

– Ты уверена? – скептически спросила подруга. – Гитара же у него есть.

– Современная, – согласилась я. – Но не старинная.

Я с внезапно нахлынувшим на меня волнением толкнула дверь и вошла. В небольшой комнате, наполненной теплым дынно-желтым светом, после темной улицы показалось так комфортно, будто мы с мороза вошли в натопленное помещение. За столом, склонившись над какими-то бумагами, стоял мужчина, который окинул нас коротким взглядом и, видимо не сочтя за покупательниц, вернулся к своим делам. Моя решимость дала трещину, и в поисках поддержки я оглянулась на Лауру.

– Что вам угодно? – в старомодной манере спросил вышедший к нам из глубины помещения парень лет двадцати с прической в стиле «Битлз». Я изложила просьбу.

– Классические? Старые? Есть такие! – воскликнул молодой человек и поманил нас за собой.

Он провел нас за темную штору, и мы будто попали в ящик волшебника, который из современного мира переносит в другой. В воздухе витал запах дерева, лака и клея, вносивший в уют этой комнаты особую ноту. Здесь так же по стенам были развешаны инструменты, но на этот раз не гитары, а скрипки и виолончели, а напротив входа находилась стойка, за которой пожилой сеньор с длинными седыми волосами и в круглых очках без оправы осматривал одну из скрипок. При нашем появлении он даже не поднял головы.

– Вот они, – вернул мое внимание парень и указал рукой на стену, на которой под самым потолком за стеклянной витриной находилось несколько гитар разных форм. Я увидела ценник и обреченно вздохнула: не выйдет оригинального подарка Раулю. Самая дорогая стоила как новенькая японская машина, самая дешевая, хоть и стоила вдвое меньше, тоже по цене тянула на автомобиль. Не проще ли уж сразу купить Раулю вторую машину или пару новых мотоциклов?

Лаура угадала, о чем я думаю, но виду не подала, что огорчилась. Наоборот, подарила молодому человеку очаровательную улыбку. Неужели чертовка собирается торговаться?! Да тут, чтобы сбить цену до той, которую бы я могла потянуть, мало просто пококетничать, тут и замуж с разбегу выйти и то не поможет. Но Лаура с видом знатока стала расспрашивать о мастерах, материалах, из которых были изготовлены гитары, их возрасте. Мне оставалось только дивиться ее осведомленности. Видимо, сказывалось то, что она большую часть жизни прожила под одной крышей с братом-музыкантом. А я же, очарованная, смотрела на гитары, думая не столько об их стоимости, сколько о том, какие истории они хранят. Задумавшись, я чуть не пропустила тот момент, когда Лаура, улыбаясь такой солнечной улыбкой, какая бы и камень растопила, как лед, грациозным жестом обвела экспозицию:

– Мы ищем подарок для моего брата.

Прозвучало это так, словно она собиралась скупить все гитары оптом. Я зашипела и незаметно толкнула ее в бок, прося прекратить. Но Лаура и ухом не повела.

– Ему очень нравятся старинные вещи. К тому же он известный музыкант: солист группы «El gato de cristal»[1].

Лаура сделала эффектную паузу, рассчитывая, видимо, что молодой человек ахнет от удивления. Увы, моя дорогая подруга немного просчиталась: о такой группе консультант, похоже, не слыхал, потому что неуверенно пожал плечами и что-то неразборчиво промямлил.

– Наверняка знаете! – не сдавалась Лаура. – Одну песню довольно часто крутят по радио…

Она даже напела ее, и молодой человек растерянно заулыбался.

– У него на днях день рождения, и мы решили купить ему старинную гитару в подарок.

Я во второй раз пихнула разошедшуюся подругу в бок. Но она, уже не скрываясь, отмахнулась от меня, как от назойливой мухи, и изящным жестом поправила волосы. Я во все глаза глядела на нее, удивляясь ее поведению: Лаура отнюдь не была кокеткой. А может, она просто умело прятала свои женские чары и пускала их в ход лишь в исключительных случаях, под действием разыгравшегося, как сейчас, азарта?

Все это было довольно интересно, но только вряд ли красота и кокетство Лауры могли нам помочь выторговать гитару по приемлемой для нас цене.

Я оглянулась на стекло, за которым по освещенной фонарями улице прохаживались туристы. Мне очень хотелось выйти наружу, уйти подальше от этого покрасневшего до корней смоляных волос парнишки, подпавшего под обаяние моей подруги. И я собралась уж было прекратить спектакль, как вдруг случайно встретилась взглядом с сеньором за стойкой, который теперь наблюдал за нами. Мне даже показалось, что в его глазах мелькнули смешинки. Я неожиданно для себя улыбнулась ему и развела руками, словно говоря: мол, что поделаешь, остановить эту очаровательную сеньориту – все равно что пытаться удержать руками ракету. Сеньор меня понял и потому решил вмешаться, но произнес совсем не то, чего я ожидала:

– Джуан, принеси гитару, которую мы получили последней.

– На которой вы утром перетягивали струны?

– Ее самую, – кивнул мужчина, глядя на нас поверх очков-стеклышек. Лаура, мигом смекнув, кто здесь главный, улыбнулась уже ему, но улыбкой не искусительницы, а невинного ангела.

– А разве вы не хотели оставить ее себе? – начал молодой человек, но осекся, поймав укоризненный взгляд сеньора, и юркнул за темную штору.

– Высокая стоимость этих инструментов вызвана известностью мастеров, сделавших их, а также материалом. Гитара, которую сейчас принесет мой юный помощник, стара, но имя мастера, ее изготовившего, мало известно. Хоть, на мой взгляд, он отлично знал свое дело.

За спиной раздались шаги, и мы с Лаурой одновременно оглянулись на вернувшегося Джуана.

– Посмотрите, какая красота… – Сеньор принял из рук парнишки инструмент и ласково провел по лакированному корпусу пальцем, тронул орнамент, а затем отдернул руку так, словно, забывшись, коснулся плеча желанной, но недоступной женщины.

– Нам принес ее на днях один сеньор. Гитара ему не нужна, и он отдал нам ее за бесценок. Мне не хотелось обманывать этого пожилого человека, поэтому я сказал, что инструмент стоит намного дороже той суммы, которую он запросил. Но сеньор ответил, что принес нам инструмент не ради выгоды, а ради того, чтобы он оказался в хороших руках, а не погиб в безвестности, рассыхаясь на антресолях. Что ж… Я думал оставить гитару себе. Но эта юная сеньорита меня очаровала. Жаль отпускать вас без покупки. Я возьму с вас ту плату, которую запросил бывший владелец, и добавлю стоимость восстановительных работ, что не так уж много. Только пообещайте относиться к этому инструменту с любовью, – усмехнулся сеньор доброй улыбкой Санта-Клауса.

– Обещаем! Если бы вы знали моего брата, вы бы ни капли не сомневались в том, что гитара попадет в хорошие руки. Он будет очень счастлив! – с чувством выдохнула Лаура. Когда она оглянулась на меня, ее темные глаза сияли торжеством.

Выйдя из магазина, мы смешались с толпой туристов и неторопливо пошли в сторону площади Святого Хайме, чтобы оттуда знакомым маршрутом выйти в центр и к электричкам. Лаура держала гитару, упакованную в специальный чехол. Мы договорились, что это будет подарок от нас обеих, и заплатили стоимость пополам, а чтобы Рауль раньше времени не обнаружил гитару, решили, что она пока побудет у Лауры. Так, счастливые, припоминая со смехом «торговлю», мы шли по улице. Но в какой-то момент Лаура вдруг оглянулась, при этом на ее лице отразилось беспокойство.

– Что-то не так? – встревожилась я.

– Мне показалось, будто кто-то настойчиво смотрит мне в спину, – сказала она.

Я опять оглянулась, но понять, глядел ли кто нам вслед, было сложно, потому что улица была полна прохожих.

Подобное ощущение, что кто-то следует за нами, почувствовала позже и я, когда мы с Лаурой решили зайти в один из встретившихся на пути ресторанов. Я оглянулась в дверях, но никого, кроме смеющейся парочки и прошедшего торопливым шагом мимо нас мужчины, не увидела.

Мы заказали несколько тарелочек с тапас[2]. И когда официант принес заказ, Лаура придвинула к себе блюдечко с маринованными оливками и решительным жестом отодвинула от себя тарелку с ломтиками хамона. Я удивленно вскинула брови, зная, как она любит хамон. Но Лаура, беря с блюдечка оливку, будничным тоном сказала:

– Я беременна.

Я едва не поперхнулась водой. А подруга, довольная эффектом, засмеялась:

– Так, понимаю, новость тебя ошарашила?

– Немного. Давид уже знает?

– Нет еще, – с улыбкой покачала головой она. – Только ты. И, надеюсь, не проговоришься даже Раулю.

Я пообещала молчать.

– Срок небольшой, – продолжала Лаура, сметая оливки с блюдечка с невиданной скоростью. Не притронулась она и к картофелю с чесночным соусом. – Если бы ты знала, как мне тяжело держать язык за зубами! Иногда так и распирает взять телефон и обзвонить весь мир с новостью. Но пока даже родителям не сообщила. Хочу сделать подарок Давиду на день рождения: он родился через месяц после Рауля. Может, скажу брату, но потом, сама.

Наш разговор прервал звонок телефона Лауры: звонил обеспокоенный ее долгим отсутствием Давид. Лаура поговорила с ним, а затем, убрав мобильный в сумку, сообщила мне:

– Давид сказал, что заедет за нами. У него сегодня выходной.

Друг Рауля работал в одном из ресторанов поваром, и его смены начинались как раз ближе к вечеру. Но два дня среди недели у него были выходными. Как мне уже удалось убедиться, Давид был настоящим алхимиком в своем деле, приготовление блюд было для него не будничным процессом, а магией. И, надо признаться, выходили они у него поистине волшебными. Я знала о мечте Давида открыть свой ресторан, как и о том, что в кризисное время он не желал рисковать.

– Мы отвезем тебя домой, – объявила Лаура.

– Не надо, это большой крюк. Я доеду на электричке. Торопиться мне некуда: Рауль сегодня допоздна задержится на репетиции.

– Давид и слушать не станет, ты же знаешь.

И я не стала дальше спорить. Узнав Давида лучше, я поняла, почему Рауль так ценит дружбу с ним, почему с такой теплотой всегда отзывается о своем друге, который при первой встрече чаще всего производил впечатление неприятного грубияна. За некрасивой, даже пугающей внешностью Давида скрывался заботливый, надежный, готовый тут же прийти на помощь друг.

– Ты выйдешь за него замуж? – вырвалось у меня.

Лаура засмеялась.

– Пока не собираюсь! Нам и так хорошо. Но если предложит, обещаю подумать. Хотя… Я не хочу свадьбы. С большим удовольствием сделала бы так, как вы с Раулем, – произнесла она, мечтательно подперев рукой щеку. – Никаких пышных торжеств с приглашением из всех дальних деревень Испании тетушек и дядюшек, кузенов и кузин, которых я в жизни не видела. Никаких пятиэтажных тортов и поцелуев на публику. Я бы просто сбежала с Давидом на какой-нибудь тропический остров. Купальник и парeо – вместо свадебного платья, венок из цветов – вместо фаты. Вместо скучной церковной церемонии – обряд по местным обычаям. Затем – ужин на двоих в местном ресторане. И ничего больше. Вышла бы замуж за Давида так же тайно, как ты – за моего брата.

Я не сдержала улыбки, вспомнив о нашей с Раулем спонтанной свадьбе.

…Еще полтора года назад я была благополучно замужем, жила в Москве и не представляла, что моя жизнь может сделать такой крутой вираж. У меня было тогда все, что, казалось, нужно для счастья: муж, собственная крыша над головой, любимая работа со свободным графиком (занималась я письменными переводами на дому). Моя жизнь с Костиком, человеком, привыкшим следовать правилам и нормам, напоминала тихую реку, может быть излишне предсказуемую, но потому, как казалось мне, и надежную. Я мирно плыла, увлекаемая спокойным течением, и совершенно не ожидала, что за непредвиденным поворотом скрывается водопад, после падения с высоты которого меня едва не затянет в омут депрессии: измена мужа, сложный развод с угрозами и шантажом со стороны Костика, период сердечной «реабилитации», во время которого я замкнулась в своем одиночестве. Совсем не поклонница рафтинга, я была рада вновь оказаться в тихом озере, пусть оно и грозило со временем превратиться в стоячий пруд. Но хоть мне и казалось, что даже от дождевой лужи теперь буду ожидать подводных течений, так и не успела понять, как и когда меня сбило с ног бурным потоком и поволокло по порогам новой любви…

С Раулем мы расписались в одном из столичных ЗАГСов в начале этого года, когда вместе прилетели в Москву. Моя близкая подруга Арина активно участвовала в предсвадебной суете, взвалив на свои плечи большую часть хлопот, и была рада за нас. Но уже в ЗАГСе, после завершения церемонии, она с опозданием осознала, что теперь я уеду жить в другую страну. Всхлипнув на весь зал, подруга бросилась ко мне на шею и разрыдалась. За Ариной от накативших чувств пустила слезу моя двоюродная сестра Мария, а за ней, конечно, и мама. Жених, считавший, что свадьба – событие радостное, никак не ожидал от дам такой реакции. Поэтому взирал на происходящее с испуганным выражением лица, не понимая, то ли это русская традиция – оплакивать невесту как на похоронах и все идет как надо, то ли невеста уже жалеет о сотворенном, а вместе с нею и близкие, то ли слезы – это просто женская реакция на любые события, как печальные, так и радостные. Он недоуменно переводил взгляд с нас на мужчин – моего отца, мужа Арины Савелия и жениха Марии Николая – в поисках поддержки. Но натыкался на суровые лица воинов с советских открыток и еще больше тушевался. Откуда ему было знать, что эти хмурые, казалось бы, лица на самом деле выражали торжество! На свадебном снимке мы так и вышли: четыре заплаканные барышни в окружении сурово-хмурых, стоящих в одной позе, словно телохранители, русских богатырей, и Рауль – с растерянной донельзя улыбкой…

Мы дождались прихода Давида. Как Лаура и обещала, меня довезли на машине. И хоть я думала, что муж вернется поздно, он уже оказался дома: жарил на кухне стейки и резал овощи для салата.

– Я тебя потерял, – сказал он, откладывая нож и обнимая меня. – Звонил, звонил…

– Да? – удивилась я и, вытащив мобильный, увидела на нем пять пропущенных звонков. Заболталась же я с Лаурой! Хорошо, что подарок Раулю забрала она, иначе бы сюрприза не вышло.

– Сейчас будем ужинать, – сообщил муж, выключая под сковородой огонь. И хоть я уже была сыта, согласилась составить ему компанию. Пока Рауль перемешивал салат и раскладывал по тарелкам стейки, я накрыла на стол. Кот Булка, который уже давно принюхивался к запаху жареного мяса, первым занял один из свободных стульев и теперь с волнением в круглых глазах следил за моими перемещениями из кухни в гостиную, ожидая появления мяса.

– Рауль, Булка ел? – не выдержала я голодного взгляда животины.

– А как же! – раздалось с кухни. – Целую банку паштета умял!

– Булка… – упрекнула я кота.

«Сами консервами питайтесь», – ответил тот обиженным взглядом и переключил внимание на вошедшего в комнату с двумя тарелками в руках хозяина. От нетерпения он даже переступил передними лапами и, вытянув шею, принюхался так красноречиво, что мы с Раулем дружно рассмеялись.

– На уж, – не выдержал муж, отрезая от своего стейка кусок и деля его на несколько маленьких. – Скоро на диету тебя придется сажать. Пойдем, положу в твою миску.

Приглашать дважды Булку не пришлось: издав довольное мяуканье, он проворно спрыгнул со стула и умчался на кухню впереди Рауля. А я опять с грустью вспомнила о своей кошке, которую была вынуждена оставить в Москве Арине: Дуся не ужилась бы с Булкой, а подруга так настойчиво уговаривала меня оставить ей кошку, что пришлось скрепя сердце уступить. Но я безумно скучала по любимице, утешая себя тем, что Арина уже не раз брала к себе Дусю во время моих отъездов.

За ужином мы с Раулем рассказывали друг другу о прошедшем дне. В завершение он сказал, что завтра полдня у него свободно.

– После обеда уеду: последние обсуждения перед съемками клипа. Но утро проведем вместе! И никто у нас это время не отнимет!

* * *

Проклятие! Досада, опасно балансирующая на границе со злостью, выплеснулась желчью ругательств, оставив на языке горький привкус. Гораздо резче, чем бы следовало, мужчина толкнул тяжелую деревянную дверь с трещинами снизу, и звук от удара ее о каменную стену разнесся по всему нутру старого подъезда, вызвав в ответ вопли полусумасшедшей старухи Антонии, проживающей на нижнем этаже, и истеричный лай ее шавки – такой же старой, облезлой и нервной. В другой день он прошел бы мимо, но сегодня не смог подавить раздражение и не удержался от мальчишеской выходки. Зная, что Антония бессменно дежурит у дверного глазка, присел, приблизился на корточках к двери, накидывая капюшон так, чтобы тот скрыл в тени часть лица, и, оскалившись, резко выпрямился, явив в глазок страшную рожу. За дверью послышался испуганный крик и следом за ним визг – видимо, старуха, отпрянув, наступила своей блохастой псине на крысиный хвост. Ну что ж, если соседку от испуга хватит удар – к лучшему. Будет избавление остальным обитателям подъезда от ее стервозного характера, а ей самой – от опостылевшего существования.

Да куда там… Такая еще всех переживет. Не слушая более разносящихся по всему подъезду ругательств, ничуть не заглушаемых дверью, мужчина бегом преодолел первый лестничный пролет, а дальше пошел уже спокойно. Круто закручивающуюся лестницу с разнокалиберными сбитыми ступенями, ведущую, казалось, к самому небу, слабо освещали привинченные к каменным стенам рожки, создающие обманчивое ощущение погружения в старые времена. А тени, разливающиеся по стенам неровными подтеками, казались копотью, оставшейся от свечного пламени. Мужчине даже вдруг почудился запах воска. Мимолетное обманчивое впечатление. В рожки, конечно, были вкручены современные электрические лампочки.

На одном из пролетов он едва не наступил на хвост сидевшей на ступени кошки. Животное, до этого мирно вылизывавшее лапу, при его приближении зашипело, выгнуло спину дугой и метнулось к ближайшей двери. Следующий пролет мужчина преодолел под вой кошки, в котором страх смешался с агрессией: эти твари его не жалуют.

Еще один пролет в этом «панцире улитки», и он наконец-то достиг своей двери – единственной на площадке, ведущей в чердачное помещение под крышей, переделанное под жилую комнату. Сырость и могильный холод дохнули ему в лицо, едва он переступил порог. Забавно: в этом склепе он чувствовал себя куда уютней, чем в первоклассном номере какого-нибудь элитного отеля. Мужчина переступил порог и тронул ладонью клавишу выключателя. Голая, висевшая на одном шнуре лампочка осветила лишенную мало-мальского уюта комнатенку, втиснуть в которую удалось лишь узкую кровать, шкаф и кресло. Даже стола не было, и если приходилось тут обедать, он приспосабливал под стол принесенную с улицы доску, кладя ее на поручни кресла. У противоположной стены виднелось маленькое, похожее на бойницу окно, в которое никогда не заглядывало солнце: выходило оно на такую узкую улицу, что, казалось, вытянешь в окно руку – и коснешься стены дома напротив. Грязная ширма отделяла жилую часть комнаты от «кухни», состоящей из старой двухкомфорочной плиты, которой мужчина пользовался редко, и не для приготовления пищи, а для обогрева своего жилища, и туалетной «комнаты», являвшейся просто-напросто закутком рядом с «кухней». Протекающий унитаз и проржавевший душ, вода из которого стекала в плиточный поддон, – вот и все удобства. Возможно, другого испугали бы подобные условия, но не его, ищущего совсем не уюта. Здесь он будто проваливался в другую эпоху, ту, в которой чувствовал бы себя куда комфортней. Да и жилище это – временное пристанище. Остановка на бесконечном пути. Возможно, уже завтра-послезавтра он съедет отсюда. Как знать… Все зависит от результатов его поисков.

Мужчина присел в кресло и, откинувшись на спинку, прикрыл глаза, стараясь восстановить в памяти подробности этого вечера – удачу и свой провал. Он и она вели эту игру давно, меряясь силами и каждый раз усложняя правила. Она появлялась внезапно, а он реагировал без промедления. Она ускользала и вновь появлялась, заигрывая, увлекая, то подпуская близко, то вновь отдаляясь, действуя почти по одному сценарию, но в последний момент каждый раз обводя его вокруг пальца. Вот и сегодня удача отвернулась от него так же мгновенно, как и показала лицо. Досадное упущение… Вначале он не успел, опоздал всего лишь на какие-то минуты. Пришел, а она уже ускользала от него. Но он бросился в погоню и шел добрую часть пути не спуская глаз с девушки. Но она опять обвела вокруг пальца: мужчина еще видел спину девушки, но, на секунду отвлекшись на толкнувшего его прохожего, потерял преследуемую из вида. Прошел вперед, вернулся, но тщетно…

Он не собирается отступать. Мужчина поднялся из кресла, взял валявшуюся на незаправленной кровати бейсболку и надвинул ее на глаза.

На улице ветер тут же донес до него сладковатый запах марихуаны, частенько витавший в этих закоулках. Неблагополучный район, не для заблудившихся ночью туристов. Но мужчина не боялся ни грабителей, ни обкуренных наркоманов. Что с него взять? Нечего. Он потерял гораздо больше, чем у него могли бы отобрать.

Мужчина вернулся туда, откуда начала сегодня свой путь она. Толкнув дверь, вошел в освещенное помещение и, увидев за стойкой мальчишку, направился к нему… Пара вопросов, располагающая улыбка – а он умел располагать к себе людей, когда хотел, – и вот уже узнал то, что ему было нужно. Ну что ж, хоть его первый ход во вновь затеянной ею партии и закончился для него потерей фигуры, но пешки, а не королевы.

Мужчина вытащил из кармана бумажку с написанными на ней четырьмя словами и расправил ее. «El gato de cristal». Это ключ. И воспользуется он им безотлагательно.

Неподалеку от того дома, в котором он поселился, находился круглосуточный пункт связи, и мужчина направился туда. Оставил на стойке владельцу-пакистанцу несколько монет и, получив в ответ пароль, сел за видавший виды компьютер. Пусть он не любит современность, но не может отрицать того, что она дает ему достаточно преимуществ. Мужчина достал из кармана бумажку, вбил в строку поисковика записанные слова и мысленно возликовал, увидев внушительный список ссылок. Да, на этот раз, похоже, судьба решила сжалиться над ним.

Он открывал страницу за страницей и внимательно изучал все, что находил. Читал интервью и новости, делая пометки в маленький блокнот, пролистывал сообщения на форумах, рассматривал снимки, главным образом скрупулезно изучая, как влюбленная юная дева, фотографии одного из шестерых молодых мужчин – высокого, со взъерошенными черными волосами и светлыми глазами, с вытатуированной на правом плече пантерой. Все снимки, которые попадались, были так или иначе связаны с деятельностью парня. Здесь были фотографии с концертов, с поклонницами после выступлений, из студии во время работы, с профессиональных фотосессий. И ни одной, сделанной в домашней обстановке! Как и ни одной фразы в интервью, в которой бы музыкант проговорился о частной жизни, даже на прямые вопросы интервьюера о личном он умело уходил от ответа. То ли так тщательно оберегал свой домашний мир от чужого любопытства, то ли просто вся его жизнь сводилась к музыке.

И все же после долгих поисков на глаза попались две фотографии, сделанные прошлой зимой, не имеющие никакого отношения к концертам и записям. На первом снимке молодой человек, одетый в синюю куртку, с намотанным вокруг шеи толстым шарфом, обнимал на фоне заснеженного пейзажа улыбающуюся девушку в вязаной шапочке, из-под которой выбивались длинные каштановые волосы. Оба смотрели не в объектив, а друг другу в глаза, так, словно неизвестный фотограф подловил их за мгновение до поцелуя. На втором снимке молодая пара явно дурачилась: парень поднял девушку со спины под мышки, будто собирался бросить ее в сугроб, она смеялась и, сопротивляясь, болтала в воздухе ногами. В одной руке незнакомка держала сдернутую с головы шапку, и ее волосы красиво лежали на плечах крупными волнами.

Мужчина увеличил обе фотографии, рассматривая на этот раз уже девушку. Невысокая – своему рослому спутнику она едва доходила до плеча. Милая, скорее просто симпатичная, чем красавица. Но у нее была такая солнечная улыбка, что невозможно было отвести от нее взгляд, и редкого изумрудного оттенка глаза, лучившиеся счастьем и любовью. Мужчина неожиданно для себя залюбовался сияющими глазами, улыбкой, завитками густых волос с осевшими на них снежинками. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что завидует парню этой девушки: и потому, что смотрит она на него таким влюбленным взглядом, и потому, что тот испытывает к ней ответное чувство.

Спохватившись, мужчина закрыл страницу и резко поднялся из-за стола. Все, что ему пока надо, он выяснил. Его ошибкой было то, что раньше он пытался склонить на свою сторону мужчин – своих соперников. Но никогда не пробовал взять в союзницы женщину – ее соперницу…

* * *

В ту ночь я впервые за долгое время плохо спала, мучаясь тревожными снами, которые хоть и прерывались, но оказались сериалом с одним и тем же персонажем. Мне снилась незнакомая девушка, яркая, как кровь на снегу. В ее внешности сочеталось что-то дьявольское и одновременно ангельское: демонический взгляд, казавшийся таким из-за глубокой темноты в ее черных глазах, и невинная улыбка святой. У нее было совершенное лицо, над которым поработала не природа, – сам Господь Бог вырисовывал его с любовью. Но дьявол, вдохновившись огнем темного царства, добавил грешной страсти в ее глаза и жаром напоил ее яркие губы.

На незнакомке было алое платье, которое обнажало ее плечи и наполовину – грудь, плотно обхватывало талию и падало до щиколоток многоярусными пышными юбками. Ее черные волосы, полусобранные сзади, украшала крупная бордовая роза. Невероятно красивая девушка, ослепительная до боли в глазах, роковая до разбитых одной стрелой-взглядом сердец.

Я помнила, что образ ее переходил из одного моего сна в другой, но сюжеты стасовались, словно карты, и рассыпались в памяти сложным пасьянсом, который к утру уже не вспомнился. Запомнился лишь последний перед пробуждением сон, в котором девушка танцевала босой с таким отчаянием, словно это был не танец, а поединок не на жизнь, а на смерть. В какой-то момент, наблюдая, будто со стороны, за ней, я вдруг подумала, что танцует она на сложенных для костра дровах, надеясь выторговать у смерти еще ночь жизни в обмен на свой страстный танец. Юбки танцовщицы взметались, как всполохи огня, открывали ноги до колен, волосы разметались по спине. Запрокинув лицо и прикрыв глаза, девушка плакала, и по ее щекам катились кровавые слезы. Это зрелище мне показалось одновременно и завораживающим, и жутким. Засмотревшись на нее, я пропустила тот момент, когда юбки платья стали языками пламени, облизывающего лодыжки девушки, подбирающегося по ее голеням к бедрам, скрывающего взметнувшиеся кверху руки. Пламя поглотило ее, а из моего горла вырвался хриплый крик, который разбудил мужа. Рауль обнял меня, но я уже не смогла уснуть из-за ощущения тревоги. Нехорошие предчувствия отравили мое настроение: со снами я была в особых отношениях, иногда они оказывались вещими и предупреждали об опасности.

Но в счастливом утре, которое я провела вместе с мужем, эти тревожные предчувствия растворились без остатка.

II

В субботу, в день рождения Рауля, я встала пораньше, чтобы испечь к завтраку пирог, который он любил. Но успела лишь выставить на стол глубокую миску для замешивания теста, когда за моей спиной раздался голос мужа:

– Что ты делаешь?

Я ойкнула и резко оглянулась. Рауль стоял в дверном проеме, взъерошенный со сна, босой, в одних потертых домашних джинсах, и щурился, разглядывая меня. Я с трудом отвела взгляд от его голого торса, от пантеры на плече и, доставая из ящика ложку, призналась:

– Пирог хотела испечь. А ты мне испортил сюрприз. Не думала, что ты так рано встанешь.

– Я проснулся, потому что тебя не было рядом.

Он подошел ко мне и, обняв, уткнулся небритым подбородком мне в шею. Ложка, которую я держала в руках, едва не выскользнула из пальцев: когда Рауль вот так прикасался к моей коже, когда целовал за ухом, когда шептал что-нибудь в волосы, я переставала существовать. Я обняла его, уткнувшись лицом ему в грудь, вдыхая еле уловимый запах одеколона, впитавшийся в кожу. Какая выпечка, когда для меня в этот момент Земля останавливалась! В такие моменты мне хотелось задержать время, превратив мгновения в вечность. Счастье – это когда есть кого обнять.

Рауль словно прочитал мои мысли, потому что тихо рассмеялся. Я нехотя разжала руки, выпуская его, и отвернулась к холодильнику, чтобы взять пакет молока. Когда повернулась, муж уже сидел на высоком табурете за стойкой и, подперев кулаком щеку, с легкой улыбкой наблюдал за мной. Его глаза сейчас казались темными из-за того, что сидел он спиной к окну, но в зависимости от освещения они могли менять цвет от прозрачного зеленого до зеленого бутылочного оттенка.

– С днем рождения! – запоздало поздравила я.

– Угу! – кивнул он, продолжая с легкой улыбкой рассматривать меня.

– Что?

– Мешаю?

– Отвлекаешь.

– Иди сюда, – сказал Рауль, беря меня за запястье и притягивая к себе. – Оставь это… Позавтракаем в кафе. Потом.

Пирог в то утро я так и не испекла. И, может, в тот день мы никуда и не вышли бы из дома, если бы не обещание родителям приехать к ним на обед.

Сеньора Пилар и сеньор Андрес жили от нас в часе езды на машине. Раньше Рауль снимал квартиру в соседнем с ними поселке, но она оказалась слишком мала для двоих, и мы нашли подходящую нам по всем параметрам квартиру на побережье.

По дороге мы заехали в один из торговых центров и купили гостинцы и небольшие подарки для родителей, после чего направились в Санрок. Каждый раз, когда я приезжала в этот поселок, меня накрывало одно и то же ощущение: будто внутри меня сжималась какая-то пружина, а затем резко выстреливала. С этим поселком оказалось связано слишком много, от хорошего до плохого, он отпечатался в моей памяти еще до моего рождения и звал меня с раннего детства через вещие сны. Здесь я встретилась с Раулем, здесь узнала тайну своей семьи.

Не знаю, догадывался ли муж о том, о чем я думала в этот момент, молча разглядывая в окно выстроившиеся вдоль дороги стеной к стене прилегающие друг к другу каменные дома. Может, считал, что на меня каждый раз накатывает грусть, вызванная воспоминаниями о дедушке, которого я и знала всего-то ничего, но успела полюбить. А я каждый раз перебирала свои воспоминания будто четки, освежая их, на каких-то «бусинах» останавливаясь дольше, каких-то касаясь лишь на мгновение. Вон бар, в котором я впервые увидела Рауля на сцене. Все так же открыт, и улыбчивый бармен-перуанец продолжает работать в нем. Вот библиотека, похожая на здание космодрома из старых фильмов про будущее, тоже сыгравшая в моей судьбе важную роль. Каждый раз при взгляде на нее мне вспоминалось августовское утро, наш первый разговор с Раулем, волнение, которое вызывал у меня тогда этот обаятельный зеленоглазый парень… Я бросила мельком взгляд на мужа, скользнула взглядом по его профилю, по рукам, уверенно лежащим на руле нашей недавно купленной «Тойоты». Муж почувствовал мой взгляд и, глянув на меня, вопросительно поднял бровь. Я качнула головой и молча улыбнулась.

Когда мы сворачивали к старой фабрике, я, к радости, увидела старика Пако, местную знаменитость. Старичок давно жил в своем воображаемом мире, почти не соприкасающемся с реальностью. Вот и сейчас стоял он на пешеходном переходе посреди дороги, одетый, как всегда, экстравагантно – в белую рубаху, воротник и полы которой выглядывали из-под серой куртки, в спортивные синие штаны с широкими красными лампасами и домашние тапочки. Старик опять пытался регулировать движение, крича в сигаретную пачку будто в рацию. Рауль засмеялся и притормозил. Пако глянул в сторону нашей машины и взмахнул рукой, словно давая разрешение, а затем зашаркал к тротуару. Остановившись на его кромке, он вошел уже в другую роль: свесил вдоль лампасов руки и пронзительно заголосил какую-то песню, сопровождая каждую высокую ноту энергичным встряхиванием головы.

– Зря ты не пригласил его в группу, – засмеялась я.

– Когда-нибудь мы с ним еще споем дуэтом, – ответил, улыбаясь, Рауль.

Я мельком оглянулась в сторону домика, который, так же как и фабрика, достался нам с двоюродной сестрой по наследству. Мы с Марией решили не продавать его, а сдавать, и месяц назад в него заселилась молодая семья.

– Мне хотелось бы навестить Кармен и Хуана, – сказала я Раулю, подумав о живущей по соседству пожилой паре, которая в мой первый приезд приняла меня очень тепло. – Сегодня не получится, но в следующий раз – обязательно.

Дорога серпантином опоясывала возвышающуюся за поселком гору и вела к относящемуся к Санроку, но находящемуся обособленно от него сектору частных домов, где и жили родители. На дороге перед домом уже был припаркован серый «Рено» Давида. Рауль оставил машину за ним, отпер калитку, потрепал по ушам выбежавшую нам навстречу лохматую дворнягу Луну, погладил огласившего радостным лаем окрестности цепного пса Цезаря и открыл дверь дома.

Едва мы вошли в квадратную прихожую, как тут же услышали разносившийся громовыми раскатами по всему дому голос Давида:

– А я вам говорю, дорогая моя Пилар, что если вы добавите еще томата, да с перетертым чесноком, то блюдо от этого лишь выиграет!

– Давид, я паэлью готовлю уже тридцать лет по этому рецепту, и еще никто никогда не жаловался на то, что она не удавалась! – раздался следом женский голос. Рауль улыбнулся и, приложив палец к губам, поманил меня за собой. «Как всегда, спорят», – шепнул он, подводя меня к двери, ведущей на кухню.

– А я не говорю, что она у вас невкусная выходит! Но если послушаете моего совета…

– Ишь, советчик выискался! Сын мой, я готовила по этому рецепту еще задолго до того, как ты на свет появился! На своей кухне и у себя в ресторане готовь так, как тебе нравится, а в моем доме, будь добр, ешь то, что подают, и помалкивай! – назидательно парировала сеньора Пилар.

Эти споры, как я уже знала, велись каждый раз, когда Давид приходил в дом родителей друга. Кухня и для мамы Рауля, и для него была священным храмом, за владычество в котором они вечно соперничали, не важно, в чьем бы доме ни находились. Но велись эти споры не всерьез, Давид любил сеньору Пилар как мать и был для нее, знавшей его с пеленок, вторым сыном.

Мы с Раулем, тихо посмеиваясь, замерли на пороге, наблюдая за «спектаклем». На плите стояла огромная плоская сковорода с готовящейся паэльей, над которой, споря, но при этом творя в четыре руки так дружно, словно давно слаженная команда, колдовали Давид и сеньора Пилар в одинаковых фартуках. За столом на высоком табурете восседала Лаура и со скучающим видом ела из глубокой пиалы оливки. Увидев нас, она улыбнулась и подошла поздороваться. Повара, увлеченные спором, даже не заметили нашего появления.

– Да погодите вы шафран сыпать! – громыхнул опять Давид, который никак не мог смириться с тем, что готовили не по его рецепту. – О-о-о, женщина! Послушайте мудрого мужчину, который этих блюд за свою жизнь уже столько приготовил!

– Давид, сынок, ты еще кашу за обе щеки наворачивал, когда я уже у плиты стояла! Будем считать, кто из нас больше блюд за свою жизнь приготовил?

– Так вы сами сказали, что готовите по одному рецепту тридцать лет, а я столько разных опробовал и нашел золотую середину!

– У-уйди от меня! – замахнулась на парня полотенцем сеньора Пилар. – Не лезь с советами, иначе я тебе эту паэлью на голову надену, клянусь!

Наблюдать за их перепалкой было смешно, потому что весовые категории казались несравнимыми: Давид был широк в плечах, как богатырь, сеньора же Пилар, невысокая и хрупкая, смотрелась Дюймовочкой рядом с ним. И угроза надеть огромную сковороду-паэлью на голову этому великану, исходящая от маленькой женщины, выглядела забавно. Но, однако, Давид в притворном ужасе поднял руки и картинно отошел от плиты.

– С вами, мама, спорить невозможно. Сдаюсь, но лишь из уважения к вам. Хотя скажу честно, что паэлья…

– Тс-с, ни слова больше! – перебила хозяйка и легонько хлопнула Давида полотенцем по руке. – Вон возьми миску с хлебом и отнеси на стол. Пора накрывать, скоро приедут… А, вы уже здесь?! И почему молчите?

– Наслаждаемся вашим спором, – усмехнулся Рауль. Подошел к матери и расцеловался с нею в обе щеки. Порция объятий и поцелуев досталась и мне, после чего сеньора Пилар, отойдя назад, критическим взглядом окинула сына:

– Господи, Рауль… Хоть бы в свой день рождения оделся нормально, а не в старье! Если у тебя нет денег на новые джинсы, мы с отцом тебе дадим. Выкинь ты уже наконец эти изношенные!

– Да они новые! – возмутился Рауль, хватаясь руками за бедра, будто опасаясь того, что мать стащит с него неугодные ей брюки и выбросит. Мы с Лаурой, переглянувшись, прыснули со смеху, зная, что это еще один из семейных споров, причиной которого было недовольство сеньоры Пилар стилем одежды сына. Джинсы на Рауле были недавно купленные, классической модели, темно-синие. Но недовольство матери спровоцировали светлые потертости на штанинах.

– Да какие ж они новые! – ткнула сеньора Пилар в них пальцем.

– Мама, это мода такая, сколько можно объяснять! – вступилась за брата Лаура.

Я, глянув через плечо свекрови, увидела, что Давид, воспользовавшись тем, что у плиты его оставили одного, торопливо, оглядываясь на хозяйку, толчет в ступке чеснок и добавляет его в миску к остаткам перетертых помидоров. Я поспешно отвернулась, чтобы смехом не выдать парня.

– Да что это за мода такая, что любые его штаны выглядят изношенней моих – времен Франко, в которых я огород пропалываю! И не стыдится ведь выходить на публику в драных джинсах! Клянусь, сын, увижу тебя еще раз на сцене в рванье, за ухо отведу в приличный магазин и одену так, как надо!

– И будет бедный Рауль выступать в костюме-тройке и в «бабочке», как оперный певец, – засмеялась Лаура.

Сеньора Пилар не успела ей ответить, потому что в этот момент увидела, как Давид выливает томат с чесноком в сковороду, и, не потерпев таких изменений в своем рецепте, возмущенно закричала:

– А ты что, паразит, делаешь?! Сказала же тебе отнести хлеб на стол! О-о, эти дети меня сведут с ума! А ну марш все с кухни! Погодите, куда же вы? Тарелки хотя бы захватите! Давид, к тебе относится! Брысь от плиты и бери тарелки. Рауль, возьми блюдо с хлебом. Лаура, ты достань из холодильника напитки, Анна – салат.

Раздав всем указания, сеньора Пилар устало вытерла лоб. Мы, посмеиваясь, выполнили ее распоряжения и, нагруженные тарелками и блюдами, двинулись с кухни. Но в коридоре столкнулись с отцом Лауры и Рауля, который вышел к нам со стороны террасы, неся в каждой руке по запылившейся бутылке с вином. Судя по всему, он вернулся из винного погребка.

– А, слышу уже, слышу, что все в сборе, – тепло улыбнулся сеньор Андрес, кивая нам, так как его руки были заняты. – Что, мать уже подключила к работе?

– Угу, а до этого, вместо поздравлений, раскритиковала мои джинсы.

– А чем они ей не угодили? – недоуменно спросил отец, окидывая сына взглядом.

– Вот и я не понимаю, – ответил Рауль. – Вроде на этот раз целые, без прорех.

– Ну, у нашей матери вкусы… излишне консервативные, – осторожно заметил сеньор Андрес, и с кухни тут же раздалось:

– Я все слышу! Андрес, где вино? Мы его в этом году дождемся или нет?

Мужчины понимающе переглянулись и усмехнулись. Можно было подумать, что всем в семье заправляет сеньора Пилар, но на самом деле «командование» на себя она брала лишь в те дни, когда в ее доме случались застолья. Она неизменно хотела, чтобы все вышло на высшем уровне, и к каждому семейному обеду готовилась так, словно это был торжественный прием. Но лиши ее этих хлопот, и ее жизнь утратила бы часть радости: сеньора Пилар любила готовить и собирать у себя гостей. Особенно сейчас, когда ее дети выросли и покинули родительский дом.

Время за вкусным обедом, шутками, разговорами, рассматриванием подарков летело со скоростью птицы. Как жаль! Этим днем я наслаждалась не меньше, чем любой из присутствующих. Эта семья была дружна и сплоченна. Родители свою любовь пронесли через всю жизнь, смогли не расплескать ее, и я, любуясь ими, их отношениями, желала, чтобы и мы с Раулем жили так же – в любви и согласии долго-долго.

Глядя на свекра, я в очередной раз подумала о том, что сын – его копия. Высокий рост (хотя Рауль все же был выше отца почти на голову), похожее сложение, чеканный профиль, светло-зеленые глаза. В молодости сеньор Андрес был настоящим красавцем, но и сейчас, будучи уже в возрасте, сохранял следы былой привлекательности. Седина в густых волосах, бывших когда-то иссиня-черными, придавала его облику благородности, цвет глаз не утратил яркости. Лаура же пошла в мать: невысокая, хрупкая, темноглазая, с нежными чертами лица. Я перевела взгляд на подругу и заметила, что она в очередной раз зевнула. То ли беременность на нее так действовала, то ли просто не выспалась. Перехватив мой взгляд, Лаура смутилась и пояснила:

– Спала плохо. Какие-то кошмары снились.

– Ага, ворочалась, стонала и один раз даже закричала, – подтвердил Давид.

– Да что ж тебе такое снилось? – встревожилась тут же сеньора Пилар, которая любые происшествия со своими детьми принимала слишком близко к сердцу.

– Да вроде и ничего страшного, какая-то танцующая девушка… Но почему-то было жутко.

– В красном платье, с розой, босая? – машинально ляпнула я.

Лаура подавила новый зевок и удивленно посмотрела на меня:

– Да. А откуда ты знаешь?

Выкручиваться мне не пришлось, так как меня опередил сеньор Андрес вопросом к Раулю о гастролях.

– Меньше двух недель осталось до начала, – ответил тот. – Начинаем с Барселоны, затем едем в Мадрид, Малагу… Или Сеговию, а потом Малагу? Не помню.

– А в Галисию? – живо спросил сеньор Андрес, предки которого были из тех мест. На галисийское происхождение указывала и фамилия, одноименная с крупным городом – Оренсе.

– Пока не знаю. Ждем подтверждения или, наоборот, отказа.

Беседа живо завертелась вокруг предстоящих концертов, а мне вспомнился тот день, когда родители узнали о решении Рауля целиком посвятить себя музыке. Им нравилось его увлечение, они гордились сыном, бывали на выступлениях на местных праздниках. Но когда Рауль заявил, что оставляет работу в госпитале ради неровной жизни профессии музыканта, за столом повисло напряженное молчание. Поступок этот в то время, когда в стране царит безработица, понять и принять было непросто. И вот опять разговор вернулся к этой теме – уход Рауля из госпиталя.

– Мне очень жаль, что ты так поступил, – вздохнула сеньора Пилар, собирая со стола грязные тарелки. – Университет, восемь лет работы, хорошее место – и все это оставлено ради музыки.

– Мама, медицинский диплом у меня никто не отнимает, а упускать шанс я не собираюсь, – терпеливо повторил Рауль.

Группа существовала давно, но ее деятельность долго ограничивалась выступлениями на местных праздниках и фестивалях, хоть ребята и не теряли надежды когда-нибудь пробиться на большую сцену. Удача им улыбнулась, когда в прошлом году они выиграли в одном конкурсе возможность записать диск в студии, а затем познакомились с Хосе Мануэлем – менеджером, приведшим к успеху не один музыкальный проект.

– Мог бы совмещать музыку свою с работой, – проворчала сеньора Пилар.

– Как? – развел руками Рауль. – Я перепробовал всевозможные графики, работал и в ночные смены, и по выходным. И если раньше еще можно было совмещать, то сейчас никак!

Период с зимы и до лета прошел в записи диска: много чего меняли, добавляли, перезаписывали. Рауль даже какие-то ночи проводил в студии, как и остальные музыканты, ради того, чтобы результатом остались довольны. Весной выпустили сингл, который принес первый успех, и сняли на него клип. Летом группа выступала на фестивалях и различных праздниках вместе с другими артистами и завоевывала популярность. Недавно вышел диск, и работа завертелась новым водоворотом: активное продвижение, подготовка к туру, репетиции. За кажущимся легким успехом и везением на самом деле стояла большая работа. Я почти не видела мужа дома, но приняла эту жизнь, понимая, что по-другому быть не может. Это будет не Рауль – без музыки. Но те свободные минуты, которые выпадали ему, он проводил со мной.

– Стоит ли все это таких усилий? – сощурилась мать. Лаура взяла из ее рук тарелки и отнесла на кухню. Я тоже поднялась, чтобы помочь. – Этот мир такой нестабильный! Ты сам рассказывал, как то одни музыканты, то другие, уже сделавшие себе имя, ищут средства на запись, прося помощи даже у поклонников. Уверен ли ты, что и дальше у тебя все пойдет гладко? Не потеряешь ли надежду, профессию? Жену, наконец? Ты уверен в том, что все у тебя будет хорошо?

Повисла напряженная пауза, в которую и родители, и вернувшаяся с кухни сестра смотрели на Рауля, ожидая ответа. В глазах матери читалась тревога, отец глядел с прищуром, будто проверял сына на твердость его убеждений, Лаура смотрела на брата с надеждой на положительный ответ. Давид – выражая поддержку. А я… Я просто обняла мужа, давая тем самым понять, что не сомневаюсь в нем и буду с ним в любой ситуации.

– Нет, – честно сказал Рауль, глядя родителям в глаза. – Я не уверен ни в том, что все и дальше пойдет хорошо, ни в том, что мои надежды не окажутся обманчивыми. Я могу лишь рассчитывать на собственные силы и на вашу поддержку. Это большой риск, и я об этом знаю, так же как и Анна. Я рассказал ей о своих сомнениях, обрисовывал ситуацию далеко не в радужных тонах, но она поддержала меня.

– Ох, – только и вздохнула сеньора Пилар, затем собрала со стола грязные стаканы и отправилась с ними на кухню.

– Я не буду с тобой спорить, – сказал, обращаясь к Раулю, сеньор Андрес. – Ты уже все решил. Если это твое – вперед. Но не забывай, что исполнить мечту жизни – это, конечно, важно, но куда важнее удержаться и не утратить желания следовать этой дорогой, не растерять радость из-за препятствий, сложностей, разочарований. Исполненная мечта – это еще не пройденный путь. Это дверь, за которой ожидает отнюдь не рай, а дорога, короткая или длинная – зависит от тебя. Но всегда это дорога с множеством препятствий.

– Я согласен, папа.

– Ну что ж, пожелаю тебе еще не терять головы. И удачи, конечно.

– Спасибо.

– Пожелай ему лучше новые портки купить! – раздался с кухни голос сеньоры Пилар, которая, видимо, внимательно прислушивалась к окончанию разговора даже из кухни.

– Мама, тебя, похоже, куда больше расстраивает не то, что Рауль променял одну профессию на другую, а его манера одеваться, – сказала Лаура под дружный смех.

Мы пробыли в гостях у родителей до вечера и просидели бы за кофе, сластями и разговорами еще дольше, если бы Раулю не нужно было ехать на репетицию.

* * *

Долорес… Она оправдала свое имя[3], оставшись в его высохшей и растрескавшейся, как земля в засуху, душе вечной болью. Боль – вот что она сеяла вокруг. Почему родители не назвали ее Консуэло[4] или Каридад[5]? Но, видимо, при ее рождении акушерке ассистировал сам дьявол, первым оставивший на челе новорожденной огненный поцелуй, и, предрекая будущее, нашептал это проклятое имя родительнице. И как же веселился тот же дьявол, надоумивший уже его родительницу наречь младенца Сальвадором[6], зная, что именно этот «спаситель» в будущем толкнет в адово пламя ту, которая вместо любви и ласки станет нести всем боль.

Сальвадор вынырнул из паутины узких улочек на широкую, заполненную то и дело щелкающими затворами фотокамер туристами. Когда-то он любил людское скопление – искал его, привлекал к себе внимание, тешил свое тщеславие бравыми выкриками толпы. Теперь же предпочитал уединение, прятался в темных убежищах каменных лабиринтов, как улитка – в панцирь. Увидев на полпути уличного гитариста, он остановился. Музыка, вибрирующая в воздухе, отдалась горькими воспоминаниями. Если бы кто-то из туристов, проходящих без остановки мимо, бросил случайный взгляд на запрокинутое к небу лицо мужчины, подумал бы, что тот наслаждается музыкой: ресницы его чуть подрагивали, словно крылья бабочки, губы тронула легкая полуулыбка. И только бросив мимолетный взгляд на руки мужчины и увидев, как слегка шевелятся его пальцы, догадался бы, что на самом деле этот прохожий играл – мысленно – вместе с уличным музыкантом. Странный дуэт: музыкант, перебирающий струны гитары, и другой, с взволнованным выражением перебирающий свои воспоминания. Когда-то у него был талант – играть так, чтобы музыка звучала не в воздухе, а в сердцах слушателей. Он чувствовал себя едва ли не богом, потому что мог повелевать эмоциями людей, вызывать то слезы, то улыбки, сеять печаль в душах и лечить ее расцветающей от звучания его гитары любовью. Из-за молодости он и правда без лишней скромности причислял себя к касте святых. Какая ирония! Вспомнив об этом, Сальвадор усмехнулся. Бросив монету уличному музыканту, он отправился дальше, но хоть и отдалялся от собора, на углу которого встретил гитариста, все больше запутывался в сети пробужденных музыкой воспоминаний.

1866 год

…Кочевник в душе, он и свою жизнь тогда превратил в странствие, взяв в проводники лишь ветер. Бродил, сменяя земли, в вечном поиске вдохновения, жадный до впечатлений, которые немедленно отражались в мелодиях, льющихся из-под его пальцев. Он не вел записок, как путешественник, а все пережитое, увиденное воплощал в музыку. Дорожная пыль настолько въелась в кожу его сапог, что не смывалась дождями. Загар сделал его лицо темным, как у араба. Разлетающийся плащ служил ему в непогоду защитой от ветра, ночью – покрывалом, а в зной оберегал от палящих лучей. В заплечном мешке лежала глиняная бутылка, после удачных дней наполненная вином, а обычно – водой, сверток с высушенным хлебом – запас на тот день, когда ему не удастся раздобыть еды, да тощий мешочек с монетами, которые он предпочитал не тратить, зарабатывая на еду и ночлег игрой. Вот и все, что Сальвадор взял с собой в долгое путешествие. Да еще главное сокровище – дедову гитару. Он был тогда полон авантюрного духа, амбициозен: шел завоевывать мир, как полководец. Хотя единственным его «войском» был талант, он не испытывал ни капли сомнения в том, что рано или поздно мир покорится ему. И судьба до определенного момента благоволила ему, щедро теша его самолюбие восхищением жителей встречающихся на пути пуэбло. Сердца женщин открывались ему подобно утренним розам, и Сальвадор, ничуть не задумываясь о дальнейших судьбах этих сорванных им цветов, снимал предутреннюю росу с раскрытых для него лепестков и с началом рассвета уходил, унося на коже чужой аромат. А к полудню имя отдавшейся ему женщины уже выветривалось из памяти. Его сердце оставалось не замаранным любовными волнениями, отданное лишь одной богине – музыке.

Название того южного пуэбло, послужившего началом отсчета его бесконечного пути, воплотилось в имя той, которая жила теперь в его душе болью. Он не собирался задерживаться в деревне надолго, лишь желал заработать игрой на местном празднике. Собирался уйти утром, не оставив в памяти ни единой зарубки о поселке, каких на его пути было бесчисленное множество. Так бы и случилось, если бы в тот час, когда солнце уже спускалось к земле, не появилась она. Толпа, окружавшая гитариста, легко расступилась, пропуская незнакомую девушку в середину, и та, даже не кивнув приветственно ради приличия музыканту, гордо вскинула голову и подняла руки. Ее танец в одно мгновение отбил у Сальвадора внимание публики: теперь она, эта девушка, своими движениями вызывала у зрителей любовь, слезы, радость, восхищение. И Сальвадор признал ее первенство, не в силах отвести от нее взгляда. Нежный овал лица, жгучие, как угли, глаза с прямыми ресницами-стрелами, угодившими прямо в его сердце, когда впервые скрестились их взгляды, яркий, словно цветок в ее темных кудрях, рот, румянец цвета заката на ее юной коже. Она была хороша так, что невозможно было не влюбиться в нее с первого взгляда. И он влюбился – вначале в ее руки, завороженный их движениями. Эта девушка обладала талантом рассказывать лишь взмахами и поворотами тонких кистей о чувствах – о любви и ненависти, о счастье и горе, о боли и наслаждении. И Сальвадор, внимательно следя за танцем незнакомки, подбирал музыку уже под ее движения. Она вела его, а не он ее.

Но еще не оборвалось в воздухе звучание последней ноты, как прекрасная байлаора[7] уже исчезла. Ночь Сальвадор провел без сна, блуждая в толпе празднующих, но видя перед собой лишь один образ – гибкий стан, гордый подбородок, взлетающие птицей руки и изящные запястья, к которым до жжения в груди хотелось припасть поцелуем. Устав бродить, Сальвадор сел прямо на неостывшую к ночи землю, привалившись спиной к стволу старой оливы, и попытался «сыграть» танец той неизвестной девушки. Он перебирал струны, стараясь воспроизвести порхание ее кистей, постукивал по корпусу гитары, имитируя хлопки ее ладоней, и вновь «разбегался» по струнам пальцами, вспоминая, как взметнулись в повороте юбки платья, и… ничего у него не выходило. Впервые испытывая такое странное томление в груди, он не мог воплотить свои впечатления в музыку. Эта незнакомка опустошила его гитару, вытянув из нее все звуки, лишила его пальцы гибкости, оставив вдохновение в немой беспомощности. Он понял: он и она, его игра и ее танец теперь должны идти неразлучно. Его игра без ее движений будет сиротлива, как брошенный младенец. С трудом Сальвадор дожил до рассвета, не в силах избавиться от лихорадочного желания вновь увидеть эту девушку.

Она пришла на следующий день в тот же час. Вокруг них опять собралась толпа, подбадривающая и его, и танцовщицу восхищенными выкриками и аплодисментами. Его сердце колотилось в такт ее хлопкам и притоптываниям, его пальцы летали по струнам так, как порхали ее кисти, он даже расправил плечи и так же вскинул подбородок, невольно копируя ее движения. Но… Девушка опять исчезла, едва он сделал паузу. Сальвадор кинулся за ней, но незнакомка в ярком платье невероятным образом умудрилась раствориться в толпе. И опять он провел ночь без сна, разыскивая ее. Отбросив стеснение, расспрашивал о девушке всех встречных и с каждой новостью о ней погружался в темное и мрачное отчаяние: девушка, похитившая его музыку, никогда не станет его.

Она сама нашла его. Пришла на исходе ночи, в самый темный час перед рассветом. И его удивленное восклицание оборвала вдруг поцелуем. Без единого слова, только обжигая его ухо горячим дыханием, прекрасная байлаора и здесь взяла инициативу. В любви она оказалась не менее страстной, чем в танце.

– Как тебя зовут? – спросил Сальвадор, любуясь ее ровной стройной спиной, белеющей в темноте. Он знал ее имя, но желал услышать его из ее уст. Это стало бы первым словом, которое бы она сказала ему.

– Долорес, – тихо ответила девушка.

Боль. Он уже знал, что она станет его невыносимой, нескончаемой болью, которую он унесет в своем сердце, уйдя утром из поселка. И хоть сюда он больше не вернется, воспоминание о Долорес будет носить с собой всю жизнь.

Ей было семнадцать лет, и год назад ее отдали замуж за владельца местных земель Маноло Торреро Санчеса, который был старше ее едва ли не втрое. История этой девушки казалась и простой, как быль, и сказочно невероятной. Может быть, кто-то, услышав ее, порадовался тому, как удачно сложилась судьба Долорес, единственной дочери вдовца-бедняка, живущего за оброк в одном из крошечных домов, принадлежащих семье Торреро Санчес, и обрабатывающего прилагающийся к дому клочок земли. Кое-как справлялись: братья и отец-вдовец обрабатывали землю, девушка вела домашнее хозяйство. И жили бы они так, если бы два года подряд не случались неурожаи и долг владельцу земли не принял устрашающих размеров. Однажды в дом отца Долорес приехал сам хозяин и выдвинул ультиматум: либо они расплачиваются, либо через три дня убираются из дома и идут на все четыре стороны. Горе… Отец едва не слег больным, братья с мрачным видом принялись паковать домашнюю утварь, готовясь покинуть обжитое место. Но судьба решила разыграть неожиданную комбинацию, и за день до назначенного срока в дом опять пожаловал владелец с новым предложением. «Отдашь мне ее, прощу долг», – ткнул он в хлопочущую по хозяйству шестнадцатилетнюю девушку. И, как ни плакала Долорес, как ни просила отца и братьев не отдавать ее в господский дом, сделка состоялась.

– Спаси меня, – вдруг сказала Долорес, резко оборачиваясь к Сальвадору. – Ты же мой Спаситель, верно? Ты же пришел за мной?..

Она знала его имя: видимо, так же, как и он о ней, спрашивала о нем.

– Спаси, или я умру. Тут! С ним, старым и нелюбимым! Возьми меня с собой… Возьми!

Она не просила – требовала. Глаза ее блестели не от слез, а от возбуждения в предвкушении свободы, жажды новых впечатлений и чувств.

– Мне нечего тебе предложить, – горько сказал Сальвадор. Он был нищий, она – жена местного богача.

– У тебя есть все, что мне нужно, даже больше, – ответила Долорес, словно прочитав его мысли. – Ты богаче моего мужа: ты владеешь миром, тогда как он – лишь этими клочками земли. Ты наполняешь сердца жизнью, а он умертвляет их.

Сальвадор медлил с ответом, понимая, что, если они уйдут вместе, его жизнь из свободного путешествия навстречу открытиям превратится в уход от погони, и отныне он будет не шагать по широким дорогам, а станет пробираться крадучись тайными тропами. И тяжелей всех нош станет ответственность за эту девушку. Готов ли он к такому в восемнадцать лет, когда юность и свобода будоражат кровь сильнее вина?

Но Долорес доверчиво прильнула к нему, и Сальвадор, чувствуя, как колотится ее сердце, решился.

Они ушли вместе, на рассвете, не скрываясь, свято веря в то, что возникшая любовь защитит их лучше темноты.

Они не задерживались нигде дольше, чем на несколько часов. В одном селении зарабатывали монеты, которые щедро бросала им публика. Долорес всегда танцевала босая, как ее бабка-цыганка, от которой она унаследовала свободолюбие и страсть к танцу. В другом поселении тратили заработанное на еду и мелкие подарки для девушки, в третьем оставались на ночлег, в четвертом предавались ненасытной страсти. И, казалось, не было никого счастливей их в мире…

2012 год

…Мужчина остановился посреди улицы и запрокинул лицо, будто рассматривая фасад одного из старинных зданий, а на самом деле с укором глядя на небо. Толпа разбивалась об него, как о маленький островок, и, огибая с обеих сторон, текла дальше бурным потоком, не подозревая об упреках и проклятиях, которые мужчина обращал к Небу. В какое-то мгновение лицо Сальвадора исказила судорога, и он с силой сжал челюсти, будто от сильной боли. Долорес…

* * *

Репетиции проходили в одном из павильонов, снятом в промышленной зоне неподалеку от Санрока. Еще тогда, когда о группе Рауля почти никто не слышал, несколько местных музыкальных команд, объединившись, сняли это помещение для репетиций, но со временем в нем осталась лишь группа «Стеклянный кот». И хоть Раулю ездить в эти края сейчас было далеко, музыканты решили не менять насиженное место.

Это была довольно маленькая комната, размером меньше гостиной в нашей квартире. Из-за усилителей, барабанной установки, проводов, змеящихся по полу, она казалась совсем тесной. Помимо инструментов и аппаратуры сюда вместили еще и старый холодильник с неистощимым запасом воды в бутылках и кока-колы, вывезенный из чьего-то дома протертый диван, вешалку для верхней одежды и складной столик, который, когда он не был нужен, убирали за диван. Условия более чем спартанские, но и использовалось это место лишь по назначению.

Все уже были в сборе и встретили нас обрадованными возгласами.

– Уже заждались! – крикнул, вставая с дивана, Чави. Его имидж за то время, что я его знала, не претерпел изменений. От природы парень обладал яркой внешностью: довольно симпатичный, с черными выразительными глазами и густыми бровями, смуглый, высокий и худой. Но Чави этого казалось мало, поэтому он еще носил длинные дреды, пирсинг в губе и брови, серьги-кольца в мочках ушей, а обе его руки от кистей до локтей украшали цветные татуировки. Одевался он в майки и клетчатые рубашки с закатанными рукавами, рваные джинсы и кеды. Последние, похоже, были страстью Чави: в каждую новую встречу я видела на парне другую пару. Но выглядела вся его обувь так, словно в ней прошли пешком от Испании до Сибири.

Еще одной такой «яркой птичкой», привлекающей к себе внимание манерой одеваться, был второй гитарист Даниэль. Он, наоборот, не обладал высоким ростом, был самым низким в группе, да еще казался двадцатилетним юнцом из-за ясных глаз, гладко выбритого лица и коротких курчавых волос. И, может, поэтому, чтобы не потеряться на фоне рослых и приметных друзей, носил штаны кричащих расцветок. Как у Чави страстью были кеды, так у Дани – цветные брюки: малиновые, желтые, оранжевые, зеленые – каждый раз другого цвета. «Фрики», – беззлобно отзывался о своих друзьях Рауль, который сам не далеко ушел от Чави в любви к джинсам с прорехами, так раздражающим сеньору Пилар.

Плотной комплекции клавишник Фернандо носил густую бородку и удлиненные волосы, которые делали бы его похожим на православного батюшку, если бы не одежда – джинсы и футболки, поверх которых Фер обязательно надевал кожаный жилет с цепями, словно металлист. Менее кричаще выглядел басист Серхио – в классических рубашках и прямого кроя темных брюках, но именно из-за этого и выделялся на фоне остальных. Новичок-барабанщик Хайме отдавал предпочтение светлым футболкам и джинсам, которые на время выступлений сменял на кожаные штаны.

Под обрадованные возгласы мы выгрузили на стол из двух сумок гостинцы, которыми нас щедро снабдила сеньора Пилар. И пир начался. Когда Рауль продемонстрировал всем подаренную ему гитару, я увидела, как глаза у Чави загорелись восхищенно-жадным огнем.

– Разрешишь? – спросил он, протянув в нетерпении руку к инструменту. Рауль уступил, и Чави взял гитару так бережно, будто младенца. Сев на стул, он закинул одну ногу на другую и склонился к инструменту, словно прислушивался к нему. Посидев так с полминуты под выжидающими взглядами присутствующих, Чави тряхнул дредами и коснулся струн. Прислушался к звучанию и перебрал струны уже в затейливом пассаже.

– Это потрясающе, чувак! В ней будто живая душа скрыта, – пробормотал он.

Вечер так и шел: под угощение ребята непринужденно болтали, обсуждали какие-то планы, детали. Похоже, сегодня решили не репетировать, а просто отметить день рождения своего коллеги. Чави тихонько играл на гитаре Рауля и был так увлечен этим, что не замечал ничего вокруг.

– Будто с любимой женщиной на свидании, – пихнул в бок Даниэля Фернандо, указывая на гитариста, с блаженным выражением лица наигрывающего красивую грустную мелодию.

– Так у него сейчас любимая женщина гитара и есть, – хмыкнул тот, намекая на то, что Чави не так давно расстался со своей постоянной подругой Сарой. То ли девушка не выдержала того, что ее любимый больше времени проводил на репетициях и в студии, чем с ней, то ли просто устала ревновать Чави к многочисленным поклонницам, то ли любовь между ними и правда угасла. Парень по этому поводу не особо переживал: его полностью поглотила новая жизнь. А от недостатка женского внимания он никогда не страдал.

– Я все слышу! – поднял голову Чави. – Дани, поклонниц у меня больше, чем у вас у всех, вместе взятых. Не забывай!

Поспорить с этим было сложно, потому что Чави и в самом деле умудрился набрать в блоге рекордное по сравнению с другими членами группы количество виртуальных подруг. И его хвальба этим постоянно служила предметом для шуток.

– А все потому, что я сменил статус с «состоит в отношениях» на «свободен»! – продолжал Чави. – И девушки ко мне толпами повалили.

– В надежде, что ты на них женишься? – хмыкнул Фернандо, лениво отправляя в рот ломтик хамона.

– Дождешься! – фыркнул Чави. – Я не такой дурень, как Оренсе, – жениться, когда наша карьера так круто пошла в гору! Я ничего не имею против Анны, только если Раулю не придет в голову сменить статус в блоге на «женат». У группы с «холостым» имиджем продажи выше!

Я засмеялась. Обижаться на Чави было неблагоразумно, я знала, что ко мне он относится с симпатией.

– Продажа дисков не зависит от семейного положения членов группы, – заметил Рауль, на что его приятель снисходительно фыркнул:

– Наивный! Готов поспорить, что, если вы все поставите в блогах статус «женат», продажи резко упадут.

– Вряд ли, – хмыкнул Рауль. – Пока у нас есть ты, о падении популярности беспокоиться не стоит.

Чави горделиво приосанился и победным взглядом оглядел друзей.

– Если только, конечно, ты опять не будешь путать Мартину с Мариной, а Сандру с Сарой. А то так все продажи провалишь! – добавил тут же Рауль с усмешкой, припоминая недавний прокол Чави. В адрес бедного парня тут же посыпались шутки, но Рауль оборвал их, скомандовав: – Ну что? Репетировать!

Мы быстро убрали в холодильник остатки еды, а мусор сложили в пластиковый мешок. Еще всего каких-то пять минут назад звучали шутки и беззлобные подколки, казалось, до репетиции сегодня дело так и не дойдет. Но стоило музыкантам занять привычные места и прикоснуться к инструментам, как шутки ушли в сторону. Хайме, сев за установку и надев наушники, уже выбивал ритм. Даниэль, подключив гитару, тихонько, на пробу, наигрывал вступление одной из песен. За ним вступил Серхио. Фернандо прошелся пальцами по клавишам. И только Чави все еще возился со своей электрогитарой: что-то его не устраивало, он отсоединял и вновь подсоединял провода, крутил ручки настройки усилителя, пробовал звук и все больше и больше хмурился. Рауль, ожидавший, пока все будут готовы, обеспокоенно оглянулся на него: это было не в правилах Чави – медлить. Даниэль прекратил играть и собрался уж было прийти другу на помощь, но в этот момент Чави удовлетворенно хмыкнул.

Они начали с той песни, которая стала визитной карточкой группы и обязательно звучала на всех выступлениях. Я знала, что эту песню включили в альбом в последний момент, когда диск уже был практически готов. Написал ее Рауль в одну бессонную ночь в тяжелый для него период. И хоть он не собирался исполнять ее, потому что вызывала она у него неприятные воспоминания, продюсер и менеджер настояли на том, чтобы песня вошла в репертуар, и не прогадали: именно она и «выстрелила».

Когда ребята заканчивали исполнение, лампочки, освещающие помещение, вдруг замигали. Остаться в темноте без электричества – только этого не хватало! Все как один глянули на «моргающие» лампочки. И вдруг Чави вскрикнул и неожиданно отшвырнул от себя гитару.

– Вот дьявол! – вновь воскликнул он, растирая пальцы и морщась. Обеспокоенные друзья, оборвав игру, собрались вокруг него.

– Током ударило! – пожаловался Чави, переведя взгляд с вновь светившей без перебоя лампочки на гитару. – Не сильно, но приятного мало. Вот дьявол!

– Ты уверен? – засомневался Даниэль. – Ни разу не слышал о том, чтобы кого-то ударило током от гитары.

– Теперь не только слышал, но и видел, – огрызнулся Чави.

– Чтобы современная гитара ударила током, это еще умудриться надо, – заметил Фернандо. – Вероятность такая же, как попадание молнии.

– Ну, в кого-то и молния попадает, – заметил Рауль. – Хотя странно, Чави.

– Похоже, мне никто не верит, – рассердился парень. Фернандо опередил его, поднял гитару и внимательно осмотрел ее.

– Не разбилась? – встревоженно спросил Чави.

– Цела.

– Не в гитаре, похоже, дело, а в усилителе, – предположил Рауль и выдернул из розетки шнур. – Что-то у тебя с ним сразу не заладилось. И свет, видимо, едва не вырубился из-за него.

– Я проверял его сегодня, и он работал без проблем! – возразил Даниэль.

Чави тем временем подключил гитару ко второму усилителю и, убедившись, что инструмент не пострадал, с облегчением перевел дух.

Дальше репетиция прошла без подобных происшествий, но затянулась почти до ночи. Дома нас встретил голодным мяуканьем возмущенный долгим отсутствием хозяев Булка. Обычно паштет он выклянчивал у Рауля, зная, что тот по доброте душевной не пожалеет двойной порции, но сегодня выбрал меня: крутился возле ног, трогал лапой подол моей юбки, терся о туфли до тех пор, пока я не отправилась на кухню. Накормив кота, я вернулась в гостиную и увидела, что Рауль, вытащив подаренную ему гитару из чехла, внимательно ее рассматривает.

– Нам сказали, что изготовлена она малоизвестным мастером, но настоящим профессионалом в своем деле, – заметила я.

Рауль заглянул в резонаторное отверстие и прочитал:

– «Пабло Молина». Кажется, о нем я ничего не слышал. Но это не важно. Гитара отменная! Интересно, какая у нее была судьба, через сколько рук она прошла? Наверняка сменила не одного хозяина.

– Продавец сказал, что принес ее пожилой сеньор, и только. Не знаю, может, он и был единственным владельцем, – развела я руками.

Рауль провел пальцем по орнаменту, сделанному будто из тонкой стружки, убрал гитару в чехол и поднял на меня сияющие глаза, в которых я прочитала восхищение мальчишки, получившего на Новый год подарок-мечту.

– Значит, не ошиблись мы с Лаурой с подарком тебе? – счастливо улыбнулась я.

– Не то слово! – ответил он, кладя гитару на стол и крепко обнимая меня. – Не то слово…

…Я проснулась от звука, происхождение которого не сразу смогла разгадать. Он не был резок, наоборот, вошел в мой сон робким pianissimo, тронул мягко, не нарушив гармонии образов, вплелся в них ненавязчивым узором. И лишь когда, постепенно нарастая, зазвучал forte, я проснулась.

В комнате было темно, как в ящике, из-за опущенных жалюзи. Рядом тихо дышал Рауль. Осторожно, чтобы не разбудить его, я повернулась на другой бок, и в этот момент вновь раздался тихий и вибрирующий звук. Я села на кровати и прислушалась: кажется, доносился он из кабинета. Разбудить Рауля или самой узнать, в чем дело? Живем мы на первом этаже, дверь гостиной выходит в маленький палисадник, в который при сильном желании можно проникнуть, однако металлические ставни на стеклянных дверях обеспечивают безопасность. Я решила не будить мужа, тихонько выскользнула в коридор, и в тот момент, когда взялась за ручку двери кабинета, звук вдруг оборвался так резко, словно лопнула струна. Я распахнула дверь и нажала клавишу выключателя.

Свет озарил пустую комнату. Но это обстоятельство не столько успокоило меня, сколько напугало. Холодок легким сквозняком пробежал от затылка к пояснице. Я сделала глубокий вдох и прошла к столу Рауля, на котором стоял его ноутбук и лежала раскрытая тетрадь с набросками текста новой песни. На моем столе тоже находился ноутбук, тетрадь и несколько словарей. Все как обычно. Но, однако же, звук доносился отсюда. Я огляделась и вдруг ощутила, как что-то мягкое коснулось моей лодыжки. От неожиданности я тихонько вскрикнула и с облегчением выдохнула, увидев Булку. Вот и объяснение «мистике»: мы просто случайно закрыли кота в кабинете и он задел лапой приставленную к стене гитару Рауля. Словно в подтверждение моих слов, Булка подошел к инструменту, но вдруг, посмотрев в сторону, издал утробное мяуканье. Я оглянулась и ничего не увидела. Пустая стена, если не считать висевшей на ней подаренной нами сегодня гитары в чехле.

– Булка, ты чего? – присела я рядом с котом и протянула к нему руки. Но Булка ужом выскользнул из моих ладоней и выскочил из комнаты. И что это было? Как понимать? Я тронула приставленный к стене инструмент за гриф и, повернув к себе «лицом», обнаружила лопнувшую струну. Надо же…

– Анна?

В дверном проеме показался Рауль. Он сощурился со сна, разглядывая меня, и поежился так, словно замерз.

– Ты почему не спишь? – спросил он.

– Меня разбудил Булка. Похоже, мы забыли его в кабинете, и он немного набедокурил…

Я продемонстрировала гитару с порванной струной.

– Ничего страшного. Заменю, – сказал муж, мельком оглядев инструмент и вернув его на место. – Пойдем в кровать? Тут как-то холодно. И пахнет странно, – добавил он, втянув ноздрями воздух.

Я только сейчас обратила внимание на то, что в кабинете и правда витает незнакомый запах: цветочно-пряный, который мог бы показаться в зависимости от обстоятельств то приятным, то слишком навязчивым.

– Пойдем, – потянул меня легонько за руку Рауль. – Завтра вставать рано. Первый день съемок.

Выходя из кабинета, я повернулась, чтобы выключить свет, и вдруг увидела отразившийся в черном окне силуэт, будто кто-то стоял в коридоре и наблюдал за нами. Женский или мужской – не смогла бы сказать. Я тихонько охнула.

– Что? – всполошился Рауль, оглянувшись тоже, как и я, на окно. Но на этот раз никто в нем не отразился.

– Ничего, – отговорилась я. – Пошли спать.

III

Место, которое я облюбовала, мне показалось отличным по всем параметрам. Под низкорослой сосной с широкой кроной я обнаружила огромный плоский валун и забралась на него с ногами. Отсюда открывался прекрасный вид на пляж: можно было видеть все, что происходило внизу, но при этом оставаться в уединении. Я могла бы спуститься ко всем, но решила задержаться тут, словно желая отдать дань святому для меня месту. Этот маленький пляж, затерявшийся меж двух скал, о котором не знают туристы, стал отправной точкой моей новой жизни.

Солнце в столь ранний час еще неторопливо поднималось из прохладной перины моря, а внизу уже вовсю кипела жизнь: выбирались ракурсы, проводились какие-то расчеты, устанавливалась аппаратура, разматывались шнуры, обсуждались последние детали. По белому и мелкому, словно мука, песку змеились клубки проводов. Громоздкие колонки, камеры и осветительные приборы напоминали десант завоевателей, вторгшихся в безмятежный мир и нарушивших его спокойствие и гармонию. Глядя, как этот дикий рай, в который год назад впервые привез меня Рауль, оборудуют под съемочную площадку, я испытала грусть. Так бывает, когда личное сокровище вдруг превращается в общее достояние, с которого чужие руки варварски стирают следы твоих трепетных касаний.

Сценарий клипа на новый сингл частично основывался на истории нашего с Раулем знакомства. По сюжету героиня приходит в ночной клуб и впервые видит героя на сцене, а затем уже между ними завязываются романтичные отношения. Вчера снимали эпизоды с массовкой на площадке, сегодня – на природе. В первый день я не могла присутствовать на съемках из-за срочного и объемного перевода, но сегодня была свободна.

Рауль рассказывал, что героиню для клипа выбирали долго, проводили кастинги среди моделей и отобрали несколько девушек. Но тут по телевизору он увидел одну из серий популярного сериала, в котором главную роль исполняла известная актриса. В тот же вечер, не рассчитывая на удачу, Рауль написал девушке сообщение. Актриса ответила, более того, выяснилось, что ей нравится музыка группы и она видела их первый, крутившийся по ТВ-каналам, клип. На следующий день связались с менеджером девушки, и на съемки утвердили ее. Сегодня в эпизодах были задействованы лишь Рауль и актриса, но приехали все члены группы, и сейчас ребята сидели компанией на берегу, наблюдая за подготовкой и тихонько между собой переговариваясь. Чави, уединившись ото всех, бродил по кромке воды, закатав джинсы, и периодически бросал взгляды в сторону актрисы, которой стилист наносила макияж. Девушка совершенно не замечала взглядов Чави, и я мысленно посочувствовала парню, хоть его потуги завладеть вниманием актрисы в своей неприкрытой откровенности и казались забавными. Рауль, одетый в джинсы и накинутую поверх футболки куртку, в это время что-то обсуждал с режиссером. Последний говорил, указывая рукой то в сторону подернутого рябью и совершенно не вызывающего желания окунуться моря, то в сторону скалы. В какой-то момент, будто почувствовав, что я на него смотрю, Рауль оглянулся на меня и сделал приглашающий жест. Я махнула в ответ и решила присоединиться ко всем. Когда я спускалась по склону, у меня возникло неприятное ощущение, показалось, будто что-то обожгло спину, словно под одежду мне сунули лист крапивы. Я непроизвольно передернула плечами, словно желая вытряхнуть его из-под куртки. Ощущение пропало, но едва я сделала шаг вперед, как оно тут же вернулось. Я коснулась спины тыльной стороной ладони и оглянулась.

Позади меня, неподалеку от того места, где сидела я, только чуть выше, стоял мужчина в куртке и надвинутой на глаза бейсболке. Сунув руки в карманы, он, как и недавно я, смотрел на то, что происходило внизу. И вдруг чуть повернул голову в мою сторону, и мне показалось, что наши взгляды скрестились, хоть я и не могла разглядеть лица незнакомца из-за скрывавшей его тени от козырька бейсболки. Ощущение, будто мне на лицо налипла паутина, заставило меня провести ладонью по щеке. Мужчина едва заметно кивнул, словно приветствуя меня, и, развернувшись, направился к дороге. Мгновение, и он уже скрылся за припаркованными на небольшом пятачке фургонами съемочной группы.

– Анна! – окликнул меня Рауль, когда я спустилась. Рядом с ним уже находилась актриса. И, как только я приблизилась к ним, он мне ее представил:

– Познакомься, это Эстер. А это Анна…

– Рауль рассказал вашу историю знакомства, – сказала девушка. – Ничего красивей и романтичней я не слышала.

В ее голосе восхищение смешалось с легкой грустью, будто она сожалела о том, что в ее жизни не случалось романтичных историй. Может ли такое быть? Я с недоверием посмотрела на нее. У нее был тот тип лица, который широко востребован модельными агентствами: высокие скулы, тонкий нос, пухлые губы. Она была испанкой, но, если бы я не знала этого, подумала бы, что Эстер принадлежит к северным народам: светлокожая, с большими серо-голубыми глазами, с прямыми густыми волосами цвета зрелой пшеницы. Она была выше меня ростом и более хрупкого сложения. Красивая и успешная девушка, вокруг которой наверняка вьются многочисленные поклонники. Так откуда тогда эта грусть в ее голосе?

– Как себя чувствуешь? – обратился Рауль к Эстер. Вчера он рассказал мне, что на съемках было так душно, что в какой-то момент актрисе стало плохо.

– Хорошо, спасибо, – улыбнулась девушка. Она уже переоделась для съемок и теперь ежилась от холода в коротеньком пляжном платье, переступая босыми, открытыми почти до самых бедер ногами. Не спасал ее от холода даже накинутый поверх платья шерстяной кардиган. В какой-то момент она, услышав всплеск набежавшей на берег волны, с опаской бросила взгляд на неприветливое море и передернула плечами:

– Надеюсь, нас не заставят искупаться. Холодно как!

– Если бы не протянули до октября, а сняли клип, как и планировали, в начале сентября, то заставили бы, – сказал Рауль. – Боюсь, мы с Эстер будем не столько страсть изображать, сколько пытаться согреться. Надо, видимо, попросить режиссера изменить сценарий и заменить объятия на ветру на пробежку туда-сюда по берегу.

Мы с Эстер засмеялись. И в это время дали команду начинать.

На съемки этих эпизодов ушло все утро. Беспощадный режиссер, словно не замечая ни поднявшегося ветра, ни того, что несчастные актеры уже изрядно продрогли, заставлял Рауля с Эстер то обниматься, стоя по щиколотку в холодной воде, то бегать по кромке прибоя, поднимая брызги, то лежать на песке. И кому было хуже – актрисе в мокром платье или обнаженному по пояс Раулю в намокших джинсах, – сложно сказать. Ребята из группы, наблюдавшие за съемками, поначалу подбадривали друга и его напарницу веселым свистом и комментариями, а под конец сочувственно замолчали. Романтично обниматься на песке под палящими лучами солнца, но не вымокшими и на ветру.

– Эй! – не выдержал Чави, услышав, как пару в очередной раз попросили зайти в море. И, вскочив, крикнул режиссеру: – У нас гастрольный тур скоро! Если Рауль с ангиной или пневмонией свалится, петь за него ты будешь, клянусь!

Наконец с этим эпизодом было покончено, объявили о перерыве, который предназначался не столько для отдыха, сколько для подготовки к съемкам последней сцены. Продрогшая Эстер торопливо закуталась в поданное ей полотенце и бегом направилась к фургону – переодеваться. Рауль, закатав выше колен штанины мокрых джинсов, смывал под струей пляжного душа песок и, похоже, уже не замечал падающих ему на голую спину холодных капель.

– Как, теплая водичка? – пошутила я, подходя к нему с полотенцем в руках.

Вместо ответа он брызнул в меня водой. Ледяные капли попали на оголенную кожу руки, заставив меня взвизгнуть от неожиданности:

– Сумасшедший!

А Рауль уже схватил меня за запястье и легонько дернул на себя, делая вид, что пытается затащить под душ. И когда я испуганно выдернула руку и отскочила, засмеялся.

– Мне кажется, я уже настолько замерз, что потерял чувствительность, – признался он, торопливо кутаясь в полотенце. – Спасибо, что не в декабре жаркое лето заставили изображать. Брррр…

– Беги одевайся! – скомандовала я, видя, как он приплясывает на месте, чтобы согреться. – Там кто-то снарядился за кофе, я заказала и для тебя.

– Вот спасибо! – с чувством поблагодарил он и бегом направился к фургону, из которого уже вышла переодетая в джинсы и футболку Эстер. Согреться она так и не смогла, поэтому куталась в раздобытое где-то одеяло. К девушке сразу направился Чави, который протянул ей завернутый в фольгу бутерброд. Эстер с улыбкой поблагодарила, и парень, приободренный ее благодарностью, собрался уже было завязать разговор, но к актрисе подошел режиссер и принялся что-то объяснять, показывая руками в сторону дороги.

– Анна!

Я оглянулась и увидела, что ко мне направляется переодетый в сухую одежду Рауль. В руках у него были пластиковые стаканчики с кофе, а из карманов куртки торчали завернутые в фольгу бутерброды.

– Держи!

Я взяла один стаканчик и вытащила из кармана бутерброд. Отыскав большой валун, мы уединились ото всех и, глядя с этого места на пляж, принялись за еду. Молча, «разговаривая» лишь одними взглядами и понимающими улыбками: это место вызывало одинаковые воспоминания у обоих.

Последнюю сцену снимали неподалеку от пляжа, на шоссе. Для того чтобы перекрыть участок дороги, пусть и не очень оживленной – на самом деле машины по ней ездили крайне редко, – получили специальное разрешение. Но все хлопоты того стоили: вид с этого места открывался изумительный. Внизу пенилось, разбиваясь о скалы, море. Подсвеченное солнцем, оно создавало иллюзию вернувшегося лета. А упитанные чайки, с криком носившиеся над прибоем и рассевшиеся на камнях в маленьких бухтах, добавляли живописности картине.

Эстер уже находилась возле начерченной на асфальте мелом отметки. Компанию девушке составлял Чави, облокотившийся на свой отмытый от дорожной пыли, блестевший на солнце красной лакировкой спортивный байк. Наконец-то парень получил возможность поговорить с девушкой и, похоже, делал шаги к успеху: Эстер, слушая его, дважды улыбнулась. Но их беседу прервали командой начинать съемки. Рауль подошел к другу и оседлал его мотоцикл.

– Удачи! – пожелала я мужу, вспоминая о том, как мы прошлым летом мчались на его байке навстречу звездной ночи, которая открывала нам свои объятия, благословляла лунным светом и теплым ветром. Возможно, Рауль подумал о том же, потому что, сев на мотоцикл, оглянулся на меня и подмигнул.

Пару снимали то с одного ракурса, то с другого, то просили разогнаться и пронестись мимо едущей рядом машины с камерами и осветительной техникой, то, наоборот, притормозить.

– Оренсе, давай я тебя сменю? – крикнул перед очередным дублем стоявший рядом со мной Чави. За съемками он наблюдал с напряжением, видимо, жалея о том, что это не его обнимает за талию красивая девушка, не к его спине прижимается на проносящемся по участку дороги дубль за дублем мотоцикле.

– Эстер, не откажешь потом вот так разочек прокатиться со мной? А то и до отеля довезу в целости и сохранности! – подтвердил он мои догадки и щелкнул телефоном, делая снимок. Девушка ответила Чави легкой улыбкой, не говорящей ни «да», ни «нет».

– Ну почему одним все – красотки и главные роли, а другим ничего? – воскликнул в сердцах парень, не в силах смириться с «несправедливостью».

– А что ж ты не рвался заменить меня во время купания в холодном море, э? – весело отозвался Рауль, удерживая задорно пофыркивающий мотоцикл.

– Да я бы с радостью! Но мои плавки кастинг не прошли.

– Или ты в плавках, – хмыкнул Фернандо, за что тут же получил от Чави шутливый тычок в бок. Рауль засмеялся. Эстер обняла его за талию, взревел мотор, мотоцикл рванул с места и понесся по дороге мимо машины со съемочной группой.

Приближаясь к отметке, где должен был остановиться, Рауль стал сбрасывать скорость, и в этот момент Эстер вдруг пронзительно завизжала и резко отклонилась вправо. Я испуганно вскрикнула, Чави выругался. Рауль попытался удержать мотоцикл, но с пассажиркой за спиной это оказалось непросто. Мгновение – и байк опрокинулся. Я и все, кто стоял рядом, одновременно рванули к месту происшествия. С кузова остановившейся машины спрыгнули двое мужчин и тоже бросились на помощь. Кто-то из присутствующих подбежал к упавшей девушке. Кто-то, обогнав меня, – к Раулю. Я с бьющимся у горла сердцем, расталкивая всех, бросилась к мужу.

– Я в порядке! – пробормотал он, увидев меня. Я присела рядом с ним и порывисто обняла. Рауль торопливо поцеловал меня в щеку и обеспокоенно огляделся:

– Где Эстер?

– Здесь! – крикнул кто-то.

Оглянувшись, мы увидели, что Чави пробирается к девушке сквозь столпившихся вокруг нее людей. Я тихо охнула, подумав, что она пострадала, но когда толпа расступилась, мы увидели, что Эстер сидит на поросшей травой обочине – живая и, похоже, невредимая, но сильно напуганная. Ей наперебой задавали вопросы, но она отвечала лишь рассеянными кивками.

– Эстер, ты как?! – крикнул Рауль.

Девушка непонимающе глянула на нас, опять машинально кивнула и вдруг зарыдала. Кто-то помог ей подняться. Окружив Эстер, ее повели к фургону. А Чави растерянно остался стоять на месте, неприкаянный, испуганный, обиженный тем, что его так легко вытеснили из окружения актрисы. Увидев, что она идет сама, без посторонней помощи, мы облегченно вздохнули. Я встала, приняв поданную мне ассистентом режиссера руку, Рауль поднялся самостоятельно. Режиссер объявил о небольшом перерыве, чтобы дать всем прийти в себя, и направился вместе с другими членами съемочной группы к машине.

– Что с тобой? – обеспокоилась я, заметив, что Рауль вдруг поморщился.

– Ничего, – ответил он. Беззаботность, прозвучавшая в его голосе, была слишком наигранной, она не успокоила меня, а, наоборот, встревожила еще больше.

К нам, стоявшим в окружении ребят из группы, подошел Чави, везя поднятый мотоцикл, и Рауль обратился к другу:

– Прости, старик. Пытался удержать его… Повредил?

– Небольшая вмятина, но исправить можно. Сам как?

– В порядке. Что с Эстер?

– Напугана, но, похоже, даже царапин нет. За мягкую посадку в траву она должна быть тебе благодарна.

– Благодарности были бы уместны, если бы мы не упали.

– Счастье, что машина ехала по другой полосе и скорость мотоцикла была невысокая. Что на Эстер нашло? – спросил Фернандо.

– А я откуда знаю? – буркнул Рауль. – Неожиданно закричала и резко дернулась в сторону.

– Придет в себя – расспрошу, – твердо заявил Чави, решив, видимо, использовать это происшествие с пользой для себя.

Мы направились к фургону.

– Ты повредил ногу? – встревожилась я, заметив, что Рауль прихрамывает.

Он отрицательно мотнул головой, но при этом положил мне руку на плечи – вроде бы и чтобы обнять, но вместе с тем будто нуждаясь в опоре.

– Рауль, меня-то не обманывай.

– Подвернул, когда падал, – нехотя признался он. Шли мы медленно и быстро отстали от всех.

– И почему не сказал об этом, когда тебя спрашивали, все ли в порядке?

– Надо закончить съемки, Анна. Мы сильно ограничены во времени: разрешение удалось получить лишь до определенного часа.

– Но…

– Посижу немного, и все пройдет. Не волнуйся.

Добавить что-либо я не успела, потому что в тот момент, когда мы подходили к фургону, от группы стоявших людей отделилась Эстер и бросилась нам навстречу:

– Рауль? Ты как?

На ее бледном лице со следами размазавшейся туши был написан испуг пополам с виной.

– В порядке.

– Ты хромаешь! – нервно воскликнула она, переводя взгляд с его лица на ноги и обратно. В ее глазах заплескалась паника. Эстер сложила ладони перед грудью и виновато пробормотала:

– Прости! Я не…

– Все нормально, – перебил ее Рауль. – Почему ты закричала? Что случилось?

Девушка оглянулась на съемочную группу и затем, понизив голос, быстро сказала:

– Я увидела, что на дороге стоит женщина. Мне показалось, что ты ее не заметил, потому что ехал прямо на нее.

– Женщина? – удивился Рауль. – Не было никого на дороге.

– Она появилась внезапно. Возникла прямо перед мотоциклом. Ты мне не веришь? – жалобно спросила Эстер и, будто в поисках поддержки, посмотрела на меня. Рауль не успел ей ответить, потому что в этот момент к нам подошел Чави, и девушка быстро взяла себя в руки и улыбнулась парню самой беззаботной улыбкой.

Перерыв был недолгим. К счастью, дальше обошлось без происшествий. Сделали еще несколько дублей и наконец-то объявили о завершении съемок.

Уставшие, мы возвращались домой в полном молчании. Чтобы не отвлекать мужа от дороги, я смотрела в окно машины, наблюдая за мелькавшими за окнами пейзажами. Разнообразием они не баловали: Рауль для обратного пути выбрал платную скоростную трассу, а не национальную дорогу, ведущую через маленькие поселки. Тишину нарушало еле слышно играющее радио. Песни сменяли одна другую, словно листы перекидного календаря: какие-то вызывали у меня воспоминания, какие-то «проходили» мимо, как неинтересные дни. Один раз прозвучала та самая песня, на которую снимали сегодня клип. Рауль никак не прореагировал на нее, словно не услышал, меня же она вновь заставила прокрутить в голове сегодняшнее происшествие. Что хотела сказать Эстер? Что за женщину она увидела? И на самом ли деле существовала та незнакомка? Никто ведь больше не увидел постороннего человека на дороге, даже Рауль. Но если той женщины не было, что-то ведь напугало Эстер! Как жаль, что не удалось поговорить с ней. Впрочем, зачем? Разве что из любопытства.

Дома, пока Рауль выгружал вещи из сумки в стиральную машину и принимал душ, я разогрела в духовке замороженную пиццу и накрыла на стол. Поужинали мы торопливо, почти не разговаривая от усталости.

– Иди отдыхай. Я сама уберу со стола, – сказала я, заметив, что Рауль сонно трет ладонью глаза. У меня завтра планировался свободный день, если с утра не пришлют срочных переводов, день же мужа опять обещал быть насыщенным. Я собрала тарелки и отнесла их на кухню. Рауль вошел за мной следом: принес графин с водой и стаканы, затем что-то взял из холодильника и ушел.

Я сложила посуду в машину, приняла душ и, думая, что муж спит, тихонько вошла в спальню. Но он не спал, а сидел на кровати, приложив к ноге пакет со льдом.

– Покажи, – попросила я, присаживаясь рядом.

– Ничего серьезного, – пробормотал он, снимая пакет, но при этом торопливо натягивая на себя одеяло.

– Ну что ты как ребенок!

– Знаю я тебя, ты как мама – встревожишься, а ничего страшного нет!

– Я уже вижу, что «ничего страшного»… – нахмурилась я, легонько касаясь его опухшей лодыжки. – Больно? И как ты только терпел?.. Надо было заехать по дороге в госпиталь, как я тебе и говорила. Почему ты меня не послушал?

– Мне хотелось поскорей попасть домой, Анна.

– Но…

– Завтра, все завтра, – отговорился он этим звучащим по-испански волшебно словом «mañana»[8]. – Давай отдыхать.

Я отнесла лед обратно в морозильник, а когда вернулась, муж уже спал.

Он сразу понял, что этот инструмент – особенный. Ему не нужно было видеть гитару, чтобы почувствовать, что у нее есть душа. Не та, которую вкладывает в нее музыкант, когда через игру передает свои чувства и настроения, а собственная. Франсиско ласково погладил гитару по отполированному боку и с радостью ощутил тепло, исходящее от дерева. Она. Та, которую он так долго искал, перебирая один инструмент за другим, прикладывая к их корпусам заменяющие ему зрение ладони и прислушиваясь к собственным ощущениям. Он не искал идеальный инструмент, он искал свой, тот, который бы почувствовали его «зрячие» ладони, тот, прикосновение к которому откликнулось бы музыкой в его душе. Его пальцы слепого находили мельчайшие изъяны, невидимые зрячим оком: скрытые вмятинки, царапинки толщиной не больше паутинки, малейшие шероховатости. Франсиско перебрал множество инструментов, но ни один из них не отозвался теплом, его ладони скользили по гладким и равнодушным к его ласкам поверхностям, замирали в изгибах, трогали струны в надежде разбудить душу инструмента, но каждый раз ему приходилось разочарованно откладывать гитару и продолжать поиски. А обиженные продавцы, предлагавшие ему лучшие инструменты, думали, что слепец сам не знает, чего хочет. И вот, уже почти отчаявшись, он нашел ее.

Она не была идеальной, наоборот, пальцы его нащупали много зазубринок на ее изумительных пропорций теле – как у женщины с идеальными формами и чертами, но с усыпанной оспинами кожей. Но Франсиско простил бы ей любой изъян за то тепло, которым она отозвалась на его прикосновение: словно ответила согласием во взгляде желанная женщина. Франсиско торопливо, трясущимися от нетерпения руками вытащил из складок одеяния кожаный мешочек со своими сбережениями и бросил его на прилавок. Ну что он так медлит, этот продавец? Пересчитывает деньги? А что, если не хватит? Пальцы нервно забарабанили по стойке.

– Эта гитара не продается, – услышал Франсиско слова, которых не ожидал. Он уже продумывал в уме варианты, где раздобыть недостающую сумму, если хозяин запросит слишком высокую цену, но совершенно не был готов к такому отказу.

– Почему? – спросил музыкант.

– Эта гитара принадлежала моему сыну. Она мне дорога как память, – сказал продавец, и в голосе, треснувшем вдруг, как рассохшаяся древесина, Франсиско услышал не железные нотки уверенного отказа, а боль безутешного отца.

– Как его звали? – спросил слепой не столько из любопытства и сочувствия, сколько из-за нежелания расставаться с той идеальной напарницей, поиски которой оказались такими нелегкими. Он чувствовал себя как несчастный влюбленный, узнавший, что муза из его снов оказалась замужем. Его пальцы жадно вцепились в гриф, словно он боялся, что продавец силой отнимет у него инструмент.

– Алехандро.

– Сожалею, – выдавил Франсиско, делая над собой усилие, чтобы разжать пальцы.

– У меня есть другие отличные инструменты, даже гитара мастерской великого Торреса, если вы пожелаете…

– Нет, – качнул головой музыкант, нащупывая трость, чтобы уйти. Продавец, поняв его настроение, сунул ему в ладонь кожаный мешочек с деньгами. Франсиско машинально убрал его в карман и, уже сделав пару шагов по направлению к наполненной звуками улице, остановился и попросил:

– Можно я на ней сыграю? В память о вашем сыне?

– Да, – услышал он после паузы, в которую, видимо, продавец принимал нелегкое для него решение.

Франсиско сел на предложенный стул, тронул струны и удовлетворенно вздохнул. Он и гитара, будто родные души, опять встретившиеся в новой жизни, узнали друг друга.

Она отзывалась под его пальцами нежным звучанием, вызывающим воспоминание о прикосновениях материнских ладоней к младенцу, баюкала, как колыбельная песня. Счастье, тихое и уютно неяркое, будто огонь свечи, расцветало теплой улыбкой на губах Франсиско. А гитара дальше рассказывала ему историю своего прежнего владельца.

Его первые шаги… Спотыкания, падения, сопровождающиеся плачем. Но вот младенец, поднявшись на некрепкие ножки, сделал новый шаг, улыбнулся своей первой победе, и в музыке заплескалась радость.

Страстное фламенко, бурлящее, как молодая кровь, наполненная адреналином: первая любовь, метания юной души, лихорадочный ритм влюбленного сердца, бессонные ночи. Юная Кармета… Будто из памяти гитары всплыло имя прелестницы. Франсиско не мог ее видеть, не мог представить овал ее лица, яркость губ, но музыка «рисовала» ему ее портрет, тонами и полутонами рассказывая о чувствах к этой девушке несчастного Алехандро.

Первая ночь и первое расставание. Тихий плач, издаваемый гитарой, – плач тоскующего сердца, хранящего образ первой любви. Грусть, сочащаяся из-под пальцев мелодией, рвущей душу. Пауза, словно недоговоренность, повисшая в воздухе, как неугасшая надежда.

И вновь бешеный ритм – лихорадка, терзающая тело. Угасающие трели, как угасающая жизнь. Гитара в руках Франсиско рыдала, словно плакало безутешное материнское сердце. И из незрячих глаз музыканта тоже катились слезы, обжигающие его обветренные щеки. Никогда ему еще не было так больно, как после этой истории, неожиданно поведанной ему инструментом.

Последний звук оборвался резко, словно лопнула струна – оборванная жизнь. Слепой молча положил гитару на стойку перед продавцом и пошел к выходу, ориентируясь в повисшей в помещении магазина тишине на звуки, доносившиеся с улицы.

– Постойте! – окликнули его в дверях. Франсиско неуверенно остановился.

– Возьмите ее. – Пальцы бедного продавца коснулись его рукава, а в ладонь ткнулся теплый еще от прикосновений гриф. – Возьмите просто так.

Пальцы музыканта жадно сомкнулись вокруг грифа, но тут же разжались:

– Нет. Не могу…

– Вы уже заплатили мне своей игрой. Я будто вновь прожил вместе с сыном его короткую жизнь. Я останусь с этими воспоминаниями, а не с инструментом, который в моем магазине чахнет без игры так же, как умирал мой сын. Я не хочу, чтобы эта гитара, хранящая воспоминания, умерла, так больше никому и не рассказав его историю. Возьмите ее ради того, чтобы жила память об Алехандро, расскажите о моем замечательном мальчике всему миру. Пожалуйста!

И продавец, увидев, что Франсиско взял гитару, торопливо отошел, словно боялся, что слепец передумает…

Посреди ночи я вдруг открыла глаза с ощущением, что мне нужно вспомнить или найти что-то важное. Было ли дело во сне или в какой-то детали, которая, словно иголка в стоге сена, затерялась среди событий минувшего дня, – не знаю. Но чем настойчивее я пыталась заснуть, тем навязчивей становилось желание отыскать природу странного ощущения. Поняв, что, ворочаясь, лишь разбужу Рауля, я тихонько встала и вышла из спальни.

Я сделала круг по гостиной, чувствуя легкий озноб: к ночи температура падала и в квартире становилось ощутимо прохладно. Я налила себе чаю, накинула на плечи шаль и с чашкой села на диван. Разбуженный кот тут же с удобством расположился на моих коленях и, сладко зажмурившись, «захрумкал» от удовольствия. Меня же, несмотря на его уютное мурлыканье, не отпускало неприятное ощущение. Предчувствие чего-то нехорошего? Может быть. Мне почему-то было так не по себе, словно в мой дом пришел неприятный человек, от которого я не знала, чего ожидать. Я осторожно сняла Булку с колен, отнесла чашку на кухню, но не вернулась в спальню, а зашла в кабинет, включила ноутбук и осторожно сняла со стены подаренную мужу гитару. Гриф лег в ладонь как рукоять кинжала, холод струн показался мне враждебным, будто инструмент, как живое существо, не принимал меня. Я тряхнула головой, прогоняя наваждение, и усмехнулась: со снами у меня всегда были особые отношения, но я, возможно, перегибаю палку с верой в них. Додуматься же: сличать гитару настоящую с приснившейся! Но все же, послушав не здравый смысл, а интуицию, я закрыла глаза и исследовала пальцами, будто слепой музыкант из моего сна, корпус гитары. Никаких зазубринок не нашла, как и не почувствовала тепла, исходящего от инструмента. Гитара в моих руках была не живей полена. Видимо, нужно быть музыкантом, чтобы почувствовать в деревянном инструменте душу. Как слепец из моего сна. Как Рауль. Как Чави. Одно я понимала: у такого старого инструмента обязательно должна быть история. Она-то меня и интересовала. Не снимая гитары с колен, я забила в поисковик имя мастера, но меня ожидало разочарование: сеньор, продавший нам инструмент, оказался прав, говоря, что Пабло Молина был малоизвестен. Вся информация, которую удалось найти о нем, уместилась в четверть страницы. Как грустно, что долгую и наверняка интересную жизнь можно уложить в короткий список из нескольких дат.

Я прочитала, что Пабло Молина родился в маленьком пуэбло неподалеку от Мурсии в 1803 году в семье столяра. Но спустя пять лет семья переехала в Севилью. Пабло был единственным в многодетной семье мальчиком, с детства помогал отцу в мастерской, так что столярному делу он обучился рано. Подростком увлекся игрой на гитаре и, может быть, стал бы неплохим музыкантом, если бы в один из дней, помогая отцу, не перерезал столярным инструментом сухожилие. Страсть к музыке трансформировалась в другую: Пабло покупал гитары, пробовал создавать собственные, но это дело долгое время оставалось увлечением, на жизнь он зарабатывал столярничеством. Будущий мастер рано женился, и жизнь его была вполне счастлива до того дня, когда от болезни умерли его жена и две дочери. После трагедии Пабло провел какой-то период в странствиях, во время которых обучался у различных мастеров искусству изготовления гитар. И уже будучи в преклонных годах, обосновался в небольшом пуэбло под Малагой, Молино Бланко, где открыл мастерскую и провел остаток жизни, отдавая душу и сердце гитарам.

Больше ничего мне не удалось найти, а хотелось узнать об инструментах, им изготовленных. Я даже поискала статьи не только на русском и испанском языках, но и на английском и немецком. Увы… Я тронула пальцем одну струну. Звук оказался протяжным и тихим, словно горький стон. Вздохнув, я открыла чехол, чтобы убрать в него инструмент, но вдруг заметила что-то белеющее на дне. Бумага оказалась копией чека, оформленного со всей дотошностью – с указанием адресов продавца и покупателя. В графе «покупатель» стояло название магазина. Имя же продавца указано было лишь как J. Segura. Х. Сегура. Уже что-то. Набрав в поисковике улицу, я распечатала карту на принтере. И уже после этого, убрав чек и распечатку в ящик стола, выключила компьютер и повесила чехол с гитарой на место.

IV

К утру нога у Рауля разболелась так, что он едва смог проделать путь от спальни до ванной и обратно. Съемки завершились, но и этот день у него должен был быть насыщенным: встреча с менеджером в агентстве, занимающемся предстоящими гастролями, обсуждение каких-то вопросов в звукозаписывающей компании, а вечером – репетиция. Дела были важными, но, глядя, как Рауль с хмурым видом, закусив нижнюю губу, осторожно ощупывает опухшую стопу и лодыжку, я предложила вызвать такси и отправиться к врачу.

– Не успею. Через полтора часа у меня встреча.

– Отменяй!

– Не могу. Не я эти встречи назначал.

– Звони менеджеру!

Рауль лишь отрицательно мотнул головой.

– Но почему?!

– Анна, времени до начала тура осталось очень мало, а сделать нужно еще много.

– И как же ты собираешься так гастролировать? Ты же и пары метров не пройдешь!

– Наложу повязку, вызову такси.

– Ты даже обуться не сможешь, Рауль! Тебе не на встречи надо, а в больницу – делать снимок! Вдруг у тебя перелом? – воскликнула я.

– Нет у меня никакого перелома, – с раздражением буркнул «человек-рентген». – Анна, не паникуй. Если через пару-тройку дней лучше не станет, запишусь к врачу.

Вот же ж… Первый муж поступал в точности наоборот: стоило ему лишь чихнуть, пусть даже от пыли, как он тут же объявлял себя больным, укладывался в постель (обязательно в шерстяных носках и под два одеяла) с градусником под мышкой. И не дай бог, ртутный столбик поднимался до отметки 37! Костик начинал считать, что его сразил смертельный вирус гриппа А, птичьего, свиного или какого-то нового, о котором человечество еще не знает, но скоро узнает, потому что он, Константин Дронов, обязательно станет его первой жертвой. Мне же надлежало ходить по квартире на цыпочках, со скорбной миной, говорить шепотом, приносить «умирающему» чай с лимоном, класть ему на лоб компресс и постоянно справляться о самочувствии. Если же я пыталась убедить благоверного в том, что он здоровее быка, меня записывали во враги, подозревали в заговоре с фармакологическими компаниями (до сих пор не могу понять, почему именно с ними?), упрекали в бездушии и угрожали тем, что после смерти дорогого и любимого я останусь никому не нужной безутешной вдовушкой. В какой-то момент пришло понимание, что лучше с Костиком не спорить, потому что в ответ на мои возражения он мог из вредности проваляться «больным» неделю, а потом еще столько же не разговаривать со мной. В обратном же случае, сочувствуя ему, щедро наваливая на него горы одеял, таская ведрами чай с лимоном, я лишь выигрывала: Костик начинал проявлять беспокойство за меня («Как же ты без меня одна справишься?»), а затем быстро «выздоравливал». Скорей всего, потому, что лежать под грудой одеял – душно, а питаться лишь одним чаем с лимоном – несытно. Но как же я тогда мечтала о том, чтобы муж у меня был настоящим мужчиной, который не стонет от царапины и не впадает в панику от отметки 37 на термометре! И вот накаркала. Экземпляр номер два – полная противоположность Костику, но, опять же, другая крайность: уговорить Рауля обратиться к врачу, отлежаться день, если ему нездоровится, принять таблетку – нечто из раздела «миссия невыполнима». Проще, видимо, уговорить крокодила выплюнуть птичку. Рауль был из тех, кто терпит до последнего, пока совсем плохо не станет.

Не знаю, чем бы закончился наш спор, если бы в этот момент на домашний телефон не позвонил менеджер группы. Трубку сняла я.

– Привет, Анна. Рауль дома? – спросил Хосе Мануэль. – Звоню на мобильный, но он отключен.

– Дома, – ответила я как прилежная жена. И не смогла отказать себе в удовольствии использовать «решающий ход» в этой проигрышной, как казалось, для меня битве против упрямства благоверного: – Он вчера на съемках подвернул ногу, а сегодня не может на нее даже наступить.

– Так все плохо? – встревожился Хосе Мануэль.

– Ну… – сделала я красноречивую паузу, которая должна была означать, что хуже некуда. Рауль состроил мне зверскую рожу и знаками показал, чтобы я передала ему трубку. Я сделала вид, что не заметила его жестов.

– Сейчас заеду к вам, – правильно понял меня Хосе Мануэль.

Чувствуя себя победительницей, я с довольной улыбкой отдала трубку мужу. Тот сверкнул на меня глазами, которые от негодования приобрели цвет незрелого крыжовника, но промолчал. А я, считая дело сделанным, удалилась из комнаты.

Хосе Мануэль приехал через полчаса. И как Рауль ни хорохорился перед ним, мигом оценил обстановку и принял верное, на мой взгляд, решение: достал телефон и отменил все назначенные на день встречи.

– А теперь – в травматологию, – приказал он притихшему парню. – Лично свожу тебя туда и обратно.

Я торжествующе улыбнулась Раулю из-за спины Хосе Мануэля. Лицо у супруга стало таким кислым, словно его накормили лимонами. Если он еще мог спорить со мной и настаивать на своем, то менеджера слушался беспрекословно. Хосе Мануэль не только занимался карьерой ребят, но и пекся о них как о детях. Было ему около пятидесяти, в океане шоу-бизнеса плавал акулой не меньше двух десятков лет, веяния капризной моды улавливал заранее и оказывался не подражателем, а пионером. Он обладал безошибочным чутьем на то, кто именно из неизвестных исполнителей может «выстрелить», поэтому его частенько приглашали на различные конкурсы судить молодые таланты. Его знали во всех местных звукозаписывающих компаниях, он был знаком со многими продюсерами, умел продавать и продвигать проект так, что тот обязательно становился успешным. Ему готовы были платить большие деньги, чтобы он раскрутил того или иного начинающего артиста, но Хосе Мануэль никогда не принимал подобные предложения, работал лишь с теми, кого выбирал сам. При этом, глядя на него, я бы никогда не причислила его к акулам шоу-бизнеса. Приходя к нам, Хосе Мануэль вел себя всегда так просто и по-домашнему, словно дядюшка, навещающий родных племянников: сыпал шутками, хвалил мою стряпню, рассказывал какие-то истории. Одевался он в приглушенных тонов джемперы (зимой) и поло (летом) и неизменные джинсы: аккуратно, но просто.

Когда мужчины уехали, я проверила почту и увидела, что мне прислали для перевода статью на немецком про медицинское оборудование. Заказ просили выполнить к завтрашнему утру, так что я не стала терять время и принялась за работу. Когда до обеда оставалось чуть больше часа, выключила ноутбук и вышла на улицу.

Овощная лавка, в которой я часто делала покупки, находилась на соседней улице минутах в трех ходьбы от дома. Владелец, сеньор Мигель, обычно встречал меня как родную, обязательно расспрашивал о делах. Я тоже испытывала симпатию к этому человеку с добродушной улыбкой на смуглом лице. Сеньор Мигель напоминал мне сказочного гнома: его гладкую, как коленка, макушку украшал красный, в тон фартуку, колпак, подбородок скрывала борода, а небольшие темные и блестящие, как жуки, глаза, от внешних уголков которых при улыбке симпатично разбегались сеточки морщин, глядели с отеческой заботой. С каждой покупкой хозяин лавки делал мне презент – вкладывал в пакет что-нибудь от себя: связку бананов или пару-тройку краснобоких яблок, упаковку засушенных фиников или пакетик очищенных орехов. Возражать было бесполезно, иначе сеньор Мигель обижался, смешно надувал губы и хмурил кустистые брови. Правда, уже через секунду вновь улыбался и решительным жестом вкладывал подарок в пакет. «Не для тебя – так для твоего мужа! Ради него ты точно возьмешь».

Сегодня, когда я вошла в лавку, хозяин был занят разговором с покупательницей, поэтому просто кивнул на мое приветствие и тепло улыбнулся. Я взяла корзинку, несколько целлофановых пакетов и пошла вдоль рядов ящиков, выбирая овощи и фрукты. Покупательница, с которой беседовал хозяин, уже ушла, но ее место у кассы успела занять пожилая сеньора, которая никак не могла решить, возьмет она кочанный салат или нет. Сеньор Мигель с ангельским терпением выкладывал перед придирчивой покупательницей то один кочан, то другой, старушка мяла листья, заглядывала в сердцевину и качала седой головой, вспоминая давний случай, как когда-то где-то купила подпорченный салат. Поняв, что старушка собирается перебрать все наличествующие кочаны, я поставила корзинку на пол и вышла из лавки, чтобы взять из выставленных на улицы ящиков помидоры.

– То, что произошло с твоим парнем, – не случайность, – вдруг раздалось за моей спиной в тот момент, когда я закончила выбирать. От неожиданности пакет выпал из рук, и спелые томаты посыпались обратно в ящик. Я резко оглянулась и увидела, как от меня торопливым шагом уходит какой-то мужчина в темной куртке с накинутым на голову капюшоном.

– Подождите! – крикнула я. Но незнакомец не оглянулся и скрылся за углом.

В этот момент на крыльце появилась пожилая сеньора, торжественно держащая в одной руке выбранный салат, и я вернулась в лавку.

– Как здоровье супруга? – спросил сеньор Мигель, взвешивая мои покупки и складывая их в два крепких пакета.

Я ответила. Хозяин поохал и, нырнув под стол, извлек оттуда два крупных граната и добавил их к покупкам:

– Это для мужа. Пусть поскорей поправляется!

Я сунула руку в карман за кошельком и вытащила вместе с ним сложенный вдвое листок. Мельком заглянув внутрь, увидела, что это какая-то записка. Прочитала ее уже на улице:

«Сегодня в пять буду ждать у церкви».

Что это? Я повертела листок в руках, не зная, что с ним делать. Кто мне его подложил? Тот мужчина в куртке? Неужели он рассчитывает на то, что я вот так отправлюсь на встречу неизвестно с кем и зачем?

Дома я выбросила записку в ведро, но, выкладывая покупки, не могла отделаться от этой привязавшейся, словно навязчивая песня, фразы. Кто этот мужчина и что ему от меня нужно? Рассказать Раулю или нет? Думала я об этом происшествии и во время приготовления обеда. И чем дольше размышляла, тем сильнее укреплялась в мысли, что человек, подложивший мне записку, – тот же, что наблюдал за съемками.

Мужчины вернулись домой как раз к тому времени, когда я закончила готовить обед. Хосе Мануэль усадил Рауля на диван и, глядя, как я подкладываю ему под перебинтованную ногу подушку, наказал:

– Анна, следи за тем, чтобы он выполнял рекомендации врача, в первую очередь ему нужен покой. К счастью, ничего не сломано, но быстрого заживления не обещали. Я аннулирую все встречи и постараюсь хотя бы пару-тройку дней вас не тревожить. А ты, Рауль, отмени пока репетиции. Слышишь?

– Так концерт скоро! – возразил тот. – Как без репетиций?

– А вот чтобы концерт не переносить, отлеживайся.

– Зачем переносить? – возмутился Рауль. – Я повредил связки на ноге, с голосовыми как раз все в порядке!

– Ну, раз в порядке, то отмена двух-трех репетиций вреда не причинит, – парировал Хосе Мануэль. – Думай о том, что впереди у тебя плотный график поездок и концертов. Лежи отдыхай. Мультики смотри.

Рауль хмуро глянул на менеджера, но промолчал.

– У тебя есть мой телефон? – спросил Хосе Мануэль меня. – Нет? Держи.

Он протянул мне свою визитку:

– Звони, если что.

Я с благодарностью улыбнулась и пригласила его пообедать с нами.

– Спасибо, Анна, но поеду. Планы на сегодня сбились, но это не значит, что дел у меня больше нет. В следующий раз!

После обеда я принесла ноутбук в гостиную, чтобы составить компанию Раулю, и вернулась к переводам. Я бы с удовольствием посмотрела, как муж и предложил, вместе какой-нибудь фильм, но оставалось еще много работы. Рауль не стал настаивать, зная, что, если я занята, меня лучше не беспокоить, только попросил тоже принести ему компьютер.

В какой-то момент я оторвала взгляд от монитора и увидела, что муж уснул с открытым ноутбуком на коленях, словно сон сразил его внезапно. Неудивительно: спал он в последнее время мало, а этой ночью не смог отдохнуть из-за болевшей ноги. Я тихонько, чтобы не разбудить его, сняла с его колен компьютер и увидела открытый чат, в котором Рауль переписывался с Эстер. В последнем сообщении девушка желала ему скорейшего выздоровления и вновь просила прощения за спровоцированную аварию. Я поставила ноут на стол рядом со своим и задумалась, борясь с желанием отмотать переписку на начало, чтобы просто увидеть, кто кому написал первым. Но… остановилась. Зачем мне это знать? Я перевела взгляд на спящего мужа и увидела, что он зябко поежился. Укутывая его пледом, взглянула на его наручные часы: без четверти пять. «Сегодня в пять…» – вновь всплыли в памяти слова из записки. Я закусила губу, терзаемая сомнениями.

– Идти? – тихонько спросила я у мягко вспрыгнувшего на диван кота. Булка чихнул, словно соглашаясь со мной, но после этого потряс головой, будто уже говоря «нет». И что мне делать? Кот тем временем, легонько потоптавшись у Рауля на животе, улегся ему на пострадавшую ногу. Рауль не шелохнулся во сне, и я не стала сгонять Булку. «То, что случилось с твоим парнем, – не случайность…» – припомнились мне слова незнакомца. И я решилась. Если муж проснется во время моего отсутствия, скажу ему потом, что ходила к банкомату снимать деньги за последний перевод. Что, в общем-то, не ложь: по пути так и сделаю.

До церкви, расположенной в старой части города, было минут семь пути. Я спустилась по широкой центральной улице, пестрящей ресторанами, барами, маленькими магазинчиками и булочными. Здесь всегда ощущалась жизнь, особенно около пяти вечера: к этому времени родители забирали детей из школы, открывались после дневного перерыва магазины. Рассекая бурлящий разговорами и детскими криками льющийся мне навстречу пешеходный поток, уворачиваясь от то и дело норовящих сбить меня с ног бегущих детишек, я наконец-то пришла к нужному месту. Величественная церковь из серого крупного камня, с узкими окнами-бойницами, похожая на средневековую крепость, хранила торжественное молчание. Но в тот момент, когда я к ней подошла, с высокой, будто наблюдательная башня, колокольни раздался бой колокола. Ровно пять. Надо было прийти мне чуть раньше, чтобы унять волнение и встретить незнакомца, назначившего мне встречу, не с бьющимся у горла сердцем, а с хладнокровным спокойствием.

Я растерянно огляделась, не зная, куда идти: с одной стороны церкви располагались бары и кафе-мороженое с немногочисленными посетителями, с другой – небольшая площадка. Мужчина не указал, где именно будет меня ожидать. Обычно встречи назначают в каком-нибудь баре. Я мельком оглядела сидевших на улице под еще не убранными летними тентами посетителей, но не заметила, чтобы кто-то меня тут ожидал. Я повернулась в сторону площадки, издали пытаясь разглядеть, сидит ли кто на скрытой за деревьями лавочке. И в этот момент меня окликнули по имени. Сердце испуганно дернулось вниз-вверх, как игрушка йо-йо, я резко оглянулась, но увидела за спиной не незнакомца в куртке, а подругу Рауля Монику.

– Анна, рада тебя видеть! – широко улыбнулась она и расцеловалась со мной. А я одновременно почувствовала и легкую досаду, потому что встреча со знакомой сбила мои планы, и облегчение. Моника шла с электрички домой, и я вызвалась ее проводить.

Когда я вернулась, Рауль уже проснулся и сидел на диване, поглаживая разомлевшего от его ласк кота.

– Я выходила снять деньги за перевод, – сказала я, опережая вопрос, и присела рядом на диван. – Как ты?

– Выспался, – улыбнулся муж.

– Вот видишь…

– Даже в плохом можно отыскать что-то хорошее, – пробормотал он, пытаясь устроить травмированную ногу поудобней. – Правда, когда что-то болит, сложно найти в этом приятное.

– Сильно болит? – встревожилась я, легонько коснувшись бинтов.

– Терпимо. Зато у меня теперь маленькие каникулы. Ты же мечтала, чтобы мы провели дома вместе несколько дней подряд. Вуаля!

– Но не такой ценой, – грустно улыбнулась я. Подала, по его просьбе, ноутбук и сняла трубку зазвонившего телефона.

– Привет! – услышала я голос невестки. – Что там с моим братом случилось?

Я поймала вопросительный взгляд Рауля и сказала ему вполголоса:

– Это Лаура. Спрашивает, что произошло.

– А откуда она знает? – удивился он. – Я ни ей, ни Давиду, ни матери не звонил.

– Ну, теперь новости о брате я куда быстрей могу узнать из Интернета, – сказала Лаура, которая услышала ответ Рауля. – Так что с ним случилось? Как он?

Я в двух словах пересказала события и, увидев, что муж прислушивается к нашему разговору, включила громкую связь.

– Он хоть бы позвонил, – вздохнула Лаура.

– Не успел! – тут же откликнулся Рауль. – До обеда проторчал в госпитале, остальную часть дня проспал. Что ты там про Интернет сказала?

– А ты открой свою страницу, сам увидишь.

Рауль набрал что-то на клавиатуре и удивленно присвистнул:

– Ничего себе!

Я заглянула ему через плечо и увидела, что он отматывает вниз пестрящую встревоженными вопросами страницу. Сбоку маячил значок о принятых личных сообщениях, количество которых насчитывало несколько десятков.

– Эстер упомянула у себя, что на съемках случилось какое-то происшествие, и новость мигом понеслась по Сети, всполошив поклонниц, – пояснила Лаура. – Хороший вы себе пиар устроили!

– Кошмар какой… – пробормотал Рауль, продолжая пролистывать страницу, пестрящую бесконечными вопросами. – Не понимаю, откуда…

– Ну вот, будет чем тебе заняться – успокаивать воздыхательниц, – усмехнулась я, перехватив взгляд, который он бросил на меня. – Пока на все письма не ответишь, с дивана не встанешь! Работы тебе тут как раз дня на три.

– Какая у меня добрая жена! – съязвил Рауль, открывая сообщения. Я же, отключив громкую связь, вернулась к разговору с Лаурой:

– Как ты?

– Я – хорошо, – засмеялась невестка. – Можно к вам сегодня приехать? И Рауля бы навестила, и с тобой поболтала. У Давида сегодня как раз выходной. Или у вас есть какие-то планы?

– Какие у нас планы, – хмыкнула я, мельком глянув на уже что-то печатающего мужа. – Твоему брату покой прописан, а мне строго наказали следить за тем, чтобы он его соблюдал. Приезжайте!

– Отлично! Об ужине не беспокойся: мы привезем с собой все для пиццы.

Я попрощалась с невесткой и сказала поднявшему на меня взгляд мужу:

– Лаура с Давидом скоро приедут. Давид сделает пиццу.

– Отлично! – обрадовался Рауль и, кивнув на раскрытую на мониторе страницу, усмехнулся: – Сестра оказалась права насчет пиара, правда, вышел он какой-то кривой. Понятно теперь, откуда такой шквал вопросов.

– Что такое? – встревожилась я.

Рауль повернул ко мне ноутбук, и я увидела раскрытую заметку, текст которой сопровождали фотографии. Начало было довольно невинным: статейка начиналась с фотографий Эстер в роли героини популярного сериала и снимков Рауля с одного из выступлений. Автор писал о том, что для съемок видеоклипа пригласили известную актрису Эстер Аранда. Но дальше рассказывалось не о процессе съемок, а об «ужасной» аварии, случившейся там. Я пробежала взглядом всю заметку и присвистнула, удивившись количеству выдуманных «подробностей». Более того, фотографии, вставленные в текст, были явно взятыми из Интернета и подобранными так, чтобы посеять тревогу. Под тем абзацем, где говорилось об аварии, разместили снимок чужого мотоцикла, разбитого в реальном ДТП. Фразу, что солист группы пострадал, проиллюстрировали другой фотографией, на которой медики грузили в карету «Скорой помощи» носилки с лежащим на них человеком. Специально ли так сделали, чтобы пустить «утку», или лишь из желания подогреть интерес к интернет-порталу, на котором разместили «новость», – неизвестно, но привело это к тому, что слух, обросший новыми «подробностями», полетел по Сети: муж показал мне еще несколько форумов, на которых муссировалась эта тема.

– Из этого «репортажа» следует, что я лишь чудом выжил, лежу по уши загипсованным, а известная актриса с монашеским милосердием ухаживает за мной, – хмыкнул Рауль, закрывая все страницы. – Я ответил одной девушке, что со мной все в порядке, так она не поверила, что это я ей пишу: меня же ведь в гипс закатали! Как я могу отвечать на письма?.. Дал на нашей странице опровержение: все неправда, я жив-здоров, концерты не отменяются и так далее. А то уже пошли вопросы, сдавать ли билеты…

– Но откуда это все взялось? Эстер рассказала про падение?

– Она лишь вскользь упомянула о происшествии, не раскрывая его сути. Но так как актриса она известная, то за каждым ее шагом и словом пристально следят «желтые» издания. Думаю, стали искать, что произошло, и нашли в блоге Чави нашу с Эстер фотографию на мотоцикле с комментарием «незадолго до аварии».

– Думаешь, слух пошел благодаря этому снимку? Удружил же Чави!

– Вряд ли он думал, что его комментарий может привести к таким последствиям. Впрочем, эта шумиха Чави, похоже, обрадовала. Ты же знаешь его: ему просто необходимо быть в центре внимания. Я написал ему, предложил откорректировать слух так, чтобы в гипсе лежал уже не я, а он. Пусть девушки охают не на моей, а на его странице!

– А он что? – спросила я, улыбаясь.

– Предложение ему понравилось, – усмехнулся Рауль. – Потому что к «гипсу» бонусом прилагается не только внимание поклонниц, но и «забота» Эстер.

– Кстати, она сама что об этом говорит?

– Ничего. То ли не видела, то ли просто не обращает внимания на такие вещи, что и правильно. Она написала мне утром, спросила, как я, передала тебе привет. Я ответил позже, когда вернулся из больницы. Ответа пока не получил.

– Позвони маме, – сказала я, – потому что ее удар хватит, если вдруг кто-то прочитает эту ложь в Интернете, а потом перезвонит ей с расспросами и сочувствиями.

– Ты права, – вздохнул Рауль, принимая из моей руки телефон. Я попросила его передать родителям привет и вышла из комнаты – приготовить кофе. А когда вернулась, муж уже закончил разговор и опять что-то читал с монитора. Я поставила чашки на журнальный столик и присела рядом с Раулем.

– О, спасибо! – обрадовался он, отвлекшись от компьютера и увидев кофе. – Родители приглашают нас в воскресенье на обед. Я согласился, правда, так и не сказал матери, что повредил ногу. Придется теперь как-то выкручиваться.

– Сомневаюсь, что за четыре дня ты полностью поправишься. Так что скрывай не скрывай, а мама все равно узнает.

– Но если скажу сейчас, она расстроится и проведет ночь без сна. Что я, свою мать не знаю? А к выходным, надеюсь, станет получше, – ответил Рауль и сменил тему: – Эстер прислала сообщение, довольно любопытное. Это касается происшествия на съемках. Смотри!

Он поставил ноутбук с раскрытой страницей мне на колени и взял со столика одну из чашек. И пока я читала, пил кофе, следя за моей реакцией.

«Рауль, помнишь, я сказала тебе о женщине, которую никто, кроме меня, не видел? Но нас в тот момент снимали. Сегодня просматривали материал, и все, кто был в студии, увидели мелькнувший перед мотоциклом за мгновение до падения силуэт. Кто-то еще, помимо нас, попал в кадр!»

– Ну, как тебе это?

– Даже не знаю, Рауль. Было бы любопытно увидеть видео.

– Я попросил Эстер прислать мне его, – сказал муж, выключая ноутбук. – Хочу посмотреть ролик. Я не отвлекался от дороги, и если бы кто-то действительно на ней появился, должен был бы заметить.

– Ты не веришь Эстер? – спросила я, потому что последняя его фраза прозвучала как сомнение в правдивости рассказа девушки.

– Вряд ли ей хотелось спровоцировать падение. Что-то ее все же напугало. Но пока собственными глазами не увижу это, не могу делать никаких выводов.

– Рауль…

– М-м-м?

– Мне это все не нравится, – призналась я. – Я опять видела тревожные сны. А ты знаешь, что у меня с ними особые отношения…

– Знаю, но не стоит от каждого плохого сна ждать неприятностей, – ответил он.

– Не от каждого, Рауль! – воскликнула я. – Не принимай мои слова за паранойю. Я увидела несколько похожих снов, Лаура призналась, что тоже. Когда два человека видят похожий сон, это уже настораживает!

– И что вы увидели? – спросил он, впрочем без особого интереса.

– Танцующую девушку. Мы увидели ее во сне. Эстер – на дороге перед мотоциклом.

– О том, что та девушка танцевала, она не сказала ни слова, – пошутил он.

И я рассердилась:

– Я с тобой говорю серьезно!

– Анна, если каждый сон воспринимать всерьез…

– Не каждый!

– Хорошо. Что ты хочешь этим сказать? – сдался он.

– Мне не нравится гитара, которую мы тебе подарили.

– А какое она имеет отношение к танцующей девушке? – удивился Рауль.

– Не знаю. Но думаю, что есть какая-то связь. Это нехорошая вещь.

– Ты собираешься вернуть гитару в магазин? – спросил Рауль. И в его голосе прозвучали интонации ребенка, которому пригрозили тем, что отнимут любимую игрушку.

Я промолчала.

– Анна, – сказал он, привлекая меня к себе и обнимая. – Я прекрасно помню, с чем тебе… нам пришлось столкнуться. Но не нужно искать проклятия, наговоры, магию, колдовство в каждой обычной вещи.

– Эта гитара – не обычная вещь!

– Согласен, она не обычная вещь, а старинная. Согласен, со своей историей, но… это просто гитара! Которая мне очень нравится!

– Что с тобой поделать? – сдалась я. Тихонько высвободившись из объятий мужа, взяла с его колен ноутбук.

В кабинете, поставив компьютер на стол, я оперлась обеими ладонями о столешницу и глубоко вздохнула. Возможно, Эстер, чувствуя себя виноватой в травме Рауля, старается сейчас всячески оправдаться, но ощущение, что нас опять затягивает в неприятную и, возможно, опасную историю, возникло так четко, что на какое-то мгновение мне стало нечем дышать.

* * *

Пришла. Хотя он, по правде говоря, и не надеялся на то, что девушка примет во внимание назначенную им встречу. И все же она пришла, двигаемая то ли любопытством, то ли тревогой за своего парня, и остановилась, озираясь и пытаясь угадать, кто из сидящих за столиком в кафе ожидает ее. Видя эту девушку, растерянную, взволнованную, Сальвадор замешкался. Как и что сказать ей? С чего начать? С долгой ли предыстории или сразу перейти к сути дела? Рассчитывать на понимание, а может, просто запугать? Когда девушка оглянулась, Сальвадору показалось, что их взгляды, как и вчера, встретились. Он невольно сделал шаг назад, в тень от двухэтажного домика, расположенного напротив церкви. Нерешительность не была его подругой, она не сопровождала его в долгих странствиях, он не прикармливал ее с руки, даже не здоровался. Если ему было нужно, приходил и брал – без раздумий и сомнений. Так почему замешкался в этот раз, почему, будто трус, сделал шаг не вперед, а назад? Стоит ли искать причину в страхе сыграть ва-банк, проиграть и упустить шанс наконец-то завершить долгий путь?

На этот раз будто некто вкладывал в его руки все козырные карты: он легко попал на съемки в первый день, затерялся среди массовки из поклонников группы, а потом случайно подслушал, где будут снимать последние эпизоды. Сальвадор приехал к пляжу заранее, еще до того, как отведенное под съемки место огородили, укрылся среди растущих на скале сосен и вышел, уже когда на пляже началась подготовка. Ему хотелось лишь понаблюдать за девушкой, но, глядя с высоты на раскинувшийся под его ногами пляж, он незаметно оказался в плену разбуженных ассоциациями воспоминаний.

1866 год

…Босые ноги утопали в мягком, еще не успевшем остыть к ночи песке. Теплые волны ласково касались уставших от долгой дороги ступней, смывая с них придорожную пыль, заживляя ссадины и порезы. Он стоял по щиколотку в воде, вглядываясь в слившиеся в один черный занавес море и небо. Эта ночь была безлунной, и темнота была такой абсолютной, что Сальвадору казалось, будто находится он не на земле, а под нею. Даже звезды в эту ночь не нарушали своим светом идеальной темноты. И если бы не легкий всплеск волн, он поверил бы в то, что прекратил земное существование. Ему не было ни страшно, ни тревожно, напротив, в его душе разливалось райское умиротворение. Счастье – вот оно, счастье. Его новая грань. Такая густая темнота – это чистый лист, еще не испещренный нотными знаками. Не нужно закрывать глаза, чтобы «отключить» зрение и полностью погрузиться в мир «слышимых» воображением звуков. Сальвадор стоял так долго-долго, вслушиваясь в плеск волн, шорох песчинок, улавливая музыку в еле ощутимом движении ветра, – до тех пор, пока возникшая в его воображении мелодия не обрела наконец-то более-менее четкое звучание. И тогда он стремительно бросился к оставленной на берегу гитаре и сел с нею прямо на влажный песок. В его игре слышался тихий всплеск волн, умиротворение, овладевающее им, шепот песка, колыбельные ночного ветра. И все же чего-то не хватало. Какой-то особой ноты, аккорда. Сальвадор перебирал струны, но никак не мог найти тот завершающий штрих. Он сердился, и его настроение ломало мелодию, уничтожая с таким старанием сплетенное кружево из звуков. И вдруг на его плечи мягко легли ладони той, которая немой тенью все это время стояла за его спиной, боясь легким движением нарушить тонкую паутину вдохновения, и только угадав по зазвучавшим сердитым ноткам в мелодии творческие муки своего маэстро и тонким женским чутьем поняв, где и какой ноты не хватает, вмешалась.

Луна неожиданно выглянула из-за туч. Сальвадор, не выпуская гитару из рук, завороженно смотрел, как Долорес, подхватив руками юбки платья, так что обнажились до колен ее ноги, зашла в море по щиколотку, остановилась, повернувшись спиной к горизонту, и изящно выгнулась. От одного взгляда на ее волнительные изгибы Сальвадора бросило в жар. Вот она – его Муза, главная тема в его мелодиях. Все остальное – шепот волн, песни ветра, тусклое сияние сквозь тучи луны – это все второстепенное. Оправа для бриллианта. Танец, танец в ночном море, в пенящихся у берега волнах! Взметнувшиеся над головой руки – белые, словно чайки, на фоне черного занавеса, поворот головы, вздернутый подбородок… Но не успел Сальвадор обрадованно воскликнуть, как Долорес, разбивая предсказуемый ход его мыслей, вдруг звонко рассмеялась и, отпустив юбки, высоко подпрыгнула и топнула так, что брызги окатили парня. Соленые капли на его губах, прохладное прикосновение брызг к его разгоряченной коже, звонкий смех, ломающий все темы, но рождающий новые. От неожиданности Сальвадор отпрянул и, не удержавшись, повалился в песок. А Долорес продолжала хохотать и пинать ногами волны, разбрызгивая вокруг себя не морские капли, а вдохновение.

Они занялись любовью прямо там, на мокром песке, в пене прибоя, под аккомпанемент музыки, звучавшей не в воздухе, а в его сердце.

Следующий день они провели в том прибрежном пуэбло, счастливые, юные, считавшие, что весь мир лежит у их ног, а впереди – бесконечная вечность, наполненная их страстью, с адреналиновой ноткой приключений. Они бродили по местному рынку, прицениваясь к сезонным фруктам, втягивая ноздрями острый запах выложенных на прилавках сыров, жадно окидывая голодными взглядами висевшие на крюках домашние колбасы. Купив хлеба, испеченного с оливками, сыра, колбас и фруктов, остановились перед прилавком с деревянными украшениями. Долорес, беглым взглядом окинув выложенный товар, схватила вдруг деревянный браслет и надела его себе на руку.

– Купишь? – заглянула она в глаза Сальвадору. Он колебался. Не потому, что ему было жалко денег, нет. Он не хотел, чтобы грубое дерево скрывало ее изящное запястье. А Долорес, не понимая его колебаний, уже обиженно выпятила нижнюю губу.

– Смотри, как красиво, – сказала она, подняв руку и повертев ею в воздухе. Грубый браслет соскользнул с запястья едва ли не к локтю. И тот путь, что он проделал, скользя по белой коже, вдруг вызвал в душе Сальвадора неожиданную бурю. На миг ему представилось, как он сам чуть сдвигает этот браслет выше, освобождая тонкое запястье, и касается губами нежной кожи под ним… И он не колеблясь выложил на прилавок несколько монет. Счастливая Долорес бросилась к нему на шею, обняла крепко-крепко, так, что он почувствовал, как ему в спину впился этот деревянный ободок.

Они позавтракали прямо там, на рынке, спрятавшись от моросящего дождя под пустым навесом и расстелив на земле плащ. Долорес, заканчивая трапезу зябко поежилась, и Сальвадор, скользнув взглядом по ее обнаженным плечам, решительно поднялся:

– Пойдем!

Денег осталось совсем мало: в последнее время они тратили деньги, не отказывая себе в удовольствиях, покупая вкусную еду, вино, украшения для девушки, и совершенно не думали о том, что теплые дни уходят вместе с сентябрем, а им нужна другая одежда и ботинки для Долорес.

Считая последние монеты на ладони, Сальвадор подумал о том, что, если им не удастся заработать сегодня, завтра им будет нечего есть. Но, заметив счастливый блеск в глазах девушки, примеряющей накидку из шерсти – тяжелую, крашенную в домашних условиях, но теплую, бодро подумал: не страшно! В этом поселке идет подготовка к вечернему празднику огня. Они обязательно сегодня заработают.

– Ой! – вдруг воскликнула Долорес и присела, скрывшись за прилавком. Дернула за руку Сальвадора, требуя, чтобы он тоже спрятался.

– Что? – шепотом спросил он, увидев, что его спутница не отрывает тревожного взгляда от обутых в сапоги ног человека, остановившегося у прилавка на другой стороне. Долорес не ответила, вместо этого на корточках, подметая подолом платья землю, направилась в сторону, унося на себе накидку, о которой позабыла. Сальвадор торопливо высыпал из ладони монеты на прилавок и так же, вприсядку, заторопился за девушкой.

– Там был человек, который служит у моего мужа, – прошептала она ему на ходу, не поднимаясь на ноги.

– Мы далеко ушли от твоего пуэбло, – возразил Сальвадор. – Ты уверена?

– Да, – ответила девушка, кутаясь в накидку, которая не спасала ее от холода, вызванного напряжением. – Это Хуанито, шакал, который не знает пощады. По приказу хозяина он вышвырнул из дома и отправил скитаться по свету за неуплату долгов не одну семью. Я боюсь, что его направили по нашему следу.

– Он оказался тут случайно, Долорес. Ты же видела, он что-то покупал.

– В наших краях много таких рынков! – не сдавалась девушка. – Он мог бы купить то, что ему нужно, гораздо ближе. Нет, он ищет нас! Уйдем, уйдем отсюда скорее! Без остановок, как можно дальше.

Она приподнялась и выглянула из-за прилавка, желая убедиться, что этот человек ушел, и резко присела.

– Ой, он посмотрел в эту сторону!

– Не думаю, что заметил тебя.

– Все равно идем!

Она настойчиво потянула его за руку, и Сальвадор не нашел в себе силы сказать, что у них не осталось ни одной монеты, и привалы делать все равно придется, и что они упускают отличную возможность хорошо заработать сегодня на местном празднике.

Они в тот день и правда шли без остановок, в час обеда на ходу жуя сухой хлеб и запивая его водой. Долорес упрямо двигалась вперед, страх и желание как можно дальше уйти от опасности придавали ей сил. Она не замечала ни голода, ни холода, даже хлынувший с черного неба ливень не заставил ее одуматься и спрятаться в укрытие.

Сальвадор пытался уговорить ее сделать привал, но она в тот день будто оглохла, и он шел за нею, злясь на себя, на нее, проклиная судьбу. Впервые со дня побега он задумался о том, что их жизнь не может быть бесконечной дорогой. Сальвадор мечтал о свободе, а оказался скованным по рукам и ногам страхом погони – не своим, а этой девушки. Жизнь с оглядкой, короткие перебежки из укрытия в укрытие, узкие тропы вместо широких дорог – вот их удел. Долорес догадалась, о чем он подумал, потому что бросила на него такой виноватый и несчастный взгляд, что у него невольно сжалось сердце: ее доля оказалась куда горше. Этот путь был для нее спасением, а в нем – бродячем музыканте – она увидела своего избавителя. И молилась ему, а не божествам, отвернувшимся от нее.

Они сделали первую остановку лишь тогда, когда ночь скрыла очертания дороги. Спрятавшись на ночлег в широкой расщелине в скалах, которую пастухи, выгоняющие на пастбища овец, использовали как временное пристанище, поужинали сухим хлебом и допили остатки воды. Долорес уснула сразу, укрывшись новой накидкой. Сальвадор же долго сидел, глядя сквозь расщелину на прояснившееся небо, прислушиваясь к ровному дыханию девушки и пытаясь по звездам предсказать их судьбу.

2012 год

Все это вспомнилось Сальвадору вчера, когда он наблюдал за съемками на пляже. Смотрел и видел перед собой не разыгрывающую перед камерами несуществующую страсть пару, а другую, ту, которая занималась любовью в морском прибое под покровом идеальной темноты. А потом, в какой-то момент, без всякого перехода, перед глазами полыхнуло красным, в ушах раздался отчаянный крик. Четко, словно наяву, увидел он бледное лицо, полные непонимания и боли черные глаза-пропасти, заломленные в отчаянии руки. Вспомнил – и очнулся от этого хлесткого, будто пощечина, видения. Пелена перед глазами спала, и вновь он увидел другую пару, чьи объятия жадно фиксировали камеры. Сальвадор поморщился, будто услышал фальшивую ноту в любимой мелодии, но на самом деле от понимания, что той неверной «нотой» был он сам. Искаженная картина, перевернутый вверх ногами мир: плещущееся над головой море и утопающие в облаках ноги. И он ушел, оставив за спиной не пляж, а одну из картин своего прошлого, в которое ему уже никогда не вернуться, но которое жило в нем, заменяя настоящее и сводя на нет будущее.

Опомнился он, когда уже миновал стоянку с машинами и фургонами. Нельзя позволять картинам прошлого сбивать его с пути! Он приехал сюда не ради воспоминаний.

И опять ему повезло – во время короткого обеда, устроенного съемочной группой. Сальвадор благоразумно держался в сторонке, не желая привлекать к себе внимание, что сделать в этой толпе народа было не так уж сложно. Во время перерыва он сел поодаль от всех на поваленное бревно, но не успел достать свой бутерброд, как увидел интересующих его парня с девушкой. Тоже выбрав уединение, они присели на валун метрах в десяти от него. Наблюдающего за ними мужчину не заметили, сели спиной к нему, обратив лица к морю. Парень протянул своей спутнице бутерброд, и оба принялись за обед.

Удача улыбнулась в тот момент, когда пара решила вернуться ко всем. Парень встал, и на камне остались лежать выпавшие из его кармана ключи. Отличный шанс! Сальвадор поднял их и подбросил на ладони. Может, отправиться прямиком домой к этой паре сейчас и взять то, что его интересует? Он вернулся на стоянку и, убедившись, что находится в одиночестве, нажал на кнопку брелока. Стоявшая через три машины от него серая «Тойота» мигнула фарами. Сальвадор открыл дверь и сел на водительское сиденье. Если ему и дальше будет так везти… Повезло! Навигатор лежал вместе с дисками и дорожными картами в бардачке. Сальвадор включил его, подождал немного и нажал на панели значок «дом». И уже через несколько секунд получил адрес. Ну что ж, в его руках становится все больше козырных карт. Он убрал навигатор на место и вышел из машины. Еще несколько секунд он колебался, как поступить дальше. Велик был соблазн оставить ключи себе и поехать по раздобытому адресу, но, зная, что таким простым, казалось бы, способом не решит задачу, отверг эту идею. И даже положил ключи на видное место, чтобы хозяину было легко их найти.

Он остался до конца съемок. Соленый ветер, плещущееся внизу море, крики чаек возрождали в нем романтика, и Сальвадор, наблюдая издали за парнем и его девушкой, позволил себе фантазии на тему, как складывалась бы их с Долорес судьба, живи они вместе в этом времени. Он, возможно, опять стал бы музыкантом и, если бы удача улыбнулась ему, играл в какой-нибудь популярной музыкальной команде, снимался в видеоклипах, ездил с группой на гастроли. А она… Может, и не стала бы профессиональной танцовщицей, ходила бы на занятия фламенко в городской клуб и блистала в танце на местных праздниках. А может, все случилось бы наоборот, и это она бы засияла звездой, а он брал бы гитару в руки лишь по праздникам, играя дома для нее да иногда для друзей. Как знать… Наблюдая за парнем и девушкой, он подмечал переглядывания, улыбки, которыми они то и дело обменивались, находя мгновения для этих интимных знаков, несмотря на то что рабочий процесс, казалось, требовал от молодого мужчины полной отдачи. Давно ли они вместе? Отношения в этой паре еще не утратили первоначальной остроты, искрят прослеживающейся во взглядах страстью и нежностью. Прошли ли они уже через испытания, которые либо разрушают поверхностную влюбленность, либо трансформируют ее в более глубокую и крепкую любовь, или как раз находятся в той эфирной стадии, когда чувства острее бритвы, но при этом так деликатны, что любое неосторожное слово или поступок еще с легкостью могут убить их?

Из раздумий его вывел пронзительный крик актрисы. Сальвадор повернул голову и увидел мелькнувшую перед мотоциклом фигуру. Он чуть не выдал себя сдавленным звуком, изданным, в отличие от девушки, не от испуга, а потому, что узнал – не глазами, а сердцем – ту, которая так внезапно возникла тут. Почувствовала ли она его присутствие?

Мотоцикл запетлял по дороге в попытке водителя удержать его от падения. И все же опрокинулся. «Вот и началось», – подумал Сальвадор так, словно размышлял об обыденных делах…

…Задумавшись о вчерашнем дне, он замешкался и упустил свой шанс: в тот момент, когда вышел из тени, к интересующей его девушке уже подошла другая. И две знакомые, поприветствовав друг друга, вместе направились по центральной улице в глубь поселка. И с чего он решил, что девушка пришла сюда на встречу именно с ним? Возможно, это лишь оказалось совпадением, и ожидала она свою приятельницу.

* * *

Гости приехали, как и обещали, через час. Перекинувшись с Раулем несколькими фразами, Давид с большой сумкой в руках прошел на кухню, а Лаура осталась разговаривать с братом. Я же, посчитав, что Давиду понадобится помощь, отправилась к нему и застала его уже выкладывающим на кухонный стол продукты. Чего он только не привез! Я с удивлением смотрела, как на столе появляются завернутые в пищевую пленку треугольники сыра разных сортов, упаковка помидорчиков черри, банка анчоусов, различные приправы и какие-то еще свертки, баночки, коробочки. В одно мгновение Давид успел заполнить своим присутствием все помещение небольшой кухни. Его громовой голос, которым он комментировал каждый продукт, раскатами разносился по всей квартире, пугая спрятавшегося за диван Булку. Огромные ручищи действовали быстро, словно фабричные механизмы. Окинув довольным взглядом заставленный стол, Давид под конец извлек из сумки большущую стеклянную банку, в которой в мутном рассоле плескались оливки.

– Ой, это мне! – поднырнула вдруг под его локоть появившаяся на кухне Лаура.

– У-уйди, женщина! – раздраженно взревел Давид, который не выносил, когда ему мешали. Но девушка не обратила на его слова внимания, вцепилась в банку с оливками и с отвоеванной добычей вынырнула обратно.

– Анна, где у тебя блюдца? – обратилась она уже ко мне.

– А потерпеть не можешь? – буркнул Давид.

– Не могу, – отрезала Лаура, вываливая в поданную мной пиалу половину содержимого банки. – Это не мне, а Раулю: ему для поправки здоровья витамины нужны.

– Витамины? – удивленно взметнулись густые брови Давида. – И много витаминов в маринованных оливках?

– Ты даже не представляешь сколько! – отозвалась невестка и заговорщически подмигнула мне.

– Странная идея – накормить Рауля оливками, которые, насколько я помню, он не любит, – проворчал Давид, но подруга с пиалой в руках уже умчалась с кухни. Я отвернулась, чтобы спрятать улыбку: похоже, Лаура так и не проговорилась о своем положении.

Пока Давид готовил тесто, я пыталась зажечь духовку. Она была старой, вот и сейчас упорно отказывалась работать. Давид за это время успел раскатать тесто, уложить его на противень и заняться начинкой.

– Анна, я бы квартиру из-за такой плиты точно не снял! – отпустил он комментарий, наблюдая за моими тщетными попытками. – Она еще, похоже, Франко видала.

– Преувеличиваешь. Этому дому не больше семи лет.

– А плита старая, как моя бабка.

– Я почти не пользуюсь духовкой, у меня вон другая стоит, – кивнула я на новенькую электрическую мини-печку.

– Эти игрушки оставь для детей, – проворчал Давид и, увидев, что я наконец-то справилась с задачей, воскликнул: – Хвала всем святым! Надеюсь, это детище динозавра не погаснет во время работы?

– Нет.

– Ну, все, дальше я сам.

Я поспешно ретировалась с кухни в гостиную. Лаура сидела рядом с Раулем. Она сбросила балетки и забралась на диван с ногами. На коленях она держала почти пустую пиалу.

– Только Давиду пока не проговорись, – застала я последнюю фразу Лауры, произнесенную ею вполголоса, и поняла, что она доверила брату свой секрет. Рауль кивнул и, увидев меня, улыбнулся:

– Ты знаешь?

– Она мне первой сказала. Только, боюсь, Давид скоро сам обо всем догадается.

– Почему? – наивно спросила невестка. Я красноречиво указала взглядом на две сиротливые оливки, оставшиеся на донышке. И в этот момент в комнату вошел Давид. Лаура, встрепенувшись, поспешно сунула пиалу в руки не ожидавшему подвоха брату. При этом ее лицо приняло выражение как у невинного ангела. Я, грозя выдать ее, фыркнула от смеха. Не слышавший нашего разговора на кухне Рауль бросил недоуменный взгляд на сестру. А чертовка Лаура, отыгрывая лишь нам с нею понятную комедию до конца, уже забрала у него пиалу и заботливо спросила:

– Хочешь еще оливок? Погоди, сейчас принесу.

Пройдя мимо застывшего с удивленным выражением лица Давида, она оглянулась и заговорщически улыбнулась мне.

– Когда ты успел оливки полюбить? – вымолвил Давид, обращаясь к другу.

Я закрыла лицо ладонями и, едва сдерживая смех, выскочила на кухню следом за Лаурой. И уже там, закрыв за собой дверь, мы дружно рассмеялись.

Давид в этот вечер превзошел самого себя, хотя мне, не раз пробовавшей его кулинарные творения, казалось, что уже невозможно готовить вкусней. Но когда я, а затем Рауль восхитились его пиццей, он безразлично, так, словно похвала ему была не нужна, пожал плечами. Правда, когда решил, что на него не смотрят, довольно улыбнулся. Это был ужин в такой теплой и доверительной обстановке, в которой открывались любые секреты, поэтому, когда Лаура, желая привлечь к себе внимание, вдруг постучала вилкой по краешку тарелки, я подумала, что вот сейчас она и расскажет о своей беременности Давиду. Но невестка с сияющими глазами сообщила нам, что Давид решил открыть собственное дело – ресторан, несмотря на смутные кризисные времена, и уже подал заявку на кредит и занялся поисками помещения.

– Значит, решился?

Вместо ответа друг вздохнул так красноречиво, что Рауль понимающе усмехнулся.

– Обязательно найдутся те, кто будет говорить, что затея глупая, и из нее ничего не выйдет, и что потеряешь ты куда больше, чем выиграешь, – сказал он. – Вначале – самые близкие люди, которые, конечно, тебе желают добра и для которых «добро» – это стабильность, а не риск. Затем подключатся друзья, потом – пессимисты и неудачники, а следом и все те, кому вроде бы и не должно быть до тебя дела. И будет казаться, что весь мир против твоей мечты. И вот уже ты сам начинаешь сомневаться: а нужно ли рисковать, а получится ли у тебя, и, может, проще и дальше следовать уже протоптанной дорожкой, спрятав мечту за семь замков? Но потом вдруг появляется человек, ради которого ты бы мир перевернул, и неожиданно оказывается едва ли не единственным, который в тебя верит. И его вера как-то разом перевешивает сомнения близких, друзей и умеющих убеждать неудачников. И тебе уже стыдно не оправдать ожиданий, и начинаешь действовать с тройным усердием, уже не ради себя, а ради этого человека… Твое преимущество, Давид, в том, что тебе уже не надо искать его. В данном случае – ее. Зная свою сестру, могу с уверенностью сказать, что она тебя будет поддерживать в любых сумасшедших идеях.

– Еще бы! – фыркнула Лаура. – Поживи добрую часть жизни под одной крышей с братом-музыкантом!

Наш разговор опять вернулся к вчерашним съемкам, потому что Лауру интересовали все подробности: Эстер Аранда была ее любимой актрисой. И как-то так вышло, что Рауль проговорился об обещанном девушкой видео. Стоило ему лишь это произнести, как неугомонная сестричка тут же потребовала, чтобы он включил ноутбук и проверил, не получил ли сообщения.

Эстер исполнила обещание. Видео, которое она прислала, длилось всего 15 секунд, и почти все это время в кадре был виден едущий по соседней полосе чуть впереди машины со съемочной группой мотоцикл. И только уже на последних секундах мы услышали, как испуганно вскрикнула Эстер, и увидели, как затем она резко дернулась в сторону. Посмотрев видео один раз, мы не заметили ничего странного, и только когда просматривали во второй, Лаура указала нам на одну деталь. Неудивительно, что изначально никто из нас не обратил на нее внимания: настроившись увидеть «выскочившую» перед мотоциклом женщину во плоти, мы просто не заметили полупрозрачный силуэт, мелькнувший и тут же пропавший, словно растворившийся в воздухе. Его можно было легко принять за солнечный блик, отражение от блестящей поверхности мотоцикла, запечатленное при съемке. И подобная мысль, похоже, мелькнула не только у меня: Давид поджал губы, Лаура качнула головой, а Рауль вслух озвучил то, что подумали все:

– Похоже на игру света.

– Из-за этой «игры» теперь тебе светит гастролировать с больной ногой, – проворчал Давид. – Эстер об этом знает?

– Да.

Давид хмыкнул и высказал то, о чем я сама недавно думала:

– Не кажется ли вам, что эта красотка теперь чувствует вину и старается всячески оправдаться? Ее могло просто ослепить солнце, из-за чего она и дернулась в сторону.

– Но тогда зачем ей выдумывать такое странное оправдание про возникшую перед мотоциклом женщину? – бросилась на защиту своей любимой актрисы Лаура. – Думаю, Эстер бы так и сказала, что свет попал в глаза: самая простая и понятная причина, не надо выдумывать ничего сверхъестественного.

– Она тогда пребывала в таком шоке, что ей было не до выдумок, – поддержала я Лауру. – Скорей всего, Эстер сказала Раулю правду, совершенно без задней мысли, не просчитывая, как это будет воспринято. Если бы она на тот момент немного пришла в себя, придумала бы в оправдание как раз что-нибудь более вероятное. Про то же ослепившее ее солнце.

– Ну, как знаете. Меня там не было, так что спорить не буду, – развел руками Давид, хоть и видно было по его скептической гримасе, что остался он при своем мнении. Рауль тем временем еще раз прокрутил видео и остановил его на спорном моменте.

– На самом деле, формой напоминает силуэт, – заметил он, вглядываясь в кадр. – Возможно, что Эстер увидела перед мотоциклом «фигуру», которая получилась в результате игры света. Правды все равно уже не узнаешь. Да и зачем? Если все дело в том, что она чувствует себя виноватой, то я напишу ей, еще раз попрошу так не думать, приглашу на концерт.

– Ой! – обрадованно воскликнула Лаура. – А меня с ней познакомишь?

– Естественно. Если бы ты приехала на съемки, уже бы пообщалась с ней.

– Не смогла, ты же знаешь, – сокрушенно вздохнула Лаура. – Жалеть об этом буду до конца жизни!

– Не надо драматизировать, – усмехнулся Рауль. – Познакомиться с Эстер у тебя еще будет шанс. А что касается съемок видео, надеюсь, это не последние были.

Он выключил ноутбук и передал его мне. Больше за столом мы к этой теме не возвращались, заговорили позже, с Лаурой, на кухне, когда убирали посуду и готовили кофе.

– В последние ночи мне одни кошмары снятся, – призналась подруга, подавив зевок. – Из-за них не высыпаюсь. Засыпаю и вновь просыпаюсь – и так всю ночь. А утром ничего не помню. Остается только чувство сильной тревоги, будто вот-вот что-то случится очень нехорошее. Может, я такой мнительной стала из-за беременности? Всегда считала, что лучшая защита от неприятностей – позитивный настрой, а тут и он не помогает.

Я молча пожала плечами, терзаемая сомнениями, стоит ли признаваться Лауре, что тоже в последние ночи сплю очень беспокойно. Невестка тем временем, помешивая кофе в турке, продолжила:

– Поэтому, когда прочитала в Интернете «новость» про Рауля, почувствовала, будто у меня пол под ногами проваливается.

– Если бы случилось что-то серьезное, я бы тут же обзвонила всю семью, – заметила я, закладывая в посудомоечную машину грязные тарелки.

– Это меня и успокоило немного. И все же, что бы там ни говорили Давид и Рауль, я верю Эстер. Не все там так просто, как хочется объяснить. Можешь считать это моей «беременной паранойей», но я так думаю, и точка. И все бы ничего, если бы это чувство тревоги прошло. А оно осталось. Ты сама ничего не чувствуешь?

Лаура развернулась ко мне так резко, что чуть не зацепила завязанными в длинный хвост волосами турку.

– Осторожно! – испуганно воскликнула я, но все обошлось.

– У тебя же интуиция как у кошки! – настаивала подруга, не дождавшись ответа.

– Мне лишь иногда видятся вещие сны, – поправила я. – Но кое-что из произошедшего в эти дни меня обеспокоило…

Я рассказала ей о незнакомом мужчине, присутствовавшем на съемках и назначившем мне встречу, а затем о снах с танцующей девушкой и гитарой и об увиденном в стекле отражении.

– Вот видишь! – почему-то обрадованно воскликнула Лаура. – Говорю же, не все тут так просто! Мы обе видели во снах эту танцующую девушку. Один сон, который снится двум разным людям, причем одновременно, – это не просто так! Вспомни, когда впервые ты его увидела?

– Кажется, перед днем рождения Рауля…

– Или, другими словами, после покупки гитары, – подытожила Лаура и задумчиво покусала большой палец. – Анна, тебе не думается, что все это связано с ней?

– Любой старый предмет хранит какую-то историю. Я решила поискать биографию мастера, но ничего касательно инструментов не нашла. Зато обнаружила кое-что другое…

Я попросила заинтригованную подругу подождать и принесла на кухню найденный чек и распечатанную карту.

– Что это? – спросила Лаура.

– Адрес бывшего владельца гитары.

– И не собираешься ли ты… – улыбнулась она, при этом в ее глазах цвета темного шоколада вспыхнул огонек любопытства.

– Возможно.

– Я с тобой! – тут же воскликнула Лаура. – Только Раулю пока ничего не говори.

– Ему сейчас перед гастролями не до историй, – уклончиво сказала я, не пересказывая наш разговор с мужем. – Ой, Лаура, кофе убегает!

– Вот так и допусти двух женщин на кухню. Заболтаются и без еды оставят, – прогромыхал появившийся в дверях Давид. – Это в лучшем случае. В худшем – дом подожгут.

Лаура поспешно выключила огонь под туркой, но мужчина, отправив нас обеих к Раулю, сам занялся приготовлением всего необходимого.

V

Хосе Мануэль сдержал слово и не беспокоил Рауля несколько дней. И это время, которое мы смогли провести вдвоем с мужем без дел, без суеты, без расставаний, показалось нам едва ли не вторым медовым месяцем. Мы пересмотрели вместе кучу фильмов, а вместо прогулок, пользуясь тем, что погода в эти дни стояла теплая и солнечная, завтракали и обедали на террасе, откуда крутая лестница вела в небольшой палисадник.

Хосе Мануэль приехал к нам в пятницу к обеду.

– Как ты? – спросил он, войдя в гостиную, у сидящего с книгой в руках Рауля.

– Потихоньку, – пожал тот плечами. – Отдыхаю. Анна мне не дает ничего делать, будто я тяжелобольной.

– А когда еще тебе удастся побездельничать? – спросила я, стеля на стол скатерть. И спросила у гостя: – Пообедаете с нами?

– С удовольствием! – откликнулся Хосе Мануэль. – Тебе помочь?

– Спасибо. Я сама управлюсь.

– Тогда я похищу у тебя твоего мужа на десять минут.

– Ох, чувствую, что пришли вы похитить у меня его далеко не на десять минут… – театрально вздохнула я.

– Угадала, девочка, – ответил он с сочувствием в голосе, но со смешинками в карих глазах. И обратился уже к Раулю: – Как нога?

– Что тебе сказать…

– Ясно, – вздохнул Хосе Мануэль.

Я, накрывая на стол, краем уха прислушивалась к их разговору, уже понимая, что короткий «отпуск» Рауля, как бы там ни было, закончился.

– Как не вовремя, парень, все это случилось! Не знаю, поправишься ли до концертов.

– Переносить даты не будем!

– Надеюсь. Дело вот еще в чем… Поступило приглашение в программу «Магазин секретов». Очень хотят вас там видеть. Возьмут небольшое интервью, представят ваш диск, вы сыграете-споете в эфире… Да что я рассказываю, вы уже были на подобных программах, знаете что и как! Сложности две: ехать надо в Мадрид, и в понедельник. Можно отказаться, но аудитория у этой программы сам, думаю, догадываешься какая. Не интересно нам отказываться. Можно перенести, но следующие эфиры уже заняты, а у нас график плотный. Я решил сначала узнать, сможешь ли ты или нет. Но вижу, что маловероятно, – вздохнул он, бросив взгляд на прислоненные к дивану костыли.

– Смогу, – возразил Рауль.

Я, ставя суповые тарелки на стол, неодобрительно поджала губы.

– Я бы тебя не трогал до тех пор, пока не поправишься, но… – развел руками Хосе Мануэль. – Если удастся, втиснем еще эфир на радио. Не беспокойся, будем передвигаться на машине. Сделаю все возможное для твоего удобства.

– Спасибо.

– Тогда завтра и послезавтра репетиции. Кто-нибудь тебя отвезет?

– Попрошу Фернандо или Серхио.

– Отлично! А в понедельник с утра пораньше на поезд – и в столицу!

Во время обеда о работе мужчины не говорили, наоборот, внимание Хосе Мануэля было направлено полностью на меня. Он расспрашивал о русской кухне, нахваливал мой борщ и бефстроганов, пригласил в ответ на семейную паэлью в следующие выходные. То ли старался так загладить вину передо мной за то, что «отнимал» у меня Рауля, то ли просто желал приободрить. К рабочим вопросам он вернулся после обеда, в то время, когда я занималась приготовлением кофе и чая. Хосе Мануэль включил планшет, и мужчины в ожидании десерта изучали новые запросы, поступившие из пиар-отдела. Расставляя на столе чашки и блюдца с печеньем и сластями, я краем уха прислушивалась к бормотанию гостя:

– …Мадрид. Интервью для интернет-портала… За час до концерта. Соглашаемся. Не знаю, успеем ли попасть на радио: зависит от того, во сколько приедем. Пока не подтверждаю, но берем на заметку. По Сеговии… Так-так… Еще пока не решено, но это вопрос времени… Э, это нам не нужно! Знаю эту программу, и мне не нравится ее репутация. Отказ.

Я налила мужчинам кофе, а себе – чай. Присаживаясь на свое место, услышала, как гость произнес:

– Кулинарная программа. Та-ак… Мадрид, днем раньше концерта. Это время у нас пока не занято.

Я с недоумением спросила:

– Хосе Мануэль, а какое отношение к музыке имеет кулинария?

– Прямое! – назидательно поднял указательный палец менеджер. – Чем чаще музыканты везде появляются, тем более узнаваемыми становятся их лица, а имена остаются на слуху. Можно, конечно, вляпаться в пару грандиозных скандалов и «прогреметь», но это не наш метод.

Ответив, он развернулся к Раулю:

– Соглашаемся?

Тот, бросив на меня взгляд, неуверенно кивнул.

– Так ты умеешь готовить? Хотя бы омлет? – запоздало спросил гость, неправильно расценив колебания Рауля. Я же поняла взгляд мужа: его дни расписали буквально по минутам, заняв и то относительно свободное время между концертами, которое он надеялся провести со мной.

– Умеет! – ответила я за него. – Еще как!

– Но не так, как мой друг Давид. Тот – гений в этом деле! Вот его бы на программу…

– А петь он умеет, твой друг? – усмехнулся Хосе Мануэль. – В общем, посоветуйтесь между собой, какой рецепт выберете. Хотя, возможно, это не понадобится: готовить будет ведущий – профессиональный повар, и запланированное блюдо. А вы – у него на подхвате: ножи подавать, овощи чистить…

– Кастрюльки мыть, сковородки драить, – ухмыльнулся Рауль.

– Если при этом еще и с песнями, вообще прекрасно, – добавил менеджер. – В общем, отправляю согласие.

Мы с Раулем переглянулись. «Ну что поделаешь…» – прочиталось в его взгляде. «Да все понимаю…» – ответила я улыбкой. Гость же продолжал изучать присланные ему запросы. Одной рукой он что-то печатал, другой машинально подносил к губам чашку с кофе. Интересно, чувствовал ли он, погруженный в работу, вкус напитка или мог бы так, увлекшись, выпить чашку уксуса?

– Э, это вот интересно! – вдруг воскликнул он, откидываясь на спинку стула. И повернулся к Раулю: – Ты когда-нибудь прыгал с парашютом?

Я поперхнулась чаем и убежала на кухню. Когда удалось справиться с приступом кашля, вернулась в гостиную и возмущенно воскликнула, обращаясь к гостю:

– Вы с ума сошли?!

– Я – нет, – усмехнулся тот. – Но один популярный телеканал с огромной аудиторией запустил новую программу, в которой звездам предлагается попробовать себя в том или ином экстремальном виде спорта. Рейтинги высокие, реклама шикарная, правда попасть на программу не так просто, но мы получили возможность. Нам достался прыжок с парашютом.

«Совсем охренели!» – выругалась я про себя, но вслух сказала совсем другое:

– И как Рауль будет прыгать с больной ногой? Вы себе это представляете?! Или хотите, чтобы он вообще убился?

– Трагическая или загадочная гибель музыканта – самый лучший для него пиар, – философски, с серьезным видом ответил менеджер. – Вспомни, к примеру, Майкла Джексона, Эми Уайнхаус…

Я растерянно моргала, пытаясь понять, шутит Хосе Мануэль или на самом деле так считает. Кто его знает?

– И когда нужно прыгать? – спросил вдруг Рауль. Я от изумления онемела: сумасшедшие! Двое сумасшедших под одной крышей.

– Если подтверждаем запрос сейчас, то в этот вторник. Задержимся в Мадриде еще на день. Как, сможешь? – с сомнением покосился Хосе Мануэль на забинтованную ногу Рауля, которую тот держал на свободном стуле.

– А почему бы и нет?

– Отлично, значит, пишу подтверждение!

И гость принялся быстро печатать.

– Вы что… серьезно?! – обрела я наконец дар речи, готовая вопить, возмущаться и настаивать на своем.

– Угу, – согласились они оба и так же дружно рассмеялись.

– Понятно, – проворчала я, с облегчением переводя дух. – Отличный розыгрыш! Сговорились в мое отсутствие. Ну что ж, я даже поверила.

– Это не шутка, Анна, – усмехнулся Хосе Мануэль, поворачивая ко мне монитор. – Сама смотри, вот письмо с запросом. Видишь?

– Возможно, я бы согласился, – сказал муж. – Если бы связки не повредил.

– Похоже, мне стоит этому порадоваться, – проворчала я, бросив на него негодующий взгляд. – То ли память у тебя, Рауль, короткая, хоть и прошло чуть больше года после аварии, то ли ты тогда мало переломов получил. Кстати, Хосе Мануэль, почему за всех должен отдуваться солист? В группе шесть человек. И раз менеджер так печется о популярности коллектива, то в рекламных целях может и сам прыгнуть с парашютом.

– Я не так интересен публике, Анна, как Рауль. Да и пользы для группы принесу куда больше, будучи живым и здоровым, – ухмыльнулся Хосе Мануэль. – Ладно, шутки в сторону: пишу отказ.

– Погоди! – остановил его Рауль. – Думаю, Чави бы такое предложение понравилось.

– И не собираюсь говорить ни ему, ни кому-то еще из вас! – отрезал Хосе Мануэль. – Достаточно нам и твоей травмы перед концертами. Пишу отказ.

С этими словами он быстро набрал ответ и нажал на кнопку отправки.

На станцию Санс, с которой уходил скоростной поезд на Мадрид, мы приехали заранее. Я вышла из такси и поежилась от утреннего холода, скользнувшего за ворот, выстудившего в одно мгновение тонкую курточку и угнездившегося в душе осенней тоской. Ожидая, пока Рауль расплатится с таксистом, я рассматривала пересекающих небольшую площадь пассажиров. Стеклянные двери здания станции то и дело распахивались, выпуская под пронизывающий ветер новые порции торопящихся к автобусным остановкам работников. Лица, похожие на московские задумчивым выражением и сонными взглядами. Ежащиеся на ветру фигуры в не по погоде легких одеждах. Ежедневный алгоритм: электричка, подъем по эскалатору, турникет, стеклянные двери, площадь, автобус. Обыденные мысли, перетекающие вяло, по инерции, и привычная борьба желания спать с утренним нежеланием ехать в знакомый до скрепок на столе офис. Все как и в Москве. В какой-то момент рассеянный поток прохожих вдруг проворно трансформировался в длинную очередь, к которой подъехал белый фургон с эмблемой одного из ежедневных изданий, и одетый в униформу молодой человек принялся раздавать бесплатную газету.

– Анна! – окликнул меня Рауль. Черно-желтое такси отъехало, и его место уже успело занять другое. – Идем?

Я кивнула и перекинула через плечо ремень принятого из его рук чехла, в котором находилась подаренная гитара. Рауль надел рюкзак с личными вещами и не занятой тростью рукой взял меня под локоть.

В воздухе вокзала витал уютный аромат кофе, который просачивался за двери кафе и профессиональным «зазывалой» заманивал на завтрак. В помещении, отделенном от общего зала стеклянными стенами, ровными рядами стояли столики, за которыми неторопливо пили кофе утренние посетители. Кто-то – в ожидании своего поезда или электрички, кто-то – завтракая перед работой. Время позволяло, и мы вошли внутрь. Пока я покупала бутерброды, кофе и чай, Рауль занял свободный столик и в ожидании меня придвинул к себе лежавшую на краешке стола газету.

– Ничего нового, одни и те же новости: кризис, рост безработицы, агитация за независимость Каталонии и вторая половина газеты – о футбольных новостях, – прокомментировал он, когда я подошла к столику. – В кризисе, но зато в футболе – первые. Когда-то папа мечтал о том, чтобы я стал футболистом. Видимо, надо было его слушать.

– Тогда мы с тобой вряд ли бы познакомились, – усмехнулась я. – На футбольные матчи я не хожу.

– Это точно, – согласился Рауль.

Я пила дрянной чай, вкус и запах которого даже отдаленно не напоминал настоящий цейлонский. Зато бутерброд с тунцом, томатом и оливковым маслом просто таял во рту. Разговор как-то не складывался, и мы просто молча переглядывались. Не знаю, о чем думал Рауль: сожалел ли о том, что мы опять расстаемся, или радостно предвкушал новый вихрь интересных событий, который вот-вот должен был поглотить его. Иногда в его взгляде сквозило сожаление, но тут же, будто желая меня подбодрить, он солнечно улыбался и накрывал своей ладонью мою. У меня же на душе скребли кошки, словно в предчувствии чего-то нехорошего, и настроение было унылым, как вылинявшие под октябрьскими дождями дни. А где-то внутри закипало раздражение: на ранний подъем, на сильный ветер, на невкусный чай, на менеджера, который, похоже, стал членом нашей семьи и перекраивает нашу жизнь по своему желанию, на Рауля, у которого на первом месте музыка и все, что с ней связано. Но в первую очередь – на себя: ведь знала, на что иду, и согласилась с этим, но иногда нет-нет да сетовала на то, что мы с мужем проводим куда больше времени в разлуках, чем вместе. Я старалась успокоить себя мыслью: уже завтра к обеду Рауль будет дома, но в противовес этим уговорам думалось о том, что еще одну ночь проведу без него.

– Все нормально? – спросил он, нахмурившись.

– Да, – солгала я.

– Обманываешь, – вздохнул Рауль, научившийся угадывать за моей улыбкой пасмурное настроение. – Не сердись.

– Я не сержусь.

– И опять обманула.

Я лишь усмехнулась, но, как ни странно, раздражение прошло.

– Пойдем, принцесса? Мне уже пора.

Мы дошли до образованного разделительными лентами «коридора», как в аэропорту, и остановились. Рауль обнял меня и крепко прижал к себе.

– Не хочется уезжать от тебя, – шепнул он мне на ухо, и у меня вдруг болезненно сжалось сердце, словно расстаться мы должны были не на сутки, а на год. Невольно нахлынули воспоминания о том моменте год назад, когда мы вот так стояли и обнимались возле разделительной линии в аэропорту Шереметьево. «Надеюсь, это будет наша последняя разлука, принцесса», – шепнул мне в тот день Рауль. Он улыбался, а у меня на глаза наворачивались слезы. «Я не прощаюсь с тобой», – сказал он тогда.

– Я не прощаюсь с тобой, – повторил он сейчас, чуть отстраняясь и проводя тыльной стороной ладони по моей щеке. Я молча подала ему гитару, он перекинул ремень через плечо и снова улыбнулся – чуть растерянно, будто чувствуя вину за то, что наша с ним жизнь не похожа на типичную семейную.

– Буду ждать, – сказала я, легонько касаясь губами его губ.

– Береги себя. Позвони, как доедешь домой.

– Обязательно.

Я проводила Рауля взглядом, он прошел контроль и, оглянувшись, махнул мне рукой, а затем скрылся из виду в толпе. Я еще немного потопталась на месте, словно ожидая, что он вдруг вернется, а затем спустилась к электричкам.

Листок с записанным на нем адресом отягощал карман будто камень. Я мяла его пальцами, чувствуя, что моя решительность дает трещину. Приеду я к бывшему владельцу гитары – и что у него спрошу, чем объясню свой интерес? Но тем не менее я вышла из электрички уже на следующей остановке. Сверяясь с картой, поглядывая на номера подъездов, я шла к тому месту, с которого брала начало история. Почему-то эта мысль о «начавшейся истории» становилась все ярче с каждым моим шагом, и крепла уверенность в том, что началась она не с магазина музыкальных инструментов, и даже не с нашей с Лаурой встречи у дверей универмага, а с дома, в котором раньше «жила» гитара.

Вот она, нужная мне дверь – темная от времени, внушающая трепет своей массивностью, изрезанная завитушками, будто морщинами. Она оказалась закрытой, но не успела я протянуть руку к медной пластине с кнопками с номерами квартир напротив каждой, как дверь распахнулась, выпуская на улицу девушку. Незнакомка посторонилась, давая мне пройти. Я вошла в подъезд и вздрогнула от стука захлопнувшейся за спиной двери, отрезавшей меня от наполненного светом и звуками мира. Нехорошая мысль, что я оказалась в ловушке, едва не заставила меня выскочить на улицу. Это был не подъезд, это был портал в другую эпоху. Я запрокинула голову, рассматривая лепнину над высоченной дверью, выступ над находящимся на недосягаемой высоте узким окошечком с грязным мутным стеклом. По правую руку от меня тянулся ряд почтовых ящиков, похожих на деревянные скворечники. Я нашла тот, с номером нужной мне квартиры, и прочитала полустертую надпись: «Juan Segura Campos». Хуан Сегура Кампос. Зачем-то я заглянула в чернеющие пустотой дырочки, словно желая в ящике найти оставившую меня уверенность.

Напротив входной двери находился лифт, который был, возможно, даже не дедушкой, а прадедушкой современных: с решетчатой внешней дверью с металлической ручкой и внутренними деревянными дверями-створками с вытянутыми мутными оконцами. Кабина была узкой, как шкаф-пенал, и вряд ли могла вместить даже двоих. Рядом с металлической дверью на уровне глаз висела распечатанная на принтере просьба закрывать плотно двери, иначе лифт не будет работать. И этот лист бумаги казался здесь единственной чужеродной деталью, не вписывающейся в антураж и напоминающей о том, что за входной дверью другой мир – с современными стеклянными витринами, вывесками, машинами и рокочущими мотоциклами, со спешащими по своим делам прохожими, то и дело разговаривающими по мобильным телефонам.

Сбоку от лифта находилась узкая лестница с высокими сбитыми ступенями, отгороженная чугунными некрашеными перилами. Она завивалась крутой спиралью. Подниматься нужно было на самый верх, поэтому я вошла в кабину.

Лифт застонал, как страдающий от ревматических болей старик, и со скрипом и лязганьем медленно двинулся. В узкое окошечко виднелись проплывающие мимо этажи. Подъем, казалось, будет длиться вечность, но вот наконец-то лифт издал хриплый звук, кабина содрогнулась и встала. Я открыла двери, вышла и огляделась. Подняться следовало еще на этаж, но уже пешком. На нужной мне площадке оказалась лишь одна дверь. Электрического звонка не было, вместо него прямо была прикреплена медная пластинка с молотком в виде кулака. Вздохнув, как перед прыжком в воду, я постучала. Звук разнесся по всей площадке, затерялся в поворотах лестницы. Я подождала немного, но мне никто не открыл. Тогда я еще раз постучала, на этот раз сильнее. И вдруг дверь сама, с тихим скрипом, приоткрылась, будто приглашая меня войти. Я переступила порог и тихонько позвала:

– Эй?

Открытые двери не сулят ничего хорошего. Однако я уже несмело топталась в узком полутемном коридоре.

– У вас дверь открыта!

В ответ не раздалось ни звука. Может, хозяин ненадолго вышел в булочную или аптеку, которые находились в этом же доме? Тогда лучше подождать на площадке. Я уже было развернулась, но меня остановила мысль проверить, не стало ли хозяину плохо. Пожилой человек – мало ли. И только я так подумала, как входная дверь за моей спиной вдруг с грохотом захлопнулась. Я испуганно зашарила ладонью по стене в поисках выключателя и уже при свете дернула дверь на себя, но она не поддалась. Вот попала… Мысленно уговаривая себя не поддаваться панике, все же решила заглянуть в комнаты в поисках хозяина, а дальше уже действовать по обстоятельствам. С собой у меня был мобильный телефон, я нащупала его в кармане и сжала, будто талисман. И все же было в этой квартире еще кое-что, что вызывало у меня тревогу: запах. Это был запах нежилого помещения – застоявшегося воздуха, пыли… Но, словно желая меня успокоить, из глубины квартиры вдруг раздался бой часов: полдень. Если часы идут, значит, кто-то здесь живет. И я отправилась на звук.

Коридор был узким и таким длинным, что его конец, несмотря на то что его освещала тусклая лампочка, терялся в темноте. Не без дрожи мне подумалось, что ведет он в никуда. В безвременную бесконечность. От выщербленного каменного пола и от голых, выкрашенных в грязно-желтый цвет стен тянуло мертвенным холодом, я поежилась и застегнула «молнию» куртки до самого верха. Кое-где на стенах виднелись потемневшие округлые пятна, будто от декоративных тарелок и фотографий в овальных рамках. И эти пятна вновь натолкнули меня на мысль, что помещение нежилое. И все же я продолжала идти вперед. Коридор заканчивался маленькой кухней, а по правую руку находилась единственная дверь. Я открыла ее и оказалась в темном из-за опущенных плотных жалюзи на окнах помещении.

– Здесь есть кто?

Ответом мне было громкое тиканье часов. Я нажала клавишу выключателя. Свет озарил небольшую квадратную комнату со старой мебелью. Два массивных кресла с высокими спинками стояли в центре, занимая почти все пространство комнаты. Напротив находился сервант с растрескавшимся лаковым покрытием. В нише стоял телевизор старой модели с белесым слоем пыли на верхней панели. В углу за креслами я увидела высокие напольные часы с маятником. Время на них совпадало с тем, которое показывал мой мобильный телефон: пять минут первого. И это меня немного приободрило: значит, помещение все же жилое, хоть таковым и не кажется. Мне представилось, как в этой комнате семейная пара стариков смотрит вечерние новости. Или просто занимается любимым делом: она вяжет, щуря подслеповатые глаза, он пролистывает газету. Их разговоры одни и те же изо дня в день: она жалуется на то, что молоко поднялось в цене, вздыхает, вспоминая, что дети давно не навещали их, сердится на громкоголосую соседку, которая опять слишком сильно скандалит с мужем. Он более молчалив, чем она. Перелистывая с тихим шуршанием страницы газеты, поддерживает разговор междометиями и вдруг, прочитав интересную новость, восклицает и зачитывает ее вслух своей супруге. А может быть, у них обоих – болезнь Альцгеймера, навещает их ежедневно специально нанятая девушка, которая убирает квартиру, готовит обед, покупает в аптеке лекарства и строго по часам дает старикам положенную порцию таблеток. Не знаю, почему у меня так разыгралось воображение при виде этих двух рядом стоящих кресел. Я будто наяву увидела эту пару стариков: ее аккуратно причесанную седую голову и его лысую макушку с пигментными пятнами, они выглядывали из-за спинок кресел, на которые были постелены трогательные, вывязанные крючком, утратившие белизну салфетки. И «услышала» шелестящие, как осенние листья, голоса. Поддаваясь наваждению, я подняла деревянные жалюзи. Окно выходило в узкий темный двор-колодец, в котором соседи вывешивали выстиранное белье. Непривлекательный вид.

Только сейчас я заметила другую дверь, напротив окна, и тихонько ее приоткрыла. За ней оказалась даже не спальня, а маленькая, похожая на кладовку, комнатушка, заваленная каким-то хламом – связками пожелтевших газет, раскрытыми пластиковыми мешками с выглядывающими из них подушками и одеялами, сваленной в кучу старой верхней одеждой с торчащими из горловин крючками вешалок. Будто некто разбирал вещи и упаковывал их на выброс. Пока я оглядывала помещение, из большой комнаты вновь раздался громкий бой часов.

Двенадцать.

Как так может быть? Эти же часы совсем недавно пробили столько же!.. Я вернулась в комнату с креслами и подошла к бьющим часам, стрелки которых сошлись в одну на цифре «12». Испорченные. Я вытащила из кармана телефон, чтобы узнать, который час на самом деле, и увидела, что он полностью разрядился. Странно, заряжала его всего лишь вчера! Нужно уходить отсюда как можно скорей. Я потянула за шнурок, пытаясь опустить жалюзи, как было до моего прихода, но что-то заело в старом механизме. В отчаянии дернув за шнурок сильнее, я потревожила широкий карниз, к которому крепились жалюзи, и на пол свалился какой-то сверток. Измятые, исписанные крупным почерком листы разлетелись по всей комнате. Вот незадача… Я опустилась на колени и принялась торопливо собирать их. Разглаживая один из мятых листов, я не удержалась и заглянула в него. И по мере того как продвигалась к последней строчке листа, интерес сменялся удивлением: некто записал мой недавний сон, в котором я видела слепого музыканта.

Читая, я совершенно забыла, что собиралась покинуть квартиру, и опомнилась лишь тогда, когда за моей спиной заскрипела, приоткрываясь, дверь и следом за этим раздались шаги. Я стремительно оглянулась и напугалась еще больше, увидев, что за моей спиной никого нет. Но шаги – тихие, медленные, шаркающие, словно шел старый человек, продолжала слышать. И когда со спинки одного из кресел слетела салфетка, будто кто-то случайно ее задел, я сорвалась с места и рванула к выходу. Преодолев в темноте коридор-траншею, на этот раз уже не показавшийся мне таким длинным, я что было сил рванула на себя дверь и – удивительно! – на этот раз смогла ее открыть. Видимо, замок просто заедал.

Уже спускаясь по лестнице, я обнаружила, что продолжаю сжимать в левой руке пачку листов. И что мне с ними теперь делать? Не возвращаться же в квартиру? Я решила просто опустить их в почтовый ящик.

На следующей площадке навстречу мне из лифта вышла пожилая сеньора. Я посторонилась, чтобы дать ей пройти, но, как назло, дама оказалась из тех, мимо которых муха не пролетит.

– А вы к кому ходили? – подозрительно спросила сеньора протокольным тоном. «А вам какое дело?» – огрызнулась я про себя, но вслух с самой вежливой улыбкой ответила правду:

– К сеньору Хуану Сегура Кампосу.

– К Хуану? – удивленно подняла брови пожилая женщина. – Так он же умер!

– Как? – выдохнула я. – Когда?

– Да уж недели две назад. Если не три. А вы из газовой компании?

– Да, – сорвалось у меня с языка.

– Плохо же работаете, если до сих пор не внесли эти изменения! – поджала тонкие губы сеньора.

– Спасибо, мы исправим, – пробормотала я и торопливо шагнула в лифт. Пока кабина со скрипом и стонами опускалась на нижний этаж, думала о том, что эта история мне категорически не нравится, и чувство самосохранения подсказывало, что лучше больше ни во что не вмешиваться. Оставить все как есть. Но я так и не опустила найденные в квартире листы в почтовый ящик.

Попытка вновь включить телефон уже на улице также не увенчалась успехом: едва зажегшись, экран тут же погас. Печально, мне ведь хотелось дозвониться до Лауры и пообедать с ней вместе. Что ж, в следующий раз. Какое странное и неприятное место та квартира: время там будто замерло на одной отметке, а мобильные телефоны разряжались.

Вагон поезда оказался полупустым. Я заняла свободное купе рядом с дверью в следующий вагон и принялась рассматривать находку. Бумага, на которой синей ручкой были сделаны записи, оказалась не лучшего качества – серого оттенка, шероховатой, плотной. Возможно, листы долгое время пролежали на солнце, потому что на одном из них было широкое светлое пятно и запись в этом месте почти выцвела. Но сказать, насколько эти бумаги были старыми, я не могла. Специалист не только установил бы время, но и дал бы по почерку характеристику автору. Я же лишь строила предположения, разглядывая чуть взлетающие вверх строки, на которых крупные, старательно выведенные, словно рукой прилежной ученицы, буквы казались написанными под трафарет – такой идеально одинаковой высоты они были. Мне бы хотелось знать, кто сделал записи – мужчина или женщина, и какого возраста, но я слышала, что и графологи не определяют по почерку пол и возраст писавшего. Я вздохнула и, перебрав бумаги, обнаружила, что часть из них – вырванные из атласа страницы. Отложив их, я вернулась к записям, которые оказались продолжением истории про слепого музыканта. «Молино Бланко, 1904» – было указано в заголовке. Мне вспомнилось, что мастер Пабло Молина последние годы жизни прожил в пуэбло с таким же названием. Тот же ли это населенный пункт или другой? Поселки с одноименными названиями в Испании не редкость.

Молино Бланко, 1904

Встретив ее, Франсиско задумался, не прекратить ли ему странствия и не остаться ли в этом южном пуэбло, где о каждом новом человеке становилось известно уже в первый час. Его путь утратил главную цель: он нашел ту, которую искал добрую часть своей жизни. А может, это желание – бросить якорь в тихой гавани – было просто «стариковским». Хоть ему исполнилось лишь тридцать пять, но чувствовал Франсиско себя сильно пожилым человеком. Ощущение, что бродит он по свету гораздо больше лет, чем ему было на самом деле, в последнее время так прочно поселилось в душе, что он в это поверил. А может, все дело было в естественном желании когда-нибудь закончить долгий путь, каким бы интересным он ни был, прийти наконец-то в определенное место и передохнуть? Так почему не здесь?

Почувствовав усталость, Франсиско остановился, сошел с высушенной солнцем до каменистой тверди земляной дороги и пошарил перед собой тростью. Похоже, в этот день все складывалось самым удобным для него образом, потому что наконечник уперся во что-то твердое. Слепой наклонился и ладонью нащупал шероховатость коры поваленного дерева. Присев, он с наслаждением вытянул ноги, сделал глоток воды из глиняной бутыли, привязанной к поясу, и взял в руки гитару. С волнением и робостью тронул струны, словно касаясь их в первый раз.

Тихие неторопливые переборы, словно дуновение весеннего ветра – проводника, ведущего незрячего путника за собой по пыльным дорогам. Франсиско не мог видеть ни раскинувшихся по обе стороны дороги зеленеющих свежими всходами полей, мимо которых проходил, ни маленьких пуэбло с приземистыми выбеленными домиками, которые он оставлял за своей спиной, но ветер через запахи рассказывал ему об этом. Чудо ли, с тех пор как он нашел ее, свою гитару, его музыка зазвучала совсем по-другому. Он будто обрел часть утраченной души. И теперь и ветер, и солнце, и дождь аккомпанировали ему в пути не только запахами и ощущениями, но и звукими. А он неожиданно открыл в себе талант рассказчика – не словами, нотами. Стоило потратить годы на долгую дорогу, стоило принять суровую жизнь путника – ради счастья обрести ее. Его гитару.

Сделав паузу, Франсиско вдруг почувствовал легкое прикосновение к своему плечу.

– Спасибо за эту музыку, – услышал он над ухом голос, который не смог опознать ни как мужской, ни как женский, поэтому в первый момент подумал, что голос тоже оказался частью его создаваемой на ходу мелодии.

– Не за что, – пожал плечами музыкант. По легкому движению он понял, что заговоривший с ним человек присел рядом.

– Очищает душу, будто слезы раскаяния, – сказал человек.

Франсиско молча кивнул.

– Откуда вы? Вы ведь не местный? – продолжал расспрашивать незнакомец (все же голос был мужским, хоть и высоким).

– Я так давно нахожусь в странствиях, что уже позабыл, откуда начал свой путь, – отговорился слепой.

– Простите, я, видимо, должен дать вам монету… Вы ведь зарабатываете игрой?

Франсиско неопределенно качнул головой, не давая прямого ответа этому дотошному человеку.

– У меня нет с собой денег, но я могу отвести вас в место, где вы наверняка неплохо заработаете, да еще получите в дополнение бесплатный ужин. Это таверна, хозяином которой я являюсь.

– Спасибо, – сухо поблагодарил музыкант. Ему не хотелось сейчас говорить о деньгах, в его душе еще звучала новорожденная мелодия. Подобное предложение было заманчивым – в другое время, но сейчас, когда ему хотелось уединения со своей дорогой гитарой, оно показалось неуместным.

– Ваша музыка… Она очень живая! Понимаете? – не отставал человек. – Вы играли, и я, слушая вас, видел себя путником, который каждый день идет новым маршрутом. Я слышал в вашей музыке шум дождя и раскаты грома, а затем – солнце. Вы талантливы.

Франсиско хотел было сказать, что дело не только в его мастерстве, но и в идеально звучавшем инструменте, с которым они будто были созданы друг для друга, но, конечно, промолчал. Вряд ли этот человек поймет его, а тратить время и силы на объяснения ему совершенно не хотелось.

– Вы согласны?

– Где находится ваша таверна? – спросил Франсиско, решив, что заглянет вечером.

Человек объяснил.

– Приходите, я угощу вас ужином. И все, что заработаете, – ваше.

Музыкант собирался было спросить, откуда такая щедрость, но мужчина опередил его:

– Ваша игра приведет мне клиентов. Недавно Хуанито открыл другую таверну… Я буду счастлив, если ко мне вернутся старые клиенты, которые теперь предпочитают новое место. Появился слух, что я подаю разбавленное пиво и вчерашнюю рыбу, и моя тавера опустела, тогда как Хуанито процветает.

– А вы правда разбавляете пиво? – не удержался от вопроса Франсиско.

– Боже упаси! Слух пустила жена Хуанито с одной лишь целью – отнять у меня клиентов. Приходите и убедитесь, что и пиво у меня отличное, и блюда. Только не попадите к Хуанито, я вас умоляю!

Франсиско не смог сдержать улыбки:

– Как вас зовут?

– Дон Хоакин. Моя таверна так и называется – «Дон Хоакин».

– Хорошо, я приду.

…Он уже третью неделю каждый вечер играл в таверне «Дон Хоакин». Хозяин сдержал обещание: все заработанные монеты Франсиско забирал себе и ужинал бесплатно. Более того, Хоакин освободил одну из кладовых и поселил в ней музыканта – в благодарность за то, что игра его привела в таверну не только старых клиентов, но и новых. «Дон Хоакин» процветал, тогда как, говорили, дела Хуанито пришли в упадок. Но самому Франсиско не было дел до соседских войн. Ему даже как-то стало все равно, накормят ли его, где он будет спать и что случится завтра. Его всецело поглотила музыка и истории, которые ему «пела» гитара. Этот секрет – о том, что инструмент будто рассказывает ему о чужих судьбах, – Франсиско держал при себе.

Часто, когда он начинал играть, его воображение рисовало ему танцующую девушку. Она поселилась в его грезах так прочно, что музыкант поверил в то, что они были знакомы. Девушка приходила к нему в его сны, которые он не видел с тех пор, как ослеп, – с детства. Она стояла рядом, когда он засыпал, танцевала в зале среди деревянных широких столов во время его игры. Никто ее не видел, а слепой музыкант каждый вечер будто становился зрячим. Он «глядел» перед собой, и любой сидящий в зале думал, что невидящий его взгляд погружен в темноту, на самом же деле Франсиско внимательно «следил» за каждым движением воображаемой танцовщицы и аккомпанировал ей. Чувство, что он уже когда-то испытывал подобное счастье, не оставляло его, даже когда он откладывал гитару. А иногда в его музыке слышались только слезы, горем звучала каждая нота. Слезы катились по его щекам, слезы катились по щекам даже прожженных циников, слушавших его игру.

Франсиско не знал имени своей невидимой Музы, но чувство, что он просто забыл его, не покидало мужчину. И он каждый раз перед сном перебирал в памяти все приходящие на ум женские имена, надеясь, что сердце в какой-то момент отзовется узнаванием. Мария, Кончита, Пенелопа, Хосепа… Но сердце молчало, а воображаемая танцовщица не давала ему подсказок. Или будто от того, вспомнит ли он ее имя, зависело что-то важное.

– Кушай, кушай, милый, – приговаривала в тот вечер, как обычно, кухарка Сарита, сидя напротив него.

Он с аппетитом наворачивал похлебку из бобов и окорока и закусывал все толсто нарезанным хлебом.

– Душу ты из меня каждый раз вынимаешь своей игрой, – то ли пожаловалась, то ли похвалила Сарита. По легкому шороху Франсиско понял, что она краем фартука вытирает глаза.

– Не плачь, Сарита, – улыбнулся он. Она промолчала. – А твои блюда для меня каждый раз – праздник, – с чувством похвалил он.

– Ай, ну тебя, – кокетливо ответила женщина.

Франсиско протянул руку, чтобы прикосновением к ее ладони поблагодарить за вкусный ужин, и наткнулся пальцами на тряпичную повязку.

– Что с тобой, Сарита?

– Да вот, обожглась сегодня паром. Слетела крышка с кастрюли… – пожаловалась кухарка. Но когда Франсиско сочувственно заохал, засмеялась: – Не такая уж это сильная боль, несравнима с сердечной…

Боль. Его вдруг будто молнией поразило. Боль! Словно озарение нашло: это же имя девушки из его грез! Боль. Долорес.

– С тобой все хорошо, Франсиско? – обеспокоилась Сарита, – ее голос донесся до него словно издалека.

– Да. Устал сегодня сильно. Пойду прилягу.

– Пойди, пойди! Уже поздний час.

– Спасибо за ужин, Сарита. Как всегда, божественно.

Он никогда этого не делала, но сегодня, прежде чем уйти, обнял женщину и прижал к себе так крепко, будто знал, что это в последний раз.

– Береги себя, Сарита.

Он ушел и не знал, что Сара стоит и смотрит ему вслед, а по ее щекам катятся слезы. Не знал он, что затронул душу кухарки настолько, что ради него она готова была руку в огонь положить. Или…

На следующий день он не вышел из своей каморки. И когда не появился к вечеру, встревоженные Хоакин с Сарой вошли к нему в комнату.

Франсиско лежал на своем ложе со счастливой улыбкой, устремив невидящий взгляд в потолок.

Закончив чтение, я подняла голову и перевела взгляд на пейзаж за окном. Поезд уже проехал ближайшие к Барселоне станции с их промышленными зонами, обветшавшими заброшенными фабричными зданиями и в беспорядке натыканными за ними серыми квартирными блоками. Я не любила рассматривать пригороды именно из-за фабрик, которые вызывали у меня неприятные воспоминания, и обычно, проезжая эту зону, читала. Но дальше пейзаж менялся резко, словно по мановению волшебной палочки, превращаясь в открыточный: с полосами песчаных пляжей, со сливающимся на линии горизонта с небом морем, с пальмами, с перевернутыми рыбацкими лодками, похожими на вытянутые ореховые скорлупки.

Глядя на разбивающиеся о пирсы волны, я думала над странным окончанием этого рассказа. Он будто оборвался на полуслове, оставив больше вопросов, чем дав ответов. Что случилось с тем музыкантом? Умер ли он сам, допустим, от сердечного приступа, или кто-то убил его, из-за, скажем, конкурентной войны между двумя хозяевами таверен? Вопросы, вопросы. И что это за странное «или» во фразе, говорящей о чувствах кухарки? На что она готова была пойти ради слепого музыканта? Это «или» резало взгляд, кололо, будто иголками, незаконченностью и неразгаданными намеками.

И эта история, случившаяся со мной этим утром… Случайно ли в чехле оказался чек с адресом? Я перебрала вырванные из атласа страницы и увидела, что это были карты двух городов: Сеговии и Ла Коруньи. На каждом листе некто крестиком отметил по адресу. С какой целью? Обозначил места, где закопал по сундуку с золотыми монетами? А если без шуток?.. Я аккуратно свернула все листы в трубочку, перевязала ее снятой с волос резинкой. Случайность или нет – очередная, – но в этих городах, карты которых я держала в руках, у Рауля намечались концерты.

VI

Едва я вошла в квартиру, как поняла, что что-то не так: Булка не вышел меня встречать. Кот всегда, если оставался дома один, выбегал в коридор с нетерпеливым мяуканьем, едва слышал звук поворачиваемого в замке ключа. Он не выходил встречать меня лишь в том случае, если дома уже был Рауль – его «главный» хозяин. Возможно, кот оказался где-нибудь заперт: в кабинете или спальне, но в таком случае он бы уже возмущенно вопил, прося его выпустить.

– Булка? Булка, ты где?

Не снимая туфель, я прошла в гостиную и резко остановилась, увидев на светлом полу сухие комья земли, цепочкой тянущиеся от выхода на террасу к коридору, ведущему к комнатам. Медленно присев, я оглядела эти следы, затем перевела взгляд на стеклянные двери и увидела, что одна из штор слегка колышется, будто от сквозняка. Наполняясь нехорошими предчувствиями, я отдернула ее и увидела, что одна из дверей неплотно прикрыта. Мы с Раулем растяпы: мало того что оставили незапертыми металлические ставни, так еще и дверь не закрыли! С улицы можно попасть в палисадник, а из него – на террасу и в квартиру. Не такой уж сложный путь, особенно если хозяева еще и дверь оставят незапертой. Выругавшись себе под нос, я бросилась на поиски кота, напуганная в первую очередь не тем, что нас, возможно, обокрали, а тем, что что-то случилось с животиной.

– Булка! Булка?!

К своей радости, я услышала приглушенное мяуканье, доносившееся откуда-то из кухни. Я бросилась на звук и торопливо открыла дверь, ведущую с кухни во внутренний дворик, где мы хранили различные хозяйственные вещи и сушили белье. Кот вылетел мне навстречу с возмущенным мяуканьем. Мы с Раулем растяпы вдвойне! Мало того что оставили дверь на террасу приоткрытой, так еще и заперли животину в подсобке. Я схватила Булку в объятия и прижала к себе. Он даже не пытался вырваться. Так, с котом на руках, я и бросилась проверять, не пропало ли что из квартиры. Но на первый взгляд все оказалось на местах: компьютеры, музыкальная техника, небольшой резерв денег, который мы держали не на счету, а дома, на всякий случай, несколько ювелирных украшений, документы. Все на месте, ничего не взяли. Это открытие, с одной стороны, успокоило меня, а с другой – встревожило. Можно, конечно, предположить, что в квартиру влезли с целью наживы, но что-то спугнуло воришек. Или успокоить себя тем, что никто к нам не проникал и это Рауль перед самым выходом, в то время когда я не видела, зачем-то спустился в садик и потом наследил. Но, бросив взгляд на полку в гостиной, я обнаружила, что рамка, в которой стояла фотография, пуста. На полу под журнальным столиком валялся снимок, а вернее то, что от него осталось: некто разорвал его пополам, бросив часть с Раулем. А вторая половинка фотографии, где была я, куда-то пропала, и как я ее ни искала, так и не смогла найти. Абсурдно предполагать, что некто забрался к нам только ради того, чтобы похитить половинку снимка. Ну ладно бы, понадобилась фотография Рауля какой-нибудь отчаянной фанатке. Но моя?

Если бы я рассказала об этом случае моей подруге Арине, она бы обязательно первым делом дала мне, как уже было, хорошего нагоняя за открытую дверь, а потом бы прочитала целую лекцию на тему, как используются в современной магии фотографии. Моя дорогая подружка выдвинула бы целую версию. Она увлекалась эзотерикой, гаданиями и прочим, и даже замуж вышла за человека, обладающего сильными способностями экстрасенса. Однажды Савелий, муж Арины, смог описать вот так же проникшего в мою квартиру в Москве злоумышленника. А что, если и в этот раз попросить его помощи? Или на расстоянии он не сможет помочь?

Мои размышления прервал звонок домашнего телефона.

– Принцесса, ты не позвонила, и я волнуюсь. Мобильный у тебя почему-то отключен, – услышала я в трубке встревоженный голос мужа, доносившийся сквозь помехи. И только сейчас вспомнила, что действительно обещала ему сообщить, как доберусь домой.

– Разрядился. Я только недавно вошла в дом: погуляла немного по городу.

– Все в порядке?

– Да, – ответила я после некоторой заминки, которая не ускользнула от Рауля.

– Что-то случилось?

Говорить ему или нет? У нас ведь ничего не украли, да и зачем его сейчас тревожить в дороге?

– Принцесса?.. – поторопил меня он, так как пауза затянулась. – Не скрывай!

– Кто-то, похоже, побывал у нас в квартире. Если, конечно, это не ты наследил.

– То есть?..

Я рассказала о том, что обнаружила, уверив Рауля, что у нас ничего не пропало. И все же он обеспокоился:

– За тебя волнуюсь. Я раньше завтрашнего полудня не вернусь.

– Не украдут меня, Рауль, – усмехнулась я.

– Зачем кому-то понадобилась твоя фотография? – продолжал он тревожиться.

– Ну… может, чтобы опубликовать в каком-нибудь журнале, ведь мало кто знает, как выглядит твоя вторая половина, – усмехнулась я.

– Тогда бы взяли фотографию полностью.

– Я пошутила, Рауль.

– А я нет. Запиши телефон одного моего друга, который работает в полиции…

– Рауль, я не буду ему звонить, – перебила я. – У нас ничего не украли. Фотография – это ерунда! Да и, думаю, она где-то валяется себе под сервантом. Дверь не взломали, а просто открыли, потому что мы ее так оставили. Это не тот случай, ради которого вызывают полицию.

– Я прошу позвонить не просто в полицию, а моему другу. В сад-то влезли!

– Пойду проверю, не выкопали ли засохшую оливу. Наконец-то перестану пилить тебя, чтобы ты ее выкорчевал, – съехидничала я. – Рауль, ты сам, если бы сейчас находился дома, стал бы вызывать наряд?

– Что с тобой делать, – вздохнул он. – Пообещай мне, что сразу же позвонишь куда надо, если еще что-то случится.

– Обещаю. Не беспокойся, занимайся своими делами. Все будет хорошо.

Мы попрощались, я поставила трубку на базу и повернулась к следящему за мной с дивана Булке:

– Жаль, ты не умеешь рассказывать.

Кот, словно соглашаясь со мной, промолчал. Я вздохнула и включила в кабинете свой компьютер. Заказов не было, я с чистой совестью вошла в Интернет, набрала в строке имя «Хуан Сегуро Кампос» в надежде найти хоть какую-нибудь зацепку. Поисковик выдал мне множество ссылок на различные блоги, но они меня не интересовали. Следом я вбила адрес квартиры, в которой побывала сегодня, и получила лишь карту. Не в гуглах и яндексах нужно искать… В этом случае они мне не помощники. Да и что я пытаюсь обнаружить? Хозяин квартиры умер примерно после того, как отнес гитару в магазин.

Прежде чем выключить компьютер, я набрала в поисковике название «Молино Бланко» и внимательно изучила виртуальную карту, «пройдясь» по улочкам пуэбло. За более чем 100 лет там, конечно, многое изменилось, но постройки наверняка сохранились. Может, эта таверна из рассказа, «Дон Хоакин», на самом деле существовала, и как знать, возможно, там играл слепой музыкант, жизнь которого так неожиданно и странно оборвалась? Я набрала название, но, опять же, не получила никакой информации: скорей всего, если это заведение и существовало, оно не сохранилось. Если мне доведется побывать в тех краях, я постараюсь это выяснить. Последняя мысль относилась к тем типам обещаний, которые изначально обречены на невыполнение, и была навеяна чувством, что у меня в руках опять оказались отдельные кусочки пазла, с которыми я не знаю, что делать: то ли отыскивать недостающие и складывать их в картину, то ли просто выбросить и не заморачиваться.

Я вышла на кухню, решив вместо обеда обойтись бутербродом с чаем. И в это время опять зазвонил телефон.

– Ты где была? Я думала, мы встретимся, – сразу накинулась на меня невестка, забыв поздороваться. – Мобильный у тебя отключен!

– Уже не отключен, – ответила я. – Разрядился, когда я была в городе.

– Я же волнуюсь… Звоню, звоню.

– Не переживай, все в порядке.

– А Рауль как?

– Проводила на поезд, вернется завтра. Если ты про его ногу, то не намного лучше, но ты же знаешь своего брата: если у него есть дела, дома его не удержишь.

– Особенно если эти дела зовутся музыкой, – усмехнулась Лаура. – Знаю. Только в одном не сомневайся: он тебя любит не меньше музыки.

– Надеюсь…

– И даже больше! Жаль, что у нас с тобой не получилось сегодня увидеться: я надеялась пообедать вместе.

– Я тоже, Лаура. Но утро прошло в таких приключениях, что я напрочь обо всем забыла.

– Что такое?

Я рассказала обо всем, что случилось сегодня.

– Хм… – сказала Лаура после того, как выслушала меня. – Можешь прочитать мне историю про музыканта?

– Там не один абзац.

– Не важно, у меня есть время. Хочу услышать все с самого начала.

Я выполнила ее просьбу.

– Как-то странно все заканчивается… – высказала подруга то, о чем я и сама недавно подумала. – Не находишь? Интересно, существовал ли этот человек на самом деле или он выдумка автора?

– Тогда уж и моя выдумка. Потому что, прежде чем эти бумаги попали мне в руки, я увидела часть истории во сне.

– У меня не выходит из головы, почему нам эту гитару отдали практически за бесценок… – задумчиво произнесла Лаура.

– Торговаться умеешь, – пошутила я.

– Не в этом дело. Ты видела сама, сколько стоят подобные инструменты. Кокетством так сильно цену не собьешь.

– А бывший владелец вообще отдал ее магазину почти задарма.

– Вот! – воскликнула подруга. – О том и речь. Может, он узнал настоящую историю гитары и решил от нее поскорее избавиться?

– Может быть, и так.

– Или отдал гитару, потому что за ней охотятся? – продолжала выдвигать версии невестка. – Кто-то следовал за нами в тот день, когда мы купили ее. Этот таинственный мужчина приезжал на съемки, после назначил тебе встречу… А потом кто-то забрался к вам в квартиру и ничего не взял. Я думаю, что это он!

– Не доказано, – сказала я, хоть над подобной версией и сама размышляла.

– Где сейчас эта гитара, Анна? – не сдавалась Лаура.

– Рауль с собой увез.

– Вот! Искали ее.

– Не простая это гитара. Я пыталась как-то сказать об этом Раулю, но он меня и слушать не стал, – пожаловалась я Лауре.

– Неудивительно! – фыркнула невестка. – Хотя мог бы поверить после той истории, что мы уже один раз пережили.

– Сказал, что не стоит в каждом предмете теперь искать магию и проклятия. Ну, что-то в этом роде.

– Не говори ему пока ничего, – ответила невестка. – Тем более сейчас, перед самыми концертами. Ему сейчас не до этого.

– Согласна, – вздохнула я.

Мы попрощались с Лаурой. Я собрала разложенные на столе листы, сложила их вместе со страницами из атласов и отнесла в кабинет, решив убрать в свой ящик. Но, когда я его открыла, обнаружила пропажу чека, в котором был указан адрес квартиры бывшего владельца гитары. Я перерыла все свои вещи, просмотрела все бумаги. Заглянула в сумочку, хотя точно помнила, что взяла с собой лишь распечатанную из Интернета карту. Но то ли я его сама случайно выбросила, то ли…

Остаток дня пролетел очень быстро: я работала, занималась домашними делами, потом разговаривала с Раулем по телефону. То, что у него все в порядке, успокоило и обрадовало. Одна ночь, одно утро – и мы вновь будем вместе. А вечером увлеклась книгой и не заметила, как наступила ночь. Подруга Арина, зная мою любовь к чтению, периодически делала мне подарки, присылая по почте понравившиеся ей романы и детективы. В последний раз я получила от нее две книги из новой серии «Похитители древностей». Арина вложила письмо, в котором написала, что эта серия мне придется по душе, и оказалась права: с первых страниц меня очаровала четверка подростков, обучающихся в специальной школе, занимающаяся поиском старинных артефактов. Ох, сюда бы эту великолепную четверку плюс нового героя Яна! Вот кто бы мигом разобрался, что за «артефакт» – гитара – нам попался!

Я как раз дочитывала предпоследнюю главу, когда услышала какой-то шорох за дверью, ведущей из спальни на маленький балкон. Кот, лежавший поверх одеяла у меня в ногах, навострил уши и повернул голову на шум. Шорох больше не повторился, и я вновь уткнулась в книгу. Но Булка вдруг поднялся на лапы и, не сводя взгляда с двери, зашипел.

– Ты чего? – встревожилась я и протянула к коту руку. Булка, издав утробное, так не похожее на его обычное, мяуканье, спрыгнул с кровати и пулей вылетел в коридор. Я положила книгу на тумбочку и на цыпочках подошла к стеклянной двери, по пути погасив свет. Встав сбоку так, чтобы меня не было видно, дернула за шнур, поднимая жалюзи. Балкон оказался пуст, но в палисаднике, слабо освещенном светом из окон квартир, вдруг мелькнул чей-то силуэт. Только этого не хватало! Заперла ли я на ночь все металлические ставни? Кажется, да – после дневного вторжения безалаберность оказалась бы самой большой глупостью. Я опустила жалюзи и вышла в гостиную. Тихонько прокралась в темноте к дверям, ведущим на террасу, и слегка отодвинула штору. Что-то мягкое коснулось моей ноги: кот, оказывается, тут то ли прятался, то ли следил за вторгшимся на нашу территорию.

– Ма-ау! – издал он вновь завывание, похожее на сирену.

– Тише ты, Булка! – шикнула я на кота, потому что расслышала шум осторожных шагов снаружи: кто-то поднимался по лесенке на террасу, но, на полпути остановившись, спустился обратно в садик. Страх обрушился на меня даже не дождем, а ливнем. Я бросилась обратно в спальню и схватила телефон. Звонить в полицию? Самый разумный вариант – но что я там скажу? Что мне показалось, будто кто-то пробрался в палисадник? Ключевое слово – «показалось»! Я тихонько подошла к балконной двери и вновь украдкой оглядела сад. Никого. Кажется, никого. Впервые в нашей квартире мне стало так не по себе в отсутствие Рауля. Чтобы избавиться от этого неприятного чувства, я набрала номер мужа в надежде, что он еще не спит, но его телефон оказался отключен. Как жаль! Один только голос Рауля меня бы успокоил. Я взяла Булку, наушники и вернулась в кровать. Погасив свет, обняла кота и включила на телефоне песни Рауля. Так, успокоенная голосом мужа, убаюканная урчанием пригревшегося у моего бока кота, я и уснула.

Снилось мне что-то тревожное: я бежала по узким улочкам, петлявшим вдоль каменных домов, а кто-то крался за мной по пятам. Когда я оглядывалась, каждый раз видела отбрасываемую от ночных фонарей на стены тень – мужскую или женскую, понять было сложно. Самого же преследующего меня человека не видела. За пазухой я прятала Булку. И вдруг в тот момент, когда мне удалось оторваться от погони, кот выскочил из моих рук и скрылся в темноте каменных лабиринтов. Меня захлестнула такая волна холода, будто без одежды меня вытолкнули на пронизывающий ветер. «Булка!» – закричала я, но кот исчез. Или это потерялась я? Я вертела головой по сторонам, не понимая, где оказалась и как отсюда выбраться. Звала кота и захлебывалась в нарастающей панике от ощущения, что потеряла не только кота, но и кого-то очень близкого и родного. Того, кто согревал меня теплом, того, кто наполнял мою жизнь светом. У меня остановилось дыхание от понимания, что теперь мне всегда будет так холодно и темно. И вдруг за моей спиной послышалась тихая музыка, будто некто перебрал гитарные струны, следом раздались шаги, и чья-то ладонь опустилась мне на плечо. Я дернулась всем телом и… проснулась.

Чья-то ладонь лежала на моем плече не во сне, а в реальности. Кто-то сидел на кровати рядом. Я резко села и закричала, и сидящий рядом со мной человек испуганно отпрянул.

– Анна, тише, тише! – раздался знакомый голос, и следом за этим в комнате вспыхнул свет.

– Рауль… – выдохнула я, приложив ладони к груди, где бешено колотилось сердце. – О господи, как ты меня напугал!

– Прости, не думал, что так выйдет, – пробормотал он и виновато улыбнулся. Я пригладила взглядом его взъерошенные черные волосы, поймала уставший, но тем не менее радостный взгляд зеленых глаз, укололась об успевшую отрасти к ночи щетину на подбородке и щеках, улыбнулась в ответ на его улыбку и потянулась с поцелуем к его губам. Рауль ответил на мой поцелуй, обнял, крепко прижимая к себе. Я уткнулась лицом ему во впадинку между ключицами, вдохнула еле уловимый запах одеколона, зажмурилась. Рауль прошептал что-то неразборчивое мне в волосы, сжимая еще крепче. И вдруг в тот момент, когда я затихла в его объятиях, резко опрокинул на кровать, а сам, приподнявшись на руках и крепко обхватив мои ноги своими, оказался надо мной. Наклонился, будто собираясь поцеловать, но, едва коснувшись моих губ, засмеялся и упал рядом со мной на постель.

– Дразнишь, как всегда, – проворчала я.

– Угу.

– Как ты тут оказался?

– Как-как… Вначале на поезде, потом на такси.

– Это понятно. Но ты говорил, что вернешься завтра после обеда.

– Соскучился, – просто и уже без улыбки ответил он, поворачивая ко мне лицо. – Понял, что не смогу уснуть, думая, как ты тут одна. Особенно после этого происшествия. Сказал всем, что меняю билет и возвращаюсь домой ночным поездом. Хосе Мануэль ждал подтверждения от еще одной радиопрограммы, собирался отвести нас утром на запись, но я попросил отпустить меня сегодня. Я и Серхио Эрнандес вернулись сегодня, остальные остались до завтрашнего утра.

Я поняла, что Серхио тоже заторопился к своей семье – жене и маленькому ребенку.

– И ничего мне не сказал.

– Хотел сделать тебе сюрприз. Но не подумал, что напугаю.

– Не напугал бы, если бы… Это не ты ходил в палисаднике час назад?

– Час назад я был еще на вокзале. Кто-то опять к нам забрался? – встревожился Рауль и приподнялся.

– Не знаю, мне так показалось. Булка вел себя очень странно: шипел, выгибал спину.

– Не нравится мне все это, – нахмурился муж. – Проверю, заперта ли калитка. Подозреваю, что мы ее тоже оставили открытой!

– Мы той калиткой не пользуемся давно. В квартиру заходим через подъезд, – заметила я.

Но Рауль уже вышел из спальни. Отсутствовал он недолго, а когда вернулся, с порога сказал:

– Калитка была незапертой. То ли я ее так оставил, когда в последний раз открывал, то ли замок уже такой старый, что не срабатывает. Поменяю его как можно скорей.

– Как все прошло в Мадриде, Рауль?

– Отлично! Завтра расскажу. Ты напиши своим заказчикам, что уходишь в отпуск, – посоветовал муж, подавив зевок. – Менеджер не возражает против того, чтобы ты ехала со мной на гастроли.

– Ой, я думала, ты шутил, когда сказал, что поедем вместе! – обрадовалась я.

– Я тебе об этом уже давно говорю, а ты все в шутку воспринимаешь, – проворчал он. – И так и не сообщила своим заказчикам, да? Пиши, пока тебя не завалили срочными переводами. Послезавтра – первый концерт в Барселоне, если ты еще не забыла. А потом – Мадрид, Малага, Ла Корунья, Сеговия, Бильбао… После небольшой отдых дома. Но если тебя пугает жизнь в отелях и в дороге, то…

– Не пугает! – быстро перебила я его.

* * *

1866 год

Они провели в странствиях почти три месяца, когда Долорес захворала. Не простудой, а заболела каким-то неизвестным недугом, вытягивающим из нее все силы, краски, радость. Из яркой красавицы, полыхающей огнем, она как-то враз превратилась в собственную тень: лицо осунулось, со щек сошел нежный румянец, а из глаз исчез живой блеск. Нет, она не занедужила так тяжко, чтобы не подниматься на ноги, продолжала путь, но Сальвадор видел, что дорога дается Долорес нелегко. Все более короткими становились расстояния между привалами, и все дольше они задерживались в том или ином поселении. Они продолжали зарабатывать игрой и танцем, но движения байлаоре давались уже не с прежней легкостью. Если раньше танец был ее жизнью, то теперь отрабатывала Долорес программу без души, словно механическая кукла. И Сальвадор, глядя на когда-то покорившие его руки, незаметно морщился, улавливая в их поворотах тяжесть и фальшь. Долорес сбивалась в движениях, он спотыкался в игре. Не было в ее танце больше той искры, от которой когда-то в одно мгновение в его сердце заполыхал огонь. Ушла и из его музыки душа. Что случилось с Чиспой[9]? Беспокойство смешивалось с раздражением, и эта смесь таких противоположных чувств вызывала у него еще большее недовольство: ему не хотелось сердиться на Долорес, но тем не менее нет-нет да мелькала кощунственная мысль, что становится она обузой. Конечно, потом он чувствовал вину и заглаживал ее, не столько перед девушкой, сколько перед собой, ласками и заботой. Долорес видела его настроения, бодрилась, но эта старательность чувствовалась во всем: в выверенных и от этого неестественных движениях, в вымученной улыбке, в грустном взгляде. Ее мать умерла от болезни, которая долго вытягивала из нее жизнь – по каплям, мучительно и бесконечно. Это случилось, когда Долорес было четыре года, но девушка четко помнила те дни, когда мать, обессиленная, лежала на жесткой лавке и натужно хрипела. И теперь каждое ее движение носило след обреченности и страха смерти. Она стыдилась своих мучительных приступов дурноты, скрывала их поначалу от Сальвадора, но затем сдалась, позволила ему бывать с ней в эти моменты. Он обтирал ее взмокшее лицо смоченной в холодной воде ладонью, прижимал к себе и баюкал, как ребенка. Долорес, успокоенная, затихала в его руках, но теперь уже страх удушающей волной накатывал на него, Сальвадора: а что, если его Чиспа и правда угаснет, как и ее мать? К доктору бы ее.

– Ты должна что-нибудь съесть, – говорил он, предлагая девушке то деревенский сыр, то свежее молоко, купленное специально для нее на последние деньги. Но Долорес соглашалась съесть лишь немного хлеба.

– Расскажи мне что-нибудь, – просила она его.

– Что? – нехотя откликался Сальвадор. Умение говорить не было его сильной стороной, он привык рассказывать через музыку, но замолчавшая гитара лежала без дела уже много дней, мертвая, словно сухое дерево.

– О себе.

Долорес просила, и Сальвадор вновь, уже в который раз, пересказывал ей свою незамысловатую биографию. Отца он не знал, мать умерла в родах, воспитывал его до шестнадцати лет дед. Он держал небольшую мастерскую по починке обуви и ремеслу обучал внука с раннего возраста: вместо игрушек – деревянные гвозди, сапожные ножи и рашпили, вместо игр на свежем воздухе со сверстниками – приколачивание подметок на старых башмаках в окружении запахов сапожного клея и кожи, вместо разговоров – шум станка. Так и рос Сальвадор в этой мастерской, постепенно овладевая передаваемым ему дедом ремеслом. Может, и жил бы дальше, подбивая каблуки в маленькой душной комнатенке, меняя подметки и растягивая голенища и искренне считая свою жизнь удавшейся, если бы дед через свое увлечение не показал ему окно в совершенно иной мир, не думая, что однажды оно распахнется для его внука дверью.

Когда заканчивался день, дед закрывал ставни и гасил свет, оставляя зажженной лишь одну свечу. Сальвадор садился прямо на пол среди обрезков кожи и в предвкушении затаивал дыхание. Дед отдергивал шторку, за которой на крюке в черном чехле висела гитара, снимал инструмент и присаживался на табурет напротив замершего в ожидании внука. Для него, старого человека, жизнь которого прочно, до последнего дня, замкнулась в стенах маленькой комнатушки, игра на гитаре стала неким путешествием в другой мир. А Сальвадор через музыку, льющуюся из-под пальцев деда, познавал тот мир, которого он не видел в суете вращающихся, словно шлифовальное колесо, однообразных дней. Шум прибоя, пение птиц, шепот листвы, шорох дождя – все это слышалось ему в музыке. Тоска, рвущая душу, надрывный плач и вдруг – взрыв радости, фейерверк эмоций. Страсть, брызжущая из-под натруженных пальцев искрами, нежность, разливающаяся в воздухе певучими трелями, грусть неразделенной любви в тихих переборах, от которой на глаза наворачивались слезы, а сердце, еще не познавшее любовных переживаний, заходилось в лихорадочном ритме. У деда был талант, Сальвадор это понимал и, никогда не говоря об этом вслух, жалел о той судьбе, которую тот выбрал: путь не музыканта, а сапожника. Как можно было запереть талант в этом каменном колодце, наполненном визгом станка, променять гитару на грубые инструменты и дни за днями, складывающимися в года, менять каблуки на изношенных башмаках, растворяя грусть о несбывшемся в суете однообразных дней? Однажды Сальвадор задал этот вопрос деду, но получил на него тот ответ, с которым внутренне не согласился: «Сынок, люди носят сапоги, сапоги изнашиваются, рано или поздно они обращаются к сапожнику, а это значит, что у меня и у тебя, если продолжишь дело, всегда будет хлеб. А много ли заработаешь игрой на гитаре? Сегодня ты ужинаешь, а завтра – нет. А на голодный желудок и не до музыки. Вначале – хлеб, потом – удовольствие». Сальвадор не нашел что сказать, но уже в тот день решил для себя, что выберет другой путь. Вот именно – жизнь-путь, а не сидение у окна изо дня в день с обувным молотком в руках.

Деда не стало через год после того разговора. Сальвадор продал мастерскую, оставив себе в память о деде лишь гитару. Сложил в заплечный мешок нехитрые пожитки и отправился в дорогу. Да, дед оказался прав в том, что зарабатывать музыкой на жизнь непросто, не всегда ему удавалось не то что поужинать, бывали дни, когда он питался одной водой, но эта свобода, этот непознанный мир, который разворачивался перед ним ковром, он не променял бы на стабильный заработок сапожника в душной мастерской.

…Долорес каждый раз слушала его незатейливую историю с таким интересом, будто рассказывал он ей об экзотических странах. Что ее привлекало в этих рассказах, Сальвадор не мог понять, пока в один день она не сказала:

– Ты выбрал сам, за меня – выбрали.

– Ты тоже выбрала, – ответил он, кивнув на расстилающееся перед ними поле, которое, словно шрам, пересекала вытоптанная земляная дорога. Долорес счастливо улыбнулась и прижалась к нему, крепко обняла руками, положила голову ему на плечо.

– Не бросай меня, пожалуйста, – попросила она вдруг, хоть в тот момент он думал о том, что вдвоем они, пожалуй, могут обойти весь свет.

– Как я тебя брошу? Ты же моя Чиспа!

А на следующий день во время танца она потеряла сознание. Перепуганный Сальвадор на руках отнес бесчувственную девушку в дом к старой Лусии, занимающейся врачеванием. Путь ему указал один из местных жителей. Старуха приняла их молча, кивнула на кровать, на которую Сальвадор со всеми предосторожностями опустил Долорес.

– Выйди, – скомандовала ему хозяйка. Сальвадор подчинился.

Стоя во дворе в сгущающихся сумерках, глядя на зажигающиеся звезды, но видя вместо них глаза Долорес с угасающей в них жизнью, он поклялся себе, что отдаст все самое ценное за то, чтобы их души навсегда были вместе. Но ценным у него были лишь талант да гитара.

Долго, долго тянулись минуты, в которые он вспоминал все дни, что они с Долорес были вместе. Успел коснуться дна в своем страхе, взлететь к небесам, окрыленный надеждой, и вновь упасть в пропасть отчаяния. Ну что там так долго старуха? Войти, несмотря на запрет? Когда за его спиной наконец скрипнула, приоткрываясь, дверь, он вздрогнул и резко обернулся. Старуха вышла на крыльцо и, скрутив неторопливо папиросу, закурила. А он молчал, не в силах произнести ни слова. Молчал и ожидал страшного приговора, глядя на тлеющий кончик папиросы. А проклятая старуха медлила с ответом. Курила с таким наслаждением, будто не видела смотрящего на нее с мольбой молодого человека.

– Ну, что глядишь? – наконец произнесла она и пальцами загасила папиросу.

– Чиспа… Долорес – она жива?

– А что ей станет? Жива и будет жить.

– Чем она больна?

– Тем же, чем и любая женщина, бывшая в отношениях с мужчиной, – усмехнулась старуха. – Беременная она.

– Что?

– Ребенка ждет, вот что, – сменив вдруг тон на суровый, сказала старуха и ушла в дом.

Ребенок? Как – ребенок?..

2012 год

Старая история проступала в его памяти все четче и четче, являя новые подробности. Как и когда он стал жить больше той историей, чем своей, настоящей? Впрочем, все так и должно быть: его проклятая душа навсегда привязана к той, кого он толкнул в пропасть. И за это он отдал, как и пожелал когда-то, свой талант.

Сальвадор до ночи бродил по узким улочкам Готического квартала, скользя невидящим взглядом по припозднившимся туристам, домам, переходя из одного капилляра-улицы в другой машинально, не отдавая себе отчета. Потерявшийся, оказавшийся не в том месте и времени, где должен быть, подчиненный одной цели и одновременно лишившийся мотивации от знания, чем ее достижение ему грозит. Бег по одному кругу в разных декорациях.

Он и сам не понял, как оказался у подъезда своего дома, скользнул недоуменным взглядом по двери и не стал подниматься. Что его там ждет? Почему-то сегодня, как никогда, им овладела такая меланхолия, которая сковывала его движения, наполняла унынием, травила причинявшими боль воспоминаниями. Сальвадор свернул за угол и зашел в бар. Владельцем был старый араб, и публика тут постоянно подбиралась однородная: облаченные в длинные халаты мужчины в шлепанцах на босу ногу, несмотря на сезон. Арабская речь казалась Сальвадору излишне резкой, он не любил это место, хотя иногда и посещал его. Седой владелец, одетый в засаленный халат, почему-то испытывал к нему симпатию и всегда приветствовал с искренней сердечностью, будто родного сына. Сальвадор занял единственный свободный стол в углу, брезгливо промокнул бумажной салфеткой липкую лужицу, сморщил нос от никогда не выветривавшегося запаха пива, табака и каких-то специй.

– Что желаешь, сын? – хозяин сам подошел к нему.

Сальвадор попросил пива и расплатился сразу же, зная, что не задержится тут надолго.

– Грустный ты сегодня, – подметил пожилой мужчина, ставя перед ним полулитровую кружку светлого пива с шапкой пены. Сальвадор, не желая отвечать, пожал плечами и сделал большой глоток. Выпив пиво залпом, словно его мучила жажда, он резко встал и махнул хозяину на прощание.

Он вышел на улицу, вдохнул прохладный воздух, наполненный чужими ему запахами, и вернулся к своей двери. Если повезет, уснет он быстро и проспит без сновидений. Если нет… О последнем думать не хотелось. Поднявшись по лестнице, Сальвадор открыл дверь. Впервые за все время, что он занимал это помещение, оно показалось ему таким неприветливым, враждебным. Будто в воздухе был разлит запах посетившего его жилище врага. Сальвадор торопливо зажег свет и тут же понял, что его интуиция не ошиблась. И пусть в само помещение никто не вторгся, однако неприятный визит был нанесен: на полу белела бумажка, которую подсунули под входную дверь. Сальвадор поднял ее и перевернул. С обрывка фотографии на него смотрела девушка, которую он сразу узнал. Зеленые глаза, в которых солнцем горело счастье, легкая улыбка, трогавшая ее губы, упавшая на бледное лицо каштановая прядь. Кто-то обнимал девушку за плечи, но вторая половина снимка отсутствовала. Впрочем, Сальвадору не нужно было видеть фотографию целиком, чтобы понять, кто был с девушкой рядом. Кто еще вызывал такой свет в ее глазах? На кого она могла смотреть с такой улыбкой?

Сальвадор прошел к креслу и опустился в него. Не сводя взгляда с фотографии, он вдруг, поддавшись некоему порыву, провел пальцем по щеке девушки – нежно, будто ласкал кожу любимой. И тут же опомнился. Некто подсунул эту фотографию ему под дверь не просто так! Его нашли. Кому-то известно, зачем он здесь. И главное, этому некто стало известно о его планах. Обрывок фотографии с этой девушкой – более чем ясный намек.

Сальвадор стиснул зубы и сжал кулаки. А ноздри его вдруг почувствовали ясный запах крови. Запах смерти.

VII

Концерт проходил в центре Барселоны в одном из клубов. Мы с Лаурой встретились на площади Каталонии, как обычно, возле универмага Эль Корт Инглес. Едва мы вышли на нужную улицу, как увидели длинную очередь, начинающуюся от входных дверей и заканчивающуюся у ступеней подземной парковки.

– С утра они, что ли, тут уже? – проворчала Лаура, окидывая взглядом наряженных девушек, из которых в основном и состояла очередь. – Вот так придешь на концерт к собственному брату, и достанутся тебе не первые ряды, а задворки. Надо было, видимо, приехать на пробу звука, как Рауль и звал. Правда, что потом бы тут делали оставшиеся до концерта три часа, не знаю. Меня бы не отпустили с работы!

– А некоторые девушки, видимо, тут уже с вечера стоят, несмотря на работу, ветер и прочие неудобства и помехи, – поддела я Лауру. – Те, кто стоит у самых дверей, точно.

С хвоста начала очереди уже не было видно, но не прошло и нескольких минут, как она выросла за нами еще так, что мы оказались уже не в конце, а в середине.

– Брат, наверное, и не мечтал о таких очередях из желающих попасть на его выступления, – прошептала Лаура. – Интересно, а Эстер Аранда уже тут? Я прочитала где-то в Интернете, что она отказалась в последний момент от съемок в рекламе, чтобы прилететь из Мадрида в Барселону на выступление группы! Ты можешь себе представить? Известная актриса отменяет съемки ради того, чтобы послушать моего брата! Надеюсь, Рауль все же познакомит меня с ней.

– Если она здесь, то вряд ли стоит на улице, – заметила я.

– Это точно. Скорей всего, она уже в клубе. Рауль же сказал, что пригласит ее, – вздохнула Лаура.

В этот момент зазвонил ее мобильный, и она торопливо ответила на вызов:

– Мы здесь, Давид, возле подземной парковки. Найдешь легко!

Минут через пять к нам присоединился и он. А еще через полчаса двери клуба открылись, и очередь начала двигаться вперед.

Я не знаю, как так получалось у Рауля – петь для всех, но в то же время именно для тебя. Не для толпы, а для каждого присутствующего индивидуально. В голосе ли его все было дело, в слишком ли личных и искренних текстах песен, которые любой мог бы примерить на себя, в его ли обаянии, в его ли эмоциональном исполнении – не знаю. Публика отвечала ему любовью, но он тоже любил своих слушателей – не толпу, а каждого в отдельности. Не было между ним и пришедшими на концерт невидимой границы артист – поклонник, он как-то сам сразу разбил все границы общением со сцены, какими-то короткими рассказами между песнями, упоминаниями некоторых писем, которые ему присылали. И еще он умел получать от того, что делал, удовольствие. Он жил на сцене, а не выступал.

– Не вижу нигде Эстер, – разочарованно сказала вдруг Лаура, которую, видимо, волновало совсем другое. – Или на том интернет-портале все же все перепутали? Написали, что она прилетает на концерт, но дату указали неверную – двадцатое число.

– Двадцатого Рауль был в Мадриде, – ответила я. – Может, имели в виду, что Эстер приехала к нему на съемки программы?

– Не знаю, написало было, что полетела она в Барселону, – удрученно сказала Лаура. – Давид, ты намного выше меня. Не видишь Эстер?

– Далась она тебе, – проворчал парень, но, однако, выполняя просьбу Лауры, вытянул шею, выглядывая в толпе девушку. – Ничего тут не рассмотришь.

– Лаура, думаю, если бы Эстер была, Рауль уж точно бы ее представил публике как дорогую гостью. Тем более что они и в клипе снялись вместе, – заметила я.

Подруга разочарованно вздохнула, соглашаясь со мной.

– Пойду куплю воды, – сказал Давид. – Жара невыносимая. Как-то это не продумали.

Он ушел, я оглянулась ему вслед и увидела неподалеку высокого мужчину с завязанными сзади в хвост волосами. И хоть сейчас его лицо в темноте разглядеть было сложно, да и раньше не представлялось возможным – я видела незнакомца то издалека, то со спины, тем не менее я его узнала. Интуитивно. Он выделялся из общей массы людей не только ростом, но и тем, что смотрел не на сцену, а на меня. Мужчина даже развернулся к сцене боком, словно происходящее там нисколько его не интересовало. Заметив мой взгляд, он поднял руку, будто приветствуя меня. Я поспешно отвернулась. Что за…

Вдруг кто-то рядом толкнул меня.

– Прости, – не столько услышала, сколько прочитала я по губам Лауры.

Я кивнула, подумав, что кто-то, видимо, нечаянно толкнул ее, а она налетела на меня. Но вдруг Лаура качнулась и ухватилась за мое плечо.

– Ты в порядке? – встревожилась я.

– Да, – улыбнулась она, снимая руку с моего плеча. Но я разгадала фальшь. Лаура может так невинно улыбаться, когда ей есть что скрывать, или смотреть удивительно честным взглядом и соглашаться с чем-то, когда собирается поступить наоборот.

– Точно?

– Голова чуть закружилась, и только, – нехотя призналась она. – Не беспокойся.

В этом – скрывать плохое самочувствие и боль – они с братом были похожи. В словах Лауры, тех же, которыми обычно в подобных случаях отговаривался Рауль, даже просквозили интонации брата. Поэтому я не успокоилась, а встревожилась еще больше.

– Лаура? – строго спросила я, беря ее под локоть, и оглянулась назад, прикидывая, сможем ли мы быстро пробраться через толпу к выходу. Нужно вывести ее на воздух.

– Я в норме. Здесь просто душно, – запротестовала подруга и вдруг согнулась.

– Лаура? – обняла я ее.

– Мне нужно в туалет…

Я повела ее сквозь толпу к выходу. Пробирались мы через людское море с большим трудом, нас то и дело оттесняли назад, к сцене. Лауру пару раз сильно качнуло, лицо ее при этом искажалось, будто от боли. Я громко просила дать нам дорогу. К счастью, Рауль и ребята закончили исполнение очередной песни, и в эту паузу мои требования расступиться были услышаны. Под первые аккорды новой композиции мы наконец-то вышли из зала.

В коридоре было не так душно, и Лаура шумно втянула в себя воздух.

– Что с тобой?

– Нехорошо, – лишь вымолвила она. В свете ламп дневного света ее лицо показалось мне белым, как гипсовая маска, над верхней губой выступили капельки пота. Я без слов повела подругу в сторону туалета. Шла она медленно, чуть согнувшись и перебирая ногами с видимым усилием.

– Господи… – прошептала я себе под нос.

В туалетной комнате она сразу же закрылась в кабинке. В ожидании ее я мерила нервными шагами пространство между умывальниками и кабинками, прислушиваясь к тому, что происходит за дверью, за которой скрылась подруга. Я надеялась, что дурнота была вызвана проявлением токсикоза и что после того, как Лауру стошнит, ей станет легче. Но из кабинки не доносилось ни звука, если не считать того, что невестка в один момент тихонько охнула. Тишина не успокаивала меня, наоборот, тревожила еще больше. Надо бы разыскать Давида. Сказала ли Лаура ему о своем положении? Впрочем, какая разница. Надо его найти. Но бросить подругу одну я тоже не могла. Решив, что времени прошло уже достаточно, я позвала:

– Лаура!

В ответ не раздалось ни звука. Я приблизилась к двери и постучала:

– Лаура, ты слышишь?

И опять тишина, холодная и колкая, как ледяная крошка, высыпанная за шиворот. Я надавила на ручку, но дверь оказалась запертой. Тогда я затарабанила изо всех сил:

– Лаура! Лаура?!

Дверь почти достигала пола, не оставляя никакой возможности увидеть в щель снизу, что происходит внутри. Я бросилась в соседнюю кабинку, опустила крышку унитаза, вскочила на нее и попыталась заглянуть через перегородку. Но и это мне не удалось из-за ее высоты. Дьявол и святые! Мне ничего не оставалось, как кинуться на поиски охраны. Но, как назло, эти бравые ребята толпились у сцены, и мне опять пришлось нырнуть в толпу. На мое счастье, когда я преодолела половину пути, встретился охранник, который решил покинуть зал.

– Там в туалете девушке плохо! – прокричала я, надеясь, что меня расслышат сквозь грохот музыки. Клянусь, если бы добралась до сцены, дала бы Раулю знак прекратить выступление.

Охранник коротко кивнул и повел меня за собой. С ним продвигаться через толпу было гораздо легче, перед нами без слов расступались, и все же от беспокойства мне казалось, что идем мы целый час.

Из-за запертой двери туалетной комнаты по-прежнему не раздавалось ни звука. Молодой человек вопросительно оглянулся на меня, но в этот момент у меня зазвонил мобильный. Хвала небесам – Давид!

– Анна, где вас носит? – пророкотал тот. – Обошел зал уже три раза, звоню Лауре, а она не слышит.

– Давид, срочно в дамскую комнату! – перебила я его. – Лауре плохо!

Похоже, он находился неподалеку, потому что ворвался в туалет чуть ли не сразу после того, как я убрала телефон. В одной руке он все еще сжимал мобильный, в другой держал бутылку с водой.

– Где она? – заорал он, поняв, видимо, не из моих слов, а из интонаций, что дело обстоит куда серьезней, чем можно было себе представить. Я молча указала на кабинку. Давид оттеснил медлительного охранника и забарабанил в дверь:

– Лаура?!

Не дождавшись ответа, он налег на нее плечом, но первая попытка не увенчалась успехом. Тогда Давид всучил бутылку с водой мне и, разведя ручищами нас с охранником в стороны, отступил на два шага и с разгона ударил. Раздался треск, дверь слетела с петель. Давид смог удержать ее и торопливо вручил охраннику:

– Счет за ущерб потом мне вышлешь.

Мы оба бросились к лежащей на полу девушке:

– Эй, красотка! Лаура?!

Она не подавала признаков жизни. Давид оглянулся на меня, и я прочитала в его взгляде испуг, смешанный с растерянностью:

– Что с ней?

Я не ответила, встала на ноги, чтобы дать мужчине вынести Лауру из кабинки. Когда он поднял девушку на руки, на кафельном полу осталось кровавое пятно размером с две ладони.

– Дьявол, дьявол… – бормотал себе под нос Давид, бережно прижимая Лауру к себе.

– Идемте! – скомандовал охранник и придержал входную дверь, чтобы Давиду было удобней выходить с ношей. Нас провели узким коридором, одним, затем другим, и наконец мы оказались перед выкрашенной в темный цвет дверью.

– Вот сюда.

Мельком скользнув взглядом по обстановке – небольшому столику перед зеркалом и дерматиновому дивану, я подумала, что это одна из гримерок. Давид уложил Лауру на диван. Рука, которой он поддерживал ее снизу, оказалась вся в крови. Парень бросил недоуменный взгляд на свою ладонь и затем наклонился к девушке:

– Что с ней? Что произошло?!

– Ей стало нехорошо, я проводила ее в туалет и…

– Откуда кровь?! Она что, ударилась? – резко спросил он, оглядываясь на меня. Я не смогла выдержать его сверлящего взгляда, отвела глаза, мельком заметив, что охранник общается по рации, видимо, прося вызвать врачей.

– Давид… – начала я и замолчала. Как сказать ему? Сделав глубокий вздох, на выдохе произнесла: – Давид, Лаура беременна.

По его лицу пробежала тень, гримаса исказила его и без того некрасивые черты, губы дрогнули.

– Сколько? Какой срок?

– Около трех месяцев.

– И ты знала! Знала ведь, да?! – рявкнул он. Я опустила голову и ссутулила плечи, не в силах выдержать его явно слышимого в голосе отчаяния.

– Дуры! Две дуры! Зачем скрывали? – пробормотал он и с силой ударил по столику, так, что тот покачнулся. Охранник вздрогнул, но промолчал.

– Вызывай врачей! Что смотришь?! – взорвался Давид.

– Уже, – сказал парень. Давид коротко кивнул и, опустившись рядом с лежащей Лаурой на колени, уткнулся лбом ей в грудь.

– Давид… – Я присела с ним рядом и боязливо тронула за плечо. Он качнул головой, но не сменил позы. – Она собиралась тебе сказать…

Давид поднял лицо и оглянулся на охранника:

– Чего они так долго?

Молодой человек пробормотал какие-то обнадеживающие слова. А я попросила его найти менеджера группы, пояснив, что потерявшая сознание девушка – сестра солиста. Охранник коротко кивнул и вышел в коридор.

– Рауль знал о том, что Лаура беременна? – наконец-то обратился ко мне Давид.

– Да…

– Почему мне никто не сказал?.. Если бы я знал, мы бы не поехали на концерт!

– Давид, она чувствовала себя прекрасно!

– Тогда почему вот это?! – развел он окровавленными руками. – Если она себя хорошо чувствовала?!

Я не знала, что ему ответить. Горло сжал спазм, я с трудом сглотнула, боясь, что расплачусь сейчас, так не вовремя, когда нужно не причитать, а действовать. От неловкой паузы нас избавили появившиеся в комнате охранник и встревоженно выглядывающий из-за его спины Хосе Мануэль.

– Анна, что случилось? – бросился ко мне навстречу менеджер.

– В больницу ее надо, срочно! – ответил за меня Давид, вставая с колен. В это время пискнула рация у охранника, тот, выслушав, произнес:

– Приехала «Скорая».

И вскоре в комнату вошел другой охранник, сопровождавший двоих молодых людей в форме медицинских техников.

После короткого осмотра Лауру забрали. Давид направился следом, а я кинулась за ним:

– Я с тобой!

На секунду мужчина замешкался с ответом, но потом кивнул:

– Машина на парковке. Минус второй этаж. Номер места не помню, но это рядом с дверью. Найдешь? Я сейчас подойду.

Давид бросился нагонять медиков, а я ненадолго задержалась с Хосе Мануэлем. Кратко рассказав ему все, попросила сообщить Раулю о случившемся сразу же после окончания концерта.

– Конечно! – кивнул тот. И я побежала к выходу.

До госпиталя мы доехали в полном молчании, следуя за каретой «Скорой помощи» с включенными мигалками. Давид высадил меня возле главного входа в службу срочной помощи, там, где остановилась «Скорая», и повез машину на стоянку.

Я сопроводила носилки с Лаурой до входа в боксы и осталась дожидаться снаружи Давида. Появившись, он не стал задерживаться, мы обменялись с ним лишь парой фраз на ходу. Мужчина скрылся за дверями, за которые увезли Лауру, а я осталась дожидаться теперь Рауля.

Время даже не тянулось, оно, казалось, умерло на месте, расстрелянное моей тревогой. Я бродила по залу ожидания, не замечая лиц, не слыша голосов, находясь мыслями рядом с Лаурой и сходя с ума от отсутствия новостей. Часы на электронном табло показывали, что прошел лишь час с того момента, как Давид ушел в боксы, а мне казалось, что полжизни. Каждый раз, когда распахивались двери, я оглядывалась, надеясь увидеть парня, но оказывалось, что это выходил кто-нибудь из получивших помощь или медсестра со списком следующих пациентов в руках. Мой мобильный тоже молчал, а когда я сама звонила Раулю, он не брал трубку. Непонятно, что случилось: концерт уже должен был закончиться, а менеджер пообещал тут же сообщить о произошедшем. Когда я достала телефон, чтобы еще раз набрать номер мужа, наконец-то увидела его, вошедшего в сопровождении Хосе Мануэля в двери.

– Анна?

– Я тебе звонила, – кинулась я к нему навстречу.

– Телефон остался в гримерке, я даже не стал туда возвращаться.

Только сейчас я обратила внимание, что одет Рауль был в ту одежду, в которой выступал, не переодел влажную на груди от пота футболку и не накинул сверху куртку.

– Есть новости?

– Нет. Давид ушел к Лауре час назад и до сих пор не выходил.

– Ясно, – кивнул муж и, попросив нас с Хосе Мануэлем подождать, направился к дверям в боксы.

– Рауль! – окликнула я его. – Пожалуйста, выйди и скажи сразу, как только что-то узнаешь.

– Хорошо.

Я проводила его взглядом и отправила мысленную молитву Небесам о том, чтобы новости оказались утешительными.

Рауль выполнил обещание: не прошло и десяти минут, как он вновь вышел к нам в зал ожидания. И по выражению его лица я поняла, что вести он принес нехорошие.

– Лаура потеряла ребенка, – сказал он без всякого вступления. Я невольно охнула, на глаза навернулись слезы.

– К сожалению, уже ничего нельзя было сделать, – продолжил Рауль. – Ей понадобится операция, сейчас ее готовят к госпитализации.

– Господи… – прошептала я и заплакала. Хосе Мануэль молча обнял меня за плечи и по-отечески привлек к себе. Рауль стоял перед нами – растерянный, бледный, глядя куда-то в сторону. Пауза затянулась до вечности, она была тяжелой, как могильная плита, но никто не решался ее нарушить. Хосе Мануэль лишь осторожно поглаживал меня по плечу, а я, не стесняясь посторонних, плакала. Рауль, опомнившись, протянул руки и принял меня в свои объятия. Прижал к себе так крепко, что я слышала стук его сердца, уткнулся лицом мне в волосы. Сколько мы так стояли, обнявшись, не знаю. Может, всего лишь мгновение, а может, долгие часы. Привела меня в чувство его просьба:

– Дай мне, пожалуйста, твой телефон. Я позвоню родителям.

* * *

1866 год

Шум ветра, постукивание капель и потрескивание поленьев в огне – не было лучшего музыкального фона для этой ночи. Удовлетворение и умиротворение разливались по телу волной тепла, расслабляя не только мышцы, но и мысли. Сальвадор прикрыл глаза и уже было погрузился в колыбель приятной дремы, когда вдруг над самым ухом прозвучал голос:

– Возьмешь меня с собой?

Он недовольно поднял веки и увидел склонившееся над ним лицо молодой женщины. Ее резкие черты так не сочетались с просящей улыбкой на тонких губах. Длинные волосы женщины, завитые в крутые спиральки, упали ему на грудь, и их еле ощутимое прикосновение вдруг показалось раздражающим. Сальвадор обвел взглядом дом, в котором находился. Уютным его назвать было сложно: из-за неровных каменных стен, низкого потолка и сложенного из камней прямо на земляном полу очага он напоминал пещеры, в которых ему не раз приходилось ночевать. Хозяйка развесила по стенам предметы домашней утвари – чугунные сковороды, ухваты, ковши и кочерги, но и это не добавляло уюта. На столе, представлявшем собой крупную плиту, положенную на две поменьше, стояли кувшины с молоком и водой; в глиняной миске, прикрытый полотенцем, лежал хлеб.

– Возьмешь? – повторила женщина, обводя пальцем его губы. Сальвадор чуть поморщился и едва качнул головой, словно прогоняя назойливую мошку. Как просто испортить состояние счастливого покоя лишь одним коротким вопросом! Сальвадор пошевелился и приподнялся на локте.

– Я еще не ухожу, – туманно ответил он.

– Но когда соберешься… Или оставайся! Оставайся!

Что он мог ей сказать – его новой Музе, просящей не страстно, а умоляюще? Что уже однажды взял в спутницы девушку с черными, будто безлунная ночь, глазами, чей взгляд пронзил его сердце стрелой? И что ответственность стала тяготить его хуже неудобной ноши? Чтобы не отвечать, он накрыл губами губы молодой женщины, имя которой оказалось таким же незамысловатым, как и ее простое лицо, – Мария. Та незамедлительно ответила на поцелуй, обвила его шею не по-женски сильными руками, притянула к себе так, чтобы ее мягкая полная грудь крепко оказалась прижатой к его, перекинула через его бедро тяжелую коротковатую ногу. Ненасытная ее страсть разжигала в Сальвадоре ответную. И он не без облегчения сбежал от необходимости отвечать на такой неудобный для него вопрос в объятия молодой вдовы. Рядом с Марией, разбудившей в нем не только острое желание, но и вдохновение, он почти забывал о той, которая ожидала его в доме старой Лусии.

…Они с Долорес задержались в этом пуэбло, временно поселившись у немногословной суровой врачевательницы, категорично заявившей, что обессиленной долгой дорогой и тяжело проходившей беременностью девушке нужен отдых. Гостеприимство Лусии оказалось кстати: дорога под зарядившими надолго дождями и на пронизывающем ветру со страдающей приступами дурноты Долорес казалась Сальвадору невозможной. Что делать с девушкой, как быть с ее неожиданным положением, он не знал. Лучшим выходом ему казалось оставить Долорес на попечительство старухи, а самому отправиться в странствие – нести по свету музыку. А потом, спустя время, вернуться. Но как сказать об этом своей служнице, он не знал, ведь она наверняка примет его предложение за желание сбежать. Долорес чувствовала себя настолько плохо, что почти не поднималась с кровати. Лусия, когда он находился в ее доме, то и дело бросала на него короткие, но пронзительные взгляды, от которых ему становилось не по себе: ему казалось, что старуха с легкостью читает его мысли и категорически их не одобряет. И Сальвадор старался проводить в доме как можно меньше времени. Каждое утро он уходил с гитарой в соседние поселения, где играл, зарабатывая мелкие монеты. Оставила его Муза, ушло и вдохновение. Музыка, сочившаяся из-под его пальцев, была прекрасна, и играл он чисто, но, однако, не трогала она больше души слушателей так, как прежде. Словно вылиняли мелодии, потеряв, как краски, искренность и жизненность. То немногое, что ему удавалось заработать, он бездумно тратил на мелкие подарки для Долорес и на херес для Лусии, не откладывая себе на дорогу ни песеты. Спал тревожно и прерывисто, думая над неразрешимыми вопросами и впадая в отчаяние от понимания, что, даже если он уйдет без Долорес, частичка души, которая делала его музыку живой, останется с ней.

В один из этих дней он, возвращаясь к дому Лусии из соседнего пуэбло размокшей под дождями дорогой, увидел неторопливо едущую впереди него телегу. За горой возвышающихся тюков он не сразу разглядел ту, которая управляла запряженной кобылой, но услышал разливающийся в воздухе серебром чистый, будто роса, голос, легко выводивший пробирающую до самого донышка души грустную песню. Сальвадор нагнал телегу и пошел чуть сзади, стараясь не выдать своего присутствия и весь обратившись в слух. И только когда певица закончила песню, зашагал рядом.

– Не подвезете, красавица? – с улыбкой, которая, как он знал, растапливала женские сердца, спросил Сальвадор.

– А отчего ж не подвезти? – весело отозвалась молодая женщина и подвинулась, освобождая ему место, но неторопливо трусящую кобылу так и не остановила. Сальвадор запрыгнул на ходу. Слово за слово, и вот он уже знал об этой певице многое: от имени до некоторых подробностей ее жизни. Женщина рассказывала охотно, видимо заскучала в дороге. Сальвадор слушал ее с вежливой улыбкой, не перебивая, хотя предпочел бы, чтобы она вновь запела. Мария была вдовой: ее муж умер в прошлом году от неизвестного недуга, спалившего его, как спичку, в короткий период. От мужа ей осталось небольшое хозяйство – клочок земли и дом в соседнем с тем, в котором остановился Сальвадор, пуэбло.

– Одна я живу! – сказала Мария, и прозвучали ее слова как приглашение. Но, видимо, она была не из тех, кто изъясняется лишь намеками, потому что следом добавила: – Ты приходи когда хочешь.

Молодая вдова отнюдь не была красивой: кожу ее грубого, с резкими чертами лица усыпали оспины, натруженные руки со вздувшимися волдырями на ладонях казались мужскими, фигура рано оплыла свечой, потеряв форму, ступала Мария тяжело и косолапо, словно медведь. Неповоротливая, лишенная изящества, слишком простая для того, чтобы писать с нее, будто картину, музыку. Куда ей до юной красавицы Долорес! И все же она была невероятно красивой – когда во время пения ее лицо преображали эмоции, когда ее ангельский голос хрусталем разливался в воздухе.

Он остался у Марии в тот же вечер и пришел на следующий день. Может, и мелькнула у него мысль, что, приходя к другой женщине, он тем самым предает Долорес, но она растворилась в волне счастья, которая затопила его душу от осознания, что ласки и голос молодой вдовы вновь наполняют пересохший ручей вдохновения живой водой.

Это была уже третья ночь, которую Сальвадор проводил у Марии, пользуясь тем, что измученная дневными приступами дурноты Долорес потом спала очень крепко. Может быть, старая Лусия и заподозрила неладное, но молчала. А он терял голову в жадных объятиях, забывал все на свете от звучания голоса его новой Музы. Вдохновение переполняло его, как вышедшая из берегов во время половодья река. Счастье, это – счастье…

– Оставайся со мной!

Остаться… Может, он и останется. Только бы это вновь найденное ощущение не покидало его. Только бы…

– Сальвадор!

Отчаянный крик резанул по сердцу ножом, вернув из полета в одно мгновение, разбив о землю. Он резко оглянулся и увидел стощую на пороге бледную, измученную Долорес. Прижимая к груди руки, она глядела на него взглядом смертельно раненной лани. Но уже мгновение спустя в ее глазах обида сменилась яростью, гнев исказил ее лицо.

– Ты! Ты… – выбросила она вперед руку с указующим на него пальцем.

– Долорес?.. – опомнился он, рывком садясь. Мария поднялась медленно, так, словно ничего не происходило. Потянулась всем телом – со вкусом, словно отдохнувшая кошка, и улыбнулась исходившей яростью и обидой Долорес так ласково и одновременно снисходительно, будто чувствовала за собой победу.

– Что ты тут делаешь? – нелепо спросил он и поискал взглядом свою одежду. Нагота делала его совершенно безоружным.

– Что тут делаешь ты?! – закричала она, акцентируя последнее слово. – С этой…

Презрительный взгляд, брошенный в сторону даже не пытавшейся прикрыться Марии. Сколько огня, сколько темперамента было в том взгляде! Не меньше, чем раньше в ее танце. Сальвадор замешкался, очарованный и восхищенный этим ее взглядом, а Долорес уже схватила его прислоненную к стене гитару и, не успел он и глазом моргнуть, с силой ударила ею о стену. Инструмент, издав прощальный звон, раскололся, а Сальвадор издал рык раненого зверя.

– Не подходи ко мне! – закричала Долорес, выставив как оружие обломок гитары, едва заметила, что Сальвадор вскочил на ноги. – Не подходи!

– Долорес… – простонал он, вытянув вперед руки, то ли отгораживаясь от разъяренной девушки, то ли, наоборот, желая заключить ее в объятия, чтобы успокоить.

– Предатель! – выплюнула она. – Поганый шакал!

– Темпераментная у тебя девочка, – сказала, медово улыбаясь, Мария, в то время как Сальвадор торопливо завязывал брюки. – Но я не менее…

Договорить она не успела, потому что за дверью раздались голоса, топот, и мгновение спустя в дом ворвался мужчина – тот самый, который когда-то так напугал Долорес на рынке.

– Она здесь! – крикнул он, и следом за ним вошли еще трое. Один из непрошеных гостей, низкий и толстый, будто бочонок, схватил Долорес за одну руку, второй – высоченный детина – вцепился девушке в другую.

– Пустите! – завизжала Долорес и задергалась в попытке высвободиться.

– Пустите ее! Кто вы?! – выкрикнул Сальвадор.

– Я? – неприятно усмехнулся, показав желтые зубы, третий – высокий мужчина в шляпе с широкими полями и с повязанным на шее платком. – Я хозяин этой беглой шлюхи! – резко ответил он, кивнув на извивающуюся Долорес.

Девушка изловчилась и пнула его в колено. Мужчина охнул и уже мгновение спустя с силой ударил девушку по лицу. Голова Долорес дернулась в сторону, будто у тряпичной куклы, на бледной щеке заалел след от пощечины. Сальвадор кинулся на помощь, но был отброшен сильным ударом в лицо.

Когда он пришел в себя, в доме уже никого не было, кроме причитающей хозяйки. Оттолкнув ее руку со смоченной в холодной воде тряпкой, которую она прикладывала к его лицу, он выбежал во двор.

– Долорес!

Но ночь ответила такой умиротворенной тишиной, что он был бы готов поверить, что этот кошмар ему приснился – если бы не ноющая от удара скула.

* * *

Три дня, три тяжелых дня, когда видишь осунувшееся лицо близкого человека, потухший взгляд глаз, которые хоть и смотрят на тебя, но так отрешенно, словно не видят. И молчание, такое крепкое, как гранитная стена, в ответ на любые слова. Гранитная стена между нами и Лаурой, ушедшей в себя, погрузившейся в свое несчастье так глубоко, словно в омут.

– Не знаю даже, что и делать. Впервые чувствую себя таким бесполезным и беспомощным, – признался Рауль во время ужина дома. – Боюсь, как бы она совсем не замкнулась, – махнул он рукой в отчаянии, так, что едва не скинул на пол бокал с водой. – Полное бессилие. Только сейчас начинаю понимать, как ей непросто приходилось в стараниях отвлечь меня от унылых мыслей, не дать замкнуться в себе, поднимать мне настроение, когда я лежал в больнице после аварии и думал, что потерял тебя. Оказывается, вытащить из депрессивного состояния другого человека куда сложнее, чем выйти из него самому. Лаура для меня многое сделала, а я сейчас для нее – ничего.

– Как это не делаешь? Еще как!

– Куда там… Бросаю и уезжаю на гастроли, – горько усмехнулся Рауль и с неприязнью покосился на стоящий в углу собранный чемодан. – Песенки петь, публику развлекать…

– Перестань! Лауре бы твое настроение не понравилось. И не вздумай звонить менеджеру с просьбой отменить концерты! Поедешь как миленький. У нас, в конце концов, не траур.

– Но Лаура…

– Лаура справится. Она живая, полная сил и энергии девушка.

– Я не думал, что она так замкнется, она же всегда была, как ты говоришь, сильной и живой!

– Рауль, повторяю: она справится. Вы слишком многого от нее хотите – ты и Давид! А также родители. Чтобы она уже и пела, и плясала, не переживала и радовалась жизни! Через три дня после случившегося. Дайте ей немного времени! И не надо ей сейчас говорить, что ее потеря – нормальное явление, что у стольких женщин во всем мире первая беременность заканчивается неудачно. Не те слова, не те! Для нее сейчас не существует статистики, подобное утешение звучит как знак того, что ее несчастье не принимают всерьез, что ее переживания всем кажутся надуманными. И от этого она еще больше замыкается. Ей не важно сейчас, что происходит с другими женщинами, она не в состоянии думать о том, что еще забеременеет и родит, может, не одного ребенка. Она переживает эту потерю, и дайте ей ее оплакать! А все эти доводы, медицинские сводки и прочее оставьте на потом.

– Какой же сложный механизм – женщина! – воскликнул Рауль, отодвигая наполовину полную тарелку.

– Не менее сложный, чем вы, мужчины, хоть и кичитесь своей «простотой», – поддела я его.

И в этот момент в дверь позвонили. Мы переглянулись. Кто может прийти в такой поздний час? Скорее всего, ошиблись, но Рауль поднялся и отправился открывать. В коридоре раздались голоса, и пару мгновений спустя муж вернулся в комнату с Давидом. Лишь мельком бросив взгляд на гостя, я испуганно вскочила из-за стола. Зная Давида, я бы ни за что не поверила, что этот ссутуленный, весь какой-то съежившийся, от втянутой в плечи головы до сжатых в кулаки пальцев на прижатых к груди руках, человек – он. Даже походка его из уверенной превратилась в семенящую, как у старика. Давид бросил на меня взгляд, и я увидела, что глаза у него покрасневшие.

– Я не спал с позапрошлой ночи, – ответил он, будто оправдываясь.

– Давид… – Слова застряли в горле, а в голове молнией пронеслась мысль: что-то с Лаурой. Я перевела немой взгляд на Рауля.

– Присаживайся, – предложил он другу стул, но Давид даже не глянул в его сторону.

– Давид… что-то с Лаурой? – наконец-то вымолвила я.

– С Лаурой? Нет. Нет… – рассеянно ответил он. – Она уже дома.

– Как? Ее же завтра должны были выписать! – воскликнул Рауль.

Давид вместо ответа развел руками.

– Мы с ней расстались, – вдруг сказал он. И это известие прозвучало так неожиданно, что в первый момент мне показалось, что я ослышалась.

– Что?

– В смысле? – нахмурился Рауль, сел на предложенный Давиду стул задом наперед и оперся руками на спинку.

– Расстались.

– Но… не понимаю.

– Я тоже, – Давид поднял на нас глаза, в которых застыло недоумение пополам с болью. – Мы не ссорились. Если бы мы поссорились, потом бы помирились. Обязательно. Как всегда. Но мы не ссорились. Мы просто расстались. Мирно. Понимаете?

– Нет, – ответил за нас обоих Рауль.

– А что тут понимать?! – громыхнул Давид. – Что понимать? Расстались! Она попросила меня отвезти после больницы не в нашу квартиру, а к родителям.

– Погоди, – остановил его жестом Рауль, и в его голосе послышались нотки облегчения. – Ты, видимо, не так понял мою сестру. Лауре нужны уход и помощь, как были нужны и мне, когда я восстанавливался после аварии. Она еще слишком слаба, да к тому же, как и многие женщины, пережившие подобную ситуацию, находится в подавленном состоянии. С ней кто-то должен быть постоянно.

– Думаешь, я бы не взял отпуск, чтобы быть с ней? Думаешь, я бы не поддержал ее? Почему все думают, что это только Лаура потеряла ребенка? Это мы потеряли его, – с нажимом проговорил Давид, глядя на друга красными от недосыпа глазами, в которых плескалась боль. Он заходил по комнате. Что-то бормотал, размахивая руками, не слыша нас, не видя, замкнувшись в своем горе. Как он вообще сел за руль в таком состоянии?

Наконец, перестав кружить по гостиной, он замер в центре. Комната всегда в его присутствии казалась мне маленькой: Давид умудрялся как-то занимать все пространство собой – крупной фигурой, громовым голосом, широкими жестами. Но сегодня она выросла до размеров тронного зала, в котором гуляют сквозняки. Я даже невольно поежилась от холода.

– Я привез Лауру к родителям, и она сказала мне, что между нами все кончено. Почему – не объяснила. Но ее тон был таким… таким, что я ей поверил. Закончилась история. Поставлена точка. Закрыта книга. Лаура идет своей дорогой, я – своей. Все.

Вся его поза – поднятые плечи, разведенные в стороны ручищи, вывернутые носками наружу, как у Чарли Чаплина при его знаменитой походке, огромные ступни – выражала даже не отчаяние, не вопрос, а твердую точку.

– Сядь, – сказал Рауль, поднимаясь со стула и усаживая на него Давида.

Тот сел машинально, словно и не понимал, что делает. Мне подумалось, что он не отдает себе отчета в том, что происходит вокруг него, потому что для него сейчас все, что происходило снаружи, перестало существовать, остановилось. Не идут часы, поэтому для него нет времени. Не движется земля, поэтому все застыло в тени, на границе между светом и темнотой. Не колеблется воздух, потому что Давида окружает вакуум. Его мир теперь не снаружи, а внутри – он весь состоит из боли, которая наполняет его всего, вытесняя другие ощущения и чувства.

– Мне казалось, что это мы должны пережить вместе. А она посчитала – что по отдельности. Каждый сам по себе. Она – там, я – здесь. Я где-то допустил ошибку, сказал что-то не то, сделал что-то не так? – посмотрел он вопросительно на меня.

Я покачала головой. Что я могла ему ответить?

– Давид, ты не виноват.

– Почему она решила, что не может положиться на меня? Разве я ей не доказал обратное однажды в сложной ситуации?

– Женщины… – вздохнул Рауль и ровным голосом спросил у Давида: – Ты собираешься так быстро сдаться?

– Что? – встрепенулся тот.

– Спрашиваю: ты вот так быстро решил сложить руки? Лаура сказала, а ты поверил. Да, она находится в таком состоянии, что отторгает всех и вся. Замыкается в себе, уходит от мира, отвергает руку помощи, отталкивает тех, кого любит. Ты правильно сказал, что пережить должны вместе, так не дай ей закрыться, помоги ей справиться.

– Как? – вопросил Давид. – Как, если она меня видеть не хочет?

– Не знаю, – честно ответил Рауль.

– Давид, докажи ей еще раз, что не бросаешь в сложной ситуации. Рауль уже сказал: Лаура находится в таком состоянии, что отвергает всех и вся. Но кто-то ей все равно нужен.

– Может, ты с ней поговоришь? – с надеждой спросил Давид.

– Конечно поговорю, – ответила я. – Но и ты…

– Завтра! – не дал мне договорить Давид. – Завтра, пожалуйста! Я тебя отвезу к ней и привезу обратно! Или ты тоже уезжаешь?

Он покосился на чемодан, и Рауль потупился, будто чувствуя вину за то, что покидает друга в такой сложный для того момент.

– Нет, я остаюсь, не еду в Мадрид. Может быть, приеду к Раулю позже. Посмотрим.

Я увидела, как глаза Давида вспыхнули радостью и надеждой, и поняла, что приняла правильное решение.

VIII

На следующий день Давид с утра пораньше уже был у нас, чтобы отвезти вначале Рауля с вещами к месту сбора, а затем меня – в дом к родителям мужа. Мы с ним договорились, что он будет ждать меня внизу, в поселке, в одном из кафе-баров.

Свекра я уже не застала, а сеньора Пилар хлопотала, как обычно, по хозяйству. Моему визиту она обрадовалась и усадила за стол – вновь завтракать. Сама, однако же, не присела, продолжала протирать тряпкой и без того блестящие поверхности, параллельно расспрашивая меня о нас с Раулем так, будто не виделись мы не меньше года, хотя встречались накануне. Про Лауру сказала лишь, что та предпочитает проводить время в своей комнате, почти не выходит и почти не ест.

– Может, хоть с тобой разговорится? – вздохнула свекровь. – Говорю с ней, а она меня будто не слышит. Ни меня, ни отца. Даже не знаю, что с ней делать. И поверить не могу, что с Давидом рассталась… Он хоть и такой… грубый на первый взгляд, но я знаю его с младенчества, он мне как второй сын. С золотой душой парень. И Лауру крепко любит. Она была бы с ним как за каменной стеной. Отдала бы за него дочь без сомнений, хотя, помню, сорванец в детстве был еще тот. Лауру задирал страшно, Рауля подбивал на такие проделки, что до сих пор как вспомню, так вздрогну. Помню, один раз…

Но рассказать она не успела, потому что в этот момент в гостиную вышла заспанная Лаура. Прошла в пижаме к столу, на ходу кивнув, будто ее совершенно не удивило мое присутствие, выпила прямо из графина воды и после этого уже обратилась ко мне:

– А ты чего не уехала с Раулем?

Прозвучал ее голос безразлично, будто спрашивала она не из интереса, а просто из вежливости, машинально.

– Я к нему позже…

Она даже не дослушала, повернулась и ушла. Хлопнула дверь ее комнаты, и в доме повисла тяжелая тишина.

– И вот так вот… – вздохнула сеньора Пилар и с каким-то остервенением, будто вкладывала в свои действия все копившееся в ней отчаяние, принялась оттирать кухонный стол от ей лишь видимого загрязнения. – Даже не знаю, что с ней делать. Времени мало еще прошло, да. Но нельзя же так… Доктор сказал, что обошлось без осложнений. Что физически она восстановится быстро и вновь сможет забеременеть. Что не такая уж это и редкость – сорвавшаяся первая беременность. Но вот психологически… Если бы она мне раньше сказала о своем положении!

– Она скрывала, так как хотела сделать подарок ко дню рождения Давида, – сказала я и опустила взгляд в чашку с кофе, потому что глаза защипало от нахлынувших слез. Я сюда приехала не плакать.

Свекровь тяжело вздохнула, ополоснула тряпку под струей воды.

– Говорю я Лауре: «Ну посиди со мной! Расскажи, как тебе плохо! Вместе поплачем, может, я часть твоей боли на себя возьму!» Молчит… Уходит. А я переживаю. Не меньше ее. Плачу вот тут! – Сеньора Пилар на миг оторвалась от своего занятия и стукнула себя в грудь. – Как мать может не переживать за своих детей? За каждую их царапину, за каждый синяк, за каждую неудачу. У них – ссадины на коленках, у матери – раны в сердце. А уж когда что-то серьезное происходит… Как вон случилось тогда с Раулем. Какой тяжелый период это был, Анна! А я не знала, как помочь ему. Если бы могла, взяла бы себе всю его боль. Вот так и с дочерью сейчас. Если бы она не молчала! Поплакала бы, покричала, попричитала, но не замыкалась в себе.

– Рауль с Лаурой знают, как сильно вы их любите и переживаете. Они вас не меньше любят, потому и скрывают, когда им плохо. Берегут вас.

– Берегут… – проворчала сеньора Пилар. – У нас этот проклятый мотоцикл Рауля, весь разбитый, долго в гараже стоял. Зачем? Напоминал только о плохом. Рауль его еще ремонтировать собирался… И это называется «бережет»? Слава богу, отдал кому-то на запчасти. То ли ты его уговорила, то ли сам все же сообразил. Всегда такой он был: вроде понимает, что я волноваться буду, а все равно влезет в какие-нибудь приключения! Помню, восемь лет ему едва исполнилось… Заметила как-то вечером, что сидит он странно, кособоко. Что такое? Спрашиваю – отнекивается. А я же чувствую, что что-то не так. У него бедро, оказывается, сзади все было ссажено. Признался потом, в чем дело: взял один его друг тайком у старшего брата такую доску на колесиках…

– Скейтборд.

– Он самый. Покататься мальчишки решили! Но по ровной дороге гонять скучно, надо же с крутого спуска попробовать! Рауль первый поехал. Разогнался и уже потом только сообразил, что спуск ведет на оживленную дорогу. Не затормозишь – попадешь под машину! А как остановить эту доску на роликах, если она уже мчится со свистом? Тормозил мягким местом. Порванные штаны и рану от меня пытался спрятать, чтобы я не узнала о его «подвиге». Знал, что наказать-то накажу, а сама потом успокоительное пить буду. К наказаниям относился с легкостью, а вот с тем, что я себе потом места не находила, за него, сорванца, переживая, смириться не мог. Но вспоминал ли об этом, когда собирался опять что-нибудь вытворить? Нет. Счастье, что не так уж часто мои нервы проверял на прочность. Иначе не знаю, как бы дожила до сегодняшнего дня.

– Наверное, тогда бы нервы у вас были стальные! – улыбнулась я.

– Может быть, – согласилась свекровь. – Лаура тоже, хоть и была замечательным ребенком, иногда такое вытворяла… Чертенок в юбке, а не девочка! Тот случай, когда она на заброшенной фабрике потерялась, чего только стоит. И ведь по вине этих негодников, Рауля и Давида! Они ее заманили и бросили там. Пошутить решили. «Пошутили»… Всем поселком Лауру разыскивали. Ночь на дворе, а ее отыскать все не могут. В самом дальнем цеху нашли. И не побоялась же сама туда забраться! Рауль и Давид божились, что оставили ее едва ли не на выходе. Вот такая бедовая девочка. А как однажды она на дерево залезла? Видела на повороте за фабрикой такое высоченное, как труба? Даже не знаю, как и называется. Не суть. Так Лаура на него и забралась. Да еще едва ли не до самой верхушки долезла!

– И?

– Что «и»? Пожарных вызывали, чтобы эту «звезду» снять! – усмехнулась сеньора Пилар. – Как я рассудка с ними не лишилась, Анна, сама не знаю. И это называется берегут? Вот ты сама много чего такого вытворяла?

– Нет, была тихой и осторожной девочкой, – засмеялась я.

– Вот! Спокойная жизнь у твоих родителей была. А у меня с этими двоими – сплошной стресс, – улыбнулась сеньора Пилар. – И сколько таких случаев, дочка, было! Так еще наверняка и о половине не знаю. Рауль не врал, нет. Если портил какую-то вещь, то сам честно сознавался, не дожидался, когда все откроется случайно. Но если дело касалось его самого – утаивал. И до сих пор так делает. Зачем скрывал изначально, что ногу повредил?

– Боялся, что вы сильно расстроитесь.

– Так все равно же узнала. Хуже, что последней. Ох… Мало ему того, что ее в аварии сломал, так вот опять.

Сеньора Пилар вновь вздохнула и, закончив протирать плиту, кинула тряпку в стиральную машину. Я поднялась и принялась собирать посуду со стола.

– Оставь все это, Анна! Я сама уберу.

– Вы убираете, наверное, двадцать четыре часа в сутки. Посидите!

– Да я, если сяду, сразу себя старой почувствую!

– Да какая же вы старая!

– Ой, Анна, годы все равно идут, обманывай себя, не обманывай. Сама не чувствую, а по детям замечаю – как они растут.

Я отнесла посуду, включила кран и, несмотря на протесты сеньоры Пилар, сама вымыла все и расставила по местам.

– Оставайся, дочка, на обед. Я телятину сделаю с овощами. Андрес всегда в перерыв домой приезжает. Пообедаем все вместе, по-семейному. Лаура, может, в твоем присутствии немного оживится.

– Не могу, – с сожалением отказалась я. – Меня Давид дожидается, чтобы отвезти обратно.

– Так ты с ним приехала?! И почему он не зашел?

Я красноречиво усмехнулась.

– Понятно. Что ж, – вздохнула свекровь, – может, так оно и надо – чтобы они немного побыли по отдельности?

– Вы тоже не верите в то, что они совсем расстались?

– Не знаю, Анна, – после долгой паузы ответила сеньора Пилар. – Знаю, что, когда моя дочь разрывала отношения, это всегда было ее окончательным решением. А как будет с Давидом – боюсь даже предположить. Говорю же, он мне как сын. Уж не знаю, что между ними произошло. Лауру будто подменили. Надеюсь, она немного придет в себя и опомнится. Главное, чтобы Давид это тоже понимал.

Мне не хотелось уходить, но все же я помнила о дожидающемся меня Давиде. Перед уходом я вновь заглянула к Лауре. Постучалась, но не получила ответа. С секунду поколебавшись, приоткрыла дверь и заглянула в комнату. Лаура лежала в постели, отвернувшись к окну. Спала или просто была погружена в свои мысли?

– Лаура? – тихонько позвала я ее. И опять не последовало ответа. Я вошла, обошла кровать и присела на краешек. Подруга лежала с закрытыми глазами и дышала так ровно, словно и правда спала. Может быть, и так. Может быть, сон сейчас для нее – лучшее лекарство. И настанет день, когда наша спящая красавица проснется и опять станет самой собой. Я погладила ее по волосам, осторожно, чтобы не разбудить, и вышла.

Давид выслушал меня молча, в ответ на мои сожаления, что не принесла ему утешительных новостей, просто кивнул. Потом позвал пообедать вместе, но я отказалась. И он отвез меня домой.

– Все равно, Анна, спасибо, – ответил он мне на прощание. Я кивнула, достала из почтового ящика корреспонденцию и уже после этого вошла в квартиру, машинально просматривая почту. Реклама, счета за свет и мобильные телефоны, местный журнал с расписанием ближайших мероприятий и объявлениями. Последним я увидела конверт без подписи.

Что это? Я распечатала конверт и достала листок с короткой запиской, написанной тем же почерком, что и подброшенная мне в карман ранее.

«Позвоните мне. Если вам дорого здоровье и благополучие ваших близких».

Ниже был указан номер мобильного телефона, но ни имени, ни какой-либо другой приписки я больше не нашла. И как это понимать? Как угрозу или как предупреждение? Я скомкала записку и сунула в карман домашней куртки. Но кого я желала обмануть? Саму себя? Поняв, что мне так и не удастся переключиться на что-то другое, я взяла мобильный и набрала указанный номер.

Мне ответили сразу, будто человек ожидал моего звонка. Голос у мужчины оказался сочным и низким – тот тембр, который мне нравился. И этот факт уже как-то расположил меня к нему.

– Я нашла вашу записку, – без приветствия сказала я и замолчала. Но на том конце провода тоже молчали, ожидая, видимо, продолжения.

– Чего вы от меня хотите? – напрямую спросила я.

– Встречи, – лаконично ответил мужчина. – Тогда я вам все объясню.

– А вы можете гарантировать мне безопасность? – вырвалось вдруг у меня, и, видимо, мое заявление показалось ему забавным, потому что мне послышалась усмешка в его голосе:

– Гарантировать я вам ничего не могу, не в моих это силах. Но лично я ничего плохого вам не сделаю, наоборот, желаю предостеречь.

– От чего?

– При встрече.

– Хорошо, – сдалась я. – Где и во сколько?

– Если вам спокойней будет в вашем поселке, я подъеду через полчаса. Вас это устроит?

– Более чем.

Я назвала кафе, в котором буду ожидать, и в трубке раздались гудки. Вот так, лаконично. Излишне лаконично.

А этому человеку известен мой домашний адрес. Еще один факт в пользу того, что это он забрался в нашу квартиру. Не слишком ли опрометчиво я поступила, согласившись на встречу с ним и позвонив со своего мобильного? Теперь ведь у него есть и номер моего телефона. Но тем не менее я успокаивала себя тем, что встречу я назначила в людном месте. Лучше уж встретиться с ним и узнать, что ему надо.

Собралась я быстро – тонкий свитер, джинсы и куртка. Положила в карман мобильный телефон, в другой – ключи и вышла. В кафе пришла за четверть часа до оговоренного времени, и это маленькое преимущество давало мне возможность подготовиться к разговору. Место было удобным: с одной стороны, столики не стояли близко друг к другу и таким образом сохранялась интимность обстановки, с другой – здесь всегда было много посетителей. Я заказала себе сок и принялась ждать.

Он появился ровно в назначенный час, не опоздав ни на минуту, – тот самый мужчина, которого я уже видела ранее. На этот раз на нем было полностью черное, начиная от шлема и заканчивая высокими ботинками, мотоциклетное обмундирование. Незнакомец поставил скутер у входа в кафе так, чтобы тот не мешал входить и выходить посетителям, снял шлем и оглянулся. Я не стала махать ему рукой, чувствуя, что он сам меня найдет. Так и вышло. Мужчина отсалютовал мне мотоциклетным шлемом и направился к моему столику.

За те несколько секунд, что он шел ко мне, я успела разглядеть его. Высокий, как я уже заметила раньше. Возможно, такого же роста, как Рауль, возможно, немного выше. На вид ему было за тридцать, но вряд ли уже исполнилось сорок. Фигура его, насколько позволяла судить мотоциклетная куртка, показалась мне подтянутой. Кудрявые черные волосы на этот раз не были завязаны в хвост и почти достигали плеч. Я не любила длинноволосых мужчин, но тут не могла не признать, что ему шла такая прическа. Лицо его тоже показалось мне привлекательным, хотя назвать его черты классически правильными было нельзя: может быть, носу недоставало тонкости, может быть, скулы казались слишком высокими, может быть, подбородок выступал вперед несколько сильнее, чем допускали «классические» нормы. Но именно благодаря вот этому налету неправильности оно и выигрывало, не оставалось незаметным. Я бы даже смело назвала его лицо красивым.

– Давно ждете? – вежливо спросил мужчина.

– Четверть часа, – честно ответила я. На его темных, четко очерченных губах показалась понимающая улыбка:

– Вам не следует меня бояться.

– Кто вам сказал, что я вас боюсь? – с вызовом спросила я.

– Вы сами дали это понять в нашем разговоре по телефону. И раньше.

Я не ответила. Все равно моим уверениям он не поверит и прозвучат они как хорохорство.

Было в его внешности еще что-то «демоническое». Не отталкивающее, а, наоборот, искушающее, притягательное и… опасное. То ли густые черные брови придавали его лицу некоторую суровость, то ли улыбка показалась мне неискренней. Красивая, обольстительная, но тем не менее неискренняя. А может, все дело было в странном цвете его глаз: вроде бы темные, как эбонит, но с каким-то внутренним светом, из-за которого они начинали казаться уже не черными, а карими с золотистыми искорками. Но при этом, хоть тон их относился к теплому, они показались мне холодными. Какой странный эффект… Цвет глаз моего мужа, наоборот, был холодным, но всегда казался мне теплым – из-за солнца во взгляде. Что присутствовало во взгляде моего мужа, что делало его таким теплым и чего недоставало этому незнакомцу? Невольно мне вспомнилось, как на меня смотрит Рауль, и я поняла, чего был лишен взгляд этого мужчины: в нем не было любви.

Он тем временем заказал подошедшему официанту стакан простой воды, я же попросила повторить мне сок.

– Спасибо, что согласились со мной встретиться.

– Вы этого так добивались, что пришлось сдаться, – без кокетства и иронии ответила я. – Куда бы я ни отправилась, везде оказывались вы.

– Простите за назойливость. Того требовали обстоятельства, – сказал он, усмехнувшись. – Как вас зовут?

– Анна.

– Ан-на, – прищурившись, будто примеривая имя на меня, произнес он. Мне это показалось вдруг таким неприятным, что я резко спросила:

– Вам не нравится мое имя?

– Главное, оно нравилось вашим родителям, – с непонятной усмешкой вдруг заметил мужчина. Но затем добавил: – Красивое имя. Вам идет.

– Вы так и не представились, – заметила я, пропустив его банальный комплимент мимо ушей.

– Сальвадор, – сказал он после некоторой заминки, которая натолкнула меня на мысль, что имя он использовал чужое.

– Сальвадор… Спаситель, значит.

– Именно, – ответил он с легким кивком и поднял стакан с водой.

– Что вы мне хотели рассказать? В вашей записке указано…

– Я помню, что там написано, – перебил он меня. – Мне нужна гитара.

Я усмехнулась, восхищенная его наглостью и прямолинейностью. Отличная уловка – записка с предупреждениями. Если бы я не поверила им, вряд ли согласилась бы на встречу.

– Та, которую вы недавно купили, – уточнил мужчина.

– Почему вы решили, что я захочу ее вам отдать? – спросила я ровным тоном, хоть внутри начала закипать от раздражения.

– Продать. Не отдать, а продать.

– Она не продается.

– Вам за нее могут предложить гораздо более высокую цену, чем та, которую вы заплатили. На эти деньги вы сможете купить хоть три гитары.

– Вы не понимаете! Это – подарок. Подарок моему мужу.

– Этот парень, музыкант, ваш муж? – спросил вдруг он.

– Вас это смущает?

– Нет. Вернемся к гитаре…

Да, права была Лаура, предположив, что за инструментом охотятся.

– Это вы забрались к нам в квартиру? Украсть гитару у вас не получилось, так теперь вы решили ее выкупить?

– Нет. Я не проникал в ваш дом.

– А кто тогда?

– Не меня спрашивайте. Я этого не знаю. Анна, я приехал предложить вам выгодную сделку. Буду откровенен: гитара нужна не мне, а одному состоятельному человеку, который коллекционирует старинные музыкальные инструменты – как знаменитых мастеров, так и малоизвестных. Это уже не первый заказ, который он мне делает. На этот раз мой клиент желает получить гитару мастера Пабло Молины. Но, похоже, во всем мире сохранился лишь единственный экземпляр, которым владел некий Хуан Сегура Кампос, а теперь – вы. Я вышел на сеньора Сегуру, но, к сожалению, купля-продажа не успела состояться, потому что он отнес гитару в магазин, где меня опередили вы. Я опоздал буквально на несколько минут.

– И отправились за нами следом…

– …упустил из виду, вернулся в магазин и расспросил продавца о покупательницах. Вы правы, – с медовой улыбкой ответил Сальвадор. – Не буду отрицать. Свою выгоду терять я не собираюсь. Но готов поделиться: пятьдесят на пятьдесят. Мы вместе едем на встречу с покупателем, половина суммы – вам, половина – мне.

– И сколько же предлагает ваш клиент?

Сальвадор назвал цифру, и я засмеялась:

– Не впечатляет! Эта гитара бесценна.

– В магазине, в котором вы видели подобные инструменты, были выставлены работы знаменитых мастерских! И высокие цены на них обусловлены в основном этим. Пабло Молина, напоминаю вам, малоизвестный мастер.

– Я помню это. Сальвадор, вы меня не поняли. Гитара не продается, какую бы цену вы за нее ни предложили. Она – подарок моему любимому человеку.

– Тогда тем более вы должны быть заинтересованы в том, чтобы избавиться от этого «подарка»! – воскликнул он вдруг. Наклонился ко мне через стол и заглянул прямо в глаза. И в его холодном тоне расчетливого и уверенного в своем успехе человека вдруг прозвучали неожиданные для меня нотки. Беспокойство? Нет, вряд ли. Какое-то непонятное мне отчаяние.

– Вам дорог ваш муж? – отрывисто спросил Сальвадор, прожигая меня взглядом абсолютно черных глаз, из которых исчезли золотистые искорки. – Тогда послушайте меня, красавица. На вашем месте я узнал бы, что собой представляет эта гитара, и постарался бы избавиться от нее совершенно бесплатно и как можно скорее. У этого инструмента было много владельцев, но ни у одного она не задержалась надолго. Почему? Потому что каждый раз хозяин скоропостижно умирал. А до этого на него самого и его близких обрушивался шквал неприятностей и бед. Вы слышали, что некоторые предметы способны приносить беду? Их называют даже проклятыми. Часто такие истории связаны с драгоценными камнями. Но в этом случае – это гитара, изготовленная в тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году Пабло Молиной. Возможно, вы уже искали информацию в Интернете о мастере, желая удовлетворить любопытство, но нашли лишь скудные справки? А в магазине вам сообщили лишь характеристики – год, материал, имя мастера и цену? Я прав? Ни один публичный источник вам не расскажет настоящей истории этой гитары. Говорили, что вдовец Пабло на старости лет влюбился в юную девушку и открыть свои чувства решил через подарок – гитару. Но пока он работал над ней, сеньорита тяжело заболела и умерла. Мастер заканчивал свою работу в слезах и горе, мечтая вновь увидеть любимую. И гитара, впитавшая его боль, стала приносить несчастья. Начинается с мелочей, бытовых неприятностей и травм, затем на владельца и его близких одна за другой сыплются беды. Каждый раз незадолго до нового несчастья появляется образ молодой девушки – той, кого так мечтал увидеть Пабло. Ее образ так и остался привязан к гитаре. Все истории, Анна, заканчивались трагически. А гитара находила себе следующую жертву. Вот такой «подарок» вы сделали вашему мужу.

Он замолчал и выжидающе посмотрел на меня. Я тоже молчала, не зная, как реагировать. С одной стороны, о том, что гитара скрывает какой-то секрет, и, возможно, очень неприятный, я подозревала. Но с другой – этот человек прямым текстом дал мне понять, в чем заключается его интерес: выгода.

– А ваш заказчик знает эту историю?

– Слышал, – ответил с легкой улыбкой Сальвадор. – Она его не смущает.

– А вас не смущает, что эта проклятая, как вы говорите, гитара может убить нового владельца, вашего заказчика, и тогда ваша потеря выгоды окажется куда серьезней? – с иронией спросила я.

– Я найду нового, – ответил он, сощурившись. – Вас не это должно беспокоить, а благополучие семьи. И ваше собственное, конечно.

– В вашу историю про проклятие верится с трудом, – ответила я, выделив невольно голосом слово «вашу». – Сдается мне, вы просто любыми способами желаете получить инструмент, за который вам пообещали хорошие деньги, и решили, что запугивание – самый верный способ.

– Предупреждение, а не запугивание.

– Какая разница! В ваших устах это звучит одинаково.

Он, опять наклонившись ко мне через стол, понизив голос, произнес:

– Послушай, моя дорогая Анна…

Я поморщилась от его внезапной фамильярности, но он не обратил на это никакого внимания.

– Я был на съемках клипа твоего мужа, как ты знаешь. И наблюдал ту сцену на дороге: уклонившийся вдруг с курса мотоцикл, будто водитель в последний момент заметил неожиданное препятствие. Более того, я видел то препятствие – молодую девушку, которая появилась и исчезла. Твой муж об этом не рассказывал? Он-то должен был ее заметить – иначе как объяснить его маневр, приведший к падению?

– Пассажирка, – машинально ответила я. – Она… она заметила.

– Вот видишь, в этом я тебя не обманываю. Твой муж пострадал. Возможно, травма его не так уж серьезна, раз он смог вскоре выступить и поехать на гастроли. Хотя я заметил, что он до сих пор хромает. И такие несчастные случаи – всего лишь начало. Я был также на концерте, как ты тоже знаешь. В какой-то момент оглянулся на вас и увидел, как твоя подруга вдруг покачнулась и оперлась на тебя. Но за мгновение до этого во вспышке света рядом с ней мелькнула девушка. Не знаю, успела ли твоя спутница ее заметить? Конечно, в такой толпе понять, что это именно та девушка, очень сложно, но, поверь мне, я ее узнал. Ты повела свою спутницу к выходу. Я остался, надеясь, что твоей подруге просто стало душно. А когда понял, что вы не вернетесь, концерт закончился. Музыканты еще не успели попрощаться с публикой, когда к твоему мужу прямо на сцену выбежал мужчина и что-то сказал на ухо. И они ушли вдвоем, несмотря на то что поклонницы уже выстраивались в очередь за автографами.

– Моя подруга – сестра мужа. Она была в положении…

– Мне очень жаль, – сказал Сальвадор, правильно расценив мою паузу.

Я не знала, что ему сказать. Но он будто и не ждал ответа. Я допила остатки сока. На Сальвадора не смотрела, но чувствовала, что он не сводит с меня глаз. И мне отчаянно хотелось избавиться от его взгляда, который, казалось, прожигал на моей опущенной голове, на руках, в которых я вертела стакан, дыры. Мне даже показалось, что на коже останутся ожоги. Когда терпеть стало совсем невыносимо, я подняла глаза и спросила:

– Откуда вы все это знаете? Сами же сказали, что я нигде не прочитаю эту историю.

– Есть другие источники, Анна, – усмехнулся он. – Наиболее достоверные.

– Например?..

Мне подумалось, что он тоже, как и я, читал про слепого музыканта: Сальвадор упомянул ведь, что ему был известен Хуан Сегура Кампос.

– Например, Анна, прожить историю как свою.

– Не понимаю…

– Не нужно понимать. Просто поверь.

– Как я могу быть уверенной в том, что вы не используете выдумку в качестве психологической атаки, чтобы я тут же побежала домой и вынесла вам эту проклятую гитару?

– Я просил продать ее, не подарить. Ты получишь хорошие деньги. Как компенсацию за уже происшедшие с твоими близкими несчастные случаи. Ты вольна выбирать, верить мне или нет.

– У меня нет гитары: муж увез ее с собой.

– Хорошо, – сказал Сальвадор, поднимаясь и тем самым давая понять, что разговор окончен. – У тебя есть мой телефон, решай. Я больше не буду преследовать тебя.

Он подошел к стойке и расплатился. Я со своего места видела, как он на ходу надел шлем, вывел скутер на дорогу и, заведя мотор, поднял затянутую в перчатку руку, прощаясь со мной. Я машинально махнула в ответ. Не знаю, успел ли он это увидеть, потому что уже через мгновение исчез за поворотом. Я тоже поднялась, подошла к стойке и узнала, что Сальвадор заплатил также и за мой заказ. Что ж, спасибо, но этот маленький жест не избавил меня от неприятного осадка, оставшегося после встречи.

Я не пошла сразу домой, решила сделать круг по поселку, несмотря на то что день был серым из-за суливших дождь туч. Свежий ветер пробирался под легкую куртку, заставляя ежиться и сутулить плечи. Я спрятала мигом замерзшие пальцы в карманы и торопливым шагом спустилась по главной улице к морю, по дороге купив горячий багет.

Набережная оказалась ожидаемо пустой. Я присела на бетонную скамью и отломила от хрустящего багета кусок. Свежий хлеб с привкусом морского ветра и бодрящий, тяжелый от влаги холодный воздух – вкуснее обеда не придумать. И только сейчас, глядя на пенящиеся там, где еще недавно была широкая песчаная полоса пляжа, свинцовые волны, ежась от ветра, я осознала, что лето с его запахами жареных креветок, пляжными кафешками – «чирингитос», звуками музыки, толпами прогуливающихся до глубокой ночи по улицам поселка жителей ушло. Оборвалось не так резко, как в России, а уходило постепенно, с прощальными поклонами в виде теплых дней и улыбками солнца. Глядя на море, я думала над рассказом Сальвадора. Поверила ли я ему? И да, и нет. Его слова подтверждали наши с Лаурой подозрения, что гитара скрывает в себе некий секрет, но была ли эта история правдива, утверждать я не могла. У меня не было доказательств. Похоже, мне удалось нащупать дорогу, но самого пути и куда он ведет, я не видела. Так же не могла определиться с тем, какое впечатление у меня сложилось о Сальвадоре. С одной стороны, приятным он мне не показался. Но с другой – оставил ощущение, будто общалась я не с самим человеком, а с его фантомом, оболочкой… Слепком того, что он хотел мне явить: холодный, думающий лишь о выгоде, расчетливый человек. Я достала телефон и набрала номер моей подруги Арины, подумав, что ее муж может мне помочь.

В семье Арины и Савелия недавно случилась большая радость: они купили новую квартиру и теперь обустраивали собственное гнездышко. Подруга то и дело присылала мне фотографии то плитки, то раковин, то унитазов, чтобы я тоже поучаствовала в выборе. Я посмеивалась про себя над подругой, но отлично ее понимала и принимала активное обсуждение в выборе цвета паркета, размеров кухонной плиты и так далее. Зная, что они с Савелием сейчас находятся в отпуске, взятом по случаю затеянного ремонта, я смело позвонила среди бела дня.

– Что-то случилось? – встревожилась Арина, когда я после короткого разговора попросила к телефону Савелия. Подруга прекрасно знала, что если мне требуется совет ее мужа, обладающего экстрасенсорными способностями, то я опять попала в какую-то передрягу.

– Нет. Но нужна его консультация, – сказала я. – Он рядом с тобой?

– Да. Полку прибивает.

Я услышала в трубке звуки ударов молотка, но не успела сказать, что перезвоню позже, как подруга опередила меня:

– Уже идет! Знаешь, у нас еще радость случилась. Савелия пригласили в новую компанию, в которой он мечтал работать! Это такой шаг в его карьере, ты даже не представляешь…

Савелий по профессии был художником-графиком, а эзотерикой лишь увлекался. Я поздравила подругу и наконец-то услышала в трубке голос приятеля.

– Что за пожар приключился, Аня? – весело спросил он.

Я поздравила его уже лично с получением новой должности, по голосу чувствуя, в каком радостном настроении он пребывает.

– Спасибо, Аня! Выйду из отпуска сразу на новое место! А вы как?

– Рауль уехал на гастроли. Савва, мне нужна твоя помощь. Разговор будет долгим – как, готов?

– Давай рассказывай, что там у тебя случилось, – ответил он уже другим тоном.

Я рассказала ему все, начиная с покупки гитары и заканчивая разговором с Сальвадором.

– У тебя нет фотографии этого человека? – спросил Савелий после того, как я закончила.

– Откуда? Мы впервые встретились, чтобы поговорить. Но это какой-то странный человек, Савелий. С виду все, конечно, в порядке. Но… в нем будто чего-то не хватает. Жизни, что ли. В смысле, он не мертвец ходячий, нет, человек из плоти и крови, и не зомби. С эмоциями. Но что-то в нем будто мертвое. Я не сразу это поняла, только вот сейчас, во время прогулки, вспоминая нашу встречу в подробностях. Это лишь мое ощущение.

– У тебя хорошо развита интуиция, Аня. И если ты так чувствуешь, то вполне вероятно, что так оно и есть. К сожалению, ничего о том человеке я тебе сказать не могу: мне нужна либо его личная вещь, либо фотография. Так же как я не могу увидеть, что есть на вашей гитаре, не подержав ее в руках. Мне нужен контакт. Хотя иногда посещают предчувствия, но в последнее время ничего, связанного с тобой, я не увидел. Если тебя интересует, как проявляет себя проклятый предмет, то действительно в большинстве случаев все начинается с мелких неприятностей, плохого настроения, недомоганий, ссор, неудач. Далее, в зависимости от наложенного проклятия, неприятности могут перерасти в более серьезные беды. А в отдельных случаях все заканчивается смертью.

– Чем больше я думаю, Савва, тем крепче становится желание избавиться от этой гитары. Как-то объясню Раулю, пообещаю ему другую. Он очень привязан к этому инструменту, но я постараюсь убедить отдать его или продать. Тем более что есть человек, которой желает ее получить.

– Если эта вещь вызывает у тебя такие мысли, то лучше избавиться от нее. Но хочу тебя предупредить, что с проклятыми предметами дела обстоят не просто. Иногда бывает достаточно отделаться от них, и беды тоже исчезают: нехорошая вещь переключается на нового владельца. Но случается и так, что от предмета освобождаешься, а от вреда, наносимого им, – нет. Еще проклятые вещи имеют способность возвращаться к кому-то из членов рода, если они как-то привязаны к истории семьи, иногда даже в следующих поколениях. Фамильные драгоценности, картины… Бывает и так, что вещь, меняя хозяев, ищет своего настоящего владельца и возвращается к нему через целую цепочку людей, проходя череду невероятных событий, спустя годы, а иногда уже и через столетия – к потомкам.

– Надеюсь, это окажется просто гитара, Савелий, а не бумеранг, – пошутила я.

– Я тоже надеюсь. Держи меня в курсе событий, – попросил приятель. – Если нужна помощь, звони без сомнений. Жаль, сейчас не смог тебе ничем быть полезным.

– Ты развеял мои сомнения, Савва, этим уже помог.

– Да, добавлю еще, что вещь также может потерять свою темную силу, если с нее или с рода будет снят наговор. Или выполнены те условия, невыполнение которых привело к проклятию. Но для этого надо узнать, кто навел его и почему.

– Ну что ж, если первый путь – просто избавление от гитары – не приведет к желаемому результату, придется идти этим вторым, более сложным путем, – сказала я серьезно.

Когда мы попрощались с Савелием, я вспомнила, что предыдущий хозяин гитары, Хуан Сегура Кампос, умер после того, как отнес гитару в магазин. Мне стало холодно до дрожи, и ветер, дующий с моря, тут был ни при чем. Что, если окажется, что, продав или отдав инструмент, мы не избавимся от несчастий?..

Я раскрошила остатки недоеденного хлеба голубям и поднялась со скамьи. Пора домой. Возвращаясь, набрала номер мужа: мне просто необходимо было услышать его голос, узнать, что с ним все в порядке.

Рауль сказал, что они приехали в Мадрид, оставили личные вещи в отеле и сейчас ищут место, где могли бы пообедать.

– Потом разгрузим инструменты из фургона и поедем на запись кулинарной программы, – сообщил он.

Я в очередной раз подумала, что работа музыкантов лишь на первый взгляд кажется праздной.

– В Мадриде сейчас очень холодно! – пожаловался он. – Гораздо холодней, чем в Барселоне. Хорошо, что взял толстую куртку, а не тонкую.

– А кто на этом настоял? – напомнила я о нашем споре, когда он упорно отказывался брать с собой теплую одежду.

– Спасибо, моя дорогая! – с улыбкой в голосе сказал он, и я, хоть Рауль не мог этого видеть, тоже улыбнулась в ответ. – А Чави вон скачет на холоде, пытается согреться в тонкой джинсовке!

Я услышала в трубке, как Чави что-то ответил, но не разобрала его слов.

– И все потому, что у него нет заботливой жены! – засмеялся Рауль. – И никто из его поклонниц, количеством которых он так кичится, не посоветовал ему одеться потеплее! Ну что, Чави, теперь признаешь преимущество семейной жизни перед холостой?

В трубке опять раздался приглушенный голос гитариста, затем какая-то возня, будто они, Рауль и Чави, как мальчишки толкались. Смех, и опять голос мужа:

– Говорит, что предпочитает потратиться на новую куртку, чем тратить свои лучшие годы на споры с женой. Постараюсь переубедить его.

– Но куртку все равно пусть купит, – засмеялась я. – А то, не дай бог, заболеет.

– Кстати, Анна, зайди к нам на страницу, посмотри последнее видео.

– Какое? – не поняла я, решив, что уже состоялась премьера нового клипа.

– Так… В дороге сняли, – туманно ответил Рауль. – Столько часов без дела ехать скучно.

– Анна, ты знаешь, что твой муж козел? – прокричал вдруг прямо в трубку Чави. – Я ему уже пообещал, что героем следующего видео будет он!

– О чем вы?

– Посмотри видео, пока его не удалил Чави. Надо, видимо, поменять пароли, а то и в самом деле удалит.

– Я тебе поменяю! – выкрикнул гитарист под смех других парней.

– Чави, съемку, межу прочим, одобрил Хосе Мануэль как отличный пиар. Глянь, сколько комментариев уже собрали! Ты опять на вершине популярности.

– Идиоты!

– Страшно представить, что вы там вытворили… – пробормотала я.

– Лучше посмотри, – ответил Рауль, посмеиваясь.

– Хорошо. А ты береги себя, не простудись.

– Угу.

– Про шарф не забывай. Береги горло!

– Ага.

– И ногу не нагружай сильно. Не ходи без повязки! А когда начинает болеть или отекать…

– Да, мамочка, да, – перебил он меня нарочито скучающе-уставшим тоном. – Не беспокойся: шарф на шее, куртка застегнута, нога перебинтована, и ночью я буду спать, а не танцевать на дискотеке. Анна, ты знаешь, что сейчас свела на нет мои попытки женить Чави?

Я засмеялась:

– Прошу прощения. Ладно, оставляю тебя. Вижу, все у вас в порядке.

– А как еще должно быть?

Я передала ему привет от его мамы, кратко сообщила о Лауре, но умолчала о разговоре с Сальвадором и Савелием. Не сейчас. Потом. На этом мы попрощались, договорившись созвониться перед сном.

Дома я включила компьютер и первым делом зашла на страницу группы. Искать не пришлось: на «стене» было выложено видео, которое, судя по большому количеству комментариев, привело поклонников в восторг. Уже по названию – «Чайник со свистком» – я поняла, что автором идеи был мой драгоценный муж. В семье Рауля пили не чай, а кофе, как, впрочем, и во многих семьях наших друзей, поэтому чайников не держали. Если кто-то решал изменить привычному напитку, то воду грели или на плите в ковше, или прямо в чашке в микроволновке, а под чаем чаще всего подразумевался пакетик с ромашкой, мятой, анисом или липой. Оба чайника – электрический и заварочный, а также стратегический запас на год цейлонского чая и эрл грэя я привезла с собой из Москвы и, помнится, рассказала Раулю, что собиралась взять еще и классический чайник со свистком на тот случай, если электрический выйдет из строя. Похоже, отсюда и росли ноги затеи. Я усмехнулась и нажала на воспроизведение.

Видимо, дорога и правда была длинной и скучной, так как парни развлекали себя как могли. Видео сняли на мобильный телефон, объектом розыгрыша стал уснувший в кресле Чави. Парень спал так крепко, что не почувствовал, как ему на голову надели абсолютно круглую кепку без козырька и с пипкой на макушке, к которой была привязана ниточка. Кепка уже смотрелась комично на его растрепанных дредах. Затем жертве розыгрыша в рот осторожно вставили свисток. Снимали все это так, чтобы в кадр не попадал никто, кроме спящего гитариста. С пару мгновений Чави молча красовался в кепке и со свистком во рту. Но вот во сне он выдохнул сильней, и раздался тихий свист. Один из умников приподнял на ниточке кепку над его головой и потряс ею, изображая подпрыгивающую крышку. Одновременно с этим кто-то из-за спинки кресла выдул мыльные пузыри, имитируя то ли пар, то ли закипевшую воду. И целых две минуты под приглушенные смешки продолжался этот спектакль: спящий Чави свистел в свисток, на его голове плясала кепка-«крышка», и кресло окутывали щедрые порции выдуваемых кем-то мыльных пузырей. В какой-то момент парень свистнул так громко, что проснулся, и мгновением позже раздался гомерический хохот его напарников.

Я просмотрела видео три раза, смеясь до слез, хотя внутренне согласна была с Чави, что автор и исполнители розыгрыша поступили, мягко говоря, нехорошо. Не удивлюсь, если вскоре на официальной странице группы появится видео, в котором уже разыграют Рауля.

Это видео здорово подняло мне настроение, и тревога показалась надуманной. Но, как бы там ни было, я решила не отступать от намеченного плана. Поэтому забронировала на завтра билет на самолет в Малагу и номер на одну ночь в единственном в Молино Бланко отеле. Мой расчет был таким, что завтрашний день я проведу в этом маленьком поселке, переночую и утром поеду в Малагу, куда должны будут приехать из Мадрида ребята. Я распечатала электронный билет и позвонила Давиду, чтобы он вечером приехал за Булкой. Еще раньше между мной и Лаурой была договоренность, что она заберет кота к себе на время нашего отсутствия. С тайной надеждой я подумала, что, может, Булке удастся сделать то, чего пока не удалось сделать нам: немного расшевелить Лауру.

Давид без возражений согласился отвезти кота в дом моей свекрови. Затем я позвонила Лауре, но она не взяла трубку. Я написала ей сообщение, но ответа тоже не получила.

IX

Самолет приземлился в аэропорту Малаги меньше чем через два часа после вылета из Барселоны. Я пересекла зал ожидания, прислушиваясь к льющейся из громкоговорителей речи, звучащей с немного непривычным для меня характерным южным акцентом. И эти объявления, и полупустой зал, и неторопливые пассажиры вызывали у меня приливы радости от ощущения нахождения в отпуске. Мои визиты в Испанию ограничивались поездками в Каталонию, и я теперь с детским нетерпением предвкушала длинное путешествие по новым для меня местам. Как странно, что это чувство возникло у меня не в наполненном суетой многолюдном аэропорту Барселоны, а только сейчас, когда я томилась в долгом ожидании багажа возле ленты. Получив чемодан, я вышла наружу под огромный высоченный козырек, который скрывал под собой добрую часть привокзальной площади. Остановившись, огляделась в поисках такси и, заметив небольшую очередь из белых машин, направилась туда. Молодой чернявый парень неторопливо погрузил мои вещи в багажник, я села на заднее сиденье, и приключение началось.

За окном вначале мелькали поля, заретушированные густой пеленой дождя, которые сменились поселками с низкими домами, похожими на сказочные терема, беленые или окрашенные в насыщенные желтые или голубые тона. Затем мы выехали на автостраду, я глянула в противоположное окно и увидела плещущееся внизу море. В Барселоне оно было темно-серого оттенка, здесь же, несмотря на такую же дождливую погоду, оказалось ярко-бирюзовым. Андалусия даже в серые дни наряжена в яркие цвета. Я улыбнулась и перевела взгляд на гору, где сгрудились в небольшую деревеньку ослепительно белые домики.

Через полчаса пути мы поднялись по узкой горной дороге в одно из типичных «белых» пуэбло. Молино Бланко делилось на две части: прибрежную – с туристами, новомодными отелями и виллами, и старую, собственно деревню, находящуюся на горе, отсеченной от побережья широкой автострадой. Таксист всю дорогу развлекал меня разговорами, я вежливо поддакивала ему, но мысли были заняты другим. Я думала о Рауле: как он? Вчера я сообщила ему, что приеду в Малагу, но не сказала, что прилечу на день раньше и остановлюсь в другом поселке. Решила оставить разговор до личной встречи, чтобы не объяснять все долго по телефону. Мы сегодня еще не созванивались: первая половина дня у него и у ребят была занята поездками на радио, затем – пробой звука, интервью перед концертом и собственно концерт. Я собиралась позвонить ему незадолго до выступления, чтобы пожелать удачи. Также думала о том, окажется ли мой визит в Молино Бланко продуктивным. Казалось бы, искать мне уже ничего не нужно: Сальвадор вчера рассказал мне историю гитары и проклятия. Но тем не менее интуиция привела меня сюда.

– Скажите, вы слышали о таком гитарном мастере, как Пабло Молина? – спросила я у таксиста, когда он указал мне на соседний поселок со словами, что проживает там.

– Пабло Молина? – переспросил таксист, и я решила, что не получу положительного ответа на свой вопрос. – Как же не слышал! Он ведь был родом из Молино Бланко!

– Нет, родился в Мурсии. Но последние годы действительно прожил здесь.

– Точно, – кивнул парень.

Узкая дорога, уходящая в гору, петляла лихо закрученным серпантином, но таксист не сбрасывал скорость даже на поворотах, при этом продолжал разговор как ни в чем не бывало. У меня, признаться, замирало сердце на каждом повороте: а ну как выскочит нам навстречу на такой же скорости другой автомобиль?

– Инструменты, говорят, хорошие делал. Я играю немного, но гитара у меня самая простая, – продолжал парень. – Гитара Пабло Молины, думаю, стоила бы немыслимых денег.

– Моему мужу подарили одну, – сказала я. И парень удивленно на меня оглянулся. Мое сердце екнуло, потому что очередной поворот он миновал не глядя на дорогу. Отчаянный «джигит»!

– Да что ты говоришь! Твой муж профессионально играет?

– Он не гитарист, но музыка действительно его профессия, – уклончиво ответила я. – Мне бы хотелось узнать побольше о мастере, раз уж я в этих местах.

– Так это запросто! – оживился парень. – В доме, где жил Пабло Молина, теперь открыт музей. Я тебя сейчас провезу, покажу, где это. Если закрыто, спроси в соседнем баре, как найти Софию. Она приходится какой-то дальней родственницей Пабло. Она тебе откроет и все покажет. Поселок же маленький, туристов тут почти не бывает, ну разве что в сезон. Только мало кто интересуется мастером. Поэтому чего музею стоять открытым все дни? Но когда кто-то бывает, София с радостью все показывает и рассказывает.

Надо же! О такой удаче я даже помыслить не смела. Я робко надеялась, что кто-то из местных жителей сможет поведать мне немного о мастере, но о том, что сохранился и его дом и открыт музей, даже не мечтала. Решив, что мне невероятно везет, я спросила у таксиста, работает ли в поселке бар или ресторан под названием «Дон Хоакин».

– Не слышал о таком, – ответил тот, ненадолго задумавшись. – Но я не весь поселок знаю, спроси у кого-нибудь.

Парень провез меня мимо нарядного белого домика, по стене которого живописно вился плющ с яркими сиреневыми цветами, и сказал, что это интересующий меня музей. И уже минуты через три мы оказались у другого дома, трехэтажного, с деревянными дверями-створками, над которыми красовалась темная с золотой надписью вывеска «Отель «Молино Бланко». Балконы второго этажа украшали яркие цветы, по фасаду живописно поднимался ярко-зеленый плющ. И глядя на этот дом, словно принарядившийся к празднику, так не похожий на отель, я испытала чувство радости, будто приехала к кому-то в гости.

Таксист тем временем выгрузил мой чемодан и отнес его к пустой стойке ресепшн. Оглядевшись внутри гостиницы, я опять подумала, что она больше напоминает просто чей-то дом. Стены холла украшали картины с танцующими в пышных платьях девушками, белоснежными домиками, изображениями местных праздников. По периметру помещения были расставлены огромные напольные горшки с цветами. Окно за стойкой оказалось прикрыто занавеской из грубой, будто сотканной вручную ткани. Зажженная лампа на стойке являлась еще одной деталью этого интерьера. Прождав сколько-то времени, я кашлянула, желая привлечь к себе внимание. И ко мне наконец-то вышла молодая девушка, одетая в обычную белую блузку и джинсы. Улыбнувшись так, словно я была самой желанной гостьей, она зарегистрировала меня и отдала ключ от номера на втором этаже. Молодой человек, которому вряд ли исполнилось восемнадцать лет, отнес мой багаж. Поднимаясь с ним по лестнице, я подумала, что эта гостиница частная и обслужившие меня парень с девушкой, скорей всего, брат и сестра.

Номер оказался небольшим, но чистым и уютным. Начищенная до блеска сантехника, современная ванна-джакузи, оставленные на стеклянной тарелке мини-упаковки шампуня и мыла напоминали о том, что я нахожусь в гостиничном номере. Но балкон с горшками цветов, подушки с вышивкой на диване, постельное белье – не однотонное, а в мелкий цветочек, – все это опять заставляло думать, что я у кого-то в гостях.

Был велик соблазн отдохнуть с дороги в этой пахнущей ополаскивателем постели, но я решила вначале выполнить намеченное. У меня всего один день, и надо во что бы то ни стало посетить музей Пабло Молины. Я лишь приняла с дороги душ и переоделась в другую одежду – джинсы и тонкий джемпер. Дождь прекратился, но небо оставалось затянутым, поэтому я взяла с собой и зонт.

Мне определенно везло: музей был открыт, и пожилая София, его владелица, любезно пригласила меня пройти. Дом был узким, но двухэтажным. За массивной дверью, выходящей на улицу, находилась мастерская, но хозяйка, решив начать экскурсию с жилища Пабло, провела меня с заднего входа в маленькую комнату. По пути она объяснила, что при жизни мастер занимал лишь эти два помещения: комнату и мастерскую, а помещение на втором этаже, где сейчас живет София, использовал как хранилище ненужных вещей.

Интерьер комнаты, в которой когда-то отдыхал мастер, со слов Софии, был воссоздан с точностью по рассказам и воспоминаниям. Какие-то вещи на самом деле принадлежали Пабло, какие-то – нет, но были специально подобраны так, чтобы по возможности точно передать обстановку при его жизни. Я с любопытством оглядела кровать с металлической сеткой, низкий шкаф, стул и грубый стол. София сказала, что покрывало на кровать она вышила собственноручно, а вот деревянная мебель была сделана самим Пабло. Я незаметно коснулась рукой грубой, темной от времени столешницы. Вещи хранили историю, но все же главная ценность этого музея заключалась в самой Софии, а вернее, в ее рассказах. О детстве Пабло, переезде, женитьбе, семье. Она рассказывала о нем так, будто жила во времена мастера, знала его лично, слышала от него самого анекдоты и истории, которые случались с ним. Она много говорила о каждой вещи в этой комнате. Но ни слова – о гитарах. И когда я уже было собралась сама ее спросить, наконец-то предложила пройти в мастерскую.

– Вот где настоящее сокровище хранится, – сказала София, открывая дверь и приглашая меня в полутемное помещение. Она зажгла свет, и я с бьющимся у горла сердцем вошла внутрь.

Интуиция не обманула: именно здесь меня ожидало открытие, которое не столько удивило, сколько подтвердило подозрения.

В мастерской я увидела верстак, на котором изготовлял детали для будущих гитар Пабло, шкаф, в котором он хранил заготовки, развешанные на стене инструменты для работы. Все это я осмотрела с большим интересом, слушая рассказ пожилой сеньоры о том, какие материалы использовал мастер, какие техники, кому уходили его работы. София как раз рассказывала о визите в мастерскую одного довольно известного в то время музыканта, когда я заметила стеклянную витрину на стене, за которой висели две гитары. Медленно, с бьющимся сердцем я подошла к ней и остановилась. Гитары были почти копиями той, которую мы подарили Раулю. Единственное, на них не было орнамента, который украшал нашу.

– А вот это и есть гитары Пабло! – с гордостью ответила на мой немой вопрос София. – Главная ценность нашего музея. Погляди, какие красавицы. Одна из них изготовлена в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году, другая – годом позже.

Она рассказывала о материалах, о том, для кого были изготовлены эти инструменты и как они вновь вернулись в дом мастера, а я не слышала ее, думая что оправдались мои подозрения о лжи Сальвадора. Он сказал, что в мире сохранилась одна-единственная гитара – наша. И обманул. Наверняка знал, что есть, по крайней мере, еще две, если действительно выполнял заказ для клиента. Что из этого следует? Ему нужна именно наша гитара, и никакая другая. Это раз. А два – скорей всего, клиент – тоже выдумка.

– Сеньора София, мне бы хотелось расспросить вас об одной конкретной гитаре, изготовленной Пабло в тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году, – решилась я. – Материал – персидский орех и ольха. Отличает ее от этих инструментов орнамент по нижнему краю верхней деки. Вам что-нибудь известно о ней?

София посмотрела на меня долгим взглядом, а затем предложила выпить кофе за каменным столом во дворе. Я согласилась, предчувствуя, что разговор выйдет интересным.

Хозяйка высушила тряпкой небольшую лужицу, оставшуюся после дождя на плите-столешнице, затем постелила белоснежную скатерть и принесла кофейник и печенье в корзинке. Я вынесла с кухни два летних плетеных кресла, а затем помогла принести все недостающее. София налила мне полчашки черного кофе, долила молока и подвинула ко мне. В свою же чашку добавила лишь чуть-чуть кофе, почти полностью наполнив ее молоком.

– Это была последняя изготовленная им гитара, – начала хозяйка музея. – История ее довольно любопытна. В один из дней в мастерскую Пабло пришел мужчина, принес с собой дощечки и попросил сделать гитару из этого материала. Мастер работал четыре месяца, но в назначенный день заказчик не пришел. Не пришел ни на следующий день, ни через неделю. Пабло оставил гитару себе, но после его смерти ее забрал один из дальних родственников для своего сына.

– Как он умер? – спросила я, потому что София замолчала.

– Утонул.

Мне на ум пришла история с Моцартом и человеком в плаще, который заказал великому композитору «Реквием». Конечно, могло произойти что угодно: заказчик мог не забрать инструмент по любой причине.

– Я слышала историю, что изготовлял эту гитару мастер для девушки, в которую был влюблен, но которая умерла от болезни.

София отставила чашку и посмотрела на меня поверх очков с легкой улыбкой:

– Девочка, Пабло все последние годы был влюблен лишь в свою работу. Гитарам он отдавал все свое сердце, вернее, ту часть, которая не была занята любовью к его почившей супруге. Ни о каких юных девах он не грезил. По крайней мере, мне об этом ничего не известно, а я изучала биографию Пабло очень тщательно.

– Спасибо, – поблагодарила я. Вот открылась еще одна ложь Сальвадора. – Об этой пропавшей гитаре… Говорите, она стала его последней работой?

– Пабло утонул вскоре после того, как изготовил ее. Не успел получить новые заказы.

– А что вам известно о судьбе этого инструмента? Возможно, это такой же миф, как то, что Пабло сделал гитару в подарок, но я слышала, что она считалась про́клятой. Якобы приносила владельцу и его близким несчастья.

– Были такие разговоры, – поджала губы София. – Гитара не задерживалась ни у кого надолго. Иногда она пропадала, потом опять где-нибудь появлялась. Один раз вернулась в этот поселок и опять исчезла. Думаю, где-то существует и по сей день. А приписывали ей славу проклятой потому, что действительно происходили какие-то истории… Вот что случилось в нашем пуэбло в начале прошлого века. Гитара, как я уже говорила, однажды вернулась сюда. Появился в нашем пуэбло бродячий музыкант, еще довольно молодой мужчина, но слепой…

Мое сердце пропустило удар. Я даже едва не выпустила из руки чашку с остатками кофе, которую поднесла к губам. Но София, погруженная в рассказ, этого не заметила.

– Его приютил хозяин таверны «Дон Хоакин». Было тут такое известное место, которое в последнюю пару лет своего существования начало терять популярность. Так вот, хозяин таверны предложил слепому кров и еду за то, чтобы тот своей музыкой заманивал клиентов. А играл, надо сказать, слепой так, что душа плакала. Дела хозяина пошли в гору, но продолжалось это недолго: музыкант умер. Говорили, что его чуть ли не отравили. Якобы подговорили кухарку, которая кормила его ужинами. Но все это были разговоры, конечно. А сама таверна после просуществовала тоже недолго, сгорела. Говорили, что поджог устроил сосед Хоакина, владелец другой таверны, но… кто ж теперь проверит? При пожаре погиб кто-то из персонала. Хоакин, хозяин, восстановил потом таверну, но успехом она уже не пользовалась.

– А гитара? Гитара у слепого была та самая, от Пабло Молины?

– Утверждать не берусь. Все строится на догадках и лишь кое-каких фактах. Но считается, что да. Орнамент уж довольно характерный, из деревянной стружки.

– Скажите, сеньора София, а вы рассказывали эту историю про слепого музыканта кому-нибудь еще?

– Рассказывала! И не единожды. С каждым, кто сюда приходит, готова поделиться интересным.

Мы закончили пить кофе, я поблагодарила хозяйку, помогла ей убрать со стола и, так как времени у меня еще было много и чем-то его нужно было занять, решила прогуляться по пуэбло. Прощаясь с хозяйкой музея, я спросила, где находилась та известная таверна «Дон Хоакин». И София охотно ответила:

– А на въезде в поселок сверни с главной дороги на узкую справа. Не пропустишь: она будет первой. Раньше путь вел к мельнице, отчего поселок и получил это название. Только вряд ли что интересное ты сейчас там обнаружишь: от таверны, то есть от самого дома, остались полуразрушенные стены, и только. Раньше строили на века, но жилище без поддержки и ухода приходит в упадок.

Я попрощалась с хозяйкой и отправилась на прогулку. Выйдя на дорогу, остановилась, раздумывая, куда двинуться: просто ли пройтись по поселку или все же сходить к тому месту, где когда-то находилась таверна «Дон Хоакин». Здравый смысл говорил, что делать мне там нечего: все интересное я уже узнала в музее Пабло Молины, но любопытство заглушало его. Ничего не случится, если я пройдусь к тому месту, сделаю пару фотографий, чтобы потом показать их Лауре: эта история ее захватила не меньше, чем меня.

Я осеклась, поняв, что подумала о подруге так, будто ничего не случилось, и ощутила кислый привкус тоски и сожаления. Достав телефон, набрала ее номер, но опять не получила ответа. Тогда я позвонила Давиду, надеясь, что не разбужу его после ночной смены.

Он ответил, и, кажется, он все же не спал.

– Отвез Булку, не переживай, все с ним в порядке, – произнес друг после приветствия, решив, что я беспокоюсь о коте.

– Спасибо, Давид. Ты отдал его Лауре?

– Нет, Пилар, – ответил он, и по мрачным интонациям в его голосе я поняла, что ничего не изменилось.

– Ты так и не встретился с Лаурой? – уточнила я, хотя уже и знала ответ.

– Нет. Все по-прежнему, Анна. В смысле, ничего хорошего не произошло. Пилар забрала у меня кота, сказала, чтобы я ни о чем не беспокоился, налила мне кофе. Я выпил даже две чашки, но Лаура так и не вышла из своей комнаты.

– Не бросай ее, Давид, – попросила я, не зная, что еще сказать.

Он еле слышно усмехнулся.

– И не вини себя. Ты ни в чем не виноват. Дай ей время, но не бросай.

– Мне кажется, что случилось что-то еще, – сказал Давид уже после того, как мы с ним попрощались. – И не только в потерянном ребенке дело.

– Не знаю, Давид, – ответила я.

Мы попрощались с ним как-то скомканно и торопливо, словно избегая дальнейших расспросов и предположений. Прежде чем убрать телефон, я отправила Лауре сообщение, в котором просто сказала, что люблю ее.

Дорогу, о которой сказала София, я нашла быстро: действительно, от главной дороги вправо в гору уводила пешая тропа. Судя по тому, что частично она заросла травой, пользовались ею сейчас очень редко. Я принялась взбираться по ней, опираясь на зонт, как на трость. Кроссовки скользили по размокшей от дождей земле, и пару раз я чуть не растянулась. Но за спиной уже осталась добрая часть пути, и возвращаться не хотелось. К тому же был велик соблазн не только увидеть развалины бывшей таверны, в которой когда-то, почти сто десять лет назад, на самом деле играл, пусть и недолго, слепой музыкант, но и посмотреть на деревеньку и море с высоты. Сделаю несколько снимков, отправлю потом Арине в Москву. Может, соблазнится наконец-то моим приглашением и прилетит с Савелием в гости? Не в Андалусию, а к нам, под Барселону.

Бывшую таверну я увидела сразу, едва закончила восхождение. Признаться, я думала найти на ее месте несколько каменных обломков, но увидела еще вполне прилично сохранившуюся «коробку» из четырех стен, хоть и изрядно разрушенных: кое-где в них зияли крупные дыры. Я щелкнула развалины на камеру издали, а затем вблизи. Обойдя по периметру, обнаружила крупный пролом, на месте которого, видимо, когда-то были двери, и вошла внутрь.

Что меня ошеломило – так это тишина. Как-то сразу смолкли звуки проходящей внизу под горой автострады и ветра, что было необычно, потому что стены, как я заметила ранее, были не сплошными, а с дырами. Но тем не менее тишина навалилась на меня плотным покрывалом, как и полумрак. Я задрала голову к небу, местами все еще затянутому тучами, но уже с синими прорехами, и получила эффект нахождения в каменном колодце. Как странно вновь оказаться в одном из своих снов! На какое-то мгновение мне даже послышались тихие гитарные переборы, и я увидела слепого гитариста, который сидел на грубом деревянном стуле и, склонившись к гитаре, перебирал ее струны. Длинные волосы занавешивали его лицо, скрывая от публики написанные на нем эмоции. Он был полностью погружен в свою игру, а вернее, в ту историю, которую рассказывала ему гитара. Может, в этот момент он видел прекрасную девушку, имя которой все еще никак не мог вспомнить, но которая уже полностью овладела его мыслями.

Задумавшись, я встала на прогнившую древесину и провалилась. Полет был коротким: уже через мгновение я больно ударилась бедром и рукой обо что-то жесткое, но, к счастью, не настолько сильно, чтобы разбиться: упала я на полусгнивший дощатый пол, а не на камни. Я осторожно встала на ноги, ощупала ушибленную руку, покрутила кистью и, убедившись, что, похоже, не сломала ее, немного успокоилась. Не повезло мне в том, что погреб, или что это еще было, хоть и оказался неглубоким, но все же не настолько, чтобы я могла выбраться отсюда самостоятельно. Выход зиял над моей головой примерно в полуметре. Если встать на цыпочки, можно кончиками пальцев дотронуться до крышки люка, но и только. Может, если бы я была высоким сильным мужчиной, я смогла бы подтянуться и выбраться, но при моем низком росте и сомнительной физической подготовке – увы и увы. Я в отчаянии выругалась: вот тебе и начались приключения. Забыла, что любопытство не доводит до добра?

И тут меня осенило: у меня же с собой телефон! Наберу номер отеля, сообщу, что попала в беду. Кто-нибудь из местных жителей обязательно меня выручит! Я торопливо вытащила мобильный и… выругалась во второй раз: здесь не было связи. Никакой. Нулевой сигнал.

Вот и сиди теперь тут, в этом погребе. И никто тебя не хватится. Кроме, может, находящегося за энное количество километров мужа, который даже не знает, где меня носит. Он-то думает, что я отдыхаю себе благополучно дома. А я даже Давиду не сообщила, что поеду в Молино Бланко, сказала, что лечу прямиком в Малагу к Раулю.

Вот и сиди себе. Дура.

* * *

Такси тащилось так медленно, что он начал про себя злиться. Мало того что не успел на ранний рейс, так еще таксист попался излишне осторожный и вел машину по свободному шоссе со скоростью черепахи, травя никому не нужные истории. Сальвадор разве что не скрипел зубами и с трудом сдерживался, чтобы не попросить водителя замолчать. Похоже, полз тот с такой медлительностью не столько из осторожности, сколько из желания поговорить. Наконец-то машина принялась взбираться вверх по крутой, закручивающейся спиралью, дороге. Сальвадор выглянул в окно. Девяносто девять процентов из ста, что девушка после их вчерашнего разговора собрала вещи и поехала следом за мужем. Девяносто из ста, что не упустила возможности заехать в этот поселок, чтобы самой разузнать историю Пабло Молины. Конечно, она могла оказаться из нелюбопытных, но все же он поставил на то, что вместо Мадрида она прилетит сюда. Девушка могла быть излишне осторожной, но вся ее осторожность уходила на задний план, когда дело касалось ее мужа.

Наконец такси подъехало к единственной в этом поселке гостинице. Сальвадор отказался от услуг таксиста и сам внес свой багаж. Он не бронировал номер заранее – зачем? Ведь наверняка гостиница пустует. Так и вышло. Он без проблем взял номер, а когда узнал, что интересующая его девушка действительно находится тут, возликовал в душе: он все правильно просчитал.

Сальвадор оставил вещи и, не отдыхая с дороги, вышел из номера. На ресепшн ему сказали, что девушка ушла. Оно и понятно: приехала она сюда не за тем, чтобы отсиживаться в гостинице. Он даже знал, куда она пошла: в музей Пабло Молины. И слова старой Софии подтвердили это. Одно плохо: он опять опоздал. Проклятая его судьба – опаздывать. Куда она могла пойти? Гулять по улицам, выбирая ресторан? Время обеденное, так что вероятно. Но хозяйка музея сказала, что посетительница перед уходом спросила про старую таверну. Сомнений не оставалось.

Она и правда оказалась там, хоть в первый момент он решил, что они разминулись: развалины были пусты. И только когда уже повернулся, чтобы уйти, услышал тихий стон, донесшийся будто из-под земли. А мгновением позже заметил зияющую в сгнившей крышке погреба дыру. Попалась, как мышка в западню. В первое мгновение ему стало смешно, но на смену веселью тут же пришло беспокойство: а что, если она сломала себе что-нибудь? Еще вчера он рассказывал ей о том, что гитара несет владельцу и его близким несчастья, и вот уже сегодня она упала в погреб заброшенной таверны.

– Эй? – склонился он над крышкой. – Ты жива?

Она вскрикнула – то ли испуганно, то ли обрадованно:

– О господи…

– Ну, я хоть и Спаситель, но не настолько свят, чтобы ходить по воде. Ты зачем туда забралась?

– Отдыхаю! – буркнула девушка. – Упала! Зачем мне сюда забираться самой?

– Ну зачем-то же забралась в эти развалины. Кто тебя знает, может, ищешь острых ощущений?

Она не ответила, лишь возмущенно фыркнула. Не в ее положении было возмущаться.

– Так ты как, в порядке? Шею не свернула? Ноги-руки целы?

– Целы.

– Тогда давай выбираться.

Он лег на пол и протянул ей руки, чтобы она могла за них ухватиться. Девушка с готовностью вцепилась в его ладони. Пальцы у нее оказались холодными, видимо, от нервного потрясения и испуга. Сколько же она тут успела просидеть?

– Нет, так не получится, – сказал Сальвадор, когда понял, что не столько тянет ее наверх, сколько сам соскальзывает к ней в погреб. Хоть он к слабым себя не причислял, да и девушка тяжеловесной тоже не была, все же таким способом вытащить ее не выйдет.

– Может, вы сходите в поселок за лестницей? А я подожду, – предложила она, но в голосе ее послышался страх, что ее обманут.

– Можно и проще решить, – ответил он. – А ну-ка подвинься!

И не успела она понять, что он собирается делать, как Сальвадор уже спрыгнул к ней в яму.

– Ой! Что вы сделали?!

– Составил компанию, чтобы тебе не так скучно было. Ну-ка, давай без лишних слов.

Он подхватил ее под мышки и, легко приподняв над собой, вытолкнул из ямы. А затем сам подтянулся на руках и выбрался из погреба.

– Вот и все, – сказал он, отряхивая джинсы.

– Спасибо, – сказала она.

– Ты забыла добавить «Спаситель», – криво усмехнулся он.

– Спасибо, Сальвадор! – ответила она без иронии.

– Надеюсь, все, что тебя интересует, изучила?

Благодаря упавшему в оконный проем лучу неожиданно выглянувшего солнца он увидел, как вспыхнули румянцем ее щеки. Отвернувшись, он стал спускаться по дороге.

– Сальвадор!.. – нагнала она его. Он оглянулся. – Как вы тут оказались?

– Просто: на самолете, а потом на такси.

– Я не об этом. Что вам здесь нужно?

– Жареная рыба и баклажаны в меду, которые в этом пуэбло готовят как ни в одном другом.

– Я серьезно! – воскликнула девушка, сердясь.

– Я тоже. Именно сейчас собираюсь неплохо пообедать в ресторане «Три кота», что на главной улице. Рекомендую: нигде больше не найдешь такой вкусной рыбы, как там.

Она замолчала и приотстала на два шага. Сальвадор слышал, как девушка обиженно сопит, но не решается вновь заговорить с ним.

– Вы мне вчера бессовестно наврали – про проклятие и так далее, – не выдержала она.

– Про проклятие не наврал, – бросил он через плечо, идя уже по ровной дороге в поселок. Девушка нагнала его и зашагала рядом.

– Но в остальном… Я не поверила и захотела узнать правду.

– И много ты ее узнала, сидя в погребе? – спросил он. Она вновь покраснела и даже потупилась, будто школьница. – Все, что тебе надо знать, я сказал: избавься от гитары, если не хочешь новых бед.

– Но зачем она нужна вам? Клиент – это, думаю, такая же ложь, как остальное. Может, не такая уж гитара проклятая?

– Все еще сомневаешься? – усмехнулся он. – Дело твое.

– А как мне вам верить, если вы только тем и занимаетесь, что лжете? Вчера сказали, что больше не будете меня преследовать, и уже на следующий день появляетесь в том же поселке, где остановилась я. И не надо мне рассказывать про вкусную рыбу!

– Про рыбу лучше не рассказывать. Ее нужно пробовать.

– Ай… – с досадой отмахнулась она, поняв, что вести разговоры с ним бессмысленно.

– Но согласись, появился я очень вовремя, – сказал он. Она отвернулась.

Они в молчании вошли в поселок, вместе – она чуть позади него – прошли по нарядной из-за ярких цветов, украшавших балконы и окна белоснежных домов, улице, свернули на другую. Сальвадор спиной ощущал взгляд девушки, которая наверняка желала свернуть на другую дорогу, но знала лишь эту, ведущую к отелю. Он довел ее до места и, оставив у дверей, сказал:

– Насчет жареной рыбы и баклажанов в меду я не обманул. «Три кота», на мой взгляд, место, где как нигде знают, как правильно готовить эти блюда. Чтобы не смущать тебя своим присутствием, я выберу другой ресторан.

– Спасибо.

Он молча отсалютовал ей поднятым вверх кулаком и ушел, борясь с сумасшедшей мыслью пригласить девушку на обед. Нет, лучше оставить ее сейчас одну.

* * *

Это «приключение» выбило меня из колеи. Как-то все будто стало выходить из-под моего контроля. Я приехала сюда за ответами, но получила пока лишь больше вопросов. Какое-то смешанное чувство раздразненного любопытства и злости ворочалось в душе, мешая успокоиться. Ощущение, будто я опять стала пешкой в чьей-то игре, заставляло меня бродить круг за кругом по маленькой комнатке. И в какой-то момент я поймала себя на том, что уже готова взяться за мобильный телефон и позвонить Сальвадору, чтобы вызвать его на разговор. Остановила лишь трезвая мысль, что невозможно заставить человека говорить, если он сам того не желает. Если не прибегать, конечно, к пыткам.

Я плюхнулась на кровать в той одежде, что была на мне, и только сейчас заметила, насколько у меня грязные джинсы. Вздохнув, открыла чемодан и вытащила те, в которых прилетела сюда. С такими приключениями чистая одежда у меня закончится раньше, чем я успею добраться до Малаги. Я переоделась и решила, что разумней всего все же отправиться обедать. Назло Сальвадору мне хотелось пойти в другой ресторан, но здравый смысл напомнил, что назло я сделаю не ему, а самой себе. Что ж, по крайней мере, уже не придется искать место.

Когда я спустилась в холл, меня вдруг окликнул молодой человек, который относил мой чемодан:

– Вам попросили передать это!

Он протянул мне запечатанный конверт, на котором было написано «Анне».

– Кто просил?

– Мальчик. Он сказал, что это вам передала сеньора София, с которой вы утром разговаривали в музее.

– Спасибо, – поблагодарила я. Уточнив дорогу к ресторану «Три кота», я вышла на улицу, держа в руке запечатанный конверт. Смутное чувство, что прислала мне его все же не София, а этот загадочный Сальвадор, которому, похоже, нравилось напускать таинственность, превратилось в уверенность, когда я увидела содержимое – два листа, исписанных тем же почерком, что и найденные мною в пустой квартире в Барселоне.

Я села за свободный столик и выбрала в меню суп из морепродуктов, баклажаны в меду, жареную рыбу и помидоры с анчоусами. И в ожидании заказа принялась за чтение.

Ла Корунья, Галисия, 1940 год

День, как он и предполагал, не «шел». И ведьму спрашивать не надо: если ночь выложила пасьянс из тревожных снов, стоит прислушаться. А если уж по дороге к порту встретится горбун, то и вовсе развернись домой.

Той ночью Игнасио увидел себя плывущим на маленькой лодчонке, такой ветхой, что, глядишь, вот-вот развалится на дощечки от очередного толчка волны в борт. Выходить в океан на таком суденышке – чистое самоубийство, и Игнасио это понимал. Глядя то на стремительно затягивающийся тучами горизонт, то на еле видневшуюся позади скалистую береговую линию, он прикидывал, успеет ли добраться до суши еще до того, как неспокойная поверхность океана вздыбится волнами высотой в два человеческих роста, а темное небо разорвут зигзаги молний. И как же его угораздило попасть в такую переделку? Не раз он попадал в своей тридцатипятилетней жизни в шторм, бывало и ребенком, когда выходил вместе с отцом на промысел, и каждый раз спасало его чудо, будто Христос прятал его за пазухой и выносил через разгулявшуюся стихию на берег целым и невредимым. Но на этот раз, чувствовал он, пришел его конец: суденышко уже трещит по швам от удара волн в борт, и куда ни глянь – ни одного пятнышка выкрашенных в яркие краски рыбацких лодок. И нет в его лодке весел, не выбраться в этот раз на берег…

Игнасио проснулся в тот момент, когда на горизонте поднялась волна, коснувшаяся неба, и понеслась на него. Он еще успел заглянуть в холодные беспощадные глаза своей смерти, прежде чем спастись в реальности.

Этот сон поселил в его суеверной душе тревогу: не к добру. Не стоит сегодня ему выходить в море. И он бы послушался: лучше уж потерять день, чем потерять жизнь, если бы не Кончита. Противная баба завелась еще со вчерашнего вечера, выела мозг, лишила остатков выдержки. Гормональная буря его жены разыгралась похлеще всех морских штормов, и как укротить ее, бывалый моряк не знал. Лучше уж позволить поглотить себя другой стихии, сбежать туда, где ветер целует в обветренные губы обманным поцелуем портовой шлюхи, где воздух кажется густым и тяжелым от влаги и напитавших его запахов водорослей и рыбы, где океан качает лодку, будто колыбель, где крик чаек сливается с шумом разбивающихся о скалы высокого берега волн. Туда, в это материнское лоно океана, в котором он вырос, с малолетства выходя то с дедом, то с отцом на промысел.

Он спускался к порту, думая о том сне, который тревогой выхолаживал его кровь, и остановился как вкопанный, когда навстречу ему проковылял горбатый старик. Не к добру. Повернуть ли назад? Но словно бес толкал его в тот день в спину. В океан. В океан.

Когда он выводил выкрашенную в ярко-красный цвет лодку, на корму вдруг присела чайка. Глянула на него круглым глазом – совсем не по-птичьи, так, как человек. И душу окатило суеверным ужасом: правду говорят, что чайки – это души тех, кто навсегда остался в океане. Оттого и тревожен так их крик.

– А ну кыш! – прикрикнул он на непрошеную гостью и даже привстал в лодке, опасно ее качнув. Птица моргнула, не спуская с него взгляда, раскрыла твердый клюв и пронзительно крикнула. Затем лениво сорвалась с места и, пролетая над рыбаком, задела жестким крылом его плечо.

– Вот ведь напасть-то какая… – пробормотал расстроенный Игнасио. Повернуть назад? Но с соседней лодки уже махал ему Хуан. Ах да, хотели ведь опробовать новую сеть…

И что-то все же шло не так в то утро: рыба будто уходила от Игнасио и его напарника Хуана. Улов оказался таким скудным, что и на продажу ничего не было. Отнести немного рыбы жене, немного отдать в таверну, и все.

Игнасио толкнул темную дверь и вошел в знакомое до царапин на деревянных столешницах помещение таверны. Все тут было привычным: те же лица постоянных клиентов – бородатые, изрезанные глубокими морщинами, обветренные, темные. Одни и те же разговоры – об улове, бабах, политике. Игнасио кивком поприветствовал знакомых и привычно не присоединился к их компании, краем уха услышав, что его напарники кляли карточную систему, распространяющуюся на табак и топливо. Он не любил разговоров о политике и закончившейся войне, оставившей после себя разруху, посеявшую эпидемию туберкулеза и тифа, уносившего жизни детишек из моряцких семей. О войне говорили вполголоса, ловко избегая скользких тем – кто на чьей стороне воевал, чей брат или сын находится в тюрьме. Игнасио, можно сказать, повезло: детей у него не было, в семье его не случилось раскола, когда старший брат воевал на стороне националистов, а младший – в лагере республиканцев. Репрессии также не коснулись его семьи, с голодом справлялись – отец-океан кормил. Так зачем говорить об этом?

Он прямиком прошел на кухню, где всем заправляла жена владельца таверны – крикливая, грубая, некрасивая простолюдинка с королевским именем Исабель.

– Чего принес? – каждый раз, минуя приветствие, громовым голосом вопрошала Иса, глядя, как рыбак раскладывает на деревянном столе свой товар. Эту огромную женщину Игнасио побаивался. Все в ней внушало ему священный трепет и уважение: ее поза – широко расставленные ноги, словно у моряка, сложенные на могучей груди ручищи с обветренными красными локтями, грязный фартук, натянувшийся на огромном животе, как надутый ветром парус, широкая шея, в которую переходили два подбородка, густая щеточка черных волосков над верхней губой, хмурая складка меж бровей и почему-то больше всего повязанный «рожками» надо лбом цветастый платок. Игнасио боялся жены владельца таверны и вместе с тем уважал. Может быть даже, где-то в глубине души, восхищался ею и желал ее. Так, что иногда она, Исабель, даже снилась ему в порочных снах: как усаживается она на него верхом, сжимая своими могучими бедрами худые его, как скачут ее груди-дыни, как проступают над верхней губой капельки пота.

– Ты спишь что ли, Игнасио? – раздался над ухом грозный оклик, и бедный рыбак от неожиданности вздрогнул. Смелый он, не раз боролся со смертоносной стихией, а вот боится эту женщину.

– Скудненький улов сегодня. Рыбешка твоя мелковата. Не возьму, – вынесла приговор Исабель. – Неси своей бабе, пусть она коту отдаст.

Вот так, ни много ни мало. Коту.

– Да ты совсем ополоумела, Иса? – обиженно взревел Игнасио. И, видимо, то, что молчаливый рыбак вдруг подал голос, вызвало у хозяйки снисходительную усмешку. Иса повернулась еще раз к столу и, не глядя на рыбу, обронила:

– Ладно, возьму. Но много не дам. Мелковата рыбешка.

Игнасио вышел с хозяйкой в зал, где аппетитно стучали ложками рыбаки, наворачивая с хлебом галлисийский суп. Получил по указанию Исы от хозяина несколько монет и аккуратно спрятал их в карман. Затем, узрев свободное место за самым дальним столом, попросил принести ему рыбного супа и робко поинтересовался, будет ли играть хозяйский сын, пятнадцатилетний Уго.

– А куда деваться, – недовольно буркнула Иса. – Бездельник, только и знает, что бренчать на гитаре. Возьми уж его к себе, Игнасио! Научи делу! На кухне пользы от него никакой: то разобьет что-то, то опрокинет, а недавно маслом обжегся. Бестолковый! Одна музыка в голове.

Игнасио лишь усмехнулся в бороду: не права Иса – и права. Понять ее можно было: растили помощника, а получили бесполезного мечтателя, который грезит музыкой, в тонкой душе которого – мелодии. Но также понимал моряк и мальчишку, ибо сам болел музыкой. Когда-то он тоже мечтал играть, да только отец его, раз отхлестав ремнем, твердо преподал урок: жизнь – это рыбный промысел, а игра на гитаре – пустое занятие.

Слушая, как плачет под гибкими пальцами юноши гитара, Игнасио не мог сдержать улыбку. Пусть играет этот пацан, несмотря на недовольство и крики матери. Талант у него есть.

– Иди-ка сюда, – поманил он его пальцем, когда мальчишка отыграл свой репертуар. Уго охотно подошел, зная, что этот странный рыбак, который приходит в их таверну не ради знаменитого супа, а ради его непрофессиональной игры, попросит дать ему гитару.

– Дай-ка ее мне. – Игнасио пошарил по карманам, вытащил одну монету и сунул ее мальчишке в кулак. – На, купишь потом сластей.

– Ноты… – прошептал Уго, застенчиво и торопливо спрятал монету в карман бридж.

– Ну или ноты, – согласился рыбак. Прикрыл глаза, вспоминая показанные ему недавно мальчишкой аккорды, и робко коснулся струн. Конечно, получалось у него далеко не так, как у Уго, но все же сложилась мелодия – неровная, с фальшивыми нотами, но ведь сложилась же! На сухих губах моряка расцвела счастливая улыбка.

Время пролетело незаметно: вот уже опустел зал, смолк гулкий шум голосов, лишь доносится с кухни покрикивание Исы и щелканье клавиш кассового аппарата: хозяин подсчитывал выручку.

– Пора мне, – вздохнул Игнасио, передал мальчишке гитару и направился к кассе. Когда он протянул вырученные за утренний улов монеты, хозяин вдруг наклонился к самому его уху и прошептал:

– У меня есть одна вещь, которая наверняка тебе понравится. Вижу, увлечен ты тоже, как и мой пацан, бренчанием. А гитара-то у тебя есть? Нету? Будет. Идем.

Хозяин толстым пальцем поманил моряка за собой. И заинтригованный Игнасио отправился за ним следом. Они прошли в кладовую, пахнущую рыбой, хозяин откинул с одного бочонка крышку и извлек гитару.

– Вот. Прятал от моего пацана. Главное, чтобы не попалась ему на глаза. Ему и одной хватит. Берешь? Возьму недорого.

Игнасио уже не слушал, что ему говорил хозяин таверны. Взяв в руки гитару, он жадно ее ощупывал, трогал струны, поглаживал корпус.

– Нравится? – даже не спросил, а констатировал хозяин. – Два дня назад ее тут один солдат оставил. Забыл и так и не вернулся. И не вернется: видели, как его забрала полиция. Бывший республиканец, говорят. Берешь?

Хозяин назвал цену, и Игнасио растерянно уставился на инструмент:

– У меня столько сейчас нет.

– Отдашь завтра. Рыбой. Главное, чтобы моему пацану на глаза не попалась.

Уходил Игнасио такой счастливый, каким не чувствовал себя уже очень давно. Да и чувствовал ли вообще когда-либо? Странное ощущение, что наконец-то он обрел свою душу, без которой прожил тридцать пять лет, сопровождало его весь путь до дома. И не важно, что потом опостылевшая жена его, Кончита, визжала и брызгала слюной, узнав, что всю выручку он отдал за инструмент. Не важно. Когда жена хлопнула дверью, скрывшись на кухне, Игнасио взял гитару и внимательно ее осмотрел. В скольких руках она уже побывала? Он с нежностью провел по орнаменту, нанесенному не краской, а стружкой, а затем, закрыв глаза, коснулся струн. Голос ее, нежный, протяжный, звонкий, заструился в воздухе. Она. Она будто создана для него. Он, скорее неумеющий играть, чем умеющий, сумел выдать не ней вдруг довольно сложный пассаж. Музыка будто сама лилась из-под его пальцев, тревожила душу, наворачивалась на глаза неожиданными слезами. Моряк, закрыв глаза, трогал неумелыми пальцами струны, полностью растворившись в этой магии. В какой-то момент ему вдруг увиделся другой музыкант – смотрящий перед собой невидящими глазами, погруженный в свои внутренние видения, с мечтательным выражением на простоватом лице. Кто был тот человек?

Игнасио открыл глаза и неожиданно увидел стоящую перед собой жену.

– Сыграй еще, – попросила она вдруг не своим пронзительно-визгливым голосом, а тихим, будто усмиренным. – Сыграй…

…Что случилось с его женой? Ее будто подменили. Из сварливой бабы она вдруг превратилась в тихую и покорную, со светлой улыбкой ожидающей его каждодневных возвращений с промысла. Она даже похорошела каким-то неожиданным образом. И давно увядшая страсть в ней расцвела новым цветом. Сложно было поверить, но живительной водой стала вдруг та музыка, которую играл Игнасио по просьбе своей Кончиты по вечерам. Слушая, жена будто молодела и потом любила его с ненасытностью портовой девки. Игнасио принимал ее выплескивающуюся бурными волнами страсть, но… думал о другой. О той, которая ежедневно встречала его в порту, ожидая его прибытия, стоя на самом опасном мысе. Откуда взялась та прекрасная незнакомка, чей гибкий стан он видел еще издали, приближаясь к опасным скалам, он не знал. Но знал, что ожидала она именно его.

Однажды он пытался показать девушку своему напарнику Хуану, да только когда снова посмотрел на мыс, девушки там не оказалось. Она пришла на следующий день, как приходила в предыдущие. Ожидала приближения лодки, но потом исчезала. Игнасио даже пробовал обмануть ее: заходить на берег с другой стороны скалы, так, чтобы она не увидела его приближения. Бесполезно. Когда он причаливал лодку, ее уже не было. Но чувство, будто его половинка эта девушка, а не опостылевшая Кончита с внезапно воспылавшей к нему страстью, крепчало с каждым днем.

В то утро он, как обычно, приближался к берегу, бросая тревожные взгляды на скалу, где его каждый день ожидала незнакомка, но ее нигде не было. Игнасио причалил лодку и встал на ноги. Но вдруг услышал, будто кто-то за его спиной тяжело спрыгнул в его суденышко.

– Игнасио! – окликнули его. Он резко оглянулся и онемел от изумления: как, как она тут оказалась? В его лодке?

– Что ты тут делаешь? – спросил он.

– Говорят, бабу ты себе другую завел…

– Ты что, полоумная! Какая…

Но его оборвал на полуслове сильный толчок. Океан стал его последней колыбелью, его душа вознеслась к небу с криком чайки.

А его яркую лодку еще долго носило по волнам – пустую, с протухающей на солнце рыбой. Но куда пропал моряк, а также его жена, никто не знал. Догадывались…

Мне принесли суп, когда я закончила чтение. Я аккуратно сложила листы обратно в конверт и взялась за ложку. Выше всех похвал! Со сливочным вкусом, в меру густой, в меру соленый, в меру сладкий. Сальвадор порекомендовал отличное место.

Ну что ж, поездка, если не считать падения в погреб, оказалась продуктивной: у меня есть история, на этот раз достоверная, о том, что мастеру Пабло был сделан заказ неким сеньором, который так и не пришел за готовой гитарой. Есть человек – Сальвадор, которому эта гитара, несмотря на славу проклятой, нужна до такой степени, что он следует за мной везде. Но у меня нет предыстории, которая предшествовала появлению этого инструмента: кто и почему его заказал, настаивая, чтобы гитара была изготовлена из принесенного материала? И как она связана с появлениями таинственной девушки?

Я расплатилась по счету и еще долго гуляла по поселку, а затем и за его пределами, спустившись к морю. Но думала уже не столько о гитаре и истории, с ней связанной, сколько о том, чем сейчас занят Рауль.

Вернулась я в отель уже ближе к ночи, позвонила мужу и пожелала ему удачи перед концертом, свято веря в то, что мое пожелание послужит талисманом.

Х

На следующий день я самым неожиданным образом проспала, чего со мной не случалось очень давно. Я относилась к ранним пташкам, просыпаться за полдень было совершенно не в моих правилах. В первый момент, увидев, что на часах четверть первого, я подумала, что они сломались. Но когда увидела на мобильном телефоне, вскочила и заметалась по номеру, собирая немногие вещи в чемодан. Как же так вышло? И даже хозяева гостиницы не обеспокоились тем, что их постоялица загостилась: обычно выехать из номера просят до полудня, а то и в десять утра. Словно в подтверждение моих мыслей, в дверь постучали. Решив, что это пришла горничная, я распахнула дверь и ойкнула от неожиданности, потому что на пороге стоял Сальвадор.

– Доброе утро! – церемонно, будто мажордом, поклонился он.

Я смущенно спряталась за дверь, устыдившись своей пижамы и растрепанных волос. Сальвадор, в черной водолазке и отглаженных черных джинсах, выглядел безупречно. Остроносые пижонские туфли были начищены до зеркального блеска, кудрявые волосы забраны в хвост. Взгляд его черных, как тьма, глаз бесцеремонно ощупывал мое лицо, оставляя на нем ощущение налипшей паутины. Я с трудом сдержалась, чтобы не провести по щеке ладонью. И вдруг в его глазах вспыхнули те самые золотистые искорки, которые я уже видела в них однажды, и взгляд на какое-то мгновение мне показался грустным, будто где-то в глубине души этого мужчины скрывалась какая-то точившая его сердце тайна.

– Спите же вы, красавица. Или очередной концерт мужа желаете пропустить? – насмешливо осведомился он, вновь переходя на церемонное «вы», и его глаза опять стали непроницаемой тьмой.

– А вам что? – невежливо спросила я.

– Мне – ничего. О вас забочусь. Между прочим, вы еще не поздоровались.

– Доброе утро.

– Скорее уж добрый день. Завтракать собираетесь или сразу перейдете к обеду?

– Послушайте, Сальвадор, – возмутилась я. – Какое вам дело, буду ли я завтракать или обедать?

– От этого зависит, на какое время заказывать такси. Или вы уже передумали ехать в Малагу?

– Не передумала.

– Сколько времени вам нужно на сборы?

– Сальвадор, я сама закажу себе такси и…

– Мы поедем вместе, – ответил, словно вбил гвоздь, он.

– Но…

– До Малаги. Вернее, до отеля. Дальше мы с тобой распрощаемся, и ты отправишься к своему мужу. Так я буду уверен, что ты доберешься без падений в погреба и прочих приключений.

– Не надо меня принимать за маленькую. Я могу добраться до отеля и сама, – пробурчала я, но он проигнорировал мою реплику:

– Сорок минут тебе хватит?

– Вполне, – сдалась я.

– Отлично. Пойду предупрежу хозяев, чтобы они не беспокоили тебя.

И он ушел, а я в недоумении села на кровать. Что ему на самом деле нужно?

Спохватившись, что времени у меня не так уж много, я взяла нужные вещи и отправилась в душ. Когда закончила все сборы, оставалось еще десять минут, и я набрала номер Рауля.

Муж сказал, что они приехали в Малагу.

– Я оставил ключ от номера на ресепшн – на тот случай, если ты желаешь отнести вещи и отдохнуть.

– Я занесу чемодан и пойду к вам. Очень хочу тебя увидеть.

– Я тебя тоже! – ответил Рауль. – Мы собираемся обедать в ресторане «Старая бочка». Выйдешь из отеля, свернешь направо и на соседней улице его увидишь. Буду ждать!

Когда я спустилась в холл, Сальвадор уже ожидал меня там. Я обратила внимание на то, что из вещей у него с собой – элегантная дорожная сумка. Небольшой размер сумки говорил о том, что ее хозяин не рассчитывает на долгое путешествие. Отлично! Значит, он не собирался ездить за нами по всем городам.

– Это вы вчера передали мне конверт? – спросила я, когда мы выходили из отеля к машине.

– Историю про моряка? – не стал отпираться Сальвадор. – Подумал, что вам будет интересно ознакомиться.

– И опять обманули, сказав, что конверт от Софии.

– Решил, что в противном случае вы проигнорируете его.

– Сдается мне, что вам нужно от меня еще что-то, не только гитара, – прямо сказала я то, о чем думала вчера.

– Может быть, – уклончиво ответил он, открывая передо мной дверь такси. – Помощь.

– Если это касается гитары, я вряд ли смогу вам помочь, если вы и дальше будете держать меня в полном неведении, – ответила я.

Сальвадор, вопреки ожиданиям, сел не рядом со мной, а занял пассажирское сиденье рядом с водителем. И опять проигнорировал мои слова.

До отеля в Малаге мы доехали в молчании. Ключ получила без проблем: Рауль предупредил о том, что приедет его жена. Пока я разговаривала с девушкой на ресепшн, Сальвадор отошел к газетному киоску в холле. Вернулся он, держа в руках свежую газету и какой-то журнал.

– А твой муж неплохо провел время в Мадриде, – сказал он, с непонятной улыбкой протягивая мне журнал, и, когда я его взяла, как ни в чем не бывало отошел к стойке регистрации. Я не стала дожидаться Сальвадора. Поднимаясь в лифе, успела рассмотреть обложку и заходила в номер уже в испорченном настроении.

Спецификой этого тонкого журнала, выходящего два раза в неделю, были сводки из жизни звезд и сплетни. На обложке, среди прочих анонсов горячих новостей, читай – сплетен, опубликовали снимок, на который и обратил внимание Сальвадор. Качество фотографии было не особо хорошим, словно ее сделали с помощью зума на мобильный телефон, но все же можно было разглядеть заснятую в кафе пару. В девушке с забранными в конский хвост волосами я без труда узнала Эстер, а в ее спутнике, хотя тень от надвинутой на глаза бейсболки скрывала половину его лица, – Рауля.

Я присела на край высокого барного стула в номере и развернула журнал. Искать долго не пришлось: известной актрисе и солисту популярной группы был отведен целый разворот на первых страницах. Судя по количеству фотографий, тот, кто их сделал, следовал за Раулем и Эстер по пятам. Вот они сидят в кафе: Рауль что-то говорит девушке, она с улыбкой его слушает. Вот они оба, засмеявшись, оглянулись в одну сторону: может, заметили что-то забавное, может, кого-то из общих знакомых. Вот Рауль, поднимаясь со стула, коснулся рукой плеча Эстер, а она придержала его под локоть. Скорей всего, просто помогала ему встать, зная, что у него травмирована нога. Но тот, кто был не в курсе этого, мог бы предположить, что отношения между ними куда ближе, чем есть на самом деле. На следующей фотографии запечатлели их прогулку. Рауль шел, держа Эстер под локоть. Комментарии, размещенные под снимками, были направлены на то, чтобы породить как можно больше неверных слухов. Автор строил догадки, насколько близки отношения между этими двоими. Сообщалось, что Эстер недавно рассталась с женихом, тоже актером, ее бывшим партнером по сериалу. Упоминалось, что актриса снялась в клипе группы, и предполагалось, что романтические отношения со съемочной площадки перенеслись в жизнь.

Я держала журнал в руках, борясь с двумя противоречивыми чувствами: выбросить его и ничего не рассказывать мужу или, наоборот, показать. Потом вспомнила, что подруги сеньоры Пилар были как раз любительницами подобной «желтухи», и наверняка «новость» дойдет до ушей свекрови, а потом и до Рауля. Так что, как ни крути, он узнает. Я убрала журнал в прикроватную тумбочку, решив оставить разговор до удобного момента. Бросив взгляд на часы, увидела, что прошло больше часа после нашего с Раулем телефонного разговора, надо бы поторопиться, чтобы еще застать его в ресторане и не разминуться по дороге. Я расчесала волосы, сунула в карман куртки мобильный телефон и взяла карточку-ключ. Когда вышла из номера, почему-то подумала, что сейчас нос к носу столкнусь с Сальвадором. С него станется взять номер по соседству. Раздражение на него, помноженное на неприятный осадок, точивший меня изнутри после прочтения статейки, выплеснулось в то, что я с досады слишком громко хлопнула дверью, звук разнесся по пустому коридору. И этот грохот отрезвил меня: спокойно. Возьми себя в руки, не заводись.

Ресторан я нашла быстро: он и правда находился почти рядом с отелем. Я вошла внутрь, оглянулась, но не заметила среди посетителей ни Рауля, ни ребят из группы. Разминулись? Ошиблась местом? Но подошедший ко мне официант указал рукой на деревянную со стеклянным витражом дверь на противоположной от входа стене:

– Они там.

Я вышла через указанную дверь и оказалась в заставленном цветами в горшках живописном дворике, посреди которого стоял фонтанчик с тихо журчащей в нем водой. Живописное место, достойное фотографий. Я потянулась уже было за мобильным телефоном, как увидела их – Рауля и Эстер. Их двоих, хоть и сидели они в большой компании, состоявшей из членов группы, менеджера и троих незнакомых мне мужчин, видимо, как Рауль говорил, водителя и двух звуковых техников. Но я видела лишь их двоих – сидевших рядом, развернувшихся друг к другу так, словно для них и правда не существовало окружающих, занятых своим разговором. За столом велась оживленная беседа, в которой эти двое не участвовали. Рауль с легкой улыбкой, чуть склонив голову, слушал, что ему говорила Эстер. А она подсела к нему так близко, что едва не касалась губами его щеки, когда говорила что-то ему на ухо. На меня будто обрушилась вся земная тяжесть: я почувствовала себя настолько раздавленной, что не могла сделать ни шагу. Более того, потеряла способность дышать. Увиденная картина сложилась с журнальными снимками, помножилась на комментарии к ним, и после знака равенства этого уравнения, в котором я оказалась вынесенной за скобки, получился тот результат, который эта парочка активно изображала на съемках видеоклипа.

– Анна! – окликнули меня вдруг.

От неожиданности я вздрогнула и вымученно заулыбалась махавшему мне рукой Хосе Мануэлю. Несколько пар глаз уставились на меня, внимательно следя за тем, как я на негнущихся ногах приближаюсь к столу. Я пропустила тот момент, когда меня заметили Рауль и Эстер, потому что, когда подошла к столу, Эстер уже пересела на другой стул, освободив место рядом с Раулем для меня. Мне ничего не оставалось, как сесть между ними. Он как ни в чем не бывало при всех поцеловал меня, а она… она поздоровалась со мной с нарочитой теплотой в голосе, будто ничего не произошло. Или, наоборот, желая загладить неловкость.

– Как добралась? – спросил Рауль. Голос его звучал как обычно, но я искала в нем непривычные, новые интонации. Пытается ли Рауль специально сделать вид, что ничего не происходит? Я, может, слишком долго задержала на нем взгляд, потому что он вопросительно поднял одну бровь, будто не понимая, в чем дело.

– Я долетела хорошо, – ответила я глухим голосом, не чувствуя стыда за эту маленькую ложь. Что ж, у каждого свои секреты.

– Что тебе заказать? – продолжал спрашивать он, наклонившись к моему уху и будто позабыв об Эстер. Я мельком глянула на нее: девушка отрешенно ковыряла вилкой в тарелке, и даже ее талант актрисы в этот момент не помог ей отыграть роль до конца. Эстер явно была расстроена так, что, когда к ней через стол обратился Хосе Мануэль, не услышала его. И лишь когда мужчина повторно спросил, что она желает на десерт, Эстер встрепенулась. От меня не ускользнул взгляд Чави – какой-то злой, темный, – который он бросил на моего мужа.

Рауль тем временем раскрыл передо мной меню, рекомендуя какие-то блюда. Я не слышала его, кожей ощущая разлитое в воздухе напряжение, исходящее от сидевшего неподалеку Чави, от Эстер. Чувствует ли кто его еще?

– Я не голодна, спасибо, Рауль, – сказала я, когда он повторно спросил, что мне заказать.

– Уже пообедала?

– Перекусила, – уклончиво ответила я. – Как вы доехали?

– Хорошо, – ответил он после некоторой заминки.

– Хорошо? – возмутился Чави. – Если взорвавшееся колесо называется «хорошо», то увольте меня от таких поездок.

Рауль метнул на него негодующий взгляд, но приятель проигнорировал его.

– Что случилось? – спросила я, разворачиваясь к мужу и ощущая внутри холод страха.

– Лопнуло колесо в дороге, – нехотя ответил он. – Но, как видишь, все в порядке. Ничего не произошло. Никто не пострадал. Даже инструменты целы.

– Это нам просто повезло, что на встречной полосе не было движения, – вроде бы и себе под нос, но так, что услышали все сидевшие за столом, сказал Чави. – А если бы ехал по ней в тот момент, когда нас вынесло на встречку, грузовик? Все, конец!

Я, онемев от ужаса, переводила взгляд с мужа на гитариста, а в голове набатом отдавались слова Сальвадора: «Избавься от гитары, если не хочешь новых бед». Предупреждение ли это было или простое совпадение?

Слишком много таких совпадений.

– Ты будешь десерт или совсем ничего не хочешь? – спросил меня Рауль, перекрывая гул голосов. Чави наконец-то удалось завладеть вниманием Эстер, и он, совсем не смущаясь, что улыбка на лице девушки казалась вымученной, в подробностях пересказывал дорожное происшествие.

– Нет, Рауль. Ничего не хочу. Я бы вернулась в номер. Устала с дороги.

– Я с тобой! – с готовностью откликнулся он. Достал портмоне и положил на стол плату за свой обед. Затем попрощался со всеми и, обняв меня, повел к выходу. Взгляда Эстер, которым она проводила его, даже не заметил. Может, он поступил так нарочно, из-за меня?

В дверях мы столкнулись с входящим в ресторан Сальвадором. Мужчина и виду не подал, что знает меня. А Рауль окинул его быстрым взглядом и затем, когда мы уже оказались на улице, сказал:

– Такое ощущение, будто я его где-то видел.

Я промолчала.

Когда мы вошли в холл, Рауль предложил купить в магазине отеля кое-что из продуктов.

– Концерт закончится поздно, а выезд намечается уже на эту ночь. Хосе Мануэль предупредил, что не будет времени на ужин в ресторане. Думаю, ребята также запасутся бутербродами и водой. Отыграем концерт, загрузим инструменты, быстро перекусим и поедем. Отдыхать будем в пути.

– Сколько длится дорога?

– Часов двенадцать-четырнадцать, если не ошибаюсь. Потому и выезжаем ночью, чтобы часть пути провести во сне и иметь потом хотя бы один свободный день.

– Думаю, спать в дороге не будет не только водитель, но и Чави: он не упустит возможности отомстить сразу всей группе, – пошутила я. Рауль улыбнулся так, что лед, сковавший мое сердце, стал немного таять.

– Эстер приехала с вами? – спросила я как бы между прочим.

– Нет. Прилетела этим утром. Она вчера была на концерте, после зашла к нам в гримерку, и Чави пригласил ее на сегодняшний. Не надеялся, что она согласится, а она неожиданно сказала, что у нее свободный день, и прилетела.

«Еще бы», – подумала я про себя.

– А на концерте в Барселоне она тоже была?

– Нет. Кажется, у нее были съемки, и она не смогла.

«А Лаура говорила…»

– Она красивая девушка, – вырвалось у меня.

– Красивая. Потому Чави на нее и запал.

«А ты?»

– Тебе чай взять или кофе? – спросил Рауль, остановившись возле прилавка.

– Кофе, – машинально ответила я.

– Печенье? Шоколад?

Я мотнула головой и пошла дальше вдоль полок с продуктами, иногда просто автоматически беря ту ли иную упаковку и вновь кладя ее на полку.

– Паштет для бутербродов брать? Я предпочел бы какую-нибудь колбасу, но что-то ее не вижу. А магазины в обеденное время закрыты.

– Вон колбаса, Рауль.

– О, спасибо!

Идеальная семейная пара на субботней закупке продуктов в супермаркете, и только…

Когда мы вернулись в номер, Рауль поставил пакет на барную стойку и принялся выгружать покупки. Я прошла в спальню, чтобы достать из чемодана удобную одежду, а когда вышла к Раулю, увидела, что он уже включил обнаруженный в номере электрочайник, но залил в него не воду, а молоко. Я подняла брови, но промолчала. Рауль тем временем, не дожидаясь, когда электрочайник сам отключится, разлил не доведенное до кипения молоко в две чашки и насыпал в каждый по ложке растворимого кофе.

– Рауль…

– М-м?

Я молча выложила на стол журнал. Муж бросил на него мимолетный взгляд, а затем еще один, более внимательный. Поставил банку с кофе и, нахмурившись, открыл те страницы, где были напечатаны его с Эстер снимки. Пробежал по ним взглядом, а затем свернул журнал трубочкой и сунул его в мусорное ведро.

– Помоечное издание. Ни слова правды.

Как ни в чем не бывало он добавил в мой кофе сахара, как я любила, и размешал.

– Пойдем? – спросил он, кивнув в сторону дивана и журнального столика, и взял обе чашки в руки. Я замешкалась, не зная, как реагировать. Правильней было бы закрыть тему с журналом, удовлетворившись комментарием Рауля. Но невыясненная до конца ситуация так и останется в моем сердце занозой. Муж безошибочно прочитал по лицу мои мысли. Вздохнув, поставил чашки на стол и присел на другой табурет.

– Понимаю, что тебе очень неприятно видеть такие «новости», но постарайся не обращать на этот мусор внимания. Подобных гадостей еще может быть достаточно, что в прессе, что в Интернете. Переживать за все слухи никаких нервов не хватит. Постарайся пропускать сплетни не через себя, а мимо.

Я кивнула, соглашаясь с ним, но, однако, неуверенно.

– Я тебе собирался рассказать о том, что встретился с Эстер вчера до концерта. Она прислала мне сообщение, что все еще чувствует себя виноватой и что, если у меня будет минутка, пригласит на кофе. Я согласился. Мы встретились, посидели в ближайшем кафе, немного поболтали. Времени у обоих было очень мало, мы лишь выпили по чашке кофе и обменялись новостями. Народу в кафе было много, так что заметить, что кто-то нас снимает, было невозможно. Мне нужно было возвращаться, Эстер вызвалась проводить меня. Этот папарацци, который следовал за нами, не мог не заметить, что я хромал, и наверняка понял, что под руку Эстер я взял потому, что у меня просто разболелась нога. Но хлеб журнала – слухи и скандалы. Сплетни о новом романе знаменитой актрисы читательницам будут куда интересней, чем домыслы о том, что случилось с малоизвестным музыкантом.

– Так уж и малоизвестным, – поддела я его. – Мне почему-то думается, что главный герой этих сплетен не Эстер, а ты. Раскручивают имя группы всеми способами, продвигают диск. Помнишь, что сказал Хосе Мануэль? Чем больше музыканты будут везде мелькать…

– Не думаю, что к сплетням в Интернете и в этом журнале причастны наши пиарщики, – усомнился Рауль. – Все согласовывается с Хосе Мануэлем, а это не его методы.

– Надеюсь, – вздохнула я. – А эти слухи могут тебе помешать?

– Могут, – серьезно ответил Рауль. – Потому что портят настроение тебе. Только этим. Не отравляй себе настроение без причины.

– Я постараюсь, Рауль, – сказала я, но избавиться до конца от неприятного осадка все же не смогла. Рауль нравится Эстер, и ее симпатия была так явна, что только слепой ее мог не заметить.

Мы провели в номере всего полчаса, затем встретились в холе отеля с остальными и поехали в клуб, где должен был проходить концерт.

Проба звука прошла без проблем. И я с какой-то внутренней радостью отметила, что Эстер не пришла. От моего внимания не ускользнуло, как Чави несколько раз рассеянно оглянулся на двери, видимо, ожидал появления девушки, и огорчение на его лице, когда он приступил к игре, было написано так явно, что мне стало искренне его жаль. Нехорошая ситуация вырисовывается: Чави нравится Эстер, ей нравится Рауль, а Рауль – мой муж.

До концерта еще оставалось время, и Рауль предложил мне на выбор: отправиться в отель отдохнуть или прогуляться по городу. Я, думая о нем, выбрала первое.

– Жаль, времени на все мало, – с сожалением сказал он. – Ну ничего, либо сами сюда приедем как-нибудь и проведем несколько дней без спешки, либо вернемся с концертом, но проведем не один день, а больше.

А чуть меньше чем за час до концерта, когда мы уже были на месте, в гримерку вдруг без стука ворвался Хосе Мануэль:

– Рауль! Иди сюда! Срочно!

– Что случилось?

Менеджер не ответил, лишь поманил его рукой и, прежде чем выйти, кивнул мне:

– Анна, ты тоже. Понадобишься.

Встревоженные, мы с Раулем выбежали за Хосе Мануэлем. Менеджер шел быстрым шагом, только иногда, не оглядываясь, манил нас рукой. Мы старались не отставать. Пройдя немного по коридору, мужчина остановился, толкнул одну из дверей и скрылся за ней. Рауль вошел следом, на мгновение замер на пороге, словно увидев нечто, поразившее его, а затем кинулся в глубь комнаты. Я, войдя последней, увидела полусидевшего на полу человека. Спиной он привалился к стене, запрокинув голову, длинные ноги в кедах сучили по полу с неприятным скрипом резиновых подошв о паркет. Человек пытался опереться на непослушные руки и приподняться, но они будто не выдерживали его веса, и каждая попытка завершалась тем, что он лишь больше сползал на пол.

Пока я в молчаливом испуге взирала на происходящее, Рауль уже обнял парня за плечи и чуть наклонил к себе, так, что запрокинутая голова качнулась и свесилась на грудь, словно у тряпичной куклы. Спутанные в дреды волосы упали на лицо, и до моего сознания наконец-то дошло, что этот парень – Чави. В это короткое мгновение я заметила, что у него из носа струится кровь.

– Что с ним? Его избили?! – испуганно закричала я.

Рауль, не обращая на меня внимания, быстро заглянул Чави в глаза, раздвинув веки, а затем торопливо нащупал пульс.

– Похоже, передоз, – произнес он, и эти слова прозвучали громом среди ясного неба.

– Вот ведь дерьмо какое, – процедил сквозь зубы Хосе Мануэль, отпихивая носком ботинка свернутую бумажку, валяющуюся рядом с царапающими пол пальцами Чави. – Ты можешь привести его в чувство?

– Не в моей компетенции, – тихо сказал Рауль. – Его нужно везти в госпиталь. Срочно.

– Нам скандалы ни к чему, – так же тихо ответил Хосе Мануэль.

– Скандал будет, если он тут загнется! – повысив голос, произнес Рауль. – Вызывай «Скорую»!

В его голосе прозвучали такие стальные нотки, что Хосе Мануэль незамедлительно вытащил из кармана мобильный. Но затем помедлил, словно сомневаясь. Рауль требовательно протянул руку и, получив телефон, сам торопливо нажал на нужные кнопки. На вопросы оператора он отвечал коротко и четко, по делу, описывая картину не как простой свидетель, а как медик. Но в середине разговора Чави вдруг издал громкий хрип, его тело выгнулось дугой, и он забился в конвульсиях.

– Анна! – крикнул мне Рауль, протягивая мобильный.

Я без вопросов схватила телефон и услышала голос девушки-оператора. Отвечая на ее вопросы, я не могла отвести взгляд от разворачивающейся картины. Рауль с Хосе Мануэлем пытались вдвоем уложить Чави на пол, но того так било в судорогах, что они еле справлялись с ним. И вдруг парень внезапно замер. Я как завороженная смотрела на слишком яркую на фоне неестественно побледневшей кожи парня кровь, струящуюся уже по шее. Оператор задавала мне вопросы, я путалась в них, не зная, что ответить. И вместо того чтобы помогать, только усложняла ситуацию.

– Хосе, возьми трубку ты! – скомандовал Рауль, поняв, что толку от меня мало. Я вернула телефон Хосе Мануэлю, который завершил разговор в два счета. Рауль тем временем начал делать Чави непрямой массаж сердца, чередуя его с искусственным дыханием.

– Анна, выйди встретить медиков, – попросил Хосе Мануэль. – Но постарайся провести их сюда по возможности без свидетелей.

Я кивнула и выскочила из гримерки в коридор. Пока я бежала на улицу, по пути мне встретилось немало служащих. Вряд ли удастся выполнить просьбу менеджера провести врачей незаметно. Я выскочила на улицу и увидела перед входом длинную очередь из желающих попасть на концерт. Вот же ж… «Дерьмо какое!» – выругалась я словами Хосе Мануэля. Такое количество людей меня беспокоило не из-за возможности скандала, а из-за страха, что машине будет сложно проехать.

Казалось, прошло два часа, а на самом деле – несколько минут до того момента, как сгущающиеся сумерки разорвала яркая вспышка мигалок «Скорой помощи». Предупрежденные охранники профессионально освободили подъезд и дали возможность двоим медикам беспрепятственно войти в клуб. Я проводила их в гримерку и сама осталась там же. Прислонившись к стене затылком, я тяжело выдохнула, не в силах отделаться от ощущения дежавю. Второй концерт сопровождается вызовом медиков. Будто во сне я смотрела, как парню вводят какое-то лекарство, как грузят его на носилки. Голоса доносились до меня словно сквозь вату.

– Я поеду с ним, – сказал Хосе Мануэль, когда носилки с Чави вынесли в коридор. И строгим окликом остановил ринувшегося за ним Рауля: – У вас есть чем заняться. Полчаса до концерта, решайте, как будете выкручиваться. Ты ли берешь гитару в руки, Дани ли с Серхио делят между собой партии Чави – делайте что хотите, но концерт начните без задержек и отыграйте на все сто! Как обычно.

Отдав распоряжения, он быстрым шагом отправился догонять носилки с Чави.

– Дерьмо… – сказал на этот раз уже Рауль, запуская пальцы в волосы и еще больше ероша их. – Дерьмо.

Погруженный в свои мысли, он вышел, даже не оглянувшись на меня, будто забыв о моем присутствии. Я поднялась, машинально взяв с пола бумажку, и бросилась догонять мужа.

Концерт начали, как и велел менеджер, практически без задержек. За такое короткое время подготовить удалось лишь фонограмму звучания гитары. Уже позже Рауль мне объяснил, что в компьютере есть запись всего диска по партиям. Так что на том концерте вместо живой игры Чави звучала запись. Но концерт и правда отыграли даже не на сто процентов, а на все двести, словно загадали на свое выступление, как сложится все дальше у Чави.

Хосе Мануэль появился после того, как была отыграна последняя нота. Никто в зале не расходился, ожидая появления музыкантов, чтобы попросить автографы и лелея надежды сфотографироваться с ними. Я увидела, как Хосе Мануэль прямо из зала прошел за кулисы, и отправилась догонять его. Я задержалась, объясняя не узнавшему меня охраннику, что я не фанатичная поклонница, желающая пробраться в гримерку, а приехала вместе с группой. Наконец меня пропустили. И я бросилась разыскивать Рауля. Обычно в эту паузу между концертом и автограф-сессией ребята торопливо принимали душ и переодевались. На этот же раз Хосе Мануэль, не дав им отдышаться, собрал всех в одной из гримерок. Я было сунулась в приоткрытую дверь, но, услышав гневный голос менеджера, испуганно выскочила в коридор. Никогда еще я не видела Хосе Мануэля таким. Я знала его как спокойного человека, который, казалось, даже при угрозе конца света не потеряет самообладания, найдет нужные слова, чтобы успокоить паникующих, и обязательно – решение. Добрый, заботливый, за своих подопечных готовый жизнь отдать. Я никак не могла представить его не то чтобы в гневе – даже рассерженным. Хотя слышала: ему удавалось совершать невероятное, улаживать самые сложные вопросы в два счета, добиваться своего, выбивать самые лучшие условия. Поэтому с трудом узнала в этом взъерошенном, с красным от гнева лицом человеке, чей голос, будто утроенный динамиками, разносился по всему коридору, Хосе Мануэля. От испуга я даже вжалась в стену, но так и не осмелилась прикрыть дверь в гримерку.

– Еще раз повторяю – всем и каждому лично, что, если повторится подобная ситуация, распущу, к дьяволу, группу, закрою все пути и выходы! С этим идиотом еще будет отдельный разговор! И не обещаю, что он останется в группе! Запомните: нет среди вас незаменимых! Нет звезд! Как взлетели, так и скатитесь в дерьмо! Клянусь, застукаю кого-нибудь еще за этим делом – вылетит в два счета! Или я не Хосе Мануэль Герреро. И не посмотрю, ты ли это, – менеджер указал пальцем на Рауля, – ты ли… или ты.

По очереди он ткнул пальцем в каждого парня. Все сидели, понурившись, словно школьники, хоть самому младшему из них, Хайме, исполнилось двадцать девять, а старшему, Фернандо, – тридцать четыре.

– Солист ли, гитарист ли, клавишник – не важно! Найду, кто петь будет, кто играть, кто на барабанах стучать. А то и вовсе проект закрою. Запомните! Чтобы мне этого дерьма не было! Ни тяжелых, ни легких наркотиков! Никаких! Утоплю всех!

Удивительно, что никто из ребят и не пробовал возразить, возмутиться, оправдаться. Никто из них и не притрагивался к наркотикам, но они слушали своего менеджера с такой виной на лице, будто их тоже, как и Чави, поймали с поличным.

– Скрещивайте пальцы на удачу, чтобы эта история не разлетелась по Интернету или газетенкам. Вам такая слава ни к чему, – сказал уже более спокойным тоном Хосе Мануэль и провел ладонью по взмокшей шее. – Стоит хоть чуть-чуть испачкаться – отмыться будет сложно. И не важно, что вы в этой истории все в белом, и не важно, что этот идиот, может, в первый и последний раз попробовал порошок, – стоит лишь дать повод для разговоров… Ты, как никто, уже знаешь, как легко стряпаются «сенсации», – ткнул он пальцем в Рауля. Тот поднял голову и дальше уже слушал, глядя менеджеру в глаза. – Запомните все, что я вам сказал. Работать и еще раз работать, без глупостей. Взлететь не так уж сложно при правильном раскладе. Вам это удалось. Самое сложное – продержаться. Если будете дурить, никто и ничто вас не спасет. Никакие таланты. Еще вчера были кумирами, завтра станете мальчиками для битья. Я с наркоманами не работаю – запомните раз и навсегда. Это мое кредо. Все. Переодеваться и – в зал. Раздавать автографы с улыбками и фотографироваться с поклонницами. Вперед! А я опять в госпиталь к Чави.

Этой ночью мы никуда, конечно, не уехали: Чави оставили в госпитале до утра, хоть он себя уже и чувствовал вполне хорошо. Хосе Мануэль остался с ним, а ребятам велел хорошо отдохнуть, сказав, что, возможно, уже утром сорвемся в путь – в зависимости от состояния их друга. Время уже приближалось к двум часам ночи, когда все разошлись по своим номерам.

Мы с Раулем тоже вернулись к себе, но, несмотря на поздний час, спать оба не хотели. Я приготовила нам бутерброды. Но Рауль лишь надкусил свой и так, зажав его в руке, похоже, совершенно забыв о нем, бродил из угла в угол. Я видела, что он очень расстроен и обеспокоен.

– Концерт вы отлично отыграли! – попыталась приободрить его я.

– Да, да, – рассеянно отозвался он, не бросив в мою сторону даже взгляда.

– Рауль… Сядь, не мельтеши.

Он послушался, сел, но тут же опять вскочил на ноги. Положил бутерброд на стол, бросив на меня виноватый взгляд:

– Дерьмовая ситуация, Анна.

– Ты про Чави?

Он кивнул:

– Если выяснится, что он действительно принял наркотик, Хосе Мануэль прекратит с ним все отношения. Боюсь, даже шанса не даст. Может, позволит отыграть с нами еще пару концертов, и все. А может, уже и завтра домой отправит.

– Так категорично? – ужаснулась я.

Рауль молча кивнул.

– Мне кажется, Хосе Мануэль так не поступит. Он понимает, что замену сейчас будет найти непросто. Вернее, найти можно, но новый гитарист не репетировал с вами! И потом, вряд ли ваш менеджер такой зверь…

– Если только дело не касается наркотиков, Анна. У Хосе Мануэля был печальный опыт работы с одним очень известным певцом. Талантливым тот был без сомнений. Но, к сожалению, слава ему быстро ударила в голову. Ошибка за ошибкой, скандал за скандалом, и из талантливого музыканта он быстро превратился в постоянного персонажа «желтых» газет. Алкоголь, легкодоступные девушки, скандалы, драки, сомнительные компании… Потом – наркотики. Завершилось все каким-то грязным делом, волей-неволей Хосе Мануэля это тоже коснулось. Но дело даже не в этом. Хосе Мануэль этот случай до сих пор своей ошибкой считает, провалом. Поэтому так жестко относится к тем, кто принимает наркотики, легкие ли, тяжелые – не важно. Раз оступился – до свидания, без шансов! Чави идиот. Не понимаю, почему…

– Он раньше принимал что-то?

– Не замечал за ним. Музыка для него – наркотик. Он мечтал о сцене, и теперь, когда его мечта сбылась, так оступиться… Не понимаю!

– Ты сказал, что у него была передозировка.

– Лишь предположил по некоторым симптомам, что он нюхал кокаин и превысил дозу. Возможно, в том порошке, что он принял, была примесь других наркотиков, которые усилили эффект. Более вероятный вариант. Второй – кокс, наоборот, был чистым. Обычно продают смесь, разбавляют, к примеру, мукой. Потребитель привыкает к определенной дозе разбавленного порошка, но, бывает, меняет торговца и приобретает чистый кокаин. Редко, но случается. Что происходит? Принимает, как думает, привычную дозу, а на самом деле – удвоенную… Могло и так случиться.

– Но ты же говорил, что не наблюдал раньше за Чави признаков того, что он принимает наркотики, – усомнилась я.

– Я просто выдвигаю гипотезы, Анна, – с досадой обронил он и нервно взъерошил волосы, так, что они встали дыбом. – Без анализов все равно ничего не узнаешь. Ждем результатов. Хосе Мануэль должен сообщить.

– Позвони ему сам, иначе до утра не успокоишься.

– Уже звонил. Телефон отключен, видимо, нет там связи.

– Рауль, ложись. Он может перезвонить и утром. Ты что, так и будешь бродить по номеру?

– Да, ты права, – рассеянно отозвался он, останавливаясь напротив окна и обнимая себя руками. Похоже, ответил машинально, не расслышав, что я ему сказала.

Анна… Еще кое-что произошло. Думал, не говорить сейчас, но все равно узнаешь.

– Что такое?

– Гитара пропала. Та, которую вы с Лаурой подарили, – сказал он, развернувшись ко мне. – Она оставалась в гримерке, когда нас позвал на помощь Хосе Мануэль. Понятно, что за всеми этими событиями я просто о ней забыл. На сцену обычно выхожу без гитары. Хватился уже после концерта – и не нашел.

– И слава богу! – вырвалось у меня.

Рауль удивленно вскинул бровь.

– Я рада, что ты ее… потерял, – сказала я, чувствуя невероятное облегчение. – Знаю, что она тебе очень нравилась, но мне – нет.

– Да, ты об этом говорила, – поспешно сказал он, припоминая наш давний разговор.

– Нехорошая это вещь, Рауль. Вещь, которая приносит не удачу, а несчастья. И если она пропала, значит, так и надо. Не стоит о ней жалеть, напротив, порадуйся. А мы тебе купим новую.

Он не успел мне ответить, потому что в этот момент у него зазвонил телефон.

– Да? – проговорил Рауль в трубку с такой поспешностью, что без слов стало ясно, кто звонил – Хосе Мануэль.

Нет, мы еще не спим. Жду твоего звонка. Как Чави?

По мере того как он слушал, его лицо расслаблялось, будто сообщали ему хорошие новости:

– Понятно. Да… Рад. Его отпустят утром? Ясно… Хорошо. Да.

Рауль положил телефон на стол и сказал:

– Чави чувствует себя хорошо. Хосе Мануэлю стали известны результаты анализов, и в крови не обнаружили никаких следов наркотиков.

Я с облегчением перевела дух и улыбнулась.

– Чави тоже клянется и божится, что не принимал ничего запрещенного. Но совершенно не помнит о том, что случилось в гримерке. Его сейчас оставили в госпитале, чтобы сделать еще анализы: так и не известно, что спровоцировало приступ. Усталость ли или какое-нибудь заболевание.

– Я очень надеюсь, что не окажется ничего серьезного…

– Я тоже. Он меня тревожит. Если это не наркотики, то что же? Нет, я, конечно, очень рад, что причиной приступа послужила не передозировка, но боюсь, как бы это не оказалось проявлением какой-нибудь серьезной болезни. Ты же видела, как ему стало плохо!

– Видела. И, можно сказать, ты спас ему жизнь.

Рауль лишь махнул рукой. Хотел что-то добавить, но будто передумал в последний момент.

– Давай спать, – сказал он. – День был очень сложный.

Я сняла шерстяной жакет, в котором была днем и который надела сейчас, потому что замерзла. В кармане что-то зашуршало, я опустила в него руку и вытащила скомканную бумажку, которую подобрала в гримерке. Развернув ее, я увидела, что это чек. Чек, который выписали в магазине музыкальных инструментов и который пропал из нашего дома вместе с обрывком фотографии. Я сжала бумагу в кулаке, чувствуя, что по спине прошел неприятный холодок. Значит ли это, что человек, побывавший в нашем доме, побывал сегодня в гримерке перед тем, как Чави стало плохо?

Я могла подозревать лишь одного человека. Того, который категорически отрицал, что забрался в нашу квартиру, но который уже врал мне раньше.

XI

В Галисию, город Ла Корунья, мы приехали с опозданием почти на сутки. К счастью, график был рассчитан так, чтобы без помех проделать такой долгий путь. Как будто в воду глядели. Опоздание никак не отразилось на подготовке к концерту, разве что съело свободное время, которое музыканты рассчитывали использовать в личных целях. Дорога прошла без эксцессов, большая часть пути пришлась на ночь, поэтому почти все эти часы мы провели во сне. Чави чувствовал себя хорошо, но был явно не в настроении. В микроавтобусе сел отдельно от всех, возле перегородки, отделяющей салон от багажного отделения, в которое со всеми предосторожностями были погружены инструменты. На встревоженные вопросы своих коллег отвечал с неохотой. А когда с ним заговорил Рауль, вообще буркнул что-то невежливое, так что Рауль, не ожидавший такой реакции, растерялся. Но оставил друга в покое, решив, что Чави расстроен пропущенным концертом и задержкой по его вине. Мне же подумалось, что между Чави и Раулем возникло напряжение по другой причине. А вернее, причинам: Чави не мог простить Раулю розыгрыша и вдобавок ревновал к нему Эстер. Актриса не поехала с нами, но по обрывкам разговоров я поняла, что она может прилететь. Услышав это, я постаралась проглотить раздражение: кто угодно бы подумал, что она увлечена творчеством группы, я же не обманывала себя. Эстер была увлечена моим мужем, и ревность Чави была тому подтверждением.

Мы приехали к отелю утром. Концерт должен был состояться вечером, проверка звука осуществлялась за четыре часа до выступления, поэтому утро оказалось в нашем распоряжении. Кто-то отправился прямиком в номер отдыхать, мы же с Раулем решили использовать это время для прогулки.

Не глядя в карту, не боясь заблудиться, совершенно не зная города, мы бродили по узким и широким тротуарам, ежась от влажного тумана и пронизывающего ветра, дующего с океана. Хотя мы никогда здесь раньше не бывали, тем не менее ходили с ощущением, что вернулись в знакомое место. Мы начали наш путь из отеля, окнами выходящего на порт, обогнули по узкому тротуару монолитную стену старой крепости и улицами вышли на площадь перед Дворцом Генеральной Капитании и зданием Муниципалитета, где позавтракали в одном из кафе. Ощущение, будто мы сейчас находимся в отпуске, захлестывало обоих, счастье отражалось в улыбках, с которыми мы молча переглядывались, сияло в говорящих взглядах, сочилось в тепле наших плотно сомкнутых ладоней. Мы целовались на каждом углу, не стесняясь прохожих, счастливые, беззаботные, влюбленные. Ла Корунья, этот город с запахом моря, заблудившимся в дальних улочках, с застекленными балконами, выходящими на океан, с его ветрами и туманами, тревожным криком чаек, стал для нас нашим персональным Парижем – городом влюбленных.

Рауль вел меня наугад, а мне нравилось следовать за ним – не зная куда, но полностью ему доверившись. Я даже на какое-то мгновение закрыла глаза и позволила ему вести меня так, вслепую, за руку. Улицами, старинными и современными, то спотыкаясь на крупной брусчатке, то выходя на гладкое асфальтовое покрытие, по розово-красной набережной с пожарно-красными фонарными столбами, по заросшему притоптанной травой высокому берегу, по плиточной лестнице, ведущей к главной достопримечательности – самому древнему в мире маяку «Геркулес», построенному римлянами. Маяк, обозначавший когда-то конец света, для меня стал знаком того, что в нашей жизни больше не будет темноты. Здесь, на высоком скалистом берегу, прозванном Берегом Смерти, я, как никогда, ощутила пьянящий вкус Жизни. Счастье бушевало и пенилось в моем сердце, как разбивающиеся о скалы волны океана. И, видимо, подобные ощущения овладевали и Раулем, потому что он обнял меня и крепко прижал к себе.

– Как ни странно, но эта земля – твоя и моя, – сказал он вдруг. – Хоть мы и родились не в этих местах. Ты – вообще в другой стране. Но эта земля – земля наших предков.

И я без вопросов поняла, о чем он: моя прабабка была из этих мест, сюда, на этот берег, приходила она в поисках уединения. Отсюда, с этого берега, возможно, уходили в океан на промысел наши прапрадеды.

Возвращались мы уже другим путем. Дорога вывела нас на улицу-реку в берегах баров и таверен, в стеклянных витринах которых были выставлены аквариумы с различными морскими тварями. Такого разнообразия морепродуктов я не видела даже на знаменитом рынке Бокерия в Барселоне. Рауль завел меня в одно из этих мест, и мы на обед заказали огромную порцию морепродуктов.

Время безжалостно утекало водой, не желая останавливаться на счастливых моментах. Рауль оплатил счет и бросил взгляд на наручные часы:

– Пора, принцесса. Через час проба звука, думаю, у меня уже не будет времени на отдых. Отведу тебя в отель, и за работу.

– Мне хотелось бы с тобой, – сказала я.

– Можешь и со мной, – согласился он. – Но лучше, если не хочешь отдыхать, погуляй по городу, запомни его. Завтра мы уже уедем. Если бы не опоздание, у нас было бы гораздо больше времени для прогулок.

– Главное, что Чави в порядке. А мы и за одно утро успели обойти много мест.

То, что мы обошли много мест, я поняла еще и потому, что на обратном пути Рауль вновь стал заметно хромать. Мне стало стыдно, потому что, увлеченная прогулкой, я совершенно забыла о том, что сама же просила его избегать больших нагрузок.

– Потом, после пробы звука отдохну, – ответил Рауль на мое встревоженное замечание. – Не переживай. Пройдет.

– Как ты будешь выступать, если у тебя болит нога?

– Так же, как и раньше, – усмехнулся он. – Не беспокойся, на сцене я об этом забываю.

Рауль не поднялся в номер, остался дожидаться остальных в холле. А я передохнула полчаса и решила воспользоваться свободным временем, как муж и советовал, для прогулки. Но на этот раз я, поскольку отправлялась уже одна, взяла купленную на одной из заправок карту. Когда я развернула ее, вспомнила, что в сумке у меня лежит вырванная из атласа страница с помеченным адресом. Любопытства ради я решила узнать, что хотя бы располагается по нему, тем более что улица находилась неподалеку от набережной, по которой мы сегодня уже гуляли.

Дом, отмеченный на карте, оказался самым что ни на есть обычным, он не отличался от череды таких же, невысоких, собранных в скученную семейку на этой улице. Небольшой дворик, дверь без домофона. Я вошла внутрь и погрузилась в атмосферу чужой жизни, наполненной житейским шумом и запахами приготовляемой еды. Подъезд был всего на восемь квартир. Из-за одной двери доносился плач ребенка, за другой дверью играло радио. Кто-то готовил рыбное блюдо, запах которого просачивался в подъезд и смешивался с кофейным духом, тянущимся из-под другой двери. Самый обычный подъезд. Самые обычные судьбы, скрываемые за самыми обычными дверями. Я даже испытала некое разочарование, потому что ожидала увидеть нечто, выходящее за рамки бытового. Конечно, мне больше не хотелось попадать в приключения, которые я недавно пережила: побывать в пустой квартире бывшего владельца гитары и упасть в погреб. Согласитесь, авантюры, особенно последняя, не из самых приятных. Но все же я рассчитывала и на этот раз увидеть нечто необычное. Но, увы…

Я поднялась на второй, и последний же, этаж и разочарованно уставилась на выкрашенную в красно-коричневый цвет деревянную дверь. На какой-то момент мною овладела шальная идея нажать на белую кнопочку звонка, но остановила здравая мысль, что я не найду даже что сказать хозяевам. И в этот момент щелкнул замок, и на площадку вышла молодая женщина с заплаканным годовалым ребенком на руках. Машинально со мной поздоровавшись, женщина стала спускаться по лестнице. А я невольно улыбнулась: все оказалось даже банальней, чем я только что предполагала. Открытая дверь и молодая семья, живущая за ней. Никаких тайн.

Я последовала примеру хозяйки квартиры и тоже стала спускаться. На лестничной площадке вытянулись в неровный ряд почтовые ящики. Я скользнула по ним взглядом и вдруг увидела на крышке одного из них белый конверт, прислонный к стене. Подобную вещь я не раз наблюдала и в нашем подъезде. Если почтальон или отправитель письма ошибались адресом и письмо попадало не к тому получателю, сознательные жители клали конверты на почтовые ящики, чтобы корреспонденция нашла своих владельцев или чтобы ее забрал почтальон.

Но на этом конверте крупно и ярко, так, чтобы было заметно издали, оказалось выведено «Анне». Именно так, с двумя буквами «нн», а не на испанский манер с одной. Конечно, это совпадение, один шанс из ста, что письмо адресовано мне… Но внизу под именем стояло «от Сальвадора». Как, как этот странный любитель записок, подкладываемых мне неожиданно и с ловкостью фокусника, узнал, что я побываю в этом месте, если я и сама сюда не собиралась?

Я торопливо надорвала конверт и вытащила два листа. На одном из них крупным ровным почерком было написано:

«Дорогая моя Анна! Смею предположить, что ваше любопытство, не перевоспитанное даже падением в погреб, приведет вас по этому адресу. И потому, дабы не разочаровать вас, оставляю этот маленький подарок. Надеюсь, новая история, добавленная в вашу копилку, покажется вам интересной. Смею также надеяться, что вы разгадаете маленькую шараду».

Но как? Как?.. Впрочем, Сальвадор узнал, что я побывала в той квартире, в которой жил бывший владелец гитары. И понял как-то, что я унесла оттуда бумаги.

Я решила прочитать содержимое уже в номере и потому вернулась.

В конверте оказался еще один листок, на котором очень кратко и совершенно в другом стиле, но, однако, тем же почерком была записана новая история. У меня сложилось впечатление, что писали ее накануне и очень торопливо, видимо, Сальвадор пожелал поведать мне ее перед поездкой в Сеговию, потому что действие на этот раз проходило в этом городе.

Я перечитала ее дважды. Рассказывалось на этот раз о некоем преподавателе химии в одном из университетов Сеговии, который входил в состав туны – фольклорного студенческого ансамбля. Действие происходило уже в тысяча девятьсот семьдесят шестом году. В один из дней преподаватель приобрел в магазине гитару, уже знакомую мне по характерному орнаменту.

«…Он приподнялся на локте и посмотрел на нее, будто не веря, что вот она, рядом с ним. Протяни руку – и сможешь коснуться ее гладкого бока, провести пальцами по волнительному изгибу, пройтись ими по шершавому рисунку. Она его, и ничья больше! Столько раз Луис видел во сне, как подходит к ней, склоняет голову в почтении, прикасается к ней с величайшим трепетом, прижимает к себе… Сладкие сны, после которых он просыпался во хмелю мечтаний. Как ему хотелось обладать ею! Но сны таяли, а вместе с ними и грезы, и на смену приходила горечь, которую он не мог ни заесть хлебом, ни запить вином. С тех пор как он увидел ее в магазине, он не мог думать о чем-либо другом. Только о ней. Воображение рисовало плавные изгибы, от которых бросало то в жар, то в холод. В ушах до сих пор звучало ее нежное пение, которое ему довелось услышать в тот день…

Но для него ли, простого смертного, эта богиня? Для обычного преподавателя химии в университете? Но он, вопреки своим запретам, думал о ней днем – во время опытов, во время лекций для студентов, а ночью видел сны про нее…»

Ну а дальше история разворачивалась по уже знакомой мне схеме: появление таинственной девушки, которая показывалась во время лекций, занимала последний ряд, но к концу занятий загадочным образом исчезала. Бедный преподаватель был не только заинтригован этой незнакомкой, но и влюбился в нее так крепко, что путался в словах, запарывал опыты, а однажды сильно обжегся кислотой. Но в него была влюблена одна из лаборанток, к которой он поначалу испытывал симпатию, а с появлением таинственной незнакомки утратил интерес.

Окончание истории, как и двух предыдущих, оказалось трагичным: преподаватель отравился газом в лаборатории. Несчастный случай, но поговаривали, будто технику безопасности нарушила та самая влюбленная в него лаборантка.

Новая история, повторение предыдущих или еще один кусочек пазла в общую картину? Я поймала себя на том, что продолжаю думать над этой головоломкой, хоть она уже не должна быть мне интересна: гитара пропала. Но тем не менее я встала, достала из чемодана свернутые трубочкой листы с предыдущими историями музыкантов и разложила их на кровати.

Общее в этих историях сразу бросалось в глаза: некий музыкант – профессионал или любитель – находит гитару, считая ее «своей». С этим инструментом каким-то образом связан призрак красивой девушки, который является всем троим музыкантам. Один из них, слепой, даже «вспоминает», как считает, ее имя. Долорес. Символичное имя. А дальше, как мне и рассказывал Сальвадор, музыканты погибают. Сами по себе? Из-за несчастного случая? Или кто-то их убивает? Во всех трех историях обязательно фигурировала влюбленная в музыканта женщина – жена или просто тайная воздыхательница. Все смерти были похожи на несчастные случаи, но, однако, схожесть финалов наводила на другие мысли.

Еще на одну деталь, хоть и не сразу, я обратила внимание: между историями проходило тридцать шесть лет, а музыкантам было по тридцать пять. Я машинально подумала о том, что Раулю исполнилось лишь тридцать три. Но, возможно, возраст тут ни при чем.

Услышав, как щелкнул дверной замок, я поспешно собрала листы и сунула их в сумочку.

– Отдыхаешь? Не выходила вновь на прогулку? – спросил Рауль, входя в комнату.

Я мотнула головой, но потом поправилась:

– Немного прогулялась. Но решила вернуться. Как все прошло?

– Отлично! Чави, как никогда, в ударе! Хоть и находится в скверном настроении. По крайней мере, почему-то со мной не желает разговаривать.

– Возможно, из-за Эстер, – вырвалось у меня. – Не может тебе простить того, что она в Малаге на обеде сидела рядом с тобой, а не с ним.

– Но это же несерьезно! – воскликнул муж. – Обижаться из-за этого!

– Для кого как. Для Чави – серьезно. Если он нешуточно запал на нее.

Рауль в задумчивости сел на кровать и закусил нижнюю губу. Я смотрела на него с легкой усмешкой, но тем не менее боясь, что он услышит слишком громкий стук моего сердца или заметит выплеснувшееся на щеки румянцем волнение. Я ждала его ответа, ждала его реакции – что он скажет об Эстер?.. Но Рауль вдруг ушел от темы самым изящным способом:

– Кстати, хотел тебе сказать – нам прислали видео! Уже готово. Хочешь посмотреть?

И, не дожидаясь моего ответа, достал свой ноутбук. Я присела с ним рядом, прислонившись плечом к его плечу.

– Смотри, – развернул он монитор ко мне.

Да, это была наша с Раулем история, положенная на музыку и сыгранная за меня другой девушкой. Но в тот момент, когда я смотрела это видео, я не думала о том, что рядом с Раулем – актриса. Я вновь переживала те памятные моменты, которые так круто изменили мою жизнь. Вот я, а не Эстер, сижу в наушниках за компьютером и слушаю отрывок присланной по почте песни, затем ищу имя исполнителя, забивая строку из припева в поисковик. Вот я, а не она, вхожу в двери бара и вижу готовящуюся к выступлению музыкальную группу: высокий солист устанавливает под свой рост микрофон. Под первые звуки вступления иду по проходу к столику, но, услышав голос, резко оглядываюсь. Я увидела знакомые кадры, снятые на пляже и потом – на дороге. Наша история, увиденная со стороны, слишком откровенная, слишком интимная, но тем не менее готовая открыться миру. Наша история.

– Как тебе? – спросил Рауль, и в его интонациях я уловила волнение.

– Все как у нас. Почти, – засмеялась я, имея в виду кадр, в котором Эстер, одетая в мужскую рубашку, босая, с распущенными волосами, сидит на ковре, прислонившись спиной то ли к кровати, то ли к креслу, и держит в руках гитару. А рядом с ней – Рауль, показывает какие-то аккорды. Эпизод этот был включен уже почти в финал клипа и символизировал, видимо, высшую степень близости между героями. – На гитаре играть ты меня не учил.

– А это импровизация, – засмеялся Рауль. – Сняли эпизод еще в первый день, в клубе, там же, где и концертные сцены. В одной из комнат. Я приехал с этой гитарой, что вы мне подарили, и как-то так… Не помню уже, кому в голову пришла эта идея. Но вышло, думаю, неплохое завершение.

– Отличный клип, Рауль! Поздравляю! И как скоро запустят его в эфир?

– Точной даты пока не знаю. Но не так уж долго осталось ждать. Все, видимо, зависит от договоренности с каналами. Отправлю его сейчас Лауре. Думаю, она будет рада увидеть.

Это стало у нас традицией: ежедневно отправлять его сестре письма, рассказывать о поездке и концертах. Она отвечала – короткими пожеланиями удачи. Но с тех пор как мы обменялись с ней парой фраз в нашу последнюю встречу, больше так и не общались. Поэтому, когда сейчас раздался звонок от нее на мой телефон, мы с Раулем оба обрадовались. Я ответила, но услышала вдруг плач.

– Лаура? Ты что? Случилось что-то?

Рауль встревоженно подался вперед, прислушиваясь к разговору.

– Булка… – удалось мне разобрать сквозь ее слезы. – Булка…

– Лаура?.. – спросила я, потому что она опять замолчала. Только громко рыдала в трубку. – Лаура, возьми себя в руки и расскажи, что случилось!

Рауль, напуганный тем, что слышал лишь доносившийся из трубки плач, взял из моей руки телефон.

– Лаура? Это я. Что у тебя случилось?

Он с хмурым видом выслушал то, что ему, плача, рассказала сестра, и затем произнес:

– Успокойся. Это не конец света. Он обязательно найдется.

– Что там? – вклинилась я в разговор.

– Кот пропал, – шепнул мне Рауль. И в первый момент я, уже успев нафантазировать себе куда большие беды, почувствовала некоторое облегчение. Муж тем временем опять замолчал, слушая, что ему говорит сестра. И сидел так с телефоном, прижатым к уху, довольно долго, иногда поддакивая и вставляя междометия. Я молча следила за ним взглядом, поняв, что новая беда для Лауры, как ни странно, послужила тем самым событием, которое вывело ее из ступора, встряхнуло. И, горюя сейчас о коте, она переживала также и свою беду.

– Систер, перестань плакать! – строго сказал Рауль. – Булка обязательно вернется. Вряд ли он ушел далеко. Вот увидишь! Да, конечно, обязательно звони! Я тебе позвоню после концерта. Спасибо… И тебе тоже удачи!

Он вернул мне телефон и вздохнул:

– Кот пропал. Лаура сказала, что открыла дверь на террасу, не зная, что Булка находится в комнате, и оставила так. А когда хватились, обнаружили, что его нигде нет. Ни в доме, ни в саду. Лаура боится, что он убежал к соседям, где его могут разорвать собаки.

– Булка не такой уж дурак, чтобы соваться к цепным псам, – заметила я, все же наполняясь тревогой за нашего питомца.

– То же самое я и пытался донести до Лауры. Но ее будто прорвало. Словно случилось великое несчастье. Рыдает и причитает…

– Она долго копила в себе слезы, Рауль. Плачет она не только из-за кота, но и из-за своего несчастья. Главное, что больше не молчит. Хотя за Булку я тоже переживаю…

– Из всего, что она мне сказала, удалось понять, что кота они ищут всей семьей уже все утро, даже подключили Давида. Лаура не хотела говорить нам об этом, ждала, что кот отыщется. Но в итоге решилась. Правда, выбрала такой момент, когда сама дошла до пика отчаяния.

– Бедная… И Булка тоже бедный, где-нибудь сидит и плачет, не зная, как вернуться домой.

– Я очень надеюсь, что его найдут, – удрученно произнес Рауль.

Это происшествие омрачило день. Лаура спустя какое-то время написала сообщение, что кот так и не вернулся домой и что Давид распечатал на принтере объявление и развесил его по всему поселку.

Но хоть Рауль и был расстроен, во время выступления это не было заметно. В какой-то момент я вдруг увидела возле сцены Эстер, и настроение мое испортилось еще больше. Мы с ней скрестились, будто шпагами, взглядами, на ее лице мелькнуло секундное смущение, но она тут же улыбнулась мне как ни в чем не бывало, а затем ушла приветствовать Хосе Мануэля.

Под конец концерта я получила сообщение от Давида, что нашелся Булка. Я вышла из зала, чтобы перезвонить парню, и услышала, что кота обнаружили на одном из деревьев, растущих вдоль дороги, перепуганного и жалкого. Видимо, путешественник испугался машинного шума и забрался на сосну, но слезть уже не смог.

– Мне за вашим котом пришлось лезть на эту сосну! Чуть не упал, ободрал руку, порвал штаны, вдобавок эта тварь расцарапала мне лицо, – ворчливо жаловался Давид, однако в его голосе слышались довольные и горделивые нотки. – За вами долг! Заведу питбуля и буду в каждую свою поездку оставлять его вам заботиться, так и знайте!

– А Лаура? – спросила я, не сдержав счастливой улыбки.

– А Лаура… Лаура наконец-то успокоилась, – вздохнул Давид. – Ушла в ванную отмывать вашего кота.

– Ты сейчас в доме ее родителей?

– Ну а где же… Думаешь, Пилар меня просто так отпустит? Заштопала штаны, перемазала мне руку и всю физиономию йодом, чтоб ее с ее причитаниями и заботой… Я это вам тоже припомню и запишу в долг! Накормила ужином и сейчас стелет мне постель в бывшей комнате Рауля. Сказала, что не отпустит меня домой так поздно. Хоть и живу я в десяти минутах езды.

– А ты не особо и возражал, – засмеялась я.

– Еще бы!

– Надеюсь, что завтра тебя не отпустит и Лаура, – от всей души пожелала я.

– Я тоже на это надеюсь! Потому терплю и йод на физиономии, и нотации моей второй мамы. И то, что ваша тварь когтистая наверняка будет спать в кровати Лауры вместо меня! Это я вам тоже впишу в счет.

На этой веселой ноте мы попрощались. Я вернулась в зал и застала уже последнюю песню. Концерт завершился благополучно. И это утвердило меня в мысли, что неприятности с пропажей гитары остались позади. Все теперь будет хорошо.

Мы вернулись в отель вместе с Раулем пешком, предварительно поужинав в одном из ресторанов. И этот поздний ужин, и прогулка по ночным улицам окутывали меня счастьем, стирая все недавние тревоги и беды будто ластиком.

Когда мы вошли в номер, на телефон Рауля позвонил Давид.

– Чтоб твоего кота вместе с твоей чертовой сестрицей! – раздался из трубки его громоподобный голос. – Чтобы я еще раз связался с обоими!

Он орал так, что слышал его не только Рауль, но и я. Но что так разозлило друга, я не успела выяснить, потому что зазвонил мой телефон.

– Эй, мой братец там рядом? – воинственным тоном спросила невестка.

– Да, с Давидом разговаривает.

– Так пусть мой братец передаст этому страшилищу, чтобы отправлялся как можно дальше! И не подходил ко мне! И что, если хоть на шаг ко мне приблизится, я расцарапаю ему физиономию похлеще Булки! – донеслось из телефона так громко, что я отняла его от уха. И заметила, что Рауль сделал то же самое со своим. Из обоих мобильников раздавались гневные выкрики: Лаура с Давидом поносили друг друга на чем свет стоит. А мы с Раулем стояли, сжимая в руках телефоны, с молчаливыми, но красноречивыми улыбками. В какой-то момент Рауль, ухмыльнувшись, приблизил свой телефон к моему. О чем там ругались Лаура с Давидом, что послужило причиной их ссоры, было не так важно. Главное, они ругались. Как раньше. Как обычно. Наконец Рауль первым не выдержал и поднес свой телефон к уху:

– Давид, давайте лучше без свидетелей.

И нажал отбой. Я точно так же отключила свой телефон, оборвав орущую Лауру на полуслове.

– Ну вот, все наладилось, – произнес с облегчением Рауль. – Хвала Господу!

– Аминь, – ответила я ему. Мы переглянулись и счастливо рассмеялись. Рауль подождал немного и набрал уже телефон матери:

– Мам, дом там еще стоит на месте или его уже снесло?

Слушая, что ему отвечают, он подмигнул мне и улыбнулся:

– Ага. Отлично! Ну, спокойной ночи! Булке отдельный привет.

Положив телефон на прикроватную тумбочку, он повернулся ко мне.

– Ну что там, на месте дома уже развалины? – пошутила я.

– Нет пока. На этот раз обошлось. Землетрясение выдержал. Мама сказала, что взяла Булку от греха подальше и унесла к себе в спальню. Так что пока без жертв. А Лаура с Давидом, наоравшись, теперь на кухне целуются.

– Бедный дом, – вздохнула я. – Вот этого урагана страстей он уже точно не выдержит.

Когда мы уже собрались отдыхать, в дверь номера вдруг раздался стук. Не дождавшись ответа, ночной посетитель постучал во второй раз. Рауль поднялся, натянул джинсы и отправился открывать.

– Прости, не хотела вас беспокоить, – раздался тихий женский голос. Сев на кровати, я завернулась в простыню и прислушалась, но поздняя гостья перешла на шепот. Рауль ответил ей тоже тихо. Затем он вошел в спальню, быстрым движением накинул на себя рубашку, достал кроссовки и, присев на краешек постели, принялся обуваться.

– Кто там? – спросила я, зажигая свет.

– Эстер.

– Эстер?! – невольно вскричала я и тут же осеклась: – Но… что-то случилось?

– Не знаю. Она сказала, что ей нужно со мной поговорить.

– Прямо вот сейчас?

– Говорит, что завтра не будет времени, а ей нужно сказать что-то важное. Не спрашивай, Анна, не знаю, что ей нужно. Я скоро вернусь. – Он наклонился и поцеловал меня в губы.

– Но…

– Не беспокойся. Постараюсь не задерживаться.

И он ушел, оставив меня с кучей неразрешимых вопросов. Ну почему, почему он такой? Если кто-то его позовет, намекнув на необходимость помощи, он тут же, несмотря на обстоятельства, идет, едет, бежит! Не объясняя мне ничего заранее, оставляя с кучей вопросов, в тревоге!

Я встала с кровати и накинула халат. Зажгла свет во всем номере и, сев на диван, включила телевизор. Бессмысленно переключая с канала на канала с отключенным звуком, я прислушивалась к тому, доносятся ли из коридора голоса или нет, и с трудом удерживаясь от того, чтобы не открыть дверь и не проверить, разговаривают ли Рауль с Эстер в коридоре или ушли куда. Конечно, потом муж мне скажет, что у них был дружеский разговор или что она попросила его помочь с мужской работой. Полку прибить. Холодильник передвинуть. Кран починить. В полночь. В гостинице. В которой полным-полно других мужчин, в том числе и служащих отеля.

Я с досадой выключила бесполезный телевизор, который был не в состоянии отвлечь меня от нерадужных мыслей, бросила взгляд на часы и убедилась, что Рауль отсутствует уже двадцать минут. О чем они так долго могут разговаривать?

Я вернулась в спальню, но поняла, что не смогу уснуть. Вдруг откуда-то потянуло холодком, будто распахнулась дверь. Я торопливо пригладила волосы и вскочила на ноги, подумав, что это наконец-то вернулся Рауль. Но время шло, а он так и не заходил в спальню. Я вышла сама и обнаружила свет везде погашенным. А холодом тянуло из открытой балконной двери.

– Рауль? – тихо, наполняясь беспокойством, спросила я.

В ответ мне не раздалось ни звука. Я протянула руку к стене, желая включить свет. И в этот момент на меня напали. Кто-то навалился на меня сзади, сдавил сильными руками так крепко, что вместо крика из горла раздался сдавленный всхлип. Чья-то ладонь зажала мне рот. И некто очень сильный поволок меня в сторону балкона. Я сопротивлялась изо всех сил, но тот, кто меня тащил к открытой двери, был, казалось, сильнее меня в разы. Я его не видела, темнота скрывала очертания его фигуры. Я лишь слышала его натужное сопение. Когда я догадалась, зачем меня волокут к балкону, меня захлестнула паника. И в этот момент раздался спасительный стук в дверь. Я замычала изо всех сил, и потенциальный убийца вдруг отшвырнул меня и сам скрылся на балконе.

Я лежала на полу, растирая ушибленное о столик бедро и тяжело дыша. Стук в дверь прекратился. А в моей голове мысли оказались разбитыми даже не на осколки, они рассыпались крошкой.

Привел меня в себя звонок мобильного телефона. Решив, что это Рауль, я нашла в себе силы подняться и дойти до спальни. Но в трубке услышала другой голос.

– У меня есть к тебе разговор, – сказал Сальвадор, не извинившись и не поздоровавшись.

– Вы видели, который час?! – воскликнула я, пытаясь дышать ровно, не прерывисто.

– Видел! – В его голосе послышались насмешливые нотки. – И уверен, что ты не спишь.

«Еще бы!» – подумала я. Сальвадор, обеспокоенный моим молчанием, спросил:

– Ты в порядке?

– Нет. На меня только что напали! В моем собственном номере.

– Кто?

– Идиотский вопрос! Будто я знаю!

– Извини. Ты можешь сейчас выйти и поговорить со мной? Расскажешь все, что случилось. Я жду тебя в коридоре.

– Но что ты тут делаешь?! – от изумления я перешла на «ты».

– Тебя жду, – терпеливо повторил он.

– С ума сошел?! Я никуда не пойду! Мой муж…

– Твой муж уже четверть часа ведет увлекательные беседы в ночном баре с красоткой-блондинкой, с которой, если не ошибаюсь, страстно обнимался в своем видеоклипе и оскандалился в «желтой» прессе.

Это был двойной удар, от которого я задохнулась и не нашла в себе сил тут же что-то ответить. Мне подумалось, что он будто делает все для того, чтобы посеять больше зерен сомнения в честности моего мужа. Есть такой сорт людей, которым плохо, когда у других все хорошо, и удовольствие они получают, сея раздоры.

– Мне нужно с тобой поговорить, – как ни в чем не бывало повторил Сальвадор. – Я жду тебя прямо возле твоей двери. Можешь не прихорашиваться.

– Сальвадор, я написала тебе, что гитара пропала!

– Как пропала, так и вернется, – спокойно сказал он. – Она никогда не исчезает навсегда, понимаешь? Она возвращается. Не думай, что избавилась от нее и вреда, который она несет. Это не так.

«Прямо какой-то терминатор-убийца, а не гитара, – подумала я. – I’m Back!»

– Поговорить нужно сейчас?..

– Сейчас, Анна. Сейчас. Потом может стать поздно.

И в трубке раздались короткие гудки. Я с досады выругалась. Ну что за ночь! Что за жизнь! Никто нам не дает спокойно не то что жить, спать – одну-единственную ночь. Я без всякой охоты переоделась в джинсы и водолазку, заплела волосы в косу и перекинула ее через плечо. Возле двери я замешкалась, не зная, как поступить. Электронных ключей от номера у нас было два: Рауль специально попросил при заселении для меня и для себя. Но взял ли он с собой свой или выскочил так поспешно, что оставил? Я бросила взгляд на столик, на котором лежала одна-единственная карточка, взяла ее и вышла в коридор. Сальвадор не обманул: он действительно стоял напротив двери, небрежно привалившись плечом к стене. Когда я вышла, он поприветствовал меня то ли улыбкой, то ли усмешкой человека, знающего, что победа всегда за ним.

Для разговора он пригласил меня в бар, сказав, что это другой, не тот, в котором сейчас находятся мой муж с актрисой, усадил за столик и взял себе минеральной воды. Я же отказалась от угощения, хоть он и предложил мне взять все что пожелаю.

– Зря, – усмехнулся он, услышав мой отказ. – Разговор будет не коротким.

– Я не собираюсь долго с тобой разговаривать, – ощетинилась я.

– Тогда прекращай спорить. Не будем терять время.

– Мы будем заниматься именно этим, если ты прямо не скажешь, что тебе надо от меня!

Он не ответил, поблагодарил улыбкой официантку за принесенную ему бутылку минералки и опять перевел взгляд на меня. Глаза его, темные как ночь, вновь зажглись золотыми искорками, несколько смягчив тяжелый взгляд, от которого мне всегда делалось очень неуютно.

– Что у тебя там случилось?

Я нехотя пересказала ему произошедшее:

– Не понимаю, зачем кому-то понадобилось пробираться к нам в номер и нападать на меня? Не вижу причины!

– У меня есть кое-какие мысли, – сказал Сальвадор, и его глаза опять стали непроницаемой тьмой.

– Какие?!

– Потом скажу. Еще не время.

– Ну знаешь!

– Ты подозреваешь кого-нибудь? – перебил он меня.

– Нет! Рядом с нами живет, кажется, менеджер группы. Кто соседствует с другой стороны – не имею понятия.

– Это не обязательно должен быть сосед, – ответил Сальвадор. – Кто-то мог проникнуть, воспользовавшись чужим номером. В отсутствие хозяина. Или хозяйки.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ничего. Строю версии, – усмехнулся он. – Но делиться ими пока не желаю.

Я промолчала.

– Ты прочитала последнюю историю?

– Да. Очень оригинально ты решил меня с ней познакомить, – съязвила я. – А если бы я не пришла в тот дом? Мое решение было спонтанным!

– Но все же пришла, – усмехнулся Сальвадор, склонив голову набок и глядя на меня с легким прищуром.

– Я могла не заметить твоего письма!

– Не заметить его было сложно. А если бы не увидела, я бы придумал другой способ передать тебе его содержимое. Не это главное… Значит, прочитала все три истории.

– Что ты хотел мне этим сказать?

– Ты не заметила некой цикличности в них?

– Происходят каждые тридцать шесть лет. Гитаристам в них по тридцать пять. И события похожи, – ответила я.

– Похожи – то есть повторяются, – поправил Сальвадор. – С разными людьми, в разные времена, с разными вариациями. Так?

– Кто записал эти истории? – спросила я.

– Я. Эти люди на самом деле существовали. На картах помечены адреса, по которым они проживали.

– Ты писатель?

– Нет. И никогда не стремился им быть. У меня другой интерес.

– Касательно этой гитары, знаю.

– Это не просто гитара, Анна. Это моя гитара. Та, которую я искал – всегда искал. И находил. Терял, опять искал, находил, терял. Та, которая создана для меня. Я – ее настоящий хозяин. А другие музыканты – все те, к кому она за весь долгий путь попадала в руки, – лишь временные ее хозяева, если можно так сказать. Второстепенные звенья в этой цепи. И случайные жертвы.

– Случайные жертвы – эти трое музыкантов?

– Нет, они – основные хозяева. Вернее, хозяин. Один хозяин, Анна.

– Не понимаю.

– Какой сейчас год? – спросил вдруг Сальвадор.

– Две тысячи двенадцатый, – машинально ответила я.

– В каком году происходило действие последней истории?

– В тысяча девятьсот семьдесят шестом, – ответила я, как прилежная ученица на уроке истории. – То есть… тридцать шесть лет назад.

– Правильно, – с легкой улыбкой ответил Сальвадор, продолжая смотреть мне в глаза под тем же углом, чуть склонив голову набок и сощурив глаза. – Мне недавно исполнилось тридцать пять лет.

– Погоди, ты хочешь сказать… – начала я и растерянно усмехнулась: – Ты хочешь сказать, что и слепой музыкант, и моряк, и этот несчастный преподаватель из университета – ты?

Он, чуть склонив голову, усмехнулся:

– Мне тоже было непросто поверить. Но я искал доказательства – и находил.

– С чего все началось?..

* * *

– С чего все началось? – спросила она. И он решился. Начал свой рассказ с опаской, будто ожидал, что его перебьют на первых же словах, обожгут недоверием во взгляде, оттолкнут тронувшей губы усмешкой. Он говорил, глядя ей в глаза с вызовом, готовый в любой момент увидеть в них неверие и отразить его агрессивной репликой. Но девушка молчала, и в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на заинтересованность. Ее молчание, как ни странно, приободрило его. И вдруг он понял, что ему не столько важно, чтобы она поверила, сколько то, чтобы просто слушала – глядя на него глазами невероятного редкого оттенка, чуть склонив голову набок и прикусив нижнюю губу. Она его слушала, и его голос сам собой зазвучал на полтона ниже и мягче – так, как и звучал, когда он был спокоен.

– Когда мне было шесть лет, я вместе с родителями попал на концерт классической гитары. Помню, родители долго сомневались, брать ли меня с собой, ведь ребенок такого возраста явно не высидит все выступление. Но оставить меня было не с кем, квартет, который приехал с гастролями в Барселону, давал единственный концерт, и родители не желали пропустить его. Поэтому на свой страх и риск взяли меня с собой. Опасения их оказались напрасны: я был заворожен увиденным и услышанным и просидел все два часа тихо, как мышонок. А под конец уже точно знал, чем хочу заниматься и кем стану. Отец отвел меня в музыкальную школу и купил мне первую гитару.

Говорили, что у меня был талант. Но мне недоставало души… У меня была отличная техника, такая, что меня смело отправляли на различные конкурсы. Но я никогда не получал главного приза, потому что, как говорили, моему исполнению чего-то не хватало. Я не понимал, чего от меня хотят, и, желая победить в очередном конкурсе, шлифовал и шлифовал технику, доводя ее до совершенства. И опять оказывался не первым. Всегда находился в паре шагов от победы, но не достигал желаемой вершины. Я был тогда еще ребенком, но уже очень тщеславным и амбициозным. В какой-то момент эта погоня за главным призом стала моей главной целью. Мне казалось, что я могу играть так, как от меня требуют. Более того, чаще и чаще возникало ощущение, что я когда-то так и играл – с той самой пресловутой душой. Когда? Может быть, еще в тот период, когда не ездил на конкурсы и погоня за призом не превратилась в одержимость? Когда-то же я играл так… Когда?

Я сменил несколько гитар, думая, что причина может крыться и в этом: мне просто не подходит инструмент. Я искал «свой», свято веря, что где-то существует та самая гитара, которая предназначена именно мне. И этот поиск превратился в новую страсть. Но перед этим случилось вот что…

В первый раз это произошло во время поездки с родителями в Галисию. Мы бродили по улицам, ходили на набережную, и вдруг в какой-то момент я понял, что мне знакомы эти места, хоть я никогда в них не бывал. Более того, знал, что не только останавливался тут не раз, а жил. Странное ощущение…

– Мне оно знакомо, – вдруг сказала Анна.

Он посмотрел на нее, и она неожиданно смутилась, что перебила его. Качнула головой так, что прядь, выбившись из косы, упала ей на лицо. Сальвадор с трудом подавил желание прикоснуться к ее коже, убрать с лица прядь. Анна сама завела ее за ухо.

– Я почувствовал, как под моими ногами качается земля, будто она внезапно превратилась в дощатый пол лодки, раскачивающейся на волнах. Ощутил, как в ладони мне врезается сеть, которой я вытаскивал рыбу. И подумал, что вон за тем поворотом находится бар, куда я продавал утренний улов. Когда же за тем поворотом действительно оказался бар, который я узнал, у меня случилось потрясение.

Во второй раз подобное произошло во время поездки на конкурс в Сеговию, когда я уже был подростком. Накануне выступления ходил вместе с группой таких же, как и я, конкурсантов по улицам, знакомясь с городом. И вдруг, проходя мимо здания университета, понял, что бывал в нем, ходил туда каждый день и, кажется, знал изнутри каждый коридор, каждую лестницу, так, словно бродил по ним ежедневно на протяжении многих лет, и даже с закрытыми глазами смог бы найти аудиторию, в которой читал студентам лекции. Кажется, моей специализацией были естественные науки. Химия… Да, химия! Я закрыл глаза, продолжая идти в толпе таких же, как я, юношей и девушек по улице города, но на самом деле в тот момент поднимался по лестнице в лабораторию, открывал ключом высокую белую дверь. Все там было мне знакомо: кафедра с высокой ступенью, за которую я однажды зацепился и чуть не разбил колбу с серной кислотой. Колба не была закрыта пробкой, и несколько капель, выплеснувшись, попали мне на халат, а также на штанину новых брюк из серой шерсти, оставив мелкие дыры. Прямой стол, напоминающий огромный ящик, сверху покрытый белой плиткой. Такие же столы, только поменьше, с похожими столешницами стояли в два ряда в аудитории. Я даже увидел студентов, которые, склонив головы, делали записи в тетрадях после проведенного эксперимента. А потом увидел себя уже на центральной площади, также в окружении студентов. На мне, как и на них, была старинная одежда, но время было прежнее. В руках у нас были инструменты, мы играли и пели. Туна, студенческая туна… Откуда-то из памяти появилось это слово, хоть я его тогда не знал.

Моя группа скрылась за углом, и я, очнувшись от видения, бросился догонять своих коллег, но по ошибке свернул в другой переулок. И вдруг там на меня накатил такой ужас, какого я не испытывал еще ни разу в жизни. Я ясно почувствовал, что за мной кто-то идет, оглянулся, но за спиной увидел лишь площадь. И все же это ощущение опасности было таким сильным, что я на мгновение растерялся, не зная, что сделать: бежать ли вперед или позвать на помощь. И в это время услышал, что меня зовут по имени. Сопровождающий группы нашел меня в том переулке, и, видимо, его напугал мой вид, потому что меня спросили, хорошо ли я себя чувствую. Я кивнул, но ощущение, что мне нельзя быть в том городе, что со мной что-то случится, если я останусь, лишь крепло и выросло до такой степени, что я провел ночь без сна, пугаясь каждого шороха. А на следующий день с треском провалил конкурс.

Позже, когда стал взрослее, я сделал некоторые запросы и выяснил, что эти люди на самом деле существовали. Я записал их истории так, как их увидел, запомнил, узнал, представил. Позже к ним добавилась история слепого музыканта.

– Невероятно, – сказала Анна и качнула головой. Но произнесла это так не потому, что не верила, а потому, что была удивлена и заинтересована. Приободренный ее реакцией, Сальвадор продолжил:

– Невероятно, да. Но это еще не все. Эти истории – лишь короткие фрагменты той, в которой я живу уже много-много лет.

В первый раз это случилось во время болезни. От усталости ли, от неутомимой ли погони за победой я тяжело заболел. И в одну из ночей, когда лежал с высоченной температурой, в полубреду, увидел себя в другой эпохе. Я был бродячим музыкантом, у меня была другая внешность, но это был я. Сон ли мне приснился, видение ли, порожденное горячкой, посетило – не знаю. Но очнулся я с четким ощущением, будто видел себя в другой эпохе. Может, со временем я бы забыл о том случае, но с тех пор меня стали нередко посещать подобные видения. Иногда это были просто мысли: я задумывался, и мне на ум приходила какая-нибудь новая подробность из «той» жизни. Я настолько стал соотносить себя с тем музыкантом, что иногда забывался, в каком времени живу. «Та» жизнь будто стала заменять мне настоящую. История врастала в меня, пускала новые ростки, текла по моим венам вместе с кровью, билась вместе с сердцем. И я больше понимал себя, понял наконец-то, что имели в виду те, кто говорил, что в моей музыке нет души. И наконец-то осознал, что в моем исполнении действительно есть техника, но нет эмоций – тех, которые бы находили отклик в душах слушателей. Моя музыка просто не касалась сердец, скользила по поверхности, но не проникала в них.

– Что это за история, Сальвадор? – спросила девушка, потому что он сделал долгую паузу. Никому он не открывал этой истории, она была первой, кому стал рассказывать ее. Он еще чувствовал исходящее от Анны беспокойство, которое она переживала в его обществе, но все же она заметно расслабилась: расцепила сжатые в напряженный замок пальцы, опустила поднятые плечи, смотрела ему в лицо так просто, будто ее не смущал его прямой взгляд. И он продолжил рассказ – так, будто не пересказывал старую историю, а рисовал ее в образах и эмоциях, не столько позволяя девушке соприкоснуться с ней, сколько погружая Анну в нее. Он будто взял девушку за руку и повел по дорогам, по которым когда-то ходил вместе с Долорес, проживал снова, но уже не в одиночестве, а вместе с Анной, захлестывающие его чувства, воскресающие сейчас с новой остротой. Он рассказывал ей о Долорес, о том, как впервые увидел ее – прекрасную танцовщицу, перевернувшую его мир, и, описывая ее порхающие в танце руки, невольно перевел взгляд на кисти сидевшей перед ним девушки. Длинные тонкие пальцы с аккуратным маникюром, хрупкие запястья, трогательно просвечивающие сквозь светлую кожу голубоватые вены. Его вдруг прожгло мыслью, что он никогда не рассматривал руки Долорес вот так, как сейчас, когда они находились в покое. Он наблюдал их в движении, его завораживал поворот ее кистей, и, целуя ее ладони, он всегда закрывал глаза, возвращая в памяти их танец. Но никогда, никогда не рассматривал ее руки, медленно целуя взглядом каждый миллиметр кожи, задерживаясь подолгу на каждом округлом ноготке, прикасаясь не губами, а взглядом к подушечкам ее пальцев, путешествуя по линиям ее ладоней.

Девушку будто смутил его взгляд, скользящий по ее рукам, а может, она просто, переживая историю Долорес, приподняла одну руку. На какое-то мгновение, затмившее его разум, Сальвадору показалось, что сейчас он увидит знакомый поворот кисти. Но Анна просто поставила руку на локоть и опустила на кулак подбородок, явив его взору маленькую родинку возле выступающей косточки запястья. И эта маленькая родинка свела его с ума не меньше, чем когда-то сводили с ума повороты кистей Долорес.

А Анна незаметно для себя вдруг слегка подалась к нему вперед через стол, выказывая тем самым полное доверие. Он еле удержался от спонтанного движения протянуть ей навстречу руку и накрыть ее лежащую на столешнице ладонь своей. Или коснуться пальцем той пресловутой родинки у косточки. Отрезвило его ее движение, когда она вдруг бессознательно покрутила обручальное кольцо на пальце. И у него вдруг на мгновение перехватило дыхание – как от удара, когда его Долорос, преданную им, уводил тот, кто имел на нее все права.

…А он, тот, другой, которому сидящая напротив него девушка ответила «да» и с кем скрепила союз брачным поцелуем, кому клянется в верности и любви жаркими от полыхающей между ними страстью ночами, он, тот, другой, целует ее в эту родинку на запястье? Рассматривает ли ее руки миллиметр за миллиметром, не прикасаясь к ним губами, а лаская их лишь взглядом? Или овладевает ею, довольствуясь лежащими на поверхности «тайнами» и не догадываясь о скрытых секретах, которые можно открывать ночь за ночью на протяжении долгой или не очень – кому как отведено судьбой – жизни?

Видимо, эти мысли отразились в его взгляде, потому что Анна вдруг нахмурилась, а затем вопросительно вскинула брови. Он качнул головой и с трудом отвел взгляд от кольца на ее пальце. Перевел взгляд на ее губы, приоткрытые будто для поцелуя…

– И что стало с той девушкой, с Долорес? – спросила она. И по нетерпению, смешанному с некоторым удивлением, он понял, что уже давно молчит, рассматривая губы Анны.

– Умерла, – ответил он. – Муж запер ее. От потрясения у нее случились преждевременные роды, ребенок не выжил. А ее, обессиленную, обескровленную, держали взаперти – наказанную, проклятую, опозоренную. Она ждала, что музыкант придет за ней, но не дождалась. Ей сказали, что его убили, и она просто не захотела жить без него. Ее убило лживое слово. Она погибла в пожаре, который сама спровоцировала.

– А музыкант?

– А он опоздал, – криво усмехнулся он. – Пришел ночью и увидел огонь. Его убили там же, возле догорающего дома. Вот так Сальвадор бесславно погиб от удара в спину.

– Погоди! – воскликнула Анна. – Как ты сказал? Сальвадор?

Он только сейчас понял, что, рассказывая эту историю ей, ни разу не назвал имени музыканта.

– Да. Его звали Сальвадор.

– Но… – В ее изумрудного оттенка глазах прочиталась растерянность. – Мне ты тоже представился Сальвадором. Это твое настоящее имя или ты взял его себе в память о том музыканте?

Он усмехнулся, достал из кармана бумажник, а из него – пластиковую карточку и протянул Анне. Пусть у нее не останется ни капли сомнения в том, что он с ней куда откровенней, чем на исповеди у священника.

Она повертела в пальцах удостоверение личности и протянула обратно.

– Сальвадор Сегура Отеро? – удивленно спросила она.

– Семейная легенда гласит, что для будущего ребенка уже было заготовлено имя. Но роды были чрезвычайно сложными и якобы во время их моей матушке явился Спаситель. Она благополучно разрешилась от бремени, а родившемуся мальчику, то есть мне, дала имя Сальвадор.

– С таким же успехом могла наречь тебя и Хесусом – не такое уж тут редкое имя.

– Могла. Но Сальвадор, видимо, ей понравилось больше.

– А фамилия Сегура? Такая была у последнего владельца гитары. Он просто твой однофамилец или родственник?

– Отец, – ответил Сальвадор, наслаждаясь изумлением в ее глазах, вызванным этим сюрпризом.

– Но почему ты сразу…

– Думал, догадаешься, что я имею отношение к тому владельцу, в чьей квартире ты побывала, – усмехнулся он.

– Твой отец недавно умер…

– После того, как отнес гитару в магазин.

– Соболезную.

Он слегка склонил голову, принимая ее сопереживание.

– Я нашел гитару, одержим которой был. Узнал ее так же, как и те трое музыкантов из прочитанных тобой историй. И дело было не только в отличительной детали – орнаменте. Я ее почувствовал. Но мой отец, знавший о моих поисках и прочитавший записанные когда-то мной истории, решил поступить иначе. Бедный, думал, что спасет меня от рока тем, что отдаст гитару в другие руки. Но это судьба, Анна. Я и эта гитара связаны так неразрывно, что ничье вмешательство не может нарушить эту связь. Мы с ней будто одна душа.

– Но тем не менее ты не можешь ее получить, иначе вскоре умрешь. И будешь обречен вновь искать ее, находить и опять умирать в одном и том же возрасте?

– Ты все правильно поняла.

Его обрадовало, что она действительно уловила то, что он желал до нее донести. Неспроста он выбрал ее в союзницы.

– Чего ты хочешь, Сальвадор?

– Разбить этот цикл. С твоей помощью.

– Но… как я тебе могу помочь? У меня даже нет этой гитары! Она пропала…

– Она обязательно объявится. Она не пропадает навсегда. Мы с ней связаны, не забывай.

– Твой отец умер после того, как избавился от гитары. Значит ли это… – Она замолчала, не зная, как продолжить. Сальвадор понял ее:

– Пропажа гитары не снимает угрозы с твоего мужа, Анна. Сейчас в этой связке вы: ты, гитара, твой муж. Я пока нахожусь за пределами этого круга, если можно так сказать.

– Но почему я?

– Вспомни, что возле музыканта всегда находилась женщина, которая наносила, образно говоря, последний удар. Женщина, которая испытывала к нему страсть.

– Ты хочешь сказать, что я могу убить собственного мужа? – ужаснулась она.

– Не утверждаю – предполагаю.

– Поэтому следил за мной? – догадалась она.

– Я выбрал тебя в союзницы, – напомнил он.

– И что я должна делать?

– Пока просто довериться мне.

– Ты мне мало объясняешь.

– Я тебе этой ночью и так рассказал уже достаточно. А до этого половину подсказок дал через записи.

– У нас нет предыстории этой гитары. Есть история Сальвадора и Долорес, есть легенда о том, как была создана эта гитара – заказана, есть три истории музыкантов. Но нет связки между первой историей и заказом гитары.

– Верно мыслишь, – похвалил Сальвадор.

– Чтобы снять проклятие, надо узнать, кто и почему его наложил.

– Об этом я и думаю постоянно, моя дорогая Анна. Я тоже, как и ты, побывал в Молино Бланко – еще до твоего визита. Но пока я знаю то, что знаешь и ты.

– Материал – вот зацепка. Почему-то тому человеку было очень важно, чтобы гитару изготовили из принесенного материала. Ты упомянул, что привязан к этой гитаре так, будто в ней заключена часть твоей души? И с инструментом связан также образ этой несчастной Долорес.

– Я тоже думаю, что в гитару включили какие-то предметы, которые имели к нам прямое отношение. Ко мне, например, – обломок моей гитары: в музыке была моя душа, я любил дедову гитару едва ли не сильнее, чем Долорес.

– А она любила танцевать… – задумчиво произнесла Анна и вдруг встрепенулась: – Погоди! Вот ты – живой человек, а она – образ. Призрак. Ты перерождаешься, она – нет. В чем причина? Почему она так же не может? Не потому ли, что она покончила с собой? Ты сказал, что она не захотела жить без своего музыканта и спровоцировала пожар, в котором погибла. Души самоубийц не находят покоя. Ты обречен искать ее – гитару, в которой заключена часть твоей души. Или, говоря другими словами, той «души», которой так не хватало в твоем исполнении. А душа Долорес полностью заключена в гитаре.

– Ты додумалась до всего куда быстрее меня, – усмехнулся он. – Я к этому заключению шел довольно долго.

– Это потому, что ты уже дал мне почти готовую историю.

– Думаю, что мы мыслим верно. Ей было семнадцать? Ему – восемнадцать? Вместе – тридцать пять. Может ли это быть доказательством того, что материал, из которого сделана гитара, имеет прямое отношение к Сальвадору и Долорес?

– Не так важно то, из чего сделана гитара, сколько то, какой секрет она хранит, – вырвалось у Анны. – Что за проклятие она несет? Почему не могут быть вместе музыкант и эта гитара? Почему она сеет беду?

– Месть ли это души Долорес? Я склонен думать так. Образ ее является каждый раз перед бедой. Она несет несчастья.

– А что, если, напротив, желает предупредить о беде? – предположила Анна, подперев вновь щеку ладонью. Сальвадор посмотрел на нее долгим взглядом и сказал не то, чего она ожидала:

– Уже поздно, Анна. Иди, твой муж, наверное, уже вернулся.

Она встала из-за стола, немного разочарованная тем, что ее прервали на полуслове. Но, однако, улыбнулась так, словно признавала его правоту. Да, ей действительно пора.

– Будь осторожна, – вырвалось у него на прощание.

– Спасибо. Постараюсь. Сальвадор… – произнесла она и запнулась.

– Да? – спросил он, почувствовав, что сейчас она скажет что-то важное. Что-то, что внесет в его черно-белую жизнь краски, что наполнит ее музыкой, что…

– Мне кажется, ты неправильно представляешь себе свою цель, – сказала она совсем другое. – Ты искал вдохновение, искал свою музыку. Но твоя цель не это.

– А что же?

– Долорес. Упокоить ее душу. Вот твое предназначение. Не поиски этой гитары, дающей тебе вдохновение, а поиски покоя для ее души.

– Так все просто?

– Так все сложно, – ответила она и ушла.

Он смотрел ей вслед, гадая, почувствует ли она его взгляд и оглянется ли. Не оглянулась. А когда девушка скрылась из виду, он подозвал официанта и заказал себе двойную порцию коньяка.

* * *

Я возвращалась в номер, придумывая, что скажу Раулю в оправдание своего отсутствия. Что ждала его и отправилась на поиски? Но я отсутствовала так долго, что подобное оправдание не покажется правдивым. Так ничего и не решив, я открыла номер и вошла.

– Рауль? – тихонько позвала я. Но никто не отозвался. Я зажгла свет в коридоре и заглянула в спальню. Кровать была пуста. Муж еще не вернулся. Наполняясь тревогой, я нашла свой мобильный и позвонила Раулю. Но его телефон отозвался громкой мелодией на соседней тумбочке. Конечно, муж ушел без мобильного.

Я переоделась и легла в холодную без него постель, так и не погасив свет в коридоре. Время не шло, а тянулось – вязко, будто разогретая резина, и рвалось на неровные отрезки, в которых я то доходила до пика отчаяния, то захлебывалась ревностью, то умирала от беспокойства и нехороших предчувствий, то наполнялась клокочущей злостью. Наконец, когда я решила встать и действительно отправиться на поиски, в двери тихонько щелкнул замок и в номер вошел Рауль. Он первым делом прошел в ванную, набрал, я слышала, в стакан воды, выпил, затем погасил в коридоре свет и прошел в спальню.

– Рауль? – Я села и включила свет. – Ты где так долго был?

Он не ответил, молча разделся и лег.

– Рауль? Что-то случилось?

– Нет, – ответил он мне таким тоном, который лишь убедил меня в обратном.

– Обманываешь! О чем вы так долго разговаривали с Эстер? Где вы были?

– Анна, не начинай, – поморщился он. – Утром поговорим.

Его слова прозвучали как выстрел. Он лег и отвернулся от меня. Я робко коснулась рукою его плеча, но муж даже не повернулся, всем своим видом давая понять, что не желает разговаривать. Что же случилось? Что произошло между ним и Эстер, что она ему такое сказала, что он вот так себя ведет?

Поняв, что правды сейчас мне не добиться – не скандалить же ночью, рискуя разбудить постояльцев отеля, я тоже повернулась на другой бок, глотая молчаливые слезы от понимания, что что-то этой ночью случилось, что-то, что проложило в наших отношениях трещину. Я затихла, как мышка. Рауль тоже лежал не шелохнувшись. Но я чувствовала, что он не спит. Мы находились рядом, но будто через стену друг от друга. Я еще долго лежала без сна и уже под утро провалилась в какой-то тревожный и тяжелый сон, который не запомнила.

XII

Поговорить на следующее утро нам так и не удалось: день был занят подготовкой к дороге, посещением группой двух программ. А следующую ночь мы провели в дороге.

Сеговия встретила нас готичным туманом и мрачностью узких каменных улиц, а также пробиравшим до костей холодом. Даже Ла Корунья с ее ветрами, дующими с океана, была теплее. Или мне так казалось, потому что еще по приезде в Галисию наши отношения с Раулем дышали жаром, а когда мы оттуда уезжали, их словно тронуло изморозью. Нет, мы с ним разговаривали – на отвлеченные темы, старательно обходя в разговоре ту ночь. Но все же будто нарушилось какое-то равновесие в наших отношениях, и мы оба поддерживали его лишь с видимым усилием.

Отель, в котором нас разместили на этот раз, напоминал советские дома культуры с большим холлом с огромными зеркалами в позолоченных рамах, мраморными лестницами с колоннами и красными дорожками. Мы поднялись в свой номер, Рауль достал из чемодана сменную одежду и кивнул на дверь ванной:

– Пропустить тебя первой?

– Нет, иди ты, – ответила я. – Мне нужно разобрать вещи.

Он кивнул, но, когда направился в сторону ванной, я, внезапно решившись, окликнула его:

– Рауль, давай поговорим?

Он на мгновение замер, его спина заметно напряглась, а затем, оглянувшись, с наигранной беззаботностью он спросил:

– О чем?

– О том, что, видимо, что-то случилось?

– Нет, – ответил он слишком поспешно. И настороженно добавил: – Что могло случиться?

– Ты… какой-то другой. Отстраненный.

– Устал. Переезды, концерты, – пожал Рауль плечами и красноречиво оглянулся на дверь ванной.

– Ты так и не рассказал, почему тебя в ту ночь вызвала Эстер.

– У нее возникла одна проблема, и она не знала, к кому обратиться.

– Если это была проблема бытового характера, могла бы попросить помощи на ресепшн.

– Это была проблема не бытового характера, – с неожиданным нажимом произнес Рауль. – Но она просила никому не рассказывать.

– Даже мне?

Он промолчал.

– Хорошо, – сдалась я. – Хорошо. Не буду выспрашивать.

– Не обижайся, – уже мягче сказал Рауль. – Просто я стараюсь держать слово, когда его даю.

– Все нормально, Рауль, – нарочито беззаботно ответила я, силясь не показать, как задели меня его слова. Он вздохнул, угадав мое настроение. Но, будто опасаясь новых расспросов, постарался закрыть эту тему:

– Ты хотела спросить только это или желала что-то сказать еще?

– Хотела. Рассказать о гитаре. Но уже в другой раз. Это долгая история.

– Хорошо, – кивнул он, а затем, глядя мне в глаза, уточнил: – Только это?

– Только это, – ответила я с легким недоумением.

Он медленно выдохнул:

– Ну, если так, то я иду в душ.

Рауль ушел, я раскрыла чемодан, чтобы взять нужные вещи. И услышала, как пискнул мой мобильный, извещая о принятом сообщении: «С приездом, моя дорогая Анна! Сегодня в 13.00 на площади возле Акведука. С.». И все. Ни слова больше. Фамильярное обращение, назначенная встреча. Я решила, что не пойду. Достала нужные вещи, несессер с принадлежностями для душа и вытянулась на кровати в ожидании, когда ванную мне уступит Рауль.

Усталость сказалась, и я стала уже погружаться в сон, когда скрипнула дверь ванной. Я приоткрыла глаза и увидела Рауля, одетого в домашние мятые джинсы и чистую футболку.

– Свободно, – кивнул он.

Я молча встала, борясь с желанием подойти к нему, обнять, поцеловать, взъерошить его мокрые волосы, прижаться лицом к его плечу, вдыхая запах геля для душа, но что-то меня удержало. Я вошла в теплую после его присутствия ванную и закрыла за собой дверь. И неожиданно испытала желание расплакаться. Может, все дело просто в усталости, в недосыпе, в постоянном напряжении. Может, я все себе лишь надумала – эту трещину в наших отношениях, увидела то, чего нет, нафантазировала про Рауля и Эстер. Может быть… Так хотелось думать. Но не думалось.

Горячая вода привела меня в чувство и немного успокоила. После душа мне стало намного легче, будто немного растаяла изморозь, которую я ощущала даже не кожей, а сердцем. Я вышла из ванной и увидела, что Рауль сидит на кровати и, закатав штанину, растирает ладонями лодыжку и свод стопы.

– Болит? – присела я рядом.

Он кивнул и взял с тумбочки моток бинта.

– Помочь?

Он отрицательно качнул головой.

– Совсем не отдыхаешь… – удрученно пробормотала я.

– Что есть, то есть, Анна. Отдыхать будем дома. Сегодня концерт здесь, через два дня в Бильбао, а вот потом и домой можно.

– Знаю…

– Чем ты хочешь заняться? – спросил он после паузы.

– Не знаю, Рауль. С тобой останусь, – бросила я красноречивый взгляд на его плотно забинтованную ногу, которую он, поморщившись, вытянул на кровати.

– Если только ради меня, то не стоит. Побывать в Сеговии и не увидеть знаменитый Акведук и Алькасар – преступление. Так же как не попробовать жареного поросенка.

– Хотелось бы пройтись с тобой. Но вижу, что тебе лучше отдохнуть.

– Я присоединюсь к тебе позже. Приглашу на жареного поросенка. А после обеда опять проба звука, программа, концерт…

– Хосе Мануэль не дает вам расслабиться, – понимающе улыбнулась я. – Хорошо, отдыхай.

– Я тебе ближе к обеду позвоню, – сказал он, укладываясь на кровать. – Около двух часов.

– Может, я все же останусь с тобой?

– Иди, иди, – засмеялся он. – Потом жалеть будешь, что не погуляла по Сеговии.

Я ушла из гостиницы с чувством, что все же надо было не послушать Рауля и остаться. В какой-то момент я даже замерла, решив вернуться, но остановило то, что Рауль, возможно, уже уснул. Не хотелось его будить. До обеда оставалось полтора часа, и я решила поторопиться. Я подумала, что уже не успею посмотреть изнутри знаменитый дворец Алькасар, но, сверяясь с картой, все же дошла до него, чтобы увидеть хотя бы снаружи. Замок, которому было больше тысячи лет, поражал своими размерами и величием. Доставая камеру, я вспомнила о том, что Алькасар с его остроконечными башнями считается самым фотографируемым замком в мире. И все же, хоть времени у меня было не так уж много, я купила входной билет и вошла внутрь. Быть рядом и не побывать в этом настоящем замке – с холодными каменными стенами и полами, тесными переходами, тайными ходами и высоченными башнями – преступление. Залы с настоящими рыцарскими доспехами и оружием, отделанный тканями тронный зал, резные деревянные потолки в залах Шишек и Галеры… Старинные предметы: сундуки со сложнейшими механизмами замков, арбалеты и шпаги, пушки… Погрузившись в другую эпоху, я переходила из зала в зал, забыв обо всем. И только уже на выходе спохватилась, что времени у меня не так много: нужно выйти поближе к отелю, чтобы с Раулем отправиться на обед.

И все-таки я задержалась на смотровой площадке, любуясь видом на раскинувшиеся внизу поля, ленту дороги и каменные церкви. Осенние краски были из той же палитры, что и в России. И даже холод и горьковатый запах опавшей листвы и костров был таким же, как на моей родине. Я сделала несколько снимков и решила вернуться другой дорогой, не петляя по узким каменным улочкам, а, пройдя через сквер, подняться на полуразрушенную крепостную стену, опоясывающую город, и прошагать по ней.

Зазвонил телефон, и я подумала, что это Рауль. И каково же было мое удивление, когда я увидела номер Савелия.

– Саввушка, что-то случилось? – встревожилась я.

– Нет. Ты не звонишь, решил сам выяснить, как у тебя дела. Что удалось узнать или не узнать про вашу гитару?

– Ой… – рассмеялась я. – Узнать удалось много. И это довольно запутанная история.

Идя по стене, балансируя на ее выщербленных камнях, я рассказала Савелию все, что случилось за последние дни, включая и поездку в Молино Бланко, и разговор с Сальвадором.

– Кармический узел, – сказал друг. – Знаешь, что это такое?

– Догадываюсь.

– Кармические узлы завязываются на конфликтных ситуациях, когда один из участников допускает насилие по отношению к другой персоне. Причем происходит это в том случае, если пострадавшая сторона считает себя несправедливо обиженной. Для развязки нужно узнать эту конфликтную ситуацию и разрешить ее.

– Обиженная сторона, я так понимаю, тут эта девушка, Долорес, – сказала я.

– Или некто третий. Я больше склоняюсь к этой версии, Аня. Потому что существует некое проклятие, которое не дает быть вместе этой гитаре и ищущему ее из жизни в жизнь музыканту. Почему вы не рассматриваете как обиженную сторону мужа этой девушки? Он вправе считать себя оскорбленным, обманутым.

– Мы подумаем, Савва. Спасибо!

– Береги себя! Будь осторожна.

– Постараюсь. Жаль, ты находишься так далеко, как бы нам тут пригодились твои способности.

– Увы, Анечка…

– Передавай Арине привет и потискайте за меня кошку Дусю!

– Живет и здравствует твоя красавица! За нее уж не беспокойся.

– Спасибо!

Мы попрощались. Я спустилась со стены и узкими улочками направилась, как думала, к отелю. Узкие проходы, темные каменные стены низких домов, стоящих сплошняком, брусчатка навевали мысли о прошлых временах. В какой-то момент мне подумалось, что по этим улицам, возможно, так же бродили студенты – участники туны, и среди них с пресловутой гитарой Сальвадор, бывший когда-то преподавателем Луисом. Одетые в белые рубашки и черные камзолы с широкими лентами наискосок с названием факультета, они пели на площади песни и получали за это в награду от прекрасных сеньорит гвоздики и ласковые взгляды. Вспомнив о туне, я вспомнила и о том, что Сальвадор назначил мне встречу на площади у Акведука – наземного водопровода, построенного еще римлянами в первом веке. Времени было пять минут второго, до встречи с Раулем еще оставался почти час, и я решила совместить две вещи – увидеть знаменитое сооружение и узнать, чего хотел от меня Сальвадор.

Я вышла к площади и увидела вначале величественный Акведук, в сравнении с которым даже автобусы казались букашками, а затем – возле одной из колонн – Сальвадора.

– Опаздываешь, моя дорогая Анна.

Одетый на этот раз в черные джинсы и светлый джемпер, в накинутом сверху расстегнутом черном пальто, с распущенными волосами, он казался довольно видным мужчиной. Я заметила, как проходящая мимо группка молодых девушек с интересом оглянулись на него, а затем – на меня, думая, что у нас свидание. И мне почему-то стало неожиданно приятно.

– Гуляла по Алькасару.

– Я так и подумал. Не хочешь ли пообедать?

– Я буду обедать с мужем.

– Хорошо, – усмехнулся он, глядя на меня сверху вниз темными глазами с плещущимися в них золотистыми искорками. – Надеюсь, так и будет.

– Что ты хочешь этим сказать? – насторожилась я.

– Ничего особенного, Анна, ничего особенного. Не будем терять время. Я пришел сказать, что тебе нужно уехать со мной.

– Что-что? – в изумлении протянула я и рассмеялась: – Ты, кажется, совсем не поним…

– Это ты не понимаешь, – зашипел он вдруг, наклоняясь ко мне и беря за локоть. – Какая опасность угрожает тебе.

– Мне? Почему мне?

– Правила изменились. Охота ведется на тебя.

– Не понимаю…

– А то, что на тебя вчера напали в твоем же номере, тебя не насторожило? Меня – да.

– Ты что-то знаешь еще помимо того, что я тебе рассказала?

– Кто напал – нет. Но догадываюсь почему. Убрать твоего мужа уже не так интересно. А вот причинить ему сильные страдания, такие, какие испытывал или испытывает некто, – это уже другое дело. Кому-то когда-то я перешел дорогу, кому-то сейчас – твой муж.

– Что тебе об этом известно? – потребовала я.

Но он засмеялся:

– Сама поймешь, Анна. Ты девочка догадливая.

– Я никуда с тобой не поеду! Пока не объяснишь и не расскажешь…

– Времени нет на долгие рассказы, Анна, – сказал Сальвадор и, бросив поверх моей головы взгляд, вдруг притянул меня к себе. И поцеловал.

Я задохнулась – вначале от возмущения, неожиданности, злости. А потом… А потом от затопившей меня нежности, которую я почувствовала в этом поцелуе. Возможно ли это? Человек, который, похоже, издевается надо мной, который то и дело старается вывести меня из себя, испытывает ко мне одновременно влечение? Мысли рассыпались, раскатились горохом. Но я тут же пришла в себя и оттолкнула Сальвадора. Но мгновением раньше услышала резкий оклик:

– Анна!

Дернувшись, будто от боли, я оглянулась и увидела стоящего за моей спиной мужа. И не успела я опомниться, как он крепко ударил в челюсть Сальвадора. А затем развернулся и, не удостоив меня больше ни словом, ни взглядом, ушел.

– Рауль! – окликнула я его в отчаянии. Он не оглянулся.

– Я тебя ненавижу! – закричала я держащемуся за лицо Сальвадору.

– О, как театрально! – усмехнулся он разбитыми губами.

Я бросилась за Раулем, но потеряла его из виду.

И не увидела уже до самого концерта.

Я стояла неподалеку от сцены и сквозь пелену слез пыталась поймать взгляд Рауля. Но он то ли не видел меня, то ли делал вид, что не замечает. Я слушала его и не слышала, потому что в ушах звучал его оклик: «Анна!.. Анна!». «Анна…» Если бы можно было перевести часы на несколько часов назад и изменить ситуацию. Если бы было можно…

– Что он делает?!

Рядом со мной оказался Хосе Мануэль. Не сводя напряженного взгляда со сцены, он нервно провел ладонью по волосам.

– Что с ним сегодня? Ни в одну ноту не попадает! Ты слышишь? – повернулся он ко мне. Я, сглотнув комок в горле, еле заметно кивнула. – Может, он себя не слышит? Или музыку?

И я только сейчас поняла, что Рауль на самом деле сегодня ставит концерт под угрозу срыва: то пропускает слова, то запаздывает со вступлением, то просто промалчивает целые куплеты. И, как правильно заметил встревоженный Хосе Мануэль, не попадает в ноты.

– О боже мой! Хоть вырубай ему звук и включай фонограмму… – простонал менеджер, когда на Рауля встревоженно оглянулся уже Серхио. И принялся пробираться сквозь толпу, которой, похоже, не так уж важно было, попадает ли в ноты Рауль или нет, лишь бы он и ребята не уходили со сцены, к пульту, за которым сидели звуковые техники.

А Рауль опять запнулся, но, растерянно улыбнувшись, опомнился и снова поднес микрофон к губам. Похоже, ему удалось собраться, потому что песню он допел без огрехов. А следующую, ту самую хитовую, которая звучала по радио, клип на которую крутился по телевизору, ту самую, которая вознесла диск мало кому тогда еще известной группы на первые строчки хит-парадов, но которую он сам лично недолюбливал из-за связанных с ней неприятных воспоминаний, вдруг исполнил так проникновенно и чисто, что и камни, пожалуй, расплакались бы.

Но когда уже звучали финальные аккорды, вдруг послышался громкий хлопок, зал заволокло дымом, раздались испуганные крики, в воздухе разлился острый запах селитры. И следом за этим толпу затопила паника. Кто-то бросился к главному выходу, кто-то – к выходу за сценой, люди смешались, не столько помогая друг другу направиться к выходу, сколько мешая. Кто-то пронзительно завизжал, кто-то вдруг потребовал доктора. Оглушенная, растерянная, напуганная, я первым делом подумала о взорвавшейся в зале бомбе. От ужаса я будто ослепла, не видя ни что происходит на сцене, ни что передо мной. Меня толкали, над ухом раздавались чьи-то крики. И в какой-то момент, не удержавшись на ногах из-за сильного толчка, я оказалась на бетонном полу. Тут же кто-то протоптался по моим ногам, кто-то чудом не наступил на руку. Я постаралась сгруппироваться и закрыть руками голову, так как встать на ноги оказалось невозможно. «Затопчут», – мелькнула первая мысль. «Где Рауль? Что с ним?» – вторая. И вдруг меня подхватили сильные руки, поставили на ноги и куда-то поволокли сквозь едкую пелену дыма.

Оказавшись на улице, я полными легкими глотнула воздуха и закашлялась. Кашляла долго, сильно, натужно, ничего не видя сквозь слезы. Возле моего лица вдруг оказался чистый носовой платок. Я вытерла им лицо и наконец-то поднялась глаза на своего спасителя. Сальвадора.

– Пришла в себя? – спросил он, однако без присущей ему иронии. Черные брови сошлись в тревожную галочку, открытый лоб наморщен.

– Рауль… – хрипло выдохнула я. – Он где?

– В зале. Оказывает кому-то помощь до приезда медиков. Пару девчонок шибко затоптали.

Я дернулась назад к дверям клуба, откуда вываливали толпы испуганной молодежи, но Сальвадор остановил меня, взяв за руку:

– Куда? Не ради этого я тебя оттуда выволакивал.

– Там… там что-то взорвалось на концерте.

– И в тебе ума столько, что ничего другого не придумала, как вернуться.

Он обнял меня и потащил куда-то в сторону.

– Возвращаешься в отель, запираешься в комнате и никуда не выходишь до прихода мужа. Ясно? С ним все в порядке. И он сейчас нужнее там.

Я не нашла сил возразить ему, лишь кивнула.

Сальвадор, закутав меня в свой свитер, отвел в отель, довел до комнаты и заказал мне в номер горячий чай. После чего развернулся, чтобы уйти, но задержался на пороге:

– Никто не может дать гарантии, что на следующем концерте твоего мужа не случится беды похуже. И не факт, что с ним ничего не произойдет. Или с тобой. Или с вами обоими. Думай. Едешь со мной или нет.

– Куда? – хрипло выдохнула я.

– В Барселону.

– Зачем я тебе нужна, Сальвадор?

– Как приманка, – цинично усмехнувшись, сказал он. – Как любимая жена человека, которому некто сейчас желает крупно насолить. Или как любимая, но, увы, недоступная девушка другого человека, музыканта-неудачника, который и заварил всю эту историю.

– Чья?..

– Моя, Анна, моя… – с той же усмешкой ответил он. – «Приманка» – некрасивое слово. Заменим его на «любимая девушка», если тебе так покажется романтичней.

– Но…

– Ты не в той ситуации, чтобы возражать. Хотя еще можешь выбирать. Дорог тебе муж – поедешь со мной. Спасешь его, уведя за собой того человека, которого выбрало проклятое зло как инструмент для своих действий. Попросту говоря, того, кто носит в себе это проклятие сейчас.

– Кто?! Кто это, Сальвадор?

– А вот уедешь со мной – увидишь, – усмехнулся он. – Думай, Анна, думай, но быстро.

И, оставив меня в смешанных чувствах, он ушел.

Мы сидели в номере оба, в разных концах кровати, лицом друг к другу, но не глядя в глаза. Я уже знала, что на концерте взорвали хлопушку, но перепуганная толпа приняла ее, как и я, за взрыв бомбы. Пострадали три девушки, но обошлось без серьезных травм и, главное, без жертв. Когда Рауль все это рассказал мне, я, с одной стороны, выдохнула с облегчением, с другой – вспомнила слова Сальвадора. А что, если они окажутся пророческими?

– Не тур, а одна сплошная катастрофа, – сказал муж, первым нарушив затянувшееся молчание.

– Рауль, выслушай меня, пожалуйста.

– Что ты хочешь сказать? – глухим голосом спросил он. – Я уже увидел все своими глазами.

– Рауль, наша беда в том, что мы изначально молчали. Ты и я, хоть еще раньше договорились все проблемы решать вместе. Не замалчивая их. Молчание отнюдь не золото, если дело касается недопонимания и подозрений в отношениях.

– Я не хотел говорить об этом – о своих подозрениях. Мне казалось это неправильным, нелепым – подозревать тебя. Но этот мужчина… Не знаю, откуда он взялся и как давно ты с ним… знакома. Я заметил, что он ездит за нами. Он писал тебе письма: я нашел конверт в одном из номеров. Он назначал тебе встречи: прости, но я увидел в твоем телефоне его сообщение. Но уже после того, как застал вас в ту ночь, когда меня вызвала Эстер, разговаривающими в баре. Он так на тебя смотрел, что у меня почти не осталось сомнений, что этот мужчина к тебе питает интерес. Мужской. И ты отвечала ему подобным взглядом.

– Ты не так все понял! – закричала я.

– Так же, как и ты, подозревая меня в отношениях с Эстер, – усмехнулся он. – Я возвращался в ту ночь в номер после разговора с Эстер. Проговорили мы всего двадцать минут, но, проходя мимо другого бара, я увидел тебя с тем мужчиной. Я вернулся в номер, но не остался в нем, ушел бродить по улице. Остывал. Не хотел тревожить тебя беспочвенными подозрениями, решил убедиться во всем сам. Просто прийти в то место, где он назначил тебе встречу.

– Ты специально сказал, что у тебя разболелась нога, чтобы потом пойти за мной следом?

– Я не соврал и не выслеживал тебя, – усмехнулся он. – Просто пришел позже и застал вас целующимися. Все.

– Ты не так все понял… – вздохнула я, осознавая, что любые мои слова сейчас все равно звучат как жалкие оправдания. И все же нужно было попробовать спасти то, что рушилось.

Выслушай меня, пожалуйста… выслушай. Сколько раз ты сам просил меня выслушать!

Он молча кивнул. И я принялась рассказывать – все с самого начала. До конца. Я говорила, но так и не могла по лицу Рауля прочитать его мысли. Он по-прежнему не смотрел мне в глаза. Но не перебивал. В какой-то момент меня захлестнула надежда, что он все же поймет, но его первая фраза, которую он сказал после того, как я закончила, лишила меня всех ожиданий:

– Ты едешь со мной в Бильбао. Уезжаем завтра.

– Рауль, ты не понял…

– Я все понял. Я тебя слышал. Но ты едешь со мной в Бильбао.

– Ты не поверил…

– Когда я тебе не верил? – наконец-то он посмотрел мне в глаза. – Я всегда верил тебе куда больше, чем ты мне. К сожалению.

– Я не могу…

– Почему? Прекрасно можешь! Не с ним же ты собираешься уехать?

Я опустила взгляд. Рауль тяжело вздохнул:

– Ясно. Хорошо. Либо с ним в Барселону, либо со мной в Бильбао. Выбирай.

– Ты не можешь ставить меня перед таким выбором! – в отчаянии воскликнула я.

– А ты не можешь так поступать со мной: уехать с другим мужчиной, а потом спокойно вернуться ко мне.

– Ты так ничего и не понял!

– Нет, это ты не поняла, – с ледяным спокойствием сказал он. – Выбирай.

И ушел из номера, оставив меня наедине с этим жестоким выбором.

XIII

Квартира встретила меня могильной тишиной и каменным холодом, будто она в одночасье превратилась из недавно еще теплого жилища в склеп похороненных воспоминаний. Я даже почувствовала себя тут чужой – живой человек среди выцветающих призраков счастливых моментов. Я переступила порог и остановилась, поняв, что, если сделаю еще шаг, расплачусь. Присела на оставленный у двери чемодан и обхватила себя ладонями, пытаясь согреться. Меня колотило от холода так, что даже стучали зубы. Не думала, что возвращение в дом – наш дом – окажется таким мучительным.

Не знаю, сколько я так просидела у двери, может, всего несколько минут, а может, целую вечность, опомнилась от мысли, что приехала я не затем, чтобы предаваться рефлексии. У меня на нее еще будет время – бесконечность одиночества. Потом. Я встала, втащила чемодан в спальню, затем включила отопление, сняла верхнюю одежду и легла на кровать, думая отдохнуть с дороги немного. Но и сама не заметила, как провалилась, будто в бездну, в глубокий сон без сновидений.

Я проспала всю ночь и добрую часть утра в той же позе, в какой уснула, в той одежде, в какой приехала, поверх покрывала, поперек нашей кровати, со включенным отоплением. Но сон пошел мне на пользу: когда я очнулась от него, почувствовала себя не только отдохнувшей, но и в гораздо лучшем настроении. Я приняла душ, привела себя в порядок и, решив, что уже могу позвонить Сальвадору, взялась за телефон. Тайная надежда, что в нем окажутся пропущенные звонки от Рауля или сообщения от него, не оправдалась. Ну что ж, мой поступок для него оказался ясней всех слов: он поставил меня перед выбором, и я, по его мнению, выбрала не его. Я быстро допила чай, на самом деле обжигаясь не им, а непролитыми слезами. И в этот момент в дверь раздался звонок. Мелькнула сумасшедшая надежда, что это вернулся Рауль, но она тут же разбилась о здравую мысль, что у него – ключи. Скорей всего, это не дождавшийся моего звонка Сальвадор. У меня не возникло даже доли сомнения в том, что ему известен мой адрес.

Я открыла дверь, не глянув в глазок, и оторопела, увидев на пороге не Сальвадора, а Эстер.

– Ты? – изумленно выдохнула я.

– Здравствуй, Анна, – робко улыбнулась она. – Не думаю, что ты рада меня видеть. Но мне нужно с тобой поговорить. Можно войти?

Я посторонилась, пропуская ее. «Не делай этого! Не оставайся с ней наедине!» – прокричал здравый смысл. С какой целью она прилетела? Не с той ли, чтобы… Сальвадор сказал, что за мной приедет тот, кто носит в себе проклятый дух гитары.

– О чем ты хотела со мной поговорить? – настороженно спросила я, прикидывая про себя, как, в случае чего, смогу защититься. Эстер стояла так, что заслоняла собой закрывшуюся за ее спиной дверь: в подъезд не выбежишь. А телефон я оставила на кухне.

А Эстер вдруг молча протянула мне убранную в чехол гитару:

– Это, кажется, ваше…

– Но… откуда? – Я в изумлении уставилась на гитару в ее руках, и удивление было настолько сильным, что я даже забыла о своих опасениях.

– Долгий разговор. – На ее щеки вдруг выплеснулся румянец смущения. – Я хотела вернуть ее Раулю, но он сказал, что она ему не нужна и что для меня было бы лучше избавиться от нее. Но… я решила, что сказал он так в запальчивости.

– И ты приехала, чтобы вернуть гитару мне?

– Не только. Рауль дал понять, что вы… расстались.

Она опять замолчала, будто этот разговор казался ей неловким. Переступила обутыми в элегантные ботинки на высоких каблуках ногами. Выглядела Эстер безупречно – в узких джинсах, белой рубашке и полупальто. Распущенные волосы слегка растрепал ветер, уложив их небрежными волнами, с румянцем на бледной коже она казалась невероятно юной и красивой. Я могла лишь порадоваться тому, что застала она меня тоже не дурнушкой. Как-то нехорошо было бы предстать в неприбранном виде перед потенциальной соперницей, имеющей на твоего мужа, пока еще не бывшего, виды. Внезапно мелькнула мысль, что опасность действительно исходит от Эстер, но другого толка: не убивать она меня приехала, а, узнав о нашем с Раулем разрыве, заявить на него свои права.

– Не думала, что Рауль настолько близок с тобой, что готов откровенничать, – невольно съязвила я, беря из ее рук гитару.

– Он не посвящал меня в подробности. Только сказал, что ты уехала. И я подумала, что это из-за меня, из-за того, что я слишком явно показывала свой интерес к Раулю. Я решила поговорить с тобой, чтобы между нами… и вами не осталось неясных моментов.

Погодите… Она что, приехала мирить нас с Раулем? Такого поворота я не ожидала.

– Откуда ты узнала, где я живу? Рауль сказал тебе адрес?

– Нет. Я пришла сюда так… будто однажды уже тут была.

– Не понимаю!

Она нервно развела руками и вздохнула:

– Это долгий разговор, Анна.

– Проходи, – пригласила я ее. – Поговорим в комнате.

Эстер вошла и оглянулась, затем повернулась ко мне, и в ее глазах я увидела растерянность:

– Я почти уверена, что уже тут была.

– Ну, может быть, и так. Если Рауль тебя приглашал в мое отсутствие, – неожиданно вырвалось у меня.

Она посмотрела на меня с горечью и вдруг, подойдя ко мне, взяла мои руки в свои. Ладони у нее оказались прохладными. Я не отдернула руки, она сама их отпустила. А я почувствовала, как к горлу подкатил комок. Не хватало еще расплакаться при ней!

– Анна… – с укоризной качнула она головой. – Не думай так о своем муже. Он перед тобой чист. Не сомневайся в нем. Я приехала для того, чтобы рассказать, о чем мы говорили в ту ночь в отеле, после которой, я так понимаю, между вами произошло что-то нехорошее. Если ваша ссора вышла из-за меня, я готова попросить у тебя прощения. Рауль мне нравится, ты права… Настолько, что я готова сделать что угодно, лишь бы он не страдал.

– Как это мило с твоей стороны, – съязвила я. – И о чем вы с ним разговаривали в ту ночь в отеле?

– О тех странных вещах, которые происходили со мной. Я была так напугана, что мне нужно было кому-то довериться, получить поддержку. Это началось со съемок. С первого дня, когда я почувствовала себя неожиданно плохо. Мы снимали эпизод, который потом включили в финал клипа. Ты, наверное, видела видео?

– Тот эпизод, где вы вместе с Раулем сидите на полу в какой-то комнате и он учит тебя игре на гитаре?

– Да. Мне стало нехорошо после съемок того эпизода. Но как это случилось – помню смутно. Объявили небольшой перерыв, все вышли из комнаты, потому что там было душно. А я задержалась. Как потеряла сознание – не знаю. Помню только, что, когда меня привели в чувство и мы продолжили съемки, я все еще испытывала слабость. Но к следующему дню полностью пришла в себя. А потом, уже на второй день, случилось то странное происшествие. Мы ехали на мотоцикле, и я вдруг увидела появившуюся на дороге девушку. Но… В тот момент я испытала не страх, как многие поняли, а бешенство. Ужасную злость, почти что ненависть. К кому? К человеку, за чьей спиной сидела. И спровоцировала то падение, намеренно желая причинить ему боль. Мимолетная вспышка непонятной агрессии. Без мотива. Я была очень напугана произошедшим – своей реакцией. Рауль мне нравился. И мое желание причинить ему боль не имело под собой никакой почвы. А дальше – хуже. Я поняла, что влюбляюсь в твоего мужа. Но это была странная любовь: дикое желание быть с ним рядом и одновременно желание убить – за то, что он не мой, за то, что не на меня смотрит таким взглядом, за то, что ночи проводит с другой женщиной.

– Странно, что это желание ты не испытывала ко мне, – усмехнулась я. – Той женщине, на которой он женат.

– Я знаю, что говорю страшные вещи, Анна. Но я решила быть откровенной с тобой. Знаю, что ты не используешь то, что я тебе рассказываю, против меня. Я тебе доверяю. Не меньше, чем Раулю.

– Спасибо за доверие. Прости, ответить взаимностью не могу.

– Понимаю, – вздохнула она.

– Хочешь кофе? – спросила я.

– О да, пожалуйста! – обрадовалась Эстер, посчитав, видимо, мое предложение шагом на пути к доверию к ней. Ну что ж, если так хочет считать, пожалуйста.

– Со мной творились непонятные вещи, я стала страдать провалами в памяти, – продолжила она после того, как я приготовила нам по чашке кофе. – Например, оказывалась в каком-то месте, но как – не помнила. Я сорвала съемки и приехала в Барселону, будто некто приказал мне сделать это. Я была в одной странной квартире, где время стоит на месте. Искала одного человека, не нашла его, но обнаружила квартиру, в которой он остановился. Правда, попасть туда также не смогла. Я помню, что пришла к нему с одной целью – предупредить, чтобы он не мешал. Я не была знакома с этим человеком, никогда его не видела, но знала, что он желает мне помешать в достижении одной цели.

– Ты была и в нашей квартире тоже? – спросила я, уже начиная догадываться о том, что с ней случилось.

– Я в этом не уверена, Анна, – тихо произнесла девушка, обводя взглядом гостиную. – Может быть. Откуда-то я знаю твой адрес.

– Хорошо, – вздохнула я. – Продолжай. Ты, значит, испытывала к Раулю смешанные чувства – желание быть с ним и желание его убить.

– Ну… наверное, убить – образно выражаясь. Но когда я находилась с ним рядом, меня захлестывала то ненависть к нему, то невероятная нежность. Мне удавалось держать себя в руках, не выдавать эмоций – все же я как-никак актриса, и, говорят, не самая плохая, – грустно улыбнулась она. – Я старалась его избегать, но тем не менее совершала и безумные поступки – ездила за ним по тем городам, в которых он выступал с концертами. Иногда меня посещали странные то ли сны, то ли видения. Я видела себя мужчиной – с выжженным ненавистью сердцем. Однажды я в образе того мужчины наблюдала за горящим домом, слышала доносившийся женский крик, но не могла пошевелиться, будто приросла к месту. Я испытывала невероятную боль, будто это я горела в том огне, но не могла сделать ни шагу ради того, чтобы спасти погибающую. Мешала мне ненависть – ненависть к одному человеку, которого я считала причиной этого несчастья. Я не видела его, не знала его имени, но в тот момент клялась себе, что убью его. Столько раз, сколько окажется нужным. Даже если не однажды мне придется его убить. Понимаешь? Очнулась я в ту ночь у себя дома, в постели, поэтому решила, что мне просто приснился страшный сон. Но видение было таким четким, что я еще какое-то время находилась под его впечатлением, испытывая одновременно и жгучую боль, и выжигающую душу ненависть. Следующее видение посетило меня, когда я летела в самолете на концерт твоего мужа. Стюардесса раздавала напитки, я попросила томатный сок… И вдруг увидела, что сжимаю в руке не стакан, а окровавленный нож. Рука была не моя, а мужская, с неаккуратно обрезанными ногтями, темная от загара, с сухой кожей. Она была выпачкана в крови. А возле моих ног лежало тело человека. И я испытывала ликование, потому что видела моего врага, того, которого ненавидела всем сердцем, поверженным. И это я его убила. Очнулась я от того, что пролила сок себе на грудь. Его холод и привел меня в чувство. Следующий раз случился, когда я оказалась в гримерке перед концертом. Мне хотелось увидеть Рауля, но я встретилась с Чави. Между нами произошел один разговор…

Она смущенно замолчала, словно сомневаясь, выдавать ли мне чужую тайну.

– Он признался мне, что я ему нравлюсь. А потом вдруг обнял и поцеловал. И именно в тот момент я увидела другое, и уже последнее, видение. Я опять была тем убийцей, который тайно крался за другим человеком. Я знала, что моя новая жертва – брат погибшей в огне девушки. Я откуда-то знала, что она перед гибелью ходила к своему брату и попросила его о странном – заказать мастеру гитару, в которую были бы включены две вещи, имеющие отношение к ней и любимому ею человеку. Она приняла решение умереть и заключить свою душу в гитару, считая, что когда-нибудь их души – его и ее – в музыкальном инструменте встретятся. И он будет любить ее, как когда-то любил музыку.

Убийца крался за братом той девушки, идущим выполнить посмертную просьбу – отнести браслет и часть разбитой гитары мастеру. Убийца напал на этого молодого человека с одной целью – не допустить того, чтобы он исполнил свое обещание, – и убил ударом ножа в спину, как недавно убил музыканта. Проливая невинную кровь, он произносил проклятия и клялся, что никогда души музыканта и погибшей девушки не будут вместе. Потому что всегда будет тот, который их будет разлучать. Он, убийца, отнес мастеру материал и заказал гитару, решив, что это проклятие послужит хорошей местью той, которая когда-то причинила ему невероятную боль.

Это видение пронеслось в моей памяти молнией, и я испытала опять приступ дикой ненависти. Такой сильной, что мне вдруг стало невероятно больно. Я оттолкнула Чави и упала. А когда очнулась, увидела его тоже на полу. Я трусливо сбежала. Скрылась из гримерки, не позвав на помощь. Просто не поняв, что Чави так же плохо, как и мне.

На концерт так и не пошла. Долго бродила по городу, думая о том, что случилось со мной, и ужасаясь всему этому. Узнала потом, что Чави попал в госпиталь. Мне не хватило духу навестить его, хотя я чувствовала в происшедшем свою вину. Не знаю, смогу ли я когда посмотреть ему в глаза. Он неплохой парень, но…

– Тебе нравится мой муж.

Она горько кивнула и подняла на меня глаза, в которых стояли слезы:

– Я не буду преследовать Рауля, не волнуйся. Я не такая плохая, как ты можешь подумать. Однажды я разбила отношения в паре, но так и не построила своего счастья. Не хочу повторения истории. Не хочу дурной славы. Не хочу причинять боль.

В ту ночь я рассказала Раулю то, что только что рассказала тебе. Он сказал, что однажды вам пришлось столкнуться с подобным. Он рассказал мне о своей сестре – в ответ на мое признание. И просто в качестве поддержки. Я же ответила, что чувствую себя избавленной от этой сущности, а после того как доверила ему эту историю, будто получила прощение. Понимаешь? Я забрала гитару, потому что поняла, что от нее исходит опасность. Мне не хотелось бед для Рауля. Но… почувствовала, что она может вам пригодиться. Ты меня простишь?

– Ты можешь получить окончательное прощение, если поможешь исполнить желание одной хорошей девушки, – засмеялась я. – Той самой сестры Рауля.

Эстер неуверенно улыбнулась:

– Если это в моих силах.

– Это займет немного твоего времени.

– Мой поезд уходит на Мадрид через два часа.

– Хорошо. Думаю, этого достаточно. Лаура – твоя давняя поклонница и очень просила Рауля, чтобы он когда-нибудь вас познакомил.

– Если она успеет подъехать на станцию Санс до того, как уйдет мой поезд, я с удовольствием выпью с ней кофе.

– Успеет! – заверила я ее, набирая номер подруги.

– Лаура, мне нужно срочно с тобой поговорить! – сказала я, не поздоровавшись. – Вопрос жизни и смерти! Потом, при встрече… Я буду ждать тебя в кафе на станции Санс через час. Успеешь?.. Вот и отлично!

– Ну что, станем двумя добрыми феями для очень хорошей девушки? – спросила я, закончив разговор, у улыбающейся Эстер.

– Как выглядит твоя невестка?

Я показала ей фотографию в мобильном телефоне.

После ухода Эстер я набрала номер Сальвадора и сказала:

– Это я. Где ты? Хорошо. Я еду.

Старый лифт натужно скрипел и стонал, как измученный ревматическими болями старик. Испытывая чувство дежавю, я смотрела на видневшиеся в узком окошечке проплывающие вниз этажи. Сальвадор сказал, что будет ожидать меня в квартире с остановившимся временем, и я поняла, что речь шла о квартире его отца. «Я не могу в ней долго находиться, на меня давят стены, воспоминания, время, которое застыло и превратилось там в желе. Часы остановились после смерти моего отца, и все там остановилось. Понимаешь?» – сказал он в телефоном разговоре. И я поняла.

«Это наш единственный шанс, Анна, разбить цикл. У нас есть для этого всё – и гитара, и ты, – говорил тогда Сальвадор. – Тот, кто несет в себе зло, поедет за тобой». – «Что будем делать?» – спросила в ответ я. И он честно ответил: «Не знаю. Сориентируемся по обстановке. Но чувствую, что выбрал место правильно».

Вот и знакомая дверь. На мгновение мною вновь овладело ощущение дежавю. Мне показалось, что в тот день визит в эту квартиру был простым предупреждением: захлопнется дверь – и я отсюда больше никогда не выйду. Останусь вместе с призраками и испортившимися часами тут, в тянущемся безвременье. Но, переборов себя, постучала молоточком. И, не получив ответа, толкнула дверь.

Она оказалась незапертой. Я прошла по длинному коридору, прислушиваясь к гулкой тишине.

– Сальвадор?

Неужели он обманул меня? Заманил в ловушку, а сам не пришел? Я вошла в знакомую комнату, положила гитару в кресло и прошла через комнату, чтобы заглянуть в другую. Свет горел, рассекая темноту, которую создавали опущенные, как и раньше, жалюзи. Но, однако, тут никого не было.

– Сальва…

И тут я увидела его – лежащим за креслом на полу возле окна. Одна рука у него была подогнута под себя, вторая – вытянута, лицом мужчина уткнулся в вытертый ковер, на котором стояли кресла. В первый момент он показался мне мертвым. Я невольно вскрикнула и тут же прикусила кулак, сдерживая крик за зубами. Присела над мужчиной и боязливо коснулась его спины. Он не подавал признаков жизни, но, однако, мне удалось нащупать на запястье вытянутой вверх руки слабый пульс. Что с ним случилось? Запнулся за что-то и упал? Нужно срочно вызвать врача! Я сунула руку в карман, и тут во всей квартире погас свет.

– Что за… – выругалась я по-русски. Что-то крепко ударило меня по руке, выбив мобильный телефон. Я вскрикнула, а уже мгновением позже некто с силой поднял меня под мышки и поставил на ноги. И не выпустил, а тряхнул сильно, будто куклу. «Мама…» – мысленно проплакала я, и впрямь ощутив себя куклой. Тот, кто цепко держал меня в руках, обладал нечеловеческой силой. Я закричала, но тут же, как уже случилось однажды, мой рот крепко закрыла ладонь.

– Тише! – прорычал потенциальный убийца знакомым и одновременно незнакомым голосом, из которого исчезли присущие ему хвастливые интонации, а вместо них сквозила ненависть.

Я застонала, мысленно прося Чави образумиться. Не видя его, однако, догадалась, кто держал меня так крепко. Слова Сальвадора о том, что мой муж перешел кому-то дорогу, сложились с рассказом Эстер и моими воспоминаниями о том случае, когда Чави стало плохо в гримерке, и несложно стало понять, что проклятое зло переселилось из Эстер в него. «К тому, кто испытывал страсть…» Сальвадор предположил, что зло вселялось лишь в испытывающую страсть к музыканту женщину (как в последний раз случилось на съемках видеоклипа, где не было меня, но была Эстер, которая играла тогда страсть к Раулю). Но оно могло переселиться и из женщины в мужчину.

– Я тебя убью, и он узнает, что это такое, когда твою девушку отнимает другой мужчина, – прорычал Чави или тот, кто был в нем. Настоящий Чави не способен на такие вещи. Да, он иногда заносчив, хвастлив, горд, высокомерен, но он не способен причинить зло. Если только само зло не поселилось в нем.

Не давая мне опомниться, он бросил меня на пол и навалился сверху, сжал руками мое горло и надавил. Еще чуть-чуть, и он задушит меня. Не пальцы, а стальные тиски сильнее и сильнее сдавливали мне горло, рискуя, а может, и желая его сломать. Я захрипела и мысленно попрощался со светом. Ловушка. Такая простая и такая хитрая. Сальвадор не рассчитал свои силы, посчитав, что справится с уступающим ему в комплекции Чави. Но не учел того, что вселившееся зло утраивает силы. Что с ним сделал Чави? Как отключил? Так странно, что моя последняя мысль была не о муже, а о Сальвадоре…

Я почти потеряла сознание, когда вдруг стальные пальцы пребольно царапнули по моему горлу, и мгновением позже меня отпустили. Кто-то отшвырнул от меня Чави, а затем рывком усадил.

– Жива? – услышала я голос, от которого радость затопила сердце.

– Живее всех живых, – хрипло ответила я. И, натыкаясь на кресла, бросилась искать выключатель. Тихий вскрик дал понять, что силы не на стороне моего спасителя. А выключатель, как назло, все не находился… Возня, грохот, удары, будто происходила борьба. И мои лихорадочные поиски выключателя. Наконец-то удалось его нащупать, и в электрическом свете я увидела, что Чави сидит верхом на повергнутом человеке и держит руки на его горле.

– Ах ты! – закричала я и бросилась на выручку. Одним ударом меня откинуло к стене, но Чави, ради того чтобы отшвырнуть меня, пришлось отпустить горло лежащего под ним мужчины. И это стоило ему того, что теперь уже его повалили на пол.

Но силы, однако, оставались неравными. Если бы это был просто Чави – такой, каким я его знала, его более спортивному сопернику удалось бы взять над ним верх. Но это был не наш друг Чави. И если он справился с легкостью с Сальвадором, ему не будет трудно справиться и с Раулем. И тем более со мной. Я тянула его за дреды, я лупила его по спине, я пыталась лягнуть его ногой, но добивалась лишь того, что он еще больше свирепел и подминал под себя моего мужа. И в какой-то момент, когда мне показалось, будто Рауль остался без сил в этой неравной борьбе, я в отчаянии прокричала:

– Помоги, Долорес! Сальвадор пришел тебе на выручку, как пришел за мной мой муж! Помоги нам!

Никакой реакции. Я бросилась к Сальвадору, пытаясь привести его в чувство. Лупила по щекам, щипала кожу, тянула за нос. В какой-то момент он тихо простонал. И тут я увидела, что Чави опять душит Рауля, и бросилась на выручку. На этот раз он оттолкнул меня ногой. Я упала на пол, а Чави даже не отпустил горло Рауля. Конец…

И вдруг старые часы, заскрипев пружинами, отбили первый гулкий удар. На втором я почувствовала, как воздух рядом со мной будто колыхнулся. На третьем ощутила холод. Дохнуло душным цветочным запахом. На шестом ударе я повернула в сторону кресла, в котором лежала гитара, голову и увидела в шаге от себя призрачный силуэт красивой девушки.

– Вот она – та, которая тебя предала! – закричала я Чави. – Вот она!

Чави поднял голову и вдруг вздрогнул всем телом. Лицо его исказила гримаса, он запрокинул голову и издал крик. Рауль слабо пошевелился под ним, желая высвободиться. Но это ему не удалось. А призрачный силуэт девушки плавно двинулся к бьющим часам.

– Иди за ней! Она останется с тобой! – крикнула я опять Чави.

Призрак девушки с десятым ударом прошел сквозь часы, на предпоследнем ударе в деревянный корпус вошел черный вихрь, а на последнем ударе призрак девушки вновь оказался в комнате, оставив зло запертым в часах. Я краем глаза увидела, как призрачная девушка вновь исчезла в гитаре, и без сил вытянулась на полу.

– Анна, ты как? – тихо позвал меня Рауль.

– В порядке…

Он поднялся на ноги и склонился над уже бесчувственным Чави.

– Отключился, но, кажется, тут не так все серьезно, как с ним, – кивнул он в сторону Сальвадора.

– Он, кажется, ударился при падении.

Рауль присел рядом со мной над Сальвадором, быстро его осмотрел.

– Кажется, все же не так серьезно. Приведем в чувство. Ох, мама зря переживала: от моей профессии мне никуда не деться. А хотелось всего лишь песни исполнять…

Я тихо засмеялась.

– Как ты тут оказался? – спросила я, принеся по его просьбе смоченную холодной водой салфетку. За нашими спинами заворочался и тихо застонал Чави.

– О, один в себя уже сам приходит. Отлично. Как оказался? А как я могу бросить тебя одну в опасности, тем более если ты помчалась спасать меня? Нашел смятую квитанцию с адресом этой квартиры, которую ты оставила в номере. Не знаю, сделала ли ты это специально, чтобы я тебя нашел…

– Я думала, ты уехал в Бильбао на концерт.

– Какой концерт, когда тут спектакль поинтересней обещал быть! – усмехнулся он, прикладывая к голове Сальвадора полотенце.

– Врачей, может, вызвать, Рауль?

– Сейчас приведем в чувство и вызовем. Концерт завтра, еще успею вернуться. Заберу этот Чайник со свистком, – кивнул он в сторону потирающего голову Чави. – И поедем давать концерт… Ох, отпросился у Хосе Мануэля, но не думал, что тут еще и мой друг окажется. Хосе Мануэль лишь меня отпустил, сказал, что с неулаженными личными проблемами на сцену мне лучше не выходить. Так и сказал, что выпустит всех, кроме меня, если я с тобой не помирюсь. А вместо меня фонограмму включит.

– Если бы ты себя слышал на последнем концерте, то согласился бы с Хосе Мануэлем, – не удержалась я от подколки.

– А кто в этом виноват?

– Он! – ткнула я пальцем в открывшего глаза Сальвадора. И мы с Раулем дружно рассмеялись под недоуменными взглядами Чави и Сальвадора.

* * *

Сальвадор взял в горсть землю и высыпал на другую ладонь. Земля той, которая родилась в этих местах. Он долго искал этот поселок, название которого не сохранилось в его памяти. Но нашел.

Сальвадор бережно опустил гитару в вырытую яму и аккуратно засыпал. Слезы навернулись на его глаза, будто хоронил он не инструмент, а любимую женщину. Впрочем, почти так оно и было: неупокоенная душа Долорес наконец-то обрела покой.

…А когда-то, уже не в этой, а в другой жизни, они вновь встретятся. Две родные души, прошедшие такой долгий путь. Обязательно встретятся. Она так желала. Так желает он.

Полгода спустя

– Ох, не успел дома появиться, как опять уезжаешь! – причитала сеньора Пилар, убирая со стола грязные суповые тарелки и выставляя чистые под второе. – И как только Анна все это выдерживает – твои отъезды-приезды?

– Мам, вот потому и уезжаем, чтобы целый месяц побыть вдвоем! Ну, чтобы и ее родителей увидеть – тоже.

– Не накатался по своей стране, так тебя еще и в другую потянуло, – ворчала сеньора Пилар.

– Так не с концертами же, – засмеялся Рауль, помогая ей расставлять тарелки.

Лаура со скучающим видом подвинулась, освобождая место. Но, увидев, что мать собирается забрать со стола полупустую пиалу с оливками, встрепенулась и подвинула миску к себе. Никто на это не обратил внимания, кроме меня. Вообще, невестка сегодня на семейном обеде вела себя подозрительно тихо: сидела с сонным видом, зевала, почти не прикоснулась к своей еде, зато налегала на оливки.

– Вот только в России тебя с концертами не хватало!

– Когда-нибудь, – засмеялся Рауль.

– Здесь не напелся? – буркнула моя дорогая свекровь. – Езжайте уж, отдыхайте. Клянусь, если твой менеджер не сбавит ритм, я его самого заставлю петь! Это же надо – совсем не давать парням передыху…

– Как это – не давать? – возмутился Рауль и с грохотом поставил тарелку перед усмехающимся отцом. – На все лето запланирован один, от силы два концерта! И те поблизости, на местных фестивалях. Почти три месяца отдыха, мама!

– Оставь его в покое, Пилар, – вступился за сына отец.

– Да беспокоюсь же! А ну как уедет на гастроли, а жена в его отсутствие рожать будет… И вот еще додумались – лететь в Россию…

– Мама, в Россию летим, не в Антарктику! В цивилизованную страну, а не на материк к пингвинам!

– В положении твоей жены…

– О-о, мама! – закатил глаза к потолку Рауль.

– Беременным летать разве можно?

– Ну отчего же нельзя? Ей до родов еще четыре месяца! Чувствует Анна себя прекрасно, ее врач не имеет ничего против поездки, и летим мы к ее родителям, – теряя терпение, сказал мой муж. Я же, увидев, как невестка достала из пиалы последнюю оливку, усмехнулась: похоже, скоро внимание сеньоры Пилар с моей персоны переключится на Лауру.

– Ну так на целый же месяц!

– Мам! – в отчаянии воскликнул Рауль. Не знаю, чем бы закончился этот спор, если бы в это время из кухни не появился Давид, торжественно неся перед собой блюдо с жареным кроликом. И сеньора Пилар наконец-то оставила Рауля в покое, принявшись раскладывать мясо по тарелкам.

– Я не буду, – с брезгливым видом отодвинула свою тарелку Лаура.

– Чего вдруг?

– Бе, – сказала Лаура, скривившись так, будто поставили перед ней тарелку не с мясом, а с отходами. – Не хочется!

– С чего это такие капризы? – удивилась сеньора Пилар. – Раньше ты любила крольчатину.

– А вот сейчас не любит! – многозначительно поднял палец Давид. – Хотели сегодня объявить вам новость…

– Ну-ну! – посмеиваясь, произнес Рауль, бросив многозначительный взгляд на пустую миску из-под оливок. – Какой срок?

Сеньора Пилар громко охнула и заключила в объятия вначале Давида, а потом Лауру.

В паузу, когда мы ожидали десерта, Рауль достал из кармана свой телефон и, придвинувшись ко мне, тихонько сказал:

– Хотел тебе кое-что показать!

Он вошел в Интернет.

– Знаком тебе этот человек? – с лукавой улыбкой спросил он, показывая мне объявление о концерте некоего Сальвадора Сегуры, классического гитариста, вывешенное на официальной странице группы Рауля с личной рекомендацией моего мужа.

– Ой, откуда это?

– Наткнулся случайно. Кажется, нашел себя твой… старый знакомый. Решил ему немного помочь, порекомендовав. К нам на страницу много народу заходит. Подумал, что маленькая реклама ему не помешает. Кстати, я послушал в записи его исполнение…

– И как тебе?

– За душу берет! – признался Рауль. – Столько в его исполнении эмоций и жизни, что диву даюсь – откуда? Так что рекомендацию писал искренне. Хорошая музыка в отличном исполнении обязательно должна найти своего слушателя! Чави тоже слушал, понравилось.

– Спасибо, Рауль, – поблагодарила я. – Как у Чави дела? Ты говорил, он на каникулы в Венесуэлу летит?

– Да. Там сейчас в сериале снимается Эстер.

– Не теряет надежды завоевать ее сердце?

– Более того: уже делает большие успехи в этом! – ответил, улыбнувшись, Рауль. – Эстер сама пригласила его провести месяц с ней в Венесуэле.

– Счастья им!

– И нам всем тоже, – сказал, смеясь, Рауль. Перехватив сонный взгляд сестры, подмигнул ей и показал большой палец: – Лаура, на этот раз все будет отлично!

– Кто бы сомневался! – ответила ему сестра.

А я просто счастливо улыбнулась.

Примечания

1

«Стеклянный кот» (исп.).

2

Испанские закуски.

3

Боль. (исп.).

4

Утешение (исп.).

5

Милосердие (исп.).

6

Спаситель (исп.).

7

Танцовщица фламенко (исп.).

8

Завтра (исп.).

9

Искра (исп.).

Content

Наталья Калинина
Проклятье музыканта

Пролог

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

Примечания