Максим Кантор

Хроника стрижки овец

© Кантор М.

© ООО «Издательство АСТ»

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Сыновьям

Я собрал книгу из статей, написанных в последние годы. Страна рассыпалась, и потерялось общество. Наступили смутные времена; по-прежнему произносят слова «свобода», «совесть», «правда» – но эти слова не значат ничего. Я писал заметки без адреса: газеты перестали меня печатать: для правых я был левым, а для левых – консерватором. Решил записывать беспартийные соображения, чтобы сохранить хронику событий. Писал статьи сам для себя – и для вас. Вы должны знать о мутном времени России, когда свободой объявили отказ от прошлого, когда идею равенства стали презирать, а интеллигенция забыла, что такое сострадание народу. Растите свободными, всегда становитесь на сторону слабого и никому не кланяйтесь.

История стрижки овец

Противоречия в обществе объясняются просто: людям подсунули вместо эпоса – детектив. Представьте, что в обложку «Новгородских былин» вставили книжечку Акунина – именно это и произошло сегодня. Некоторые из читателей кричат:

– Горе! В стране татарское иго!

А другие читатели им объясняют:

– Вы не понимаете! Убийца – парикмахер!

В стране произошли эпические события, исторического масштаба перемены – однако историческое сознание народа довольно успешно приспосабливают к детективному жанру.

Народное сознание – по определению эпическое; сознание обывателя – детективное.

Вообще говоря, детектив – это и есть мещанский эпос, детектив и возник как замена большой проблемы – проблемкой малой, как противопоставление частного интереса – интересу общества. Принцип детективного расследования обыватель применил к мировой истории: историю обыватель не принимает как общий океан, образовавшийся от тектонических перемен, – но представляет в виде частного бассейна, который можно наполнить, открутив кран.

В большой истории обыватель ищет тех, кто украл польский гарнитур и кто инициировал Вторую мировую войну – и общая история подменяется чередой мелких расследований. Общая цель истории обывателю ясна: это комфорт, но что-то мешает комфорту, вот эту помеху надо отловить. Уличим преступника, все устроится, а потом можно идти кушать.

Так, детективом подменили историю глобальной войны: доказали, что катаклизм Мировой войны затеял злокозненный грузин, и данная версия оказалась понятной. Читателям детективов Резун нравится больше, нежели сочинения Льва Толстого, – «Войну и мир» заменили мелкими расследованиями, это удобнее для понимания мира. В большой истории действуют сразу тысячи сил, детали картины встроены в большие массы, пришедшие в движение, – но пусть плебеи живут в толпе, у нас индивидуальный подход к проблеме. Пресловутое народное сознание, переживающее эпос, любителям детективов кажется косным. Новгородские былины ничего не объясняют – а вот детективные авторы, Акунин с Резуном, объясняют буквально все. Народу втолковывают: не читай больше дурацкие былины – загляни в конец детектива: убийца нам известен!

Разница между эпическим и детективным сознанием состоит в том, что в эпосе нет разрешения, эпос не может закончиться, разве что гибелью народа. История просто существует, она пребывает, история не отпирается ключом, как польский сервант. Но примириться с этим автор детективов не может – большая проблема не вмещается в его жилплощадь, даже если это дача в Барвихе.

Применительно к моменту – подмена эпического сознания на детективное сознание дало желаемый эффект: общую народную беду подменили частным расследованием. Вообразите, что во время татарского ига в народной беде обвиняют Ивана Калиту, человека неприятного. Иван Данилович был интриган, ловкач и подлец, использовал обстоятельства татарского ига для завоевания власти, он руками Узбек-хана душил Тверь, прибирал Новгород и так далее. Однако Иван Калита – не есть татарское иго! Нет, совсем не так! Любой детектив, трактующий козни Калиты как главную проблему России тех лет, – будет фальшивкой.

Случившееся с Россией сегодня – событие тех же масштабов, что и татаро-монгольское иго. Я прошу не толковать мои слова истерически: ах, этот безумец говорит, что, оказывается, у нас американское иго, и мы живем на деньги Госдепа! Вы только послушайте этот бред! Нет, я говорю прямо противоположное: не мы живем на деньги Госдепа, а Госдеп живет на наши деньги. Не только на русские деньги, разумеется, но и на русские деньги тоже. Вообще, смысл колониализма в этом именно и состоит: в выкачивании ценностей из одного народа для использования этих ценностей другим народом. Это и есть колониализм, а вы что думали? Мужики на нефтяной помпе сегодня, или мужики на меже в XIII веке, или мужики на банановых пальмах – неважно как именно работает туземное население, важно, чтобы доход шел в Орду, в американские банки, в капитал, выведенный вне данного народа.

Заметьте, я даже не говорю сейчас, плохо это или хорошо. Существует, например, версия, что карантин татарского ига уберег Россию от распада – тот же Калита собирал земли, вопреки феодальной усобице. Беду в татарском иге стали видеть тогда, когда баскаки нового типа предпочли иго западное. Но и западное иго имеет свои привлекательные черты, особенно для новых баскаков.

Это просто такой исторический период России, и как все в истории – этот период, он не хорош и не плох, он просто есть. Данный эпизод русской истории – он вот таков. Однако, когда историю подменяют детективом и обвиняют в татарском иге Иван Калиту, в Мировой войне – Иосифа Сталина, а в олигархии сегодняшней России – Владимира Путина, то получается очень и очень глупо.

Зачем колонизированной стране упрекать управляющего колонией в колониализме? И кому в колонизированной стране это выгодно? Выгодно это только тем местным феодалам, которые точно так же платят дань в Орду, но мечтают стать первыми наместниками. Выгодно это хану, если он нашел более аккуратного наместника. Но отменить дань, понизить оброк мужикам на помпе, изменить феодально-подмандатную структуру общества это не может. Калита использовал Узбек-хана для убиения тверского князя и устранения конкурентов: я полагаю, что современная ситуация в России именно такова – это соперничество подмандатных феодалов. Каждый хочет получить в Орде ярлык на княжение, грызутся все между собой, князь Московский пытается прибрать и Новгород, и Псков.

А народ, он переживает подъем цен на водку, анчоусов обманули опять: они честно отдали симпатии московскому князю, а тот цены на водку поднял. Но князю не сладко – оброк плати, все ценности давно в Орде, как ему, бедолаге, крутиться, если из мужиков и выжать больше нечего. А тут еще авторы детективов шалят: мол, не хотим больше жить по лжи – долой проклятое иго московского князя! Желаем платить в Орду еще больше оброков самостоятельно! Хрен с ними, с анчоусами – пусть сами как-нибудь! А мы свободные баскаки, будущего своего хотим отдельного от истории. А что, право имеют. Хан такое право дал холопам: грызитесь.

И кто-то называет это положение дел кризисом власти. Чьей власти, помилуйте?

Это просто кризис детективного жанра.

Эпос, дорогие друзья, никто не отменял. История есть, даже если убийца парикмахер. Это история стрижки овец, и на смену одному парикмахеру приходит другой.

Памяти России

Вот была страна Россия – разная, сложная, большая. Это не была «Империя зла»: в стране жили всякие люди, как везде, – были и злые, но чаще встречались добрые. У этой страны была своя особая история, не похожая ни на историю Европы, ни на историю Азии. Так случилось не потому, что Россия была неполноценной Европой или неполноценной Азией, а в силу того, что эта страна совмещала в себе и то и другое начало.

У страны была своя наука, в ней детям давали образование, в ней были свои поэты и художники и даже философы тоже были.

В стране пытались построить социализм – получалось коряво, но получалось: никто никогда в таких масштабах социализм не строил – как же без ошибок. Это было равенство – корявое, но равенство, как теперь видно, по сравнению с вопиющим неравенством сегодняшнего дня. Эта страна многим не нравилась, и верно, было за что, хотя эта страна и не была угрозой миру – страна не бомбила другие страны. Напротив, спасла мир от фашизма; в частности, эта страна евреев спасла от полного истребления.

Правда, данная страна помешала маленькой Чехословакии выбрать независимый путь. И были еще иные грехи. В сущности, не так много, как кажется, – у других стран были грехи и помасштабнее. Важно, что это была большая страна, как тогда говорили: семья народов.

Теперь этой страны больше нет. Ее развалили несколько энтузиастов, при поддержке завистливого населения. Именно зависть оказалась решающим фактором развала. Развалили страну не потому, что имели большие идеи, как сделать людей счастливыми – а из зависти перед богатством других стран и богатых людей.

Завистникам казалось, что можно жить слаще и жирнее – хотя они и понимали, что сладости на всех людей не хватит. Но уж очень страстно ненавидели они равенство и свою собственную нищету в равенстве. То есть им казалось, что это нищета, по сравнению с возможным богатством. И они развалили равенство миллионов, убили науку, образование, медицину, жилищную реформу, промышленность, искусство данной страны. Теперь миллионы тех, кто раньше получил бы образование, его не получат никогда. Миллионы тех, кто был защищен медициной, остались беззащитными. И все богатство страны, которое принадлежало всему народу этой страны, раздали отдельным нечестным людям. Уничтожили все, что страна эта собирала и строила веками, – раздали сокровища нации кучке проходимцев. Это катастрофа большая, таких бед в истории человечества случалось мало. Народ враз сделался нищим, причем навсегда, нация выпала из истории. А семья народов прекратила существование, разбрелась с котомками нищенствовать. Но некоторые выиграли от таких перемен.

Выиграли, кстати, не интеллигенты – хотя те завидовали самым страстным образом, именно зависть интеллигентов и была катализатором катастрофы. Но интеллигенты не выиграли – они не создали ничего, никаких произведений и статуй, ничего не написали, ничего не сотворили; как были никчемными лакеями, так и остались. Но зато много предприимчивых и циничных людей разбогатело. И некоторые решили, что общество сделало шаг к свободе.

И всегда найдется моральное ничтожество – найдется человечек, который будет считать, что альтернативой развала и гибели большой страны и народа были сталинские лагеря. Человечек будет уверять гибнущий народ, что народу повезло, что его погубили. Подобную пропаганду вели специально, разваливая большую страну, – хотя в то время, когда страну разваливали, никаких лагерей уже давно, уже несколько десятилетий, не было. Но так было удобно говорить – и ненависть к социализму и к сильной России была столь сильна, что годились любые средства. Теперь ненависть к далекому тирану Сталину оправдывает горе и нищету миллионов, и ничего этим миллионам нельзя дать – ни школ бесплатных, ни жилья. Может только прийти ублюдок и сказать, что народу повезло, что это хорошо, что нация стала вымирать, а то люди попали бы в лагеря.

А люди совсем не собирались в лагеря, они просто жили. Жили небогато, но достойно. Дети ездили летом в пионерлагеря, которые сегодня исчезли, а взрослые ходили на заводы, которые потом закрыли, чтобы открыть казино. Много пили, правда. Но не столько, сколько теперь. А наркотиков и проституции было тысячекратно меньше. И погибло людей от развала страны значительно больше, чем погибло при Сталине. Тогда стали говорить, что при Сталине погибло сто миллионов человек, хотя это и неправда. При Сталине погибло очень много народу, и он был очень свиреп, но при перестройке социализма в капитализм – погибло еще больше народу: люди провалились в щели между корпорациями. И о них никто не пожалел. Такая вот случилась с Россией история.

Стали говорить, что страна пришла к краху объективно – износился режим, сгнило общество изнутри; неважно, кто именно рушил страну, – она рушилась сама собой. И это во многом справедливое наблюдение – верно, вечных вещей не бывает. И страна износилась, и общество сгнило. Но это верно не только в отношении России, а в отношении всего христианского мира – кризис обрушился разом на все христианские страны – и на бывшие социалистические, и на капиталистические; оказалось, что не плановое хозяйство тому причиной, не колхозы и не коммунистическая партия; уже нет в мире ни того, ни другого, ни третьего – а капитализм и прогресс не справляются. Если и впрямь износился христианский мир, сгнил изнутри, то Россия просто оказалась первым его бастионом, который сдали врагу. Валили страну самозабвенно, азартно – думая, что если сдадут эту крепость, то остальным участкам обороны станет легче.

Нет, не стало. Стало только хуже – и прожили в упоении победой недолго. Говорят еще и другое: говорят, что социализм (а Россия была ненавистна именно как социалистическая по природе своей страна) затрудняет движение к прогрессу – вот и надо было истребить социалистическую доктрину, – а попутно зацепили страну. И это тоже отчасти верно; социализм не способствует прогрессу – этот строй связан с семейным укладом и общиной, институтами, которые не желают меняться. Никому не понравится, если в семье что ни час будут перемены: мама уйдет к летчику, а папа – к балерине. Социализм прогресс не приветствовал, вот и проиграл. Здесь однако возникает вопрос – почему внутри отдельных обществ считается прогрессивно иметь двупартийную структуру (лейбористы-консерваторы), а в мире в целом двупартийность захотели истребить?

Сосуществование социализма и капитализма было всего-навсего двупартийностью мира – и от этой двупартийности отказались. Дальнейшие события подтвердили, что однопартийность ведет к диктатуре и олигархии, а те, в свою очередь, – к падению западной империи. Но первой рухнула Россия. Ее убили нарочно – и прежде всего ее убивали сами русские, те, кто не любил свою историю и презирал свой народ.

Особенность устройства России в том, что народ – те люди, которых принято принимать в расчет условно (для избирательных компаний или учета посещаемости кинотеатров), – обитает далеко от столиц, в России устроено не так, как в Европе, где многочисленные города-крепости перемешали все сословия. Русский народ живет как бы отдельно от крупных городов – в городах собирается обслуга власти (иногда эту страту именуют интеллигенцией), которая живет подачками правителей, ничего не производя. А народ распределен по длинному унылому телу России, затерянному в лесах и степях. В отношении к народу определяется культура страны – культура, собственно, и создается народом, но шлифуется в столицах; так ювелиры огранивают природой сделанные камни. В период гибели страны от народа отказались в первую очередь – как от балласта, и тем самым отказались от культуры. Дальнейшее было предсказуемо.

Люди второго сорта

Есть элита, а есть просто народ, то есть обыкновенные простые люди. Сегодня таковых принято именовать «чернь» и «быдло», а недавно обозреватель «Новой газеты» поставил вопрос о «качестве народа» – наболело у прогрессивного человека.

Просвещенной части общества оскорбительно наблюдать своих соседей, существ второго сорта.

Чернь не умеет выигрывать залоговые аукционы, быдло не занимает постов, анчоусы не умеют писать протестные частушки. Вообще говоря, эти свершения не требуют больших умственных усилий, но быдло и того не может. И неудивительно, что обозреватели и журналисты ставят вопрос о качестве народа.

Конечно, иной моралист кривится на оскорбления плебеев: мол, негоже так с людьми – надо гуманнее, как Толстой учил. Но, во-первых, возможно, Толстой был не прав в своем попустительском отношении к массам, а во-вторых, так уж повелось во все времена: есть передовой отряд общества, а есть обоз. Некогда Шекспир в драме «Кориолан» сравнил общество с человеческим организмом: в теле присутствует голова, руки, живот, задница. И зачем же уравнивать в правах голову, которая принимает решения, и живот, который просто переваривает пищу. Так что если элита общества называет вещи своими именами – то имеет на это основания. Элита идет размашистым шагом к прогрессу, а чернь копошится в своем темном углу. Голова думает и решает, а задница сидит на горшке.

Во все века существовало деление на рабов и господ, на илотов и спартанцев, на крепостных и дворян. Что же удивительного, что есть демос и демократы – или, пользуясь выражением Орвелла, среди равных имеются те люди, которые равнее прочих, – у этих элитных людей привилегий больше.

Любопытно, в чем выражаются конкретно привилегии элиты.

Например, спартанцы не считали илотов за людей и всячески унижали. И у спартанцев были определенные основания считать свободных людей выше рабов. Основания вот какие – спартанцы отдавали жизнь за свое государство, они были «стенами города», по выражению Агесилая. В этом и заключались привилегии спартанцев – по зову трубы встать на защиту Отечества.

Или, скажем, дворяне считали крепостных мужиков существами, не равными себе. На это имелось то основание, что дворянское сознание формировалось понятием чести, за каковую честь дворяне умирали и сражались.

Даже ненавидимые сегодня коммунисты пользовались той привилегией по отношению к бесправному населению, что их первыми расстреливали враги. То есть они, конечно, были демагоги и палачи – но в атаку подниматься обязаны были первыми.

И если для илота незазорно было спрятаться, для крепостного – соврать, а для мужика не пойти на фронт, то для спартанца, рыцаря, идальго или коммуниста нарушение кодекса невозможно. Собственно говоря, элита – есть та страта общества которая отвечает за мораль.

Чернь и быдло – это просто обозначение тех, кто не отдает себя и свою жизнь служению отечеству, это наименование тех, кто лишен сознания долга перед отечеством, не отвечает ни за что. Только и всего.

Иными словами, за право назвать народ «чернью» во все времена с нобилей взымается строгая плата – за эту привилегию платят жизнью и кровью.

Новейшее время предложило иную трактовку элитарного класса: сегодняшняя элита хочет привилегий, а вот рисковать за них здоровьем и благополучием не хочет. Элитарность нынче – это возможность отгородиться от тех, кому ты когда-то был должен. Никакого долга сегодняшняя элита не имеет в принципе.

Более того, принцип формирования новой элиты заключается в том, что в первую очередь устраняются понятия «долг» и «честь». Какая может быть честь у банкира или журналиста? А уж что касается понятия «долг», то долг многажды реструктурировали – особенно пресловутый долг перед Отечеством – и в конце концов долг списали. Не должны мы ничего Отечеству, это оно нам должно. Заподозрить элиту в желании пожертвовать собой ради такой невнятицы, как благо Родины, – невозможно.

Элита сегодня это те, кто никаких долгов перед обществом не имеют.

В этом пункте и заключается противоречие современного организма общества. Да, голова действительно имеет преимущества перед животом – голова расположена выше, и ей оказывают почет, но у головы имеются обязанности и риски. Если голова не будет отвечать за весь организм и станет такой же лентяйкой, как задница, то она утратит право на привилегии.

Вероятно, следует допустить, что существуют элитные сорта задниц – такие задницы, которые можно приравнять к голове по степени важности и влиятельности в организме, но это утверждение все же спорно.

И уж вовсе сомнительно считать, что, уклоняясь от обязанностей по отношению ко всему организму, можно сохранить право оценивать этот организм.

Для тех, кто Антона Павловича Чехова читал невнимательно: выдавливать по капле раба надо из себя, а совсем не из соседа. Еще раз повторю, на всякий случай: каждый день надо раба выдавливать из себя, а не из народа.

Иногда, под влиянием пылких демократических чувств, – прогрессивные деятели принимаются выдавливать раба из других людей, а именно из тех, кто стоит ниже по социальной лестнице. Как правило, раба не выдавливают из Прохорова и не из Абрамовича, поскольку последствия такого давления легко предсказать. Возможно, некоторое количество «раба» содержится и в них, но решили не давить. А вот из сторожа крольчатника очень удобно выдавливать раба и варвара, сторож крольчатника сопротивляться не будет.

И давят активно. Потому что знают: простые люди и это перетерпят, им не впервой, а когда потребуется, анчоусы защитят новую элиту от любой напасти – если война или еще какая беда. Это ведь такие дикари – им скажут: иди Родину защищать, они и попрутся, твари бессловесные.

Мораль среднего качества

Оправданием мерзости последних двадцати лет стало возникновение так называемого «среднего класса».

Словосочетание «средний класс» имеет в нашем мире сакральный характер, это словосочетание употребляют как заклинание бытия.

Существует ничем не доказанное утверждение (надавно эту мантру повторил А. Чубайс, а ему благоговейно внимал И. Свинаренко), будто средний класс есть гарантия демократии.

В этом чудном уравнении сразу три неизвестных – это куда более заклинательное заклинание, нежели ленинское «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно». Вообще говоря, ленинская фраза ничем не плоха – Ленин сказал, что правда – правдива. Это даже не тавтология, это описание свойства вещи (так бы сказал Платон или Хайдеггер: бытие – бытийствует, а правда – правдива). Уязвимым местом является отсутствие доказательства по поводу верности учения Маркса. Но это лишь одно неизвестное в уравнении, его можно доказать – опытным путем, например.

Уравнение «Средний класс есть гарантия демократии» состоит из комбинации неизвестных величин – то есть решению не поддается вообще. Неизвестной величиной является «средний класс» – что такое «средний класс»? Неизвестной величиной является «демократия» – сколько демократий в природе? Античная демократия и сегодняшняя – одно и то же? Это способ управления или идеал отношений и т. д.? Неизвестной величиной является понятие «гарантия» – поскольку гарантия возникает лишь тогда, когда определенный субъект обозначает свое бытие как условия некого явления. Но если субъект не внушает нам доверия, то его честное слово нас убедить не может. Как может дать гарантию тот, кто не определен в качестве реального субъекта? Например, гарантии мошенников в банке МММ мы не принимаем всерьез. Но абсолютно безумная фраза: «Средний класс есть гарантия демократии» – нас убеждает.

На самом деле данное выражение не имеет смысла, произносят эти слова в бреду и слушают в блаженном забытьи. Формула Х = У выглядит более убедительно.

Сегодняшнего мещанина греет мысль о том, что его бытие (в сущности, ничем не примечательное: еда, турпоездки, писание колонок в газету, опять еда и т. п.) имеет героические аналоги в истории. Считается доказанным, что «средний класс», несмотря на пустоватую жизнь, есть положительное явление в истории. Мы уверены, что нацисты, террористы, бомжи – это плохие люди, а мифический «средний класс» – это люди неплохие. И более того, есть смутное подозрение, что средний класс – двигатель прогресса всего общества в целом.

Такое мнение сложилось потому, что сегодняшний обыватель отождествляет себя со «средним классом» девятнадцатого века, с «третьим сословием» Французской революции, с интеллигентами и разночинцами русских городов. Это ни на чем не основанная аналогия.

Средний класс – это, вообще говоря, техническое определение, не более того. Средняя величина исчисляется по отношении к большой и малой. Например, средний рост в племени бушменов будет весьма невысок. Средний балл в школе – не есть показатель отличных знаний, а мораль среднего качества обычно означает распущенность.

Третье сословие – не есть постоянная величина в истории. Это надо очень отчетливо понять и повторять себе каждое утро, когда мысль о том, что вы принадлежите к «третьему сословию», начинает будоражить ваши мозги. В истории нет постоянных величин. В отсутствие аристократии и духовенства, в отсутствие крестьянской морали и дворянской чести – так называемый «средний класс» представляет собой продукт, отличный от «третьего сословия» девятнадцатого века. Сегодняшний «средний класс» не имеет никакого отношения к среднему классу эпохи Просвещения. Более того, этот нынешний средний класс есть прямая противоположность тому среднему классу, который брал Бастилию и вдохновлял «Критику чистого разума». Так что не обольщайтесь. Как Путин похож на Рюрика, так и колумнист глянцевого журнала похож на Кондорсе. То есть не похож ничем и никак. Это карикатура.

Средний класс, третье сословие XIX века – было сословием производителей, иными словами, этот класс оказался носителем морали строителей, тех людей, кто производит реальный продукт и отстаивает свое право данный продукт обозначить как ценность общего порядка. Горожанин, производящий ботинки, желал, чтобы его ботинки считались ценностью, выражающей его уникальный мир. Эта мораль производителя была противопоставлена традиционному обществу (религиозному и аристократическому), а из морали производителей родилась философия Просвещения, дидактический роман и строительная живопись Сезанна. Когда Фауст говорит: «Вначале было Дело», он и выражает новую мораль, мораль Просвещения, мораль третьего сословия, которое веру заменило трудом.

Но отнюдь не труд является преференцией сегодняшнего «среднего класса», напротив – возможность избежать труда. Сознание сегодняшнего «среднего класса» основано на отсутствии производимого продукта, но на обслуживании символических ценностей – ни пиар-агент, ни клерк в банке, ни колумнист, ни менеджер, ни редактор, ни стартапер – они никакого осязаемого продукта не производят. Даже искусство – трудно вообразить более наглядную деятельность – уже не производит продукт, но только акцию. Собственно говоря, пафос сегодняшнего среднего класса в том, что он настаивает на относительности реальных ценностей по сравнению с символическими правами.

Философия жизни, произведенная сегодняшним средним классом, – это философия релятивизма, ее иногда называют также философией постмодерна. Этот тип рассуждений прямо противоположен категориальной философии Просвещения, и человек, сформированный философией релятивизма, совсем не похож на человека, воспитанного на незыблемых критериях и моральных абсолютах.

У моральных абсолютов много недостатков – но есть одно достоинство: это сильное противодействующее против гниения коллектива.

От дидактики современный средний класс старательно убегал последние полвека. И убежал далеко, обратно дороги нет. Казалось, что убегаем от тоталитаризма, а убегали от морального критерия. То есть, по сути, – убегали от того самого Просвещения и пуританской морали, которая будто бы и рождала капитализм.

В этом нет парадокса: мораль возникающего общества и мораль умирающего общества различны.

Пуританство среднего класса XIX века было чревато ханжеством – но это была моральная скрепа общества тружеников, семейного идеала, той морали, которую Вебер считал образующей капитализма. Сегодня скрепа обществу не нужна. Прислушайтесь к сленгу так называемых интеллигентов – грязнее языка не услышите среди рыбаков Мурманска, но те хоть рыбу ловят, устают.

Скажете: так было всегда, богема, мол. Да, так бывало часто; и когда так случалось, это обозначало простую вещь – гниение общества. Когда ставропольский механизатор сказал: «Процесс пошел» – он, бедняжка, имел в виду процесс гниения. Так случилось некогда в Риме, историками описано, как западная цивилизация себя пропила и прожрала. Не надо обольщаться, будто сегодня не так. Так было и во времена, предшествовавшие Французской или Русской революциям, – общество сгнило.

Средний класс мутировал необратимо, и пикантная пакостность стала нормой нашей жизни. Не притворяйтесь, будто это не так.

Мы листаем тысячи дрянных журналов, описывающих безнравственную глянцевую жизнь, – и вы всерьез думаете, что наша нравственность чего-то стоит? Лидер оппозиции грязно ругается – вы всерьез можете представить себе политического мыслителя, имеющего такую сточную яму во рту? Думаете, Бакунин или Карл Маркс, Грамши или Ганди, Брут или Гракх – были столь же вульгарны? Журналист подпускает грязное словцо, чтобы казаться мужественным, – вы серьезно считаете, что хамство сочетается с информацией? Или вы цените журналиста за то, что этот вульгарный тип разогревает вам кровь хамством? Рантье матерится при дамах, ах, это теперь принято, он такой милый! Он клянется идеалами морали капитализма – но в дом с лютеранскими принципами его не пустили бы на порог: место жлобу в подворотне. Дама полусвета не скрывает блудливости, она является героиней наших баррикад – и отчего-то мы не в состоянии сложить эти примеры, чтобы получить общую картину общества. Общество давно стало борделем, вот и все.

Разврат, возведенный в критерий успеха, – это совсем не то, ради чего третье сословие штурмовало Бастилию. Вы ошиблись, господа. Вы – не тот «средний класс», вы совсем другой средний класс.

Думали, что прыщи – возрастное? Нет. В данном случае – сифилис.

Некогда «средний класс» был объявлен самой революционной стратой общества – ныне это вовсе не так.

Современный средний класс является наиболее реакционной частью общества, «средний класс» сегодня не только не продуцирует социальную эволюцию – напротив, эволюцию отменяет. Это наиболее безнравственная, холуйская, лакейская масса – торжество «среднего класса» в обществе обозначает распад общества.

Несостоятельность демократической формы управления (что доказано опытным путем, демократия повсеместно выродилась в олигархию) обусловлена мутацией «среднего класса». Формула «Средний класс есть гарантия демократии» верна: проституция есть гарантия сифилиса.

Покаяние отменяется

У всякого социального явления (революция, война, реформация) есть символическое начало.

Главная тема обозначена сразу – а потом начинается действие.

Как правило, в качестве пролога преподносят символ: апрельские тезисы, сказанные с броневика, тезисы, прибитые к дверям церкви.

И потом все вспоминают этот великий жест, эти судьбоносные обещания. Сдержали слово – или врали?

Был великий символ и в нашей истории.

Когда советское общество устало от несправедливого социалистического строя – и перестройки возжаждали все, – то самым явственным символом стал фильм Тенгиза Абуладзе «Покаяние».

Фильм посмотрели все – и по нескольку раз.

И рецензии на него написали все свободолюбивые журналисты.

В газетах тех лет (свободная пресса еще не была вполне свободной, у нее не было отважных собственников) цитировали заключительную фразу этого фильма.

Эту фразу повторяли все – то был пароль перестройки.

«Зачем та дорога, которая ведет не к Храму?»

И повторяли, как заклинание, как обоснование того, что социалистическое развитие – ложно.

«Зачем та дорога, которая ведет не к Храму?»

И вспоминали тупых партаппаратчиков, которые взрывали храмы и спиливали кресты. Поминали Лазаря Кагановича. Но мы же теперь – иные! Мы нынче – за духовное, за веру, за то, чтобы у народа не отнимали его любовь. И повторяли, как заклинание:

«Зачем та дорога, которая ведет не к храму?»

Но вот прошло двадцать пять лет. Некоторые люди очень разбогатели. Газеты принадлежат важным людям. А недра земли передали в собственность верным богачам. С социализмом покончили. Посадили было наместника сторожить уворованное, но наместник не годится, себе много гребет. Посаженного наместника признали негодным, ищут нового, более адекватного.

Словом, идет нормальная капиталистическая жизнь.

И попутно вспомнили про Храм – только теперь Храм уже мешает.

Единение людей было нужно в момент свержения власти, а сейчас оно уже ни к чему.

И газеты публикуют новый лозунг:

«Зачем та дорога, которая ведет к Храму?»

Среди сотрудников редакций, публикующих антиклерикальные материалы, много верующих и тех, кто в годы социализма хаживал в церковь, кто храбрился, ставя свечки у икон. Есть множество лиц, которые посещали храмы Божьи, когда вера в Бога не поощрялась, зато была модной среди умственного населения. Теперь они же, потупясь, публикуют материалы о том, что православие себя исчерпало.

Но я пишу не о Православии, оно само за себя постоит.

Я пишу лишь о том, что общество вступило в эпоху перемен с лозунгом:

«Зачем та дорога, которая идет не к Храму?»,

а завершились перемены лозунгом:

«Зачем нам Храм?»

Так процесс перестройки завершился окончательно.

Абуладзе отправлен в архив. Покаяние отменяется.

А теперь дискотека.

Коллективизация 2

Мы наблюдаем финал драмы, начавшейся полтора века назад, достигшей кульминации в период мировых войн за первенство в демократии (1914–1945) и завершающейся сегодня укреплением государственности и консолидацией капитала.

Сюжет драмы прост. Угроза империи, исходившая от коммунистической утопии и интернационала, заключалась в том, что трудящиеся однажды перестанут нуждаться в государстве. Значит, чтобы сохранить власть и привилегии, следовало построить такое государство, которое перестанет нуждаться в трудящихся.

И сталинский режим, и централизованная демократия, и глобальная цивилизация, и идея конца истории, и стратегия символического обмена, и сегодняшний кризис – это эпизоды в биографии Левиафана. Сегодня ответ манифесту 1848 года сформулирован окончательно. То, что мы называем финансовым кризисом, есть не что иное, как коллективизация нового типа, коллективизация капиталистическая.

I.

Рассуждая об экономике, мы не упоминаем существенную вещь. В основу любой экономики положена цена человеческой жизни, вот что важно. Этим прежде всего и различаются азиатский и европейский способы производства, финансовый и промышленный капитализмы и т. д. Очевидно – и не раз декларировано, – что финансовому капитализму присущ наиболее высокий стандарт стоимости человеческой жизни, ради сохранения высокого стандарта и строилось то общество, которое объявили всемирной цивилизацией. Скажем, в экономике Древнего Египта и сталинской России человеческая жизнь стоила недорого. А в западной демократической империи нового типа – это самая важная ценность. Именно ради качества и стоимости отдельной жизни и выдавались кредиты банков. Шок случился сегодня не потому, что обесценились акции «Дженерал моторс», а потому, что обесценилась жизнь западного демократического гражданина. Раньше это были завидные акции – туда (в эмиграцию, в западное общество, в мораль рынка) хотели вложиться все. А сегодня оказалось, что выгоднее вкладываться в Арабские Эмираты. Позвольте, а как же конституция и Джефферсон с Кондорсе? Полбеды, что акции «Дойче банка» упали на 60 % – упали акции демократии западного образца. Логическая цепочка проста: наибольшую свободу западная цивилизация связала с демократическим строем; так называемая рыночная демократия выбрала своим воплощением средний класс; средний класс сделал регулятором своего существования финансовый капитализм; финансовый капитализм в ходе своего развития произвел некий финт и лишил членов общества обещанной свободы. И это не есть ошибка – это есть особенность финансового капитализма и рыночной демократии. Значит ли это, что цена жизни обывателя демократической империи снизилась? Так, например, случилось перед мировыми войнами, которые и становятся возможны именно в связи со снижением стоимости жизни. Или это значит, что цена жизни демократа была искусственным образом завышена, а сейчас приведена в норму – сообразно государственным нуждам? Так неужели нужды большой империи таковы, что требуется обесценить наши жизни? Нам обещали совсем другое: обещали, что мы сумеем расплатиться с кредитами, будем столь же неуязвимыми для нищеты, как и сильные мира сего. Что же получается: солнце по-прежнему светит, дома стоят, нефть не кончилась, руду добывают, а цена нашей жизни претерпела урон. И закрадывается страшное предположение: если экономика, в основе которой лежала высокая цена демократической жизни, рухнула – то ей на смену идет экономика иная, с другими ценностями. Может быть, правители увидели ценность в чем-то ином? Найдите в уравнении, предъявленном вам сегодня, уязвимый пункт. Свободу напрасно связали с прогрессом? Демократия не обязательно ведет к личной независимости? Средний класс не есть высшее достижение социальной истории? Что здесь неверно? Некогда солдат Первой мировой обратился к историку Марку Блоку, сидевшему с ним в одном окопе: «Неужели история нас обманула?» Так и мы спрашиваем друг друга сегодня: неужели вера нас обманула? То была рациональная вера, не чета коммунистическим утопиям. И вдруг – лопнул шарик, самой фальшивой из всех акций оказалась акция глобальной цивилизации.

Не столь давно сочинение Френсиса Фукуямы о конце истории пользовалось ошеломляющим успехом: какая там борьба классов, нет никакой борьбы! Варварство и революции отменяются, далее следует расширение границ цивилизации. Сколько умов вскипело от этой радостной перспективы. И вдруг история напомнила о себе, она, оказывается, и не думала кончаться.

II.

Верхи не могут, низы не хотят – но революционной ситуации нипочем не возникнуть, если среднему классу все по фигу. Это он, оплот демократии, великий средний класс, смягчает противоречия в обществе; это о его упитанный животик разбиваются волны народного гнева; это его достаток и убеждения служат примером для всего общества. Ты недоволен? А может быть, ты недостаточно предприимчив? Погляди, как живет сосед, – и возьмись за ум. Как говорила Маргарет Тэтчер, если мужчина не имеет к тридцати годам дом и машину, то он просто неудачник. Когда-то давно, во времена Французской революции, средний класс желал заявить о себе как о революционной силе. Он жаждал перемен, совсем не то в наше время. Сегодняшняя беда случилась с людьми, которые никаких перемен не хотели вовсе, которые были даже консервативнее своего начальства. Никто так пламенно не обличал коммунистическую доктрину, казарму и уравниловку, как средний класс. Все поделить? Отменить привилегии? Как бы не так! Популярный анекдот заката советской эпохи звучал так: за что они (народ то есть) борются? Чтобы не было богатых? Чепуха, надо бороться за то, чтобы не было бедных! И мнилось – метод найден: переведем опасный пролетариат в статус среднего класса, сделаем из матросов – вкладчиков, а из рабочих – акционеров. Программа ваучеров – это ясный символ того, что произошло в истории в целом. Чтобы застраховать себя от дикого народа, надо сделать из дикарей – собственников. Практически это невозможно, а в кредит – пожалуйста. Так произошло повсеместно; горькая память о революциях, баррикадах и народных фронтах, о социалистах и анархистах заставляла выдумывать социальные программы, пособия, субсидии и кредиты. Следовало всех этих международных шариковых превратить в приемлемых соседей по лестничной клетке. Надо было вести с шариковыми бесконечную игру символического обмена, избегая расплаты наличными, поскольку наличными однажды могут оказаться вилы и фонарные столбы.

Так возник современный гомункулус, выведенный в ретортах кредитных организаций, социальный продукт финансового капитализма. Это образование нисколько не похоже на средний класс XVIII века, и различие принципиальное: отнюдь не труд формировал сознание успешных горожан, но напротив – возможность избежать труда навсегда. Некогда средний класс отстоял право сравняться с князьями мира на том основании, что его продукция формирует мир, которым управляют князья. Сегодняшний средний класс добился права быть таким же бездельником, как начальство. Мир формируется принципом управления, но не самой продукцией. Следствием стало изменение характера денег – деньги перестали быть сокровищем, сделавшись мотором символического обмена. Слово «бизнесмен» (деловой человек) отнюдь не обозначает, каким именно делом занят этот деловой человек – совершенно безразлично, из чего делать деньги. Понятие труда, сформировавшее достоинство среднего класса, подменили понятием прибыли. Труд есть нечто второстепенное, его оставили для окраин метрополии. Отныне представитель среднего класса именовался таковым не потому, что он производитель, но по уровню потребления. Демократия стала эквивалентна менеджменту – бесконечные армии менеджеров среднего звена, брокеров, портфельных инвесторов представляли цивилизацию Запада столь же полномочно, как некогда гильдии ткачей и ювелиров. Сегодняшний средний класс – просто управляющий производством в колониях, его убедили, что менеджмент – вот достойная цивилизации работа, труд средний класс презирает так же пылко, как и нищету.

И средний класс раздули до непомерных размеров, сделали из него символ цивилизации, общественный ориентир. Средний класс явился как бы буфером, подушкой безопасности между реальным начальством и реальным народом. Созданный воображением банков, раздутый кредитами, оболваненный правами и свободами, он размывал границу между бедными и богатыми, превращал общество как бы в бесклассовое – поди разбери, кто перед тобой: менеджер среднего звена, квалифицированный рабочий или госслужащий? Наступил – так казалось – рай цивилизации, классовые противоречия исчезли. Директор банка отдыхает на вилле на Майорке, но и квалифицированный рабочий идет в турбюро, покупает путевку туда же. Карты вин разные, портные разные, но это поди еще разгляди.

Обывателю дали почувствовать себя участником общего процесса глобализации, выражаясь грубо, но точно – его сделали соучастником грабежа. Произошло нечто поразительное: в обывателе проснулась корпоративная солидарность с начальством. У нас все с хозяином общее! У хозяина есть акции «Бритиш петролеум», «Дженерал моторс» – так ведь и у меня тоже есть! Не получается критиковать капитализм, если каждый из нас капиталист. А то, что прибыли разные и расчеты совсем несхожие, – видеть не хотели. Так средний класс сделался соавтором стратегии финансового капитала, – во всяком случае, так казалось самому среднему классу. Появились прекраснодушные концепции, толкующие отношения обывателя и власти как партнерские. В самом деле: кто такие наши правители, как не менеджеры общего производства, акции которого у меня в кармане.

Только к середине девяностых вдруг стали замечать: пропасть между бедными и богатыми увеличилась. Так произошло оттого, что средний класс постепенно стал сдуваться. Воздух из среднего класса выпускали не разом, порциями. Социализм уже победили, нужда в среднем классе поубавилась, но он еще был нужен, этот пузырь, этот символ демократии: надо голосовать за войны, надо являть колониальным народам пример счастливой жизни в метрополии.

Сегодня средний класс сдулся, воздух выпустили разом. До слез обидно. Мы ведь имеем такие же права, как и наше начальство, так что же они с нами делают? У нас ведь акции общие! Полезли в карман, а там воздух. И начальство ласково кивает обманутому среднему классу: действительно, у нас общие неприятности, мы тоже страдаем. Тут уж даже такой болван, как средний класс, догадался: страдают партнеры совсем по-разному. Выяснилось, что кроме акций у начальства были реальные капиталы, дворцы, оружие, власть, а у его партнера по бизнесу, у среднего класса, – только нарисованные бумажки. Ах, мы не замечали этого раньше!

III.

Продукт воображения сильных мира сего, средний класс сам породил культуру, столь же фантомную, как и он сам. Так возникли авторитеты и пророки сегодняшнего дня, воспроизводящие систему акций и ваучеров в интеллектуальной жизни. Живущий в искусственном мире, названном «актуальная культура», средний класс и знать не желал о том, что однажды начальство обналичит капиталы.

Оказалось, что помимо акций, описывающих стоимость данного продукта, существует и сам продукт, реальность его существования никто не отменял. Этот продукт реально принадлежит тому, у кого власть, а все прочие зависят от курса акций, описывающих символическую стоимость. Связавший свою жизнь с символическим обменом, обыватель попал в зависимость от символов – но помимо них существует и обидная реальность существования.

Поскольку данный казус случился в странах, именующих себя демократическими, обывателю представилась возможность убедиться, что именно в демократической доктрине является символическим, а что реальным. С точки зрения символической – у обывателя претензий быть не должно: он данное начальство сам выбрал. Вы что, к избирательным урнам не ходили? Вы – акционеры власти. На себя и пеняйте.

Позвольте, взывает к реальности обыватель, вот за этого типа я действительно голосовал, был грех. Но этих-то прохвостов я не выбирал. Да, за президента голосовал. Но за премьера, директора банка, председателя компании и генерального менеджера – за них-то я не голосовал, нет! Обыватель ярится. А ему в нос конституцию: демократия – это, брат, не сахар, а четко прописанные договоренности, которые ты изменить не можешь, а начальство может. Точно так же поступает и банк, беседуя с обкраденным вкладчиком. Вы здесь подписали? Ах, вы не заметили строчку петитом? В следующий раз умнее будете. А если не вы – вы-то, пожалуй, помрете, – то дети ваши будут умнее. Штука в том, что и дети умнее не будут. Разве стали мы умнее, оттого что историю России нам преподавали в школе? Так по-прежнему и делим начальство на хороших и плохих, на тех, что движет прогресс, и тех, что ставит бюрократические препоны. Все выбираем – кого винить, а начальство – оно просто начальство. Левиафан имеет собственную мораль, недоступную обывателю.

Вот один журналист обвинил олигархов в черствости, а другой поправил: олигархи дело делают, а чиновники им мешают. Вот звонит богач журналисту: зачем меня ругаешь, я на благотворительность жертвую. И уж вовсе дик упрек одного журналиста – другому: а ты вот жертвуешь ли на бомжей? Олигарх от тебя отличается, как ты – от бомжа: ты не добился ничего в жизни, а богач талантлив! Ах, ты небось разделяешь мораль пролетариев: все хочешь поделить!

Вообще говоря, почему бы и не поделить? Начальство – оно ведь только и занято тем, что делит мир, просто оно делит мир не поровну. Но именно такой неравный способ деления и принял обыватель, пока ему казалось, что он акционер победившей стороны. До чего же мы полюбили начальство за истекшие двадцать лет. Безразлично, к какому именно начальству устремлена любовь, к зарубежному, к финансовому, к партийному. Суть в том, что все это разные ипостаси одного и того же Левиафана, который в очередной раз проглотил либеральную доктрину и облизнулся. Какой удивительный кульбит произвел либерализм – вот уже и частные банки, символ либерального капитализма, потянулись к государству, вот уже и лидеры демократических партий идут в губернаторы, вот уже и прогрессивные мыслители проповедуют о благе империи. И как быстро, как слаженно это прошло по всему миру.

И ведь есть за что любить начальство: если разобраться, то любое начальство делает много добрых дел. Неужели возможно упрекнуть нынешних правителей в черствости? Людоед, палач, тиран, правящий народом, просто по должности совершает не только злые, но и добрые дела. Он не только ведет победоносные войны, но и повышает учителям зарплату, не только карает инакомыслящих, но и целует детей на демонстрациях. В этом и состоит магия власти – она не только ужасна, она и прекрасна, ее можно полюбить. Клапан из шарика выдернули и воздух стал выходить, средний класс в считаные секунды должен сориентироваться – куда ему кинуться: в государственники или к народу. Однажды в новой истории он уже это решил: в период от 1848 года до Парижской коммуны взгляды либералов изменились разительно. Правда – на стороне больших батальонов, говорил Наполеон. Правда еще и в том, что победа больших батальонов достается генералам.

А Сталин сказал еще мудрее: «Лес рубят, щепки летят». Вопрос лишь в том, с какой точки зрения смотреть на вещи – с точки зрения начальника лесной промышленности или с точки зрения щепок. Причина сегодняшней обиды в том, что обывателю хотелось глядеть на рубку леса глазами лесопромышленников, обывателю, можно сказать, эту точку зрения навязали. Ему даже предложили купить немного акций лесного хозяйства, ему вдолбили в голову, что он практически соучастник рубки леса. История среднего класса – это история простофили, попавшего на большое производство. Вокруг кипит работа, валят деревья, и вдруг обыватель осознал, что он совсем даже не имеет отношения к торговле лесом; он не промышленник, даже не лесоруб, он всего лишь расходный матерьял. Это его собираются использовать на растопку, вот незадача. А лес как рубили, так и рубят по-прежнему – и щепки летят во все стороны.

IV.

XV съезд ВКП(б) (и последовавшая за ним социалистическая коллективизация, достигшая пика в 1930–1932 годах) совпал по времени с тяжелым экономическим кризисом Запада. Явления эти были структурно однородные.

То, что произошло сегодня, следует определить как коллективизацию, проведенную капитализмом. Это вторая коллективизация в новейшей истории, и она более эффективна, нежели социалистическая. И для нынешнего среднего класса она будет фатальной, его историческая роль, судя по всему, выполнена. Чем лучше, чем преданнее он играл, тем ближе был его конец.

Произведена эта коллективизация уже не беднотой совокупно с комиссарами, но финансовым капитализмом. То, что мы принимаем за финансовый кризис, есть фактически переструктуризация капитала. То есть это коллективизация не снизу, но сверху, не ради коммунистической утопии, но ради конкретной империи. Жертвой и в том и в другом случае оказался средний класс, и всякий раз во имя государственного строительства.

То, прежнее обобществление собственности, осуществлялось на нежелательной Левиафану основе – нынешнее укрупнение капиталов пройдет в духе общего строительства империи, сообразно требованиям момента. Сегодняшний средний класс принесен в жертву, он сносился («был класс, да съездился», как сказал некогда Шульгин о дворянстве), но это не значит, что в обозримом будущем средний класс не понадобится вновь.

Новый средний класс будут рекрутировать уже из другого матерьяла – из индийских, китайских, латиноамериканских энтузиастов. Надо будет печатать новые акции и объявлять доверчивых обывателей собственниками рудников. И прекраснодушные журналисты будут по-прежнему спрашивать: отчего вы мало помогаете народу? Как же мало? – удивится начальство. Мы дали народу свободу и демократию, мы сделали каждого хозяином собственной судьбы. Вот вы, например, хотите акцию демократического свободного высокоморального рудника? Купите, не пожалеете.

Кто выбирает

I.

Три дня назад был в городской больнице – номер называть не буду, чтобы не навредить заведующему хирургическим отделением: он пришел недавно, при нем стало лучше. Он заменил гнилые рамы в окнах, поменял сгнившие двери, начали ремонтировать первый этаж. Настоящий врач, делает две операции каждый день, он благородный человек. Но изменить то, как устроено общество, он один не в силах.

Устроено так: в широких коридорах стоят койки и банкетки, везде, на каждой поверхности, лежит человек. Прооперированных кладут в коридор, потому что реанимация полна; к тому же в реанимацию лучше не попадать – там пьяные медсестры ночью танцуют, а женщины и мужчины лежат вперемежку, – правда, им там не до того, чтобы подглядывать. Температуру в реанимации никто не измеряет, а таблички с именами больных перепутаны – и эта жуткая реанимационная палата переполнена, и тех прооперированных, что попроще (ну, аппендицит или желчный пузырь удалили), кладут в коридор; про стандартные палаты (по десять человек минимум) и не говорю: забиты.

Спрашиваю: почему так? Кажется, что на улице артобстрел и подвозят раненых. Кто с чем, чаще всего почему-то с перитонитом, и это, объясняют, естественно: люди стараются перетерпеть боль. А как не терпеть: представляют, куда попадут.

И спрашиваю: почему так много народа? В других больницах все же не так. Ну, я не о платных, разумеется. Но есть и федеральные, и ведомственные, где народу не так много. Объясняют: дело в том, что мы стариков всех берем. Обычно стараются стариков не брать, а мы берем всех – и бомжей, и стариков. Я считаю, говорит зав. отделением, хирург, что всех надо спасать. Тут же выжить невозможно, говорю.

Ничего, говорит, прорвемся.

II.

Он военный хирург в прошлом. В Афганистане – шесть лет подряд – делал операции в палатках, сшивал, что сшивается, жара 56 градусов. И в Чечне работал четыре года.

Спрашиваю: где было страшнее? В Чечне, отвечает, конечно. В Афгане мы по крайней мере знали, кто враг, могли стрелять в ответ. А в Чечне порежут ребят, языки отрезают, пальцы, колья вбивают в колени и локти – мы потом эту банду в кольцо берем – а нам говорят по рации: снимайте оцепление. И снимаем – приказ! И вот те, кто наших товарищей уродовал, вырезал им языки, мимо нас проходят. И мы понимаем, что кто-то деньги получил – Березовский или еще какой убийца. Нас в Чечне продавали каждый день. Так Березовский же, говорю, вроде бы – правозащитник. Рожа у него, правда, продувная, но ведь он за совесть, за мораль и всякое такое. Хирург на меня смотрит внимательно, ничего мне не отвечает. У меня создалось впечатление, что у него иная точка зрения.

То, что в Чечне убивали необученных мальчиков, широко известно; отправляли на убой – вот и все. И в Афганистане, судя по рассказам, примерно так же, хоть и не до такой степени. Я видел Афганистан уже во время американской кампании и видел, как экипированы их солдаты, какое прикрытие имеют и как контролируемы всеми способами. И тамошние жители (в Музари-Шарифе и Кабуле многие говорят по-русски) рассказывают, как заботились о русской армии в прежние годы, точнее – как не заботились. Смерды – что о них горевать.

Вернусь к больнице.

Раздолбанный кафельный пол, стены в протечках, ржа по всем трубам. Туалет (один на этаж, то есть на двести человек) новый заведующий отремонтировал. Теперь в туалете три чистых унитаза (на двести человек). А был один толчок (другого слова нет) оранжевого цвета. Я это туалетное помещение знаю хорошо: пять лет назад моего родственника привезли ночью именно в это отделение, он шейку бедра сломал – пол скользкий от мочи. Подтверждаю, стало чище. Правда, унитазов маловато. Одеяла байковые, неплохие, бывает хуже. Про еду говорить не стану – опишу, как отзываются сами больные. Нищая старуха лежит в коридоре на кривой банкетке, что-то ей отрезали от организма – поправляется. Санитарка дает серую котлету, старуха медленно жует, потом говорит с чувством: «Вкусно!» Ну, значит, нормальная еда.

Эти люди не нужны. Хирург их спасает – против всякой логики. Но люди стране не нужны.

III.

Я хочу, чтобы вы представили себе эту больницу, этот коридор, этих людей, которые умирают, а если выживут, то умрут в нищете и горе – все равно.

Сколько надо денег, чтобы отремонтировать эту больницу?

Миллион? Десять?

А сколько стоит одна яхта? Один футболист? Один деловой завтрак? Один брифинг? Один, извините за выражение, ребрендинг? Посиделка с единомышленниками в ресторанчике «Жан Жак»? Зарплата врущего колумниста? Зарплата врущего телеведущего? Сколько жизней в такой зарплате?

Вам, проживающим за оргией оргию, имеющим ванну и теплый клозет, – как вам не стыдно? Это еще когда сказано.

Но это же не нам сказано, нет! Мы другие, мы свободолюбивые и интеллигентные!

Но вы понимаете, что в городе, давящемся от жратвы и денег, в городе, где сотни тысяч бездельников, проклинающих коммунистические субботники, выходят на улицы митинговать за свободу – в этом городе умирают в нищете и грязи тысячи людей.

Нет, мы не общество.

И никакой свободы не заслужили. Никакой. Никогда.

Ни власти Путина, ни либералам из кафе «Жан Жак» или «Джонн Донн» – никому нищие старики не нужны. Ни жирным в три затылка чиновникам Путина, – ни бодрым американкам русского происхождения, которые отдыхают и борются с режимом Путина, – ни миллиардерам, покупающим баскетбольные команды и футбольные клубы, яхты и журналистов, – ни телемагнатам, которые снимают про все это бескомпромиссные репортажи, – ни журналистам, мастерам колкого словца. Не нужны эти нищие артистам, которые под хмельком дают оппозиционные концерты и веселят жирную публику. Не нужны нищие больные чиновникам, живущим на взятки; не нужны эти нищие интеллигентам, которые говорят о свободе, живя на подачки воров и убийц. Вот тут какой-то, живущий на зарплату Березовского, либеральный дяденька написал заметку «Покаяние Березовского» – в ней рассказано, как Березовский ошибся с выдвижением Путина. И еще этот дяденька писал заметку «Не пора ли ставить на России крест?». Крайне либеральный ум. Так вот, свидетельствую – крест на России уже поставили, он виден, этот крест, воочию. И ставил этот крест такой вот именно дяденька совместно с продажным правительственным чиновником. Разницы нет никакой, ни малейшей. Ни на волос оппозиция не отличается от позиции, Прохоров от Путина, Навальный от Басманного и т. п. Чума на оба ваши дома!

Сгиньте!

Историк С. М. Соловьев считал причинами Смуты вещи элементарные: дурное состояние нравственности и стремление жить за чужой счет, главенство частных интересов над общественными. Вот мы это все получили в изобилии.

И самое существенное: вменение общественному сознанию и нравственному становлению человека денег как критерия развития – оказалось разрушительным для общества. Для преумножения финансового успеха в человеческом организме используются самые низменные, подлые свойства – хитрость, расчет, лицемерие, бессердечность, – а вовсе не ум и талант, как принято считать. Только за счет редукции благородства и ума, чистоты и праведности можно достичь огромных матерьяльных успехов, это простой закон сообщающихся сосудов.

Наш город полон морально деградировавших банкиров, нравственно разрушенных финансистов и магнатов, которые прожигают жизнь как умеют: собирают картины, покупают газеты, заводят политические партии; наш город набит под завязку ополоумевшими от своей безнаказанности правительственными ворами и паханами; наш город наполнен так называемой интеллигенцией, которая разучилась – да и не умела никогда – сострадать ближнему, а думает только о самовыражении, как и пристало челяди. И самовыражение челяди заключается в остром словце в газете и остром шашлыке в грузинском ресторане.

И разве из этого можно выбрать?

А выбирать должны умирающие бабки в больничном коридоре.

Ты гражданин! Голосуй, или проиграешь!

Рукопожатные

В былые годы существовало такое присловье: дескать, каждый знает «через три рукопожатия» английскую королеву. Скажем, папа знакомого мальчика ездил в командировку в Лондон и ходил в русское посольство, а посол знает английскую королеву – вот вам, пожалуйста, связь с Виндзорами. В нынешние времена королеву знают уже «через два рукопожатия».

Но интереснее другое.

Сегодня тот самый класс, который некогда знакомился с Британским правящим домом, знаком с большим количеством воров и убийц – и всего через одно рукопожатие. Я даже говорю не про осужденного за убийство Невзлина, который является попутно и «рукопожатным» правозащитником. И не про обыски в галерее «Триумф», где все любят пить шампанское, в то время как там функционирует игорный бизнес, а водитель фигуранта дела задушен в лесу. И не про Усманова, ранее судимого, и не про Абрамовича, который Сибнефть приватизировал вместе с Антоном Могилой, бандитом. И не про солнцевского авторитета, учредившего литературную премию. Они, конечно, наиболее заметны – и Абрамович назван самой авторитетной фигурой арт-жизни. Но я говорю вообще – про любого пылкого человека, делающего сегодня карьеру журналиста, пиар-агента, политолога либеральной складки, про демлидера или ресторатора, певца или менеджера – словом, про сливки общества. Все они, так или иначе, дружат с убийцами и ворами и зависят от них. Это, увы, так. Раньше всех грела формула Бродского, ее обожают повторять, оправдывая родных жуликов. Глупость этой формулы в том, что кровопийцы берутся только из ворюг, больше им взяться неоткуда.

Вот я и задумался. Мои родители были знакомы с английской королевой через три рукопожатия. Правда, не воспользовались знакомством. А вот воров они не знали совсем, ни одного. И среди дальних знакомых не было. А я знаком через одно рукопожатие с огромным количеством взяточников, воров, бандитов и убийц. И все другие вокруг меня – точно так же. Замминистра – мздоимец и взяточник, дружит с галеристом, который продает подделки депутату, который вышел из рэкетиров. Это нормально, только про это говорить не принято. Но все знают.

Любопытно, что именно в это самое время внедрили словечко «рукопожатные» – когда уже никому пожимать руки не хочется.

Мой аргентинский папа

У меня был аргентинский папа, он родился Буэнос-Айресе, его звали Карлос Оскар Сальвадор Кантор. В наш двор на Третьем Михалковском проезде я выходил в пончо – это теплая шерстяная накидка, ее носят гаучо; пончо присылала из Буэнос-Айреса тетя Лиля Гереро, сестра папы. Я объяснял друзьям, что когда в пампе дует ветер, то гаучо надевают пончо – во дворе дома номер восемь это произвело впечатление.

Еще дома имелись кастаньеты, сомбреро, чай мате, книжка аргентинских поэтов. Папа читал стихи вслух, по-испански. Папа все время читал стихи – чаще всего Маяковского. Но и аргентинские стихи читал тоже, говорил, что это стихи о борьбе за свободу.

Я даже думал, что мой папа – аргентинский поэт. Папа был высокий, горбоносый, черноглазый и смуглый. Читал стихи и пел песни. Говорил о философах и о гаучо. Все, что он говорил, было особенным – не похожим на жизнь вокруг, как пончо или сомбреро. Мама часто была недовольной; говорила: «Прекрати, Карл, хватит о прекрасном!» И еще она говорила: «В доме еды нет, а он стихи читает!»

А папа смеялся и читал стихи. Или рассказывал нам с мамой про Маркса и Платона. Я даже думал, что они все аргентинцы – Маркс, тетя Лиля, Платон, Антонио Грамши, Маяковский, Толстой, гаучо, матадоры, Пикассо. Папа про них рассказывал и пел революционные песни. В Аргентине всегда была революция – там бедные боролись за свободу, пеоны шли в атаку на латифундистов; у нас, в районе Коптево, никто ни с кем не боролся, и коммунистические лозунги на красных тряпочках были очень скучными. А там, в Аргентине, это получалось весело, и все хорошие были заодно. Я любил, когда папа меня качал на коленях и пел «Конницу Буденного».

Папа был не только аргентинцем, еще он был кавалеристом, умел скакать на коне, как гаучо.

Вообще-то, во время войны он был штурманом авиации дальнего действия – но когда его демобилизовали, то сначала перевели из авиации в кавалерийскую часть. И целый год он скакал на лошади.

Он качал меня на коленях и пел: «Мой конь буланый, скачи скорей поляной!»

Потом мне мама рассказала, что в летном училище папа был запевалой, у него голос красивый, и он много песен знает.

А главное, он сам стихи придумывал. Сперва он мне такие стихи сочинил:

Ты, Максим, красивый сам собою,

Тебе от роду года нет!

Полюбил тебя, Максим, душою,

Что ты скажешь мне в ответ?

Ну, понятно, в то время я ничего не говорил в ответ.

Потом папа подарил мне коня – настоящего, деревянного, в яблоках, по имени Буян.

И папа сказал такие стихи:

Скачет, скачет наш Буян через море-окиян.

Океан для него значил много – он вырос на океане.

А потом он мне стал рассказывать сказки и легенды; он носил меня на плечах и рассказывал про аргонавтов, которые переплывали море, про тысячеглазого Аргуса и про Геракла. И он сочинил такие стихи:

А кто такое – Геркулес?

Да тот, кто ходит с гирькой в лес,

И там, зверям на удивление,

Всем львам он портит настроение.

А потом я стал ходить в школу, и мы стали разговаривать о мире. Папа каждый вечер гулял со мной вокруг дома – рассказывал мне про историю больших и маленьких народов, и про поэтов тоже рассказывал. И про аргентинцев на гражданской войне в Испании, про то, как дядя Алеша (папин старший брат) и бабушка Ида поехали в интербригаду. И про то, как Эрнст Буш пел на передовой под Гвадалахарой. Там была настоящая революция – пеоны шли в атаку, совсем как в Аргентине. И про большую войну папа рассказывал, про то, как хорошие люди не позволили злым победить. Помню, мы гуляли под большой яблоней, и начался салют – вдали стреляли пушки, небо было лиловым. Папа сказал:

Гуляли мы садами

Вдали ночной пальбы

И стукались мы лбами

О яблочные лбы.

Он гулял со мной каждый день – говорил, что предпочитает гулять с сыном, а не встречаться с нужными людьми и обсуждать зарплату. Брал меня за руку, и мы спускались по щербатой лестнице во двор, в чахлый палисадник. Пересекали пустырь, выходили к гаражам и шли вдоль блочных домов, огибали магазин «бакалея». И папа читал вслух Маяковского, говорил про то, что коммунизм могли построить, но вместо коммунизма построили казарму, потому что победила жадность, подлость и трусость. И еще он много смеялся. А когда мама сказала, что опять к чаю ничего нет, он сказал такие стихи:

Я не Мона Лиза, я не Лиза Мона

Обойдусь и без лимона.

А еще однажды он купил путевку в санаторий в Кисловодск, но оказалось, что комнату нам не дадут, это была поддельная путевка. И папа засмеялся и сказал:

А вам, туристы,

Я говорю:

Авантюристы

Есть в том краю.

А когда его прогнали с работы за разнообразные нарушения по части идеологии – папа приговаривал:

Не утаишь, шалишь,

О чем ты, черт, молчишь!

И опять мы гуляли вокруг дома; круг за кругом, по одному и тому же маршруту. Кстати, там во дворах стояла голубятня, и сизари крутили круги над нашими головами в вечернем небе. Я смотрел на небо и думал, что голуби похожи на нас с папой. Я так думал потому, что однажды, когда он прочел вслух диалог Платона «Пир», он сказал: «Думаю, мы с тобой побывали на небесах». Вот и голуби чертили круги в небе.

Мы с папой заходили во дворы, сидели на лавочках. Папа читал мне Евангелие, читал Толстого, читал Маяковского. Он рассказывал, почему и как советская власть предала коммунизм. А я слышал и мало что понимал. Но смотрел на его лицо – у него было очень твердое лицо, черты жесткие, как резцом вырезанные. И лицо его было такое ясное, что непонятные слова становились понятными. Папа всегда рассказывал мне обо всем, что с ним происходило – про его встречи и разговоры со взрослыми. И про то, какие идеи сейчас в обществе. Он мне говорил: «Я тебе не только папа, но и друг. А друзья должны всем делиться».

И еще он говорил: «Мои друзья – это Кант, Маркс и Платон. Я с ними каждый день разговариваю. Ведь надо выбирать хороших друзей».

А однажды на прогулке мы познакомились с поэтом, его звали Зиновий, он был член Союза писателей и подарил нам с папой сборник своих стихов. Он хотел участвовать в наших с папой разговорах, потому что это были очень умные разговоры, и поэту было любопытно. Они с папой стали разговаривать, но через некоторое время поэт сказал, что он занят современностью, злобой дня, а прошлое его не интересует. А потом мы устроили поэтическое состязание – мы все сели на лавочку и стали сочинять стихи. «Как в Блуа», – сказал папа. «Что в Блуа?» – спросил поэт Зиновий. «Поэтическое состязание в Блуа, – сказал папа. – Однажды такое было». – «Давно? – спросил поэт Зиновий. «Недавно, – сказал папа. – В пятнадцатом веке, при дворе Карла Орлеанского. Давайте писать триолеты». Он объяснил нам с дядей Зиновием, как рифмовать триолеты, и сам написал так – я запомнил только окончание:

Не зная ничего о прошлом,

Не будучи в прошедшем дошлым,

Нельзя ни мыслить, ни любить,

Не зная ничего о прошлом,

И триолета не сложить.

И опять мы гуляли вокруг дома. И я рос, наши разговоры делались серьезнее, и папа рассказал мне, как древнегреческий силач Милон Кротонский каждый день обносил теленка вокруг дома, а теленок день ото дня подрастал, и через два года сделался быком – а Милон все носил его на руках. И он мне рассказывал про Древнюю Грецию и про греческую философию и читал наизусть Илиаду; он знал две первые песни наизусть. И он объяснял, как «Война и мир» Толстого связана с Илиадой; это Илиада, написанная с точки зрения троянца.

Я ему говорил: «Папа, запиши эту мысль, а то вдруг забудешь!» А папа мне отвечал: «Ну что ты. Это маленькая мысль. Надо придумать типологию культур. На это может уйти вся жизнь, но это интересно».

И однажды он для меня написал такие стихи:

Жить – не значит дорожить

Своим здоровьем и имуществом,

Своим чиновничьим могуществом, —

А думать, чувствовать, любить.

Потом он мне объяснял типологию культур и рисовал на земле диаграммы. Он объяснял, почему культура России не похожа на культуру Европы, а культура Америки не похожа на культуру Китая. Он рассказал мне про Шпенглера и про Гердера и объяснил, в чем оба не правы. И рассказал, как культурный детерминизм хотят преодолеть языческими формулами власти. Он смеялся, говоря про Ницше, про его книгу «Воля к власти», и сочинял свои смешные стихи:

Воля к власти – это очень просто:

Тел людишек глиняный замес

И души испорченной короста —

Не скребок ей ни звезда, ни крест.

А я говорил: «Папа, запиши скорей про типологию культур, а то забудешь!»

А папа отвечал: «Если это настоящая мысль, ее не забудешь. А если забыл, значит, это не мысль». И мы гуляли вечерами вокруг дома, и он мне рассказывал, как устроена мировая история. Он говорил о том, как объективный процесс социокультурной эволюции переходит в качество собственно «истории». Я слушал и не понимал. А папа терпеливо мне объяснял, что существует всемирная парадигма истории, которая уточняется и дополняется хроникой.

И мы ходили кругами – вдоль трансформаторной будки, мимо голубятни, по пустырю с вытоптанной землей, по узкой дорожке мимо автомобильной стоянки – и папа рассказывал, что в истории действуют два разнонаправленных движения: первое, это объективная социокультурная эволюция, хроника событий; второе – это образование идеи из хроники. Он называл это «двойной спиралью истории».

С нами вместе иногда гуляли папины друзья – к нам в гости приезжали взрослые солидные люди из Института философии – папа им объяснял тоже. Он старался говорить очень просто, считал, что все сложное надо объяснять простыми словами. Сам папа никогда не работал в Институте философии, хотя окончил философский факультет и был философом: после того, как его привлекли по делу «безродных космополитов», он к философской карьере уже не был допущен. Он был редактором журнала «Декоративное искусство», сочинял статьи про дизайн – и одновременно писал историю философии, объяснял, как мир устроен. Когда – перед самой папиной смертью – опубликовали его книгу «Двойная спираль истории», мы встретили даму, критика декоративного искусства. Дама сказала: «Как, вы разве не только декоративным стеклом интересуетесь?»

Папа объяснял мне: понимаешь, есть волна времени – часто говорят: такой-то на волне времени; а есть океан времени. Надо видеть сразу весь океан.

В старости его звали в Институт философии; а он не хотел уже никуда идти. Он любил гулять вокруг дома, и ему нравилось писать историю философии и смешные стихи; а ложной значительности он не переносил. Вообще презирал суету. И записывал мысль только тогда, когда для этого наступал нужный момент. «А как ты знаешь, что пришел нужный момент?» Он смеялся и не отвечал: «Я тебе уже говорил про различие Эразма и Лютера? Помнишь? Но сегодня послушай еще раз, я придумал новый поворот мысли. В связи с крестьянскими войнами в Германии».

И мы шли вокруг дома, петляли дворами, и он рассказывал про реформацию, Тридцатилетнюю войну, Томаса Мюнцера и Лютера.

И я говорил ему: «Ты всем все рассказываешь, а сам не записываешь. Вот они украдут твои мысли?» А папа отвечал: «Мысль невозможно украсть. Они же не знают, почему я эту мысль подумал. Они же не знают другой моей мысли. Интересно то, почему одна мысль появляется из другой. Интересно все вместе, интересно то, как устроена моя голова – а это устройство украсть нельзя».

Его друзья становились большими начальниками, делали карьеру, зарабатывали деньги. Они ездили на конференции, выступали. А папа гулял со мной вокруг дома и рассказывал сыну историю философии. Смеялся и сочинял свои смешные стихи.

Он однажды написал стихи бывшему другу, который стал большим начальником:

За славу не продали душ бы,

Но чья-то в этом есть вина,

Есть государственные нужды,

В них наша жизнь вовлечена,

И на обломках нашей дружбы

Чиновных чудищ письмена.

И мы ходили вокруг дома – каждый вечер, с восьми до десяти, – смотрели, как зажигаются желтые окна блочных домов. Я уже стал художником, начал рисовать картины. А рисовать учил меня папа. Он сам рисовать не умел, но понимал про рисование все. Он мне подарил маленький альбом Гойи и написал на первой странице:

Покорства испытания

По корни их растлили,

Но все ж спаслась Испания,

Воспрянет и Россия.

Добрый молодец, гой еси,

Стань ты Гойею на Руси.

Он очень хотел вернуться в Аргентину; он говорил про себя: «Я портеньо» – так называют себя жители Буенос-Айреса, потому что Буэнос-Айрес – это порт Атлантического океана. Его однажды спросили: «Вы в каком районе родились?» – а он ответил: «В районе Атлантики».

Но его не пускали ни в порт Атлантики, ни ближе: до шестидесяти пяти лет ни в какую страну не мог поехать, и на похороны сестры его не отпустили. Когда тетя Лиля умерла, папа дошел до кабинета большого начальника – хотя вообще он был настолько равнодушен к начальству, что, даже когда его звали, не являлся на приемы. Так вот, он дошел до большого начальника, а тот сказал папе: «Вы не знаете, как там хорошо! Если вы туда приедете, вы там останетесь!» – «Неужели там коммунизм построили?» – спросил папа и засмеялся. «Нет, коммунизм у нас», – сказал начальник. «А, вот как», – сказал папа. И ему не позволили ехать на похороны.

Потом его все-таки отпустили в Аргентину на целый месяц. Наступила перестройка, новые чиновники разрешили папе съездить на могилу к сестре и разобраться с ее рукописями. Папа собирался на родину (ведь Аргентина – это была его родина, он же родом из Буэнос-Айреса) и приговаривал:

Пусть меня встречают барды

Аргентины, между прочим!

Я приеду por la tarde,

А уеду Por la noche!

Потом он вернулся, и мы опять гуляли вокруг дома, и вовсю шла перестройка, рушилась страна, побеждал капитализм, и хотя папа не любил то, что было прежде, – новый строй ему тоже совсем не понравился. Он писал книгу «Империя наизнанку» – ее еще надо расшифровать, она написана папиным непонятным почерком.

Он по-прежнему остался в стороне от волн истории – он любил океан. Те, кто вчера числились фрондерами, давно стали начальством нового типа – но папа никогда не был фрондером; он был портеньо.

Он гулял вокруг дома и писал философию истории. Когда выходили бойкие книжки, морщился.

А потом у него разорвалось сердце. Сделали оперцию, и он лежал в реанимации – день, другой, третий. У него была вентиляция в легких, и он умирал. Мне посоветовали пойти в церковь к чудотворной иконе. Я пошел и молился иконе какой-то чудотворицы, но это к папе не имело отношения.

Тогда я поехал на площадь Маяковского, встал перед памятником Маяковского и кричал стихи:

Делами, кровью, строкою вот этою,

Нигде не бывшую в найме,

Я славлю взвитое красной ракетою

Октябрьское, руганное и пропетое,

Пробитое пулями знамя!

И еще я кричал:

Мы живем, зажатые железной клятвой,

За нее на крест и пулями чешите,

Это чтобы в мире без Россий, без Латвий,

Жить единым человечьим общежитьем!

И еще я кричал:

Чтоб день, который горем старящ,

Не христорадничать, моля!

Чтоб вся на первый крик: «Товарищ!»

Оборачивалась земля!

Чтобы жить не в жертву дома дырам,

Чтоб мог в родне отныне стать

Отец – по крайне мере миром,

Землей по крайней мере – мать.

Прохожие думали, что я сошел с ума. Я громко плакал и кричал стихи. Это были те самые стихи, что папа мне тысячи раз прочел в детстве, когда мы с ним гуляли вокруг дома.

И стихи помогли. Папа стал дышать. Убрали вентиляцию из легких.

Врачи опасались, что он лишился рассудка; так бывает со стариками, когда случается удар и они долго находятся без сознания. Надо было проверить, сохранилась ли память. Я спросил его: «Папа, ты меня слышишь?» – «Да». – «Ты помнишь, что Маяковский написал про тех, кто крадет деньги у своего народа?»

И умирающий папа сказал:

Я белому руку пожалуй подам.

Пожму, не побрезговав ею.

Я только спрошу: а здорово вам

Наши намылили шею?

Но если укравший этот вот рубль,

Ладонью руки моей тронет,

Я, камень взяв, с мясом сдеру

Поганую кожу с ладони.

И папа жил еще неделю. А потом умер.

Он посмотрел прямо вперед и спросил по-испански: «Donde estoy?»

Это значит: «Где я нахожусь?» Он, вероятно, уже был там, где встречаются все лучшие люди: Платон, Кант, Маркс, Грамши, Маяковский, храбрые гаучо. Наверное, там все ходят в пончо и пьют мате. Там нет униженных и там не оскорбляют народ. Там пеоны победили латифундистов, и все философы гуляют вокруг дома с детьми.

Папа спросил: «Donde estoy?» И умер.

И надо жить дальше.

Сосед по убеждениям

Сосед заглянул в мою книжку:

– Какой это язык?

– Русский.

– О, Россия! Страна, которая была важна тридцать лет назад!

Мне стало обидно. Сам он читал газету, языка которой я тоже не понимал, ну, я и спросил:

– А ваша газета на каком языке?

– На греческом.

– О, Греция! Страна, которая была важна три тысячи лет назад!

Мы посмеялись. Роскошный брюнет в шикарном белом костюме дал мне понять, что он выше мелкого чувства патриотизма. И он искренне надеется, что я тоже выше этого низменного инстинкта. Прошли те времена, когда оболваненные массы шли умирать за флаг державы, за родные осины, за никому не нужные хаты и могилы предков – не то теперь! Нынче на дворе глобализация и умирают за гораздо более осмысленные вещи, не так ли? А кто мы с вами – грек и русский, австралиец и туркмен – не все ли равно? Главное, что мы перешагнули границы, парим над землей, и есть гораздо больше вещей, которые нас связывают, нежели вещей, которые нас разъединяют.

– Прав ли я?

– Ну конечно, вы правы, – ответил я.

Тем более что мы действительно парили над землей в брюхе боинга; я с русской книжкой, он с греческой газетой – мы сидели в мягких креслах высоко в небе, а что там под нами происходит, не ведали. Даже если там, внизу, и было что-то не так, из облаков это не заметно. Кто знает, возможно, в темных закоулках внизу еще сохранялись рудименты прежнего отношения к жизни. Возможно, где-то террористы вынашивают зловещие планы. Наверняка найдутся недовольные. Что делать, на всех не угодишь! Тем более сразу. Постепенно и самые отсталые осознают, в чем суть глобальных изменений. Важно то, что мы сидим здесь, в салоне самолета, грек и русский – и нам совершенно все равно, какой у кого паспорт, флаг или гимн. И даже история наших народов нас не особенно интересует – ну да, Греция три тысячи лет назад отличилась, а Россия тридцать лет назад еще грозила миру, но кому нужна такая слава? Есть вещи более насущные.

Мы с соседом говорили на английском эсперанто, и, когда разговор коснулся политики, мы перешли на демократическое эсперанто. Это такой современный язык, со своим словарем и грамматикой – подобно тому как «лингва франка» объединил средиземноморские народы в средние века, демократическое эсперанто объединило земной шар сегодня. В сущности, на этом демократическом эсперанто теперь говорят все, словарь достаточно краткий, выучить легко. Затем остается только переставлять слова в произвольном порядке, и разговор течет сам собой.

– Вы за демократию?

– Ну еще бы! А вы тоже демократ?

– Я скажу так: я против тирании.

– Против тирании – в этом содержится большая социальная мудрость!

– Я люблю формулировать мысли точно.

– Ответственное решение!

– В наших с вами взглядах – гарантия счастья наших детей. – Голос сентиментального грека дрогнул.

– Это наш долг, – сказал я не менее торжественно.

– Я рад, что демократические идеалы объединяют сегодня всех.

– Это важно для будущего.

– Слышал я, у вас с выборами проблемы?

– Совсем небольшие проблемы. Но как без них!

– Назовем это проблемами роста.

– Да, именно так!

– Я всегда стараюсь найти объяснение.

– Трудности роста! Все демократии прошли через этот период.

– Черчилль говорил, что у демократии много недостатков, но лучше строя нет.

– Черчилль был мудрец! Отец современного мира!

– Да, отец.

Я некстати вспомнил, как Черчилль после войны отдавал приказы о расстрелах греческих демонстраций, но решил тему не поднимать. Давно было, к чему ворошить. Нет строя лучше, чем демократия, и баста.

– Значит, демократия побеждает?

– Постепенно побеждает, – сказал я. – Но трудности с коррупцией.

– Коррупция – это бич демократии.

– Требуется законодательная база.

– Но без ограничения прав производителя.

– Безусловно!

– И без карательных санкций! Тирании – нет!

– Тирания не пройдет!

– Нам не нужен новый Сталин!

– Ни в коем случае!

– И новый Гитлер нам ни к чему! Если мы находим тирана, мы его бомбим.

– Разумно и правильно.

– Важно заметить тирана прежде, чем он сумеет себя проявить.

– Лучше всего обнаружить тирана до того, как он станет тираном.

– Тем более что есть другие проблемы. Налоги требуется снизить.

– Да, это существенно. Для развития демократии нужны низкие налоги.

– О да! Хотя сегодня тенденция налоги поднять.

– Я скажу вам так: в некоторых случаях надо поднимать налоги, а в некоторых случаях – налоги надо снижать.

– Разумно.

– Я считаю, что позиция в данном вопросе должна быть взвешенной.

– Разумно.

– Я считаю так: для чего противоречия, если можно найти компромисс?

– Договориться всегда лучше, чем ссориться.

Разговор подошел к концу, мы исчерпали тему глобальной демократии. Мы улыбнулись друг другу. Приятный был парень этот грек. Я продолжал читать книжку, он читал свою газету, временами мы переглядывались, посылали друг другу одобрительные демократические взгляды. Мол, мы не тираны, не замшелые патриоты. Летим по международным делам, Сталина не любим. Чего же больше? Потом я спросил красного вина. Мне принесли бокал, я поднес его к губам, и самолет тряхнуло. Выплеснулось совсем немного вина, и в основном на его газету. То есть газета спасла его белоснежный костюм. Две-три капли попали красавцу греку на колено. Маленькие капли – но вино-то красное. Стюардесса кинулась к нему с какими-то порошками и притирками. Она оттирала его штанину, сыпала соль на хлопчатобумажные раны, промокала их салфеткой, а грек бранился. Он изменился в лице и смотрел на меня так, словно я признался в любви к тирании. Словно я принял сторону Сталина. Глаза его сделались узкими и неприятными, слова он цедил.

– Как можно пить красное вино в самолете?

– Предлагают, вот и пью.

– Но вы не один!

– Так здесь никто в одиночестве не сидит. У всех соседи!

– Можно воздержаться от вина.

– А если хочется?

– Мало ли что вам хочется! Знаете, сколько этот костюм стоит?

– Я не нарочно, я не знал что самолет тряхнет.

– Нет, вы знаете, сколько этот костюм стоит?!

– Простите, пожалуйста, я не нарочно!

– Вы думаете, этот костюм три копейки стоит?!

– Я не хотел испортить костюм!

– Но вы его испортили!

– Смотрите, стюардесса вам уже оттерла штанину.

– И что с того?

– Пятна нет, успокойтесь!

– Но могло быть!

– Однако пятна нет!

– Чудом! Чудом вы не испортили мне костюм!

– Простите великодушно.

Сосед сопел и хмурился. Я извинился много раз подряд. Но грек еще неоднократно вернулся к теме едва не попорченного костюма. Он особо подчеркивал, что костюм стоит немало. Даже рассказал, в каком магазине костюм куплен. И каждый раз я снова извинялся. Я действительно не хотел причинить ему ущерб. Я понимаю стоимость его костюма, волнение по поводу столь ценной вещи обоснованно. Но я так поступил не нарочно. Это случайность. Наконец мой сосед успокоился. Костюм остался белым, только газету пришлось выкинуть – стюардесса скомкала ее и унесла. Я устал извиняться. Все возможные слова и мольбы о прощении произнес, не знал даже, что и добавить. И вот грек меня простил. Он улыбнулся мне опять. Мы вернулись к своему чудному демократическому эсперанто. Право же смешно, что мы едва не поссорились из-за двух капель вина – мы, граждане мира, которых объединяет ненависть к тиранам! Мы улыбнулись друг другу от души, и я попросил стюардессу принести другой бокал вина – мне по-прежнему хотелось выпить. Стюардесса принесла еще один бокал красного вина, я взглянул на соседа, тот ответил мне добрым средиземноморским взглядом. То был взгляд товарища по убеждениям. Самолет тряхнуло – и все вино выплеснулось на него. С ног до головы я окатил соседа красным вином. Я даже не посмотрел на его лицо. Сказать было нечего, запас извинений уже истрачен. Просто встал и пересел в другой ряд. О тирании мы так и не договорили.

Креативный класс и его парки

Великие художники всегда говорят понятно и просто.

Когда Веласкес рисовал инфанту – как заводную куклу, а ее карлика – как огромного трагического великана, то Веласкес хотел сказать именно вот это: королевская власть – финтифлюшка, а уродливый народ – велик. Не надо даже гадать, есть ли иной спрятанный смысл. Сказанного вполне достаточно.

У Веласкеса есть картина «Пряхи», висит в музее Прадо.

На картине изображены женщины, эти женщины заняты тем, что ткут ковер – одна из них поправляет нитки в прядильном станке, в руках у другой веретено, третья разбирает пряжу.

Женщины молоды и прекрасны – но это обыкновенные работницы, простолюдинки, никакого светского шика в их облике нет. Бывает так, что тетки из народа – красивы. Так, кстати говоря, чаще всего и бывает.

Продукт их труда мы видим на заднем плане картины – один ковер уже готов, на нем вытканы грациозные кавалеры и дамы, господа в роскошных нарядах. Пряхи изобразили на ковре глянцевую светскую жизнь.

Пряхи, выткавшие на ковре креативный класс, – это просто-напросто парки. Римские богини – Парки, то есть мойры, то есть богини судьбы, тянущие нити каждой отдельной жизни – в том числе и жизни этих напомаженных куколок. В руках у парок – пряжа бытия, и от желания богинь судьбы зависит: распустить ковер с игрушечными человечками, с Немцовым, Путиным, Акуниным и Собчак, или дать пестрой тряпочке еще немного повисеть.

Парки (которых обычно представляют скрученными старухами), согласно Веласкесу, – молодые и привлекательные женщины, а труд парок – увлекательное дело. Это ведь интересно – выткать узорную картинку, а потом ее порвать. Народу нравится создавать нарядных господ и потом распускать господ по нитке. Так часто бывало в истории, а то, что в промежутках народ выпивает, – дело, в сущности, понятное.

Сидит этакий Швейк в пивной «У Чаши» – и опрокидывает одну за одной. А вдруг это вовсе не обычный алкоголик? Вдруг креативный класс переоценивает степень анчоусности данного выпивохи?

Обратите, кстати, внимание на название пивной, в которой сидит Швейк. «У Чаши», «У Калика» – так названо потому, что пражских гуситов называли «каликстианцами», «чашниками». Гуситы потребовали у римско-католической церкви индивидуальных чаш для причастия – и в конце концов своего добились. Однажды чашники восстали – и перебили угнетателей. И церковь реформировали, и попутно много господ порезали.

Не обольщайтесь, глядя на сонного алкоголика и работницу ткацкой фабрики, – возможно, это Ян Жижка и ваша персональная мойра.

Стоит только дернуть за ниточку – и пестрый коврик креативного класса расползется, ничего не останется вообще. Ворох разноцветного тряпья, клубок пустых амбиций, дрянненькие планы – и больше ничего, совсем ничего.

Правило раскачивания лодки

Существует закономерность: если мозги устроены так, что хочется честных выборов при отсутствии кандидата на выборы, – то эти же мозги полагают, что умение рисовать в изобразительном искусстве не обязательно.

Казалось бы, для того, чтобы плавать («честно плавать»), нужно налить в бассейн воду. Для того чтобы выбирать («честно выбирать»), нужно иметь альтернативного кандидата с программой. Для того чтобы создавать произведение изобразительного искусства («честно создавать»), нужно изображать.

Трудно плавать вне воды, выбирать без альтернативной идеи, изображать помимо изображения – но эта трудность преодолевается шаманским способом.

Если долго раскачивать лодку – все само устроится.

Йозеф Бойс был солдатом нацистской Германии, принес зло русским людям, летал над Россией, потом сделался авангардным художником – рисовать не умел, составлял разные предметы вместе, это называется инсталляция. Он был эпатажный человек, все время что-то делал смешное; отечественные юноши, рисующие пенис на мосту и лающие в голом виде, идут по его стопам. Студенты в Дюссельдорфе его обожали – и сейчас любят цитировать пророческие слова: лучшее, что вы можете сделать, – это взять топор и разрубить холст. Эту фразу, благоговея перед мудростью мастера, мне сказал в Дюссельдорфе юноша с оранжевыми волосами. Он тоже что-то свободолюбивое делал – писал или какал, не помню точно. Бойс был забавник: то лежал в снегу Чикаго, изображая мертвого гангстера, то соединял разные трубки и гонял по ним мед и сало. Как и про всех такого рода забавников, про него распустили слух, что вообще-то он рисовать умеет, это он нарочно не рисует. Так точно говорили и про Кабакова, и про Ворхола. Никто из них, конечно, рисовать не умел – Кабаков рисует на уровне «Веселых картинок», где долгие годы был иллюстратором, а Бойс рисовал на уровне ученика второго класса. В Дюссельдорфе плохо преподавали рисунок – а таланта пластического у парня не было. Но Бойсу это умение было не нужно. Он хотел иного: ему хотелось самовыражаться (есть такое малопонятное слово), являть миру сокрушительную волю. Особого послания (как говорят: «мессиджа») у Бойса не было – он говорил загадочно, как юродивый: мед, сало, демократия, масло, дискурс. Если послушает такую речь неподготовленный – подумает про Бойса: идиот. А люди подготовленные уважительно скажут: пророк. Правда, что именно он пророчествует, – неведомо. Но это и не важно. Важно раскачивать лодку. Бойса называют возвышенно и загадочно: шаман.

Бойс очень нравится мещанам: им вообще нравятся загадочные слова «демократия», «инсталляция», «деривативы», «дискурс» – мещанам кажется, что там, за этими высоколобыми терминами, сокрыто умное – а значит, и хорошее. Втюхивать мещанам демократию и инсталляции – работа легкая: надо рассказать, что авторитеты продукт ценят (в музее висит, богач купил, Черчилль похвалил, в лучших странах это носят), – и мещанин придет в неистовство…

Никогда мещанин не додумается до такой простой вещи, что никто бы не стал ему объяснять (и никто не объясняет) величие Сикстинской Капеллы – как никто не объясняет ему преимуществ любви к ближнему. Эти вещи самоочевидны – оттого как бы и не считаются за норму.

А вот то, что инсталляция есть искусство, а круговая порука обманщиков есть правовое государство – вот это мещанину втолковывает тысяча авторитетных специалистов.

Бойс занимался тем, что интриговал мещан, пугал их тем, что существует некая над-человеческая энергия (элементы, стихии) бытия. Это, вообще-то, абсолютно фашистская мысль – мысль неглубокая и пугательная. Вот вы, люди, вы просто живете – а есть стихийные силы, гуляющие по миру. И в подтверждение этих значительных слов Бойс показывал мещанам предметы, наделенные магической силой: мертвого зайца, сало, воск, мед.

Вот и все. И больше ничего.

Это очень бедная мысль.

Но мещанину она представляется грандиозной: стихии! образа нет! уууу! как страшно!

И то, что Бойс присовокуплял к этому набору слов громоподобные заклинания «демократия» и «свобода», – делало эффект сокрушительным.

Надо сказать, что обманщиков в мире много – не одни только банкиры. Спустя сто лет все более или менее разобрались в том, что Распутин был шарлатан. Надо надеяться, что с течением времени все подобное политическое шаманство будет разоблачено. А вот сколько времени должно пройти, чтобы фашистский летчик, рассказывающий публике, что образ умер и настало время стихий, – сколько времени надо, чтобы люди поняли, что на сцене перед ними обыкновенный Распутин, – вот это науке неизвестно.

Людей вообще манит всякая гадость. Мальчики хотят попасть в дурную компанию и ругаться матом, как большие; девочки едут к плейбоям на дачу, не заботясь о последствиях; а доверчивые мещане слушают рассказы о стихиях Бойса и о том, что образ умер, – а потом идут и требуют честных выборов.

И если мещане будут себя хорошо вести, к ним в бассейн нальют воду. Интересно, каково это: раскачивать лодку в бассейне с водой – до сих пор мы раскачивали всухую.

Белая ленточка

Наконец понял, что означает белая ленточка и оппозиционное движение.

Понимание было все время близко, так часто бывает, когда проблему в целом понимаешь, но последнего штриха нет.

Много спорили, всякий раз почти что доходило до выяснения истины – а срывалось.

Споры всегда упирались в стену.

– Вы против власти воров?

– Да!

– А вы против всех воров в принципе или только против этих воров?

– Важно свалить этих воров, а там посмотрим!

– Но те, кому вы служите и от кого получаете зарплату, они тоже воры.

Здесь разговор замирал, делалось неловко – зачем на личности-то переходить?

Или например другой разговор:

– Вы против этой власти!

– Да, власть губит страну!

– А у вас есть другая программа?

– Нет, но потом придумаем!

– А вы не думаете, что вы расчищаете дорогу другой воровской клике?

И опять разговор замирает.

Зачем предполагать в собеседнике такой низкий расчет? Он – просто недоволен, он хочет сказать ворам в лицо, что они – воры. Ну да, не всем ворам, а только некоторым, тем, кому сейчас принято это говорить. Но это ведь все равно неплохо!

Или третий разговор:

– Вы получаете зарплату высокую? Значит, вы тоже вор?

– Моя зарплата высока потому, что я хороший менеджер (журналист, пиар-агент, дизайнер, архитектор)! Я – не ворую! Ворует – Путин и его клика чиновников!

– Но разве ваш работодатель (заказчик, клиент, покупатель) не платит вам такую высокую сумму потому, что его собственные доходы огромны? А он министр, депутат, губернатор, одним словом – член команды воров. Если бы не общая система воровства, и ваши доходы были бы ниже.

И опять – тупик. Человек против воровства, а не против своей зарплаты, зачем связывать разные вещи?

Или такой разговор:

– Вы хотите изменений в обществе?

– Да!

– А каких именно? Вернуть недра народу, образование, медицину, жилплощадь – бесплатно раздавать, отменить акции и ваучеры, поделить нефтяной бизнес между всеми гражданами?

– Нет, это революция, а мы против революций!

– То есть вы за изменения без революций, без кардинальных изменений? Вас система распределения не устраивает? А грабежом населения вы довольны?

И опять – тупик. Ну что же звать к большевизму? Человек против воровства правительства, а других воров он обсуждать не желает. Право имеет!

Это уже хорошее начало! Люди против коррупции и воровства! Да, они сами живут на плоды этого воровства – но это уже иной разговор.

Ситуация немного странная – но это классическая ситуация.

И Белые Ленточки – играют несказанно важную роль в обществе.

Неожиданно я понял природу явления.

Белые Ленточки – это индульгенции.

Это индульгенции – как в Средние века в церкви были.

Эти индульгенции демократии – как раньше были индульгенции католической церкви.

Индульгенция отпускает грех воровства и коррупции.

Приобретая эту индульгенцию, как бы символически освобождаешься от этого греха, отрекаешься от Мамоны.

Это не значит, что ты перестаешь жить на ворованное, дружить с казнокрадами, взяточниками, ворами и убийцами. Это в реальности невозможно.

Все архитекторы строят дома ворам, журналисты пишут в газеты, принадлежащие бандитам, а пиар-агенты рекламируют жуликов. Рукопожатие давно стало формой круговой поруки посвященных, и термин «рукопожатные» обозначает, как на Сицилии, «людей чести», то есть обычных мафиози. Замараны все. И это норма жизни, обсуждать это некорректно.

И здесь проверкой порядочности выступило ношение белых лент.

– Вы, простите, с Павлом Семоновичем дружите? Так он же, пардон, взяточник и бандит?

– Как вы можете! Мы вместе на Болотную ходили!

Вы носите белую ленту? Нет? Про вас могут подумать, что вы – за власть воров и жуликов.

А те, кто носит ленту, – они против воровства.

Журналист, который писал про Путина, пишет потом про Ходорковского, живет на деньги Березовского – и сам черт ногу сломит в его нравственных ориентирах. Арт-критик идет на яхту Абрамовича, хотя широко известно про астрономические мошенничества мецената, Венецианская биеннале организована торговцем оружием и алкоголем, «Арт-хроник» издается на деньги целлюлозного комбината, и если покопаться в премии «Дебют», то доберешься до Солнцевских рэкетирских денег стремительно.

Но – приобретаешь белую ленту – и ты чист!

Ты купил индульгенцию, ты освободился от греха!

Ты публично сказал, что ты против воровства, ты отрекся от скверны, а воруешь ты или нет – это уже демократии неинтересно. Все более или менее воруют.

Живем не на облаке.

Но – индульгенцию изволь купить!

Этим ты показываешь добрую волю в отношении всей системы ценностей либеральной демократии.

Этим ты поощряешь отдельных воров, но отвергаешь воровство в принципе.

Программу мздоимства менять не собираемся, революций не надо, перемены должны быть минимальными, но мы – протестуем! Мы активно против! Мы заняли активную жизненную позицию, вот что!

Приобретение индульгенций – первый шаг к секуляризации религии, следом за этим идет уже реформация, с личной церковью. Да и зачем обществу церковь, если у каждого пройдохи есть уже своя индульгенция.

Характерно, что простой народ индульгенций не приобрел.

А знаете почему?

Да потому, что народ не ворует. Ему и украсть-то нечего, все уже сперли.

Гандонизация всей страны

– Хотим честных выборов!

Ложь. Не хотят честных выборов. Кричать хотят, а выборов не хотят.

Зачем кричат? Чтобы иметь активную позицию в жизни.

– Хотим независимого беспристрастного суда!

Вранье. Никто не хочет суда, результаты суда никому не нужны.

Кричать про объективный суд хотят.

Зачем кричат? Ради обретения гражданского достоинства.

– Хотим бороться с коррупцией!

Неправда. Никто не хочет бороться с коррупцией.

А кричать про борьбу хотят.

Надо же что-то кричать. Можно кричать: «Перестройка, гласность», можно: «Слава КПСС». Глотки луженые, кричать обучены.

Суда вы хотите? Беспристрастного, не Басманного? Чтобы выявить все преступления власти? Хотите независимого полного расследования?

Врете.

Потому что суд уже был.

Беспристрастный и независимый. И этот суд расследовал преступления власти.

Только вам это не интересно.

В течение года шел Королевский Лондонский суд – и там слушали дело о пяти миллиардах: Березовский против Абрамовича.

Два жулика публично признались в том, что они ограбили народ, – они на суде под присягой рассказали – как они украли астрономические суммы, как присвоили себе недра и богатства страны. Рассказали, что залоговые аукционы были поддельными. Рассказали, что деньги за них вносили бандиты. Рассказали, что в составе Правления их компаний были рэкетиры и главари преступных группировок. И имена бандитов назвали. Рассказали, как в чемоданах передавали друг другу по миллиону долларов – ворованного.

Два негодяя, два вора на глазах всего мира, а значит, и нашей страны – публично делят между собой украденное.

Суд чужой страны изучает, кто из воров имеет больше оснований считать ворованное своей добычей. Вопрос о том, что первый украл.

Чужой стране – безразлично, откуда деньги.

Но это безразлично и тем, кто борется за свободу и совесть в своей собственной стране.

Вот они смотрят на двух обнаглевших бандитов, которые, уже не таясь, рассказали Британскому суду, что обокрали русский народ, – правозащитники России смотрят на это с интересом.

А потом идут на площадь и кричат: требуем справедливого беспристрастного суда!

Хотим правосудия!

Так вот оно – Правосудие. Вот ваш искомый суд. Обратите внимание.

Перестаньте трясти ленточками – присмотритесь: вот воры.

Почему вы не устроите пятисоттысячный митинг: «Требуем данные, полученные в Лондонском суде, передать в Москвскую прокуратуру! Требуем подельника Антона Могилы судить народным судом! Требуем убийц и казнокрадов призвать к ответу!»

Отчего бы на транспарантах не распечатать все реплики, сказанные под присягой, – и не выйти на Болотную? Или к Кремлю? Или прямо к Сбербанку? Или к зданию компании Сибнефть? Ведь воры же. Вы воров искали – так вот, доказано уже, сами сознались.

Нет – это никому не интересно и не нужно.

Иначе вскроется попутно, что Путина привел к власти именно Березовский, Дьяченко, Юмашев. Путин, что ли, залоговые аукционы проводил? Да нет же! Путина сторожем награбленного позвали. Увидели: парень надежный – так пусть склады краденого сторожит. Березовский платил и содержал сотни прогрессивных людей – заказывал нынешним правозащитникам книги про Путина, покупал журналистам резиденции, кормил редакторов газет, оплачивал привольную жизнь прогрессистов – и все на краденное. Абрамовича как тронуть? Да все современное искусство на нем, родимом, стоит, выставочный зал «Гараж» и все прогрессивные деятели окармливаются из этих рук. Воры вырастили верный штат холуев, а холуи ничем не брезгуют – и за свободу готовы бороться.

Хотим справедливого суда! Доколе!

Почему суды коррумпированы?! Даешь объективное правосудие!

Выборов честных хотите?

А разве кто-нибудь хочет в президенты? Это кто ж такой, не скажете?

Зюганов, может быть? Нет, он не хочет. Он в 96-м реально победил – а в сторонку ушел, в сторонке покойней.

Жириновский хочет в президенты? Господь с вами. Он двадцать пять лет играет дивную роль на высоком окладе – вечный претендент.

Явлинский, может быть? Прожить жизнь, ничего не делая вообще, только рот открывая и собирая недурные чаевые, – это неплохая работа, ее на президентское кресло не меняют.

Кто еще? Каспаров? Акунин? Немцов? Касьянов – два процента?

Никто не хочет быть президентом.

И выборы здесь абсолютно ни к чему: нет желающих. Надо миру показывать, что у нас идут выборы, вот и все. И этим фактом пользуются те, кто хочет кадровых перемен.

А выборов не надо – их никогда не было в России, ни одного раза. И никогда не будет.

Вообще никогда не будет.

Знаете, из-за чего волнение?

Не из-за выборов вовсе. Стране президент не нужен – выбирай или нет, такая должность ни к чему: все крупные и мелкие бизнесмены давно сказали, что им лидер без надобности, им нужен хороший управляющий. Скандал вышел из-за того, что пришла пора менять сторожа воровских складов – а сторож не меняется, сам захотел воровать и ключи от склада спрятал.

Волнения начались до выборов – когда игрушечный президент Медведев отказался от царства. Не видели прежде, что он игрушечный? Отлично видели. Но это был – новый, управляемый сторож складов краденного, – и владельцы складов возбудились. Сколько же добра можно перетасовать!

Когда кукольный президент отказался – расстроились. Под нового сторожа уже стали журналисты сочинять биографию, либералы заговорили о нем, в Оксфорде прошла конференция «Юрист против чекиста», я присутствовал.

Не видели, что Медведев – кукла?

Видели, но важно было то, что кукла – управляема. И веревочки видны, за что дергать. Появилась надежда у страны.

Сторож должен знать свое место. При нем будут пилить страну так, что небу станет жарко, а сторож отвернется. А когда сорвалось, вот тут заговорили о РосПиле – и разве оттого, что страну хотят спасти? Да нет, как вы могли такое подумать! Заговорили именно те, кто ее пилит. Только потому заговорили, что страну не дали пилить активно, – а вот разваливать страну уже давно пора.

И при чем же здесь выборы, граждане? Президент не нужен. Кандидата на этот пост нет. Покажите, если знаете, какого-нибудь.

Знаете, когда возникает термин «культ личности»? Его придумывает новый бандит, один из членов старой команды – когда надо прятать общие преступления в одном саркофаге. Это сказал член московской расстрельной тройки, секретарь Украинского ЦК и Московской парторганизации в те роковые годы, который наряду с Ягодой подмахивал проскрипционные списки – только потом эти списки стали изымать и уничтожать. Но что-то осталось в архивах. Судить можно.

Это всегдашняя российская привычка, азиатская привычка – валить все вины разбойной шайки на одного старого вожака. Стая чует, когда пора. Еще вчера по струнке ходили – а сегодня можно. Потом будут грабить с большим размахом.

И гудит прогрессивная толпа! Прогресс! Гласность! Желаем суда справедливого! Долой культ личности! Сбросим бандитское ярмо!

Средняя пенсия по стране – шесть тысяч рублей. Когда одна из куршавельских барышень, вывезенных прогрессивным Прохоровым на отдых, давала интервью, она, в частности, отметила, что бутылки за столом стоили по тысяче долларов. То есть одна бутылка – полгода жизни бабки. Там, за столом, за ночь, среди прогрессистов – сколько жизней пропили?

К организаторам премии «Нос» вопрос: скольких с носом оставили?

А ведь за этого человека голосовали: он – наш президент! За ним будущее! А про Таймыр – и то, как именно Таймыр и Норникель достался этому будущему, – спросить забыли. Неловко как-то спрашивать.

Вы посчитайте весь этот прогрессивный штаб прохоровских журналистов, загляните в их белые прогрессивные глаза, поинтересуйтесь, сколько красных директоров пропало без вести во время залоговых аукционов. А потом на демонстрацию идите – требуйте справедливости.

Суда хотите? Реальных дел?

Неправда. Не хотите.

Вот у вас на глазах идет суд в Лондоне – всем нам, всей стране публично харкнули в рожу. Мужичкам-то не привыкать, им всегда плюют в лицо, они же чернь, анчоусы.

А правозащитники утерлись.

Когда Путин грубо пошутил насчет ленточек – сравнил символ борьбы с презервативом, все возмутились. Кто-то даже нарядился презервативом в знак протеста.

Но Путин сказал правду.

Используют всех. И люди к этому привыкли. На реальный протест люди не способны. И, что главное, всеми силами реальных дел избегают. Демонстрация чем хороша? Покричал – и домой. И за свободу поборолся, и к ужину не опоздал.

Собственно, именно за этим и придумали гандоны – чтобы избежать событий.

Что такое либеральная демократия?

Это просвещенная олигархия плюс гандонизация всей страны.

Хотим справедливого суда!

Даешь честные выборы!

Мы не рабы!

Суд идет

Сегодня в мире одновременно проходят два судебных разбирательства. На самом деле – это единый процесс, просто слушания проходят в разных залах.

Первое дело – это дело о ста тридцати миллиардах, которыми Евросоюз пытается остановить финансовую катастрофу Греции.

Второе дело – это дело о миллиардах, которые Березовский пытается отсудить у Абрамовича, считая эту сумму финансовым эквивалентом своей деятельности в России.

Если помочь Греции не удастся, то с большой вероятностью рухнет конструкция Объединенной Европы. Если рухнет конструкция Европы, пошатнется мировая система – это чревато войной. Экономический кризис тридцатых вел к мировой войне; массовые смертоубийства всегда применяют как средство оживления экономики. Мирное хозяйство буксует – тогда экономика поднимается за счет войны. Война – более выгодное производство, чем мир.

В экономике войны сегодня больше денег, нежели в экономике мирной. На оружие тратится в десятки раз больше средств, чем те, что необходимы для спасения Греции. Более того, война фактически постоянно разогревается на медленном огне – Ирак, Афганистан, Ливия. Так ли была необходима операция в Ливии – или эти самые деньги следовало употребить на спасение мирной экономики? Так ли необходимо увеличить бюджет промышленного комплекса до астрономических цифр – или все-таки спасти Грецию? Ответ дан. То есть вместо того, чтобы спасти людей от растерянности и нищеты, – государства предпочитают вложить триллионы в производство орудий убийства людей. Это не вопрос гуманизма: это циклы капиталистического производства.

Сегодня мирная жизнь десятков миллионов людей под вопросом – цикл мирной экономики закончился. Еще пытаются лечить мир медикаментами. Пытаются вяло, но делают вид, что стараются. Врач заходит в палату, без энтузиазма щупает пульс. Требуется сто тридцать миллиардов, чтобы не рухнула Европа. Всего лишь! Дайте сто тридцать миллиардов – и, возможно, не рухнет мир.

Эту сумму стократно прожрали на корпоративных фуршетах, пропили на яхтах, проиграли в казино в Куршевеле. Это вообще – не деньги для хозяев жизни. Совокупное состояние пяти олигархов – вот вам и спасение Европы. Впрочем, мир не пользуется логикой продразверсток: непосильным трудом нажитые миллиарды богачи вправе потратить на свои нужды, а вовсе не на спасение человечества.

Дело о ста тридцати миллиардах слушается сегодня на европейских саммитах, и население Европы ждет приговора: дадут таблетку больному – или будут резать? Хотелось бы таблетку – однако, как бы ни ничтожна была сумма, ее надо где-то взять.

Одновременно с этим в Лондонском суде слушают дело Абрамовича – Березовского. Два человека со шкодливыми лицами рассказывают миру, как они стали богачами.

Они говорят о том, что давно все знали, – но, как говорят в таких случаях, доказательств не было.

Все в России понимали, что залоговые аукционы – фиктивны. Недра земли, промышленность, ресурсы, формально принадлежавшие народу, были переданы частным лицам, – по-видимости, это произошло на соревновательных началах, а деньги от аукционов якобы шли в бюджет. На деле же коррумпированные чиновники распределяли собственность между собой и организованными преступными группировками. Обычно, когда такая реплика произносится, собеседник возмущается: а ты что, доказательства имеешь? Честно все было! Но вот владелец собственности рассказал, что он купил ее, не имея денег, получил по договоренности, взяв в партнеры известных воров.

Это было сделано с ведома руководителей государства. Это произошло не при царе Горохе – это сделали вчера люди, которые уже перестали считать, что ограбили собственный народ. Это было фактически вторым закрепощением российского народа, сделали недавно. И даже известно, каким образом и кто.

Абрамович рассказывает, что в состав акционеров компаний входили лидеры организованных преступных группировок (Антон Малевский и т. д.); он описывает, как передавал взятки в размеры миллионов долларов Березовскому, он объясняет, как действовала система договоренностей между преступниками и чиновниками.

Он объяснил, как присвоил себе миллиарды – не создав ничего, не придумав ничего, не производя ничего. Его работой было умение договариваться с бандитами и администрацией, устройство корпоративных дел. И мир согласился, что такое умение договариваться и есть подлинная работа, – а то, что прежде считалось работой, теперь не столь важно.

Происходящее – плевок в лицо законодательству.

Если правда, что взятки караются законом, – то вот человек признался, что давал миллионные взятки наличными.

Если правда, что связь чиновников с организованной преступностью карается законом, – то вот человек признался, что обеспечивал связи организованной преступности с правительственными чиновниками.

Если правда, что вопрос легитимности капитала важен, – то вот человек на суде показал, что аукционы, приватизация, покупка активов была фальшивой.

Если правда, что закон равен для всех, – то данный человек безусловно преступник.

Вор стоит перед миром и говорит, что украл.

Чтобы не делиться, ему пришлось сказать, что все деньги вообще – ворованные.

Мир привык, что ему плюют в лицо, мир утрется. Данные преступники приняты просвещенным человечеством. На ворованные деньги куплены лучшие особняки Лондона, политики, бизнесмены и художники почитают за честь посетить приемы на яхтах и открытия спонсируемых выставок. Лучшие люди Запада чокаются шампанским на вернисажах – а то, что все они пьют ворованное шампанское, их давно не интересует. И сказать по совести, никогда не интересовало.

Время от времени – когда это становится выгодным – Запад вспоминает о справедливости и устраивает охоту на диктатора, которому сорок лет перед этим пожимал руки и с кем делил барыши.

Еще вчера палатка Каддафи стояла на лужайке перед Елисейским дворцом – что, французский президент не подозревал о зловещей сущности полковника? Еще недавно Саддам был гостем – вместе с ним воевали Иран, – но потом вдруг выяснилось, что Саддам – потенциальный Гитлер.

А до тех пор пока не понадобится вспомнить о морали – ворованному капиталу на Западе традиционно рады. И в Штатах, и в Европе – в банках, в акционерных обществах, в политике и в экономике – находятся миллиарды ворованных денег. Западные политики идут советниками к российским олигархам, отчетливо зная, что зарплату получают из награбленного. Они знают это прекрасно – однако работают. Из мазуриков в Лондоне стремительно делают уважаемых граждан и узников совести, а на Биеннале художники ищут покровительства бандитов и наркоторговцев. В сознании интеллигенции произошел переворот: те, кто некогда боролся с казарменной советской властью, сегодня расшаркиваются перед паханами, гнут шею перед ворами – и это прогрессивно. Обнаружилось, что владелец «Open space», прогрессивного издания, – вор; и разве это подорвало веру в идеалы? Обнаружилось, что главред «Сноба» растратил миллионный бюджет, и никто не удивился. Жулики по-прежнему любимы обществом.

Весь мир согласился с тем, что привычные критерии труда – уступили критериям труда криминальным.

Точнее сказать так: население планеты (и обслуживающее его законодательство) – это как бы тыл. Безработица, падение производства, инфляция, беженцы, беспризорники, низкая рождаемость, высокая смертность – это все проблемы тыла. Жаловаться не годится: тыловая жизнь вообще возможна постольку, поскольку идет война. Настоящая работа происходит не на производстве – заводы банкротят и закрывают, – подлинный труд идет на воровской передовой, среди хозяев жизни, там, где царит другая мораль и властвует другой закон. Мирная экономика давно подчинилась экономике военной, мы давно уже живем по законам военного времени.

А если бы было иначе – разве стоял бы вопрос, откуда взять деньги для Греции?

Да вот откуда: из ворованных Абрамовичем и Березовским.

Из денег, украденных руководством редакции «Сноба». Из тех денег, что отжулил бывший владелец «Open Space».

Из тысяч миллиардов, украденных у людей за последние двадцать пять лет.

Но этого не произойдет: награбленное не вернут. Воров не осудят. Мир не спасут.

Сегодня благосостояние одного вора – практически приравнено к здоровью мира.

И это нормально: на войне жизнь генерала стоит сотен тысяч солдатских жизней.

Нас призвали на войну – вы хотите воевать в такой армии?

Горсть бабла

Умер богатый авантюрист, символ приватизированного общества – Березовский. Чтобы осознать размер потери, столичные журналисты сравнили покойного авантюриста с Герценом, Распутиным, Троцким и Парвусом – но убедительно не получилось.

Герцен не был жуликом; Троцкий не любил капитализм, Распутин не воровал; сравнение с авантюристом Парвусом удачнее, но и оно неточно.

Разумеется, все авантюристы друг с другом схожи; авантюристов, вообще говоря, очень много, примеры одним Парвусом не ограничиваются. И торговец оружием Бэзил Захаров, и Гурджиев, и Ходорковский, и Гусинский, и Парвус, и Березовский, и сотни прочих – они все авантюристы; метод работы у всех авантюристов один – перманентые челночные переговоры; сидя за столом, интригу не сляпаешь, надо сводить всех со всеми, создавать трения и конфликты, временные союзы и заговоры. Это именно то, чем занимается всякий светский человек – тот же журналист, например, проводит жизнь именно в таких вот перемещениях – просто авантюрист международного класса оперирует большими цифрами на переговорах, вот и все. Ни один из авантюристов не политический мыслитель, хотя риторика у многих оснащена социальными прожектами. Слух о том, что Парвус предвосхитил идеи Ленина, – не более чем газетная выдумка. Ленин интересен тем, что отдал себя служению революционной идее, а Парвус неинтересен тем, что он ничего никому не отдал, а все хотел присвоить. Подобный тип международного приобретателя очень распространен. Сравнить всех подобных со всеми подобными – легко, но это останется внутривидовым сравнением и к пониманию роли персонажа в обществе не ведет.

Здесь существенно следующее. Когда авантюристу приписывают обладание идеей, приходится извратить само понятие «идея». Скажем, сегодня говорится, что Парвус «придумал идею перманентной революции». Но такой идеи не существует в природе. Представление о том, что революция перекинется из одной страны в другую – это совсем не идея, это просто техническое соображение, известное за много столетий до Парвуса или Троцкого. Это техническое знание можно оснастить теорией, применительно к культурам разных стран – но этим Парвус заниматься не пытался, он был спекулянт, а не мыслитель. Схожим образом у Березовского в арсенале фраз существовали филиппики о демократии, судебной системе, правовом государстве, православии. Значит ли это, что покойный был социальным мыслителем? Нет, покойный был точно таким же христианином, как либералом, таким же либералом, как демократом; он переживал за свои убеждения в том смысле, что они были необходимой компонентой проекта – данным набором слов покойный добивался эффекта на переговорах. Подобно всем крупным авантюристам, покойный рассматривал страну с ее населением – в составе решаемого им финансового уравнения и украшал уравнение фразами гражданского звучания. Ни Парвус, ни Березовский, ни Захаров, ни Ходорковский – политическими мыслителями не являются, хотя их менеджмент построен на использовании политического словаря.

Случай в Аскоте любопытен – и этим уход Березовского отличается от смерти Захарова или Парвуса – потому, что вызвал растерянность у интеллигенции. Это, конечно, не всенародная скорбь, но взволнованность образованной части публики. Кто и когда скорбел об Израэле Гелфанде (Парвусе)? Стараниями Солженицына спекулянта воскресили из небытия, но удержать его в памяти сложно – помнить нечего.

А сегодня волнуются многие и стараются свое волнение объяснить и оправдать.

Объяснить этот эффект можно: покойный Березовский являлся собирательным образом постсоветской интеллигенции, зеркалом образованщины. В лице Березовского та часть русского общества, которая машинально продолжает себя называть интеллигенцией, хоронит сама себя.

Мало найдется светских персонажей, не обязанных Березовскому – не получавших от него зарплат, не охваченных его интригами, не входивших в коллективы, обслуживавшие его проекты. Журналисты «Коммерсанта», телеведущие, правозащитники, национальные борцы, обладатели премии «Триумф», артисты, комментаторы, политики, персонажи журнальных хроник – каждый из этих ярких людей чем-нибудь обязан суетливому человеку.

Многие октябрята считали своим символическим дедушкой Владимира Ильича Ленина – он создал мир, в котором проходило их детство. В этом самом смысле Березовский – родитель интеллигенции: он создал среду, в которой существовала постсоветская интеллигенция, и более того – он интеллигенцию и ее чаянья воплощал живым примером. Когда видишь на сцене парад умственных звезд, то мысленно объединяешь их лики в единый образ – и получается Березовский.

До Березовского ту же роль – собирательного образа интеллигенции – играл поэт Бродский, во многом Березовский выступил преемником поэта, причем некоторые черты из одного образа перешли в другой – космополитизм, любовь к свободе, стоическая фразеология. Подобно тому как все постсоветские умственные молодые люди копировали стиль речи Бродского и завидовали его судьбе, так все образованные карьеристы нового типа усвоили систему ценностей Березовского: главное – свобода, демократия, прогресс; к прогрессивным взглядам в обязательном порядке прилагаются доходы и приличный убеждениям материальный достаток. Более того – установилась логическая связь: чем гражданские убеждения качественнее – тем доход выше.

Березовский – был мошенником, те деньги, коими он одаривал своих приживал, были ворованными. Но тем, кто получал из его рук краденые деньги, необходимо было называть мошенника харизматической, трагической фигурой, так звучало приличнее. Интеллигентные приживалы старались забыть, что они – приживалы у вора. Приживалы вора хотели видеть себя соучастниками непростого момента в истории, когда воровство – как бы и не вполне воровство, а закономерный этап на пути к цивилизации. Приживалы сформулировали свою нехитрую философию, позаимстовав логику у суетливого человека, заразившись его верой в успех.

В последние годы в полуинтеллигентных кругах России главным врагом была не тирания и не «закрытое общество» – но чистоплюйство. Чистоплюй, то есть тот, кто не понимал всей противоречивости момента, не понимал того, что ворованное уже как бы и не ворованное, был крайне неприятен собранию. Чистоплюй не понимал того, как устроен реальный мир, – и, скорее всего, чистоплюй толкал вспять к тоталитаризму. Смысловая связка: «продажность – прогресс» была установлена, эту формулу варьировали, но суть неизменна.

Камертоном, круговой порукой умеренного блядства – служила противоречивая личность покойного. Говорили так: политика и бизнес – это вам не детский сад; демократию в белых перчатках не строят; и главное говорили: все значительные люди что-нибудь тибрили, вот Парвус, например, или Веспасиан. А как иначе строить, не на субботниках же? Это стало правилом жизни, условием работы: мы боремся за прогресс и демократию ради блага человечества, но еще и потому, что в открытом обществе уровень жизни значительно выше, нежели в закрытом обществе. Каждая отдельная биография идейного борца за права на материальные ценности убеждает: вера в прогресс вознаграждается достатком при жизни. Следует отдать себя борьбе с государством во благо корпораций – и тебе воздастся сторицей.

Капитализация прогрессивных взглядов – это и была программа последних лет у подавляющего большинства. Никакой иной программы просто не было.

Надо сказать, эти убеждения (которые Березовский воплощал), равно как и копирование стоических интонаций Бродского, – почти ничем не плохи. Изъян в этих воззрениях лишь один: на успешном пути к открытому обществу и прогрессу образованная часть общества совершенно забыла, что идее служат задаром. Ленин потому значительней Парвуса, что он не хотел на революции заработать. Идее служат беззаветно – иначе становятся холопами, обслуживающими барские вкусы; но этого помнить не желали – слишком хорошо и гладко все было устроено: жизнью жертвовать не требуется, убеждения необременительные, а зарплата идет.

И вдруг он умер – и умер скверно. Отдал жизнь не за идею, а за бабло. Эту смерть бы и не заметили вовсе, мало ли авантюристов сгинуло – но в его лице погибла мечта о необременительных оплаченных убеждениях.

Хорошо бы к старости обзавестись такими убеждениями, за которые не стыдно отдать жизнь, хорошо бы иметь эти убеждения задаром, не требуя взамен зарплаты. Хорошо бы иметь такие убеждения, которые бы сплотили людей, защитили обиженных и нищих.

Но таких убеждений – нет.

Одинокая старость менеджера

Свобода, как нас научили ее понимать, ведет к вымиранию западного мира.

Такая свобода не лучше, чем несвобода, а гораздо хуже.

На востоке это поняли давно, но сегодня стало понятно везде.

Свободу и прогресс истолковали как менеджмент; последние семьдесят лет Европа, по сути, была менеджером в мире: ничего не делала, суетилась – но выглядела прелестно.

Ни религии, ни философии, ни искусства, ни семьи, ни революции, ни промышленности Европа уже не производила, хотя беспрестанно напоминала о том, что эти продукты в принципе существует, а Европа их полномочно представляет.

То есть искусство как бы имелось, называлось «концептуализм» и «второй авангард». И семья как бы существовала, в виде гражданских и однополых браков и партнерских отношений. И революция в разжиженном виде присутствовала – в виде протестных демонстраций против войны в Ираке и налогов.

Но все это было не самой продукцией, а образцами, которые менеджер по продажам достает из чемоданчика. Желаете искусство? Вот, извольте, концепт, он напоминает о том, что некогда было рисование.

Европейская философия постмодерна – есть не что иное, как посредничество между бытовой моралью обывателя и категориальной философией.

Императивного бытия нет, но договорились считать, что безответственная жизнь и есть философия.

Искусство концептуализма – это простая договоренность считать каляку-маляку произведением, на том основании, что каляка-маляка напоминает о существовании настоящего искусства.

Абстракция – есть менеджмент в отношениях с религиозным искусством: достигнута договоренность, что приватный духовный мир может состоять из полосок и загогулин. Общее представление о горнем требует внятного рассказа, но частный мир обывателя выражает сумбурная, зато собственная духовность.

Детей не заводили именно потому, что дети – это реальность, а все реальное есть помеха для постмодерна. Партнерские отношения и «поиск себя» – именно этим и занимались люди, освобожденные навсегда.

Картину и роман ненавидели так же пылко, как детей, просящихся на горшок и мешающих зажигать в клубе авангардистов. Реальная продукция в чемоданчик менеджера не помещается.

Финансовый капитализм был соглашением делать из бумаги бумагу – и одновременно считать, что бумага воплощает ценности, которые тем временем производят.

Но менеджерами были все поголовно. Бумага собиралась воплощать ценность искусства, но в обмен на бумагу давали другой клочок бумаги, на котором было написано, что эта загогулина представляет искусство.

Менеджер богател и жирел, а то, что и у него дети не родятся, считал поправимым: как-то оно само устроится. Вместо картин у нас будет Бойс и Кабаков, вместо книг – Википедия и Акунин, вместо страны – куча нарезанной бумаги, а вместо детей тоже что-нибудь придумаем, какого-нибудь потешного зверька заведем. Зато – свобода!

Вон на соседних улицах как плохо живут – что, в Ирак захотели?

Страх обуял менеджера, когда на соседней, крайне бедной улице население удвоилось: бедняки вообще плодятся стремительно, им время для игры в гольф беречь не надо.

И вдруг стала понятна болезненная вещь – без детей плохо. Картины, романы, философия и сделанный своими руками табурет – это тоже проходит по ведомству детей, переходит от поколения к поколению.

Попробуйте передать по наследству инсталляцию из какашек.

Надо что-то делать. Ведь обидно умирать.

Вот нарисованные картины живут веками, написанные романы люди читают тысячелетиями, цветные дети бегают по улицам и смеются.

Хорошо бы договориться с Богом, как-нибудь так устроить: мы Ему кучу нарезанной бумаги – а Он нам бессмертие.

Вязкое сознание

Вот простая ситуация.

В стране создали правящий класс.

Это люди, владеющие природными ресурсами и капиталами, они же наделены политической властью.

Разрыв между ними и простыми людьми огромный.

Закона, который описывал бы обе жизни в одном параграфе (жизнь бедняка и жизнь богача), – такого закона не существует.

Например: воровать нельзя. Но миллиардер признается, что стал собственником недр, принадлежащих народу, обманным путем. Был фальшивый аукцион, деньги вносил солнцевский бандитский клан (рэкетиры). Значит, этот миллиардер (в данном случае Абрамович, но касается всех подобных) – вор. Но вор – не в тюрьме.

Значит ли это, что отныне всем людям можно воровать? Нет, не значит – простым людям воровать нельзя.

Значит ли это, что в стране нет общего закона?

Да, значит. Общего закона для миллиардеров и бедняков – у нас в стране нет.

Но закон – это правило, обязательное для всех, или это не закон. Значит, в стране нет закона?

Да, у нас в стране нет закона.

А что у нас есть, если нет закона?

У нас в стране есть олигархи, которые выше закона.

Покарать их может только верховный олигарх. Если бы был общий закон, то богатство у богатых бы отняли. Поэтому решили – пусть лучше будут два закона: для олигархов – власть главного олигарха, а для всех остальных – власть богачей.

Олигархия – это власть немногих богатых над многими бедными. Олигархия – это политическая власть, которую дает богатство.

Отдельный закон для богатых и отдельный закон для бедных – это и есть политическая власть.

Следовательно, наш класс богачей – это политический класс. Значит, у нас не просто отдельные богачи, у нас форма общества такая – олигархия.

Случайно ли возникла олигархия?

Нет, не случайно.

Этим людям нарочно давали богатство и власть над другими людьми.

Кто и зачем им давал богатство?

Им давали богатство реформаторы – они считали, что надо развалить до основания социалистическое хозяйство и сделать капитализм необратимым. Для этого собственность народа приватизировали, заводы обанкротили, промышленность социалистическую убили. Затем все раздали верным людям, среди них было много воров и несколько убийц.

Воров и убийц выбрали в качестве собственников народного достояния потому, что они были самыми ловкими.

Задача была: избавиться от наследия Советской власти.

Зачем надо было избавляться от наследия Советской власти?

Затем, что реформаторы решили, что Россия должна стать частью цивилизованного западного мира и что своего собственного пути у России нет. Отдельного пути в истории не бывает, так учили реформаторы.

Реформаторы исходили из той мысли, что цивилизация (то есть прогрессивное развитие науки, техники и культуры) бывает только одного типа – того типа, который явлен в данный момент на Западе.

А другой цивилизации просто не бывает.

Поэтому сменили всю русскую культуру – научились на западный манер одеваться, жить и говорить. Считалось, что русские все еще недостаточно это умеют. В короткие сроки превратили российский социализм в интернациональный капитализм.

Удался ли эксперимент?

Эксперимент почти удался. Класс олигархов получился очень богатым. Народное хозяйство разрушили полностью. Социалистическую культуру общежития отменили. Былое искусство угробили.

Но в этот момент случился глобальный кризис на Западе и вдруг поднялся Восток.

Это неожиданно.

Мы сделали так, что у нас нет общих законов в стране, страна принадлежит богатым, русская культура уже не существует, а судьей нашего успеха может быть только Запад. И вдруг Запад стал помирать. Запад больше не может быть судьей успеха прозападной России – потому что Запад стал неуспешен. Парадокс получился.

Хуже всего то, что мы уже не знаем, стали мы Западом – или не стали.

Потому что Запад перестал быть прежним Западом.

Выходов из социального тупика всегда два.

Один – сократить разрыв между богатыми и бедными, уравнять общие права общим законом, сделать принцип труда внятным и общим для всех. Это называется «социализм». Требуется объявить воровство – воровством и разделить награбленное. Вернуть бесплатное образование и медицину. Обесценить жилье. Исключить те формы обогащения, которые противны общей пользе. И прочее в том же духе. Это обидный метод, особенно тем обидно, кто много имеет.

Среди них есть хорошие люди – не все воры.

Другой путь – узаконить неравенство, заявить, что закона в мире два – один закон для богатых, другой – для бедных. Легитимное неравенство, оно называется «фашизм».

Между социализмом и фашизмом находится третий путь – путь некоего гипотетического эволюционного развития. По нему мы и собирались идти, ведомые нашими олигархами, то есть ворами и убийцами, предприимчивыми людьми.

Но этот путь иногда заводит в тупик, примерно трижды в столетие. Тогда надо выбираться – ценой революции или войны.

Социализм оперирует революциями, а фашизм – войнами.

Социализм рождает диктаторов одного типа – а фашизм рождает диктаторов другого типа.

А мы никаких диктаторов не хотим. Но денег хотим и самовыражения – причем много.

Что делать?

Можно делать вид, что ничего не случилось, и просто бороться с верховным олигархом, который до известной степени олицетворяет всю олигархию целиком. Олигархию мы менять уже не можем. Потому что мы все – на зарплате у олигархов. Мы – креативный класс, мы – создание олигархии; мы – гомункулус олигархии: до олигархии нас в природе не было, и в другом обществе мы все ни к чему.

Но делать все равно что-то надо! Ведь кризис!

Мы можем сместить главного олигарха и его команду. Это уже кое-что. Главный олигарх и правда плохой.

Еще можем публиковать проникновенные тексты.

Вот такие тексты:

«Обыкновенный русский фашизм! В стране нет закона! В стране власть коррупции! И вместо того чтобы бороться за законность – кое-кто борется с креативным классом, идущим на демонстрацию, и с западниками, ищущими путь в цивилизацию!»

Действительно, что же против них бороться, за что их осуждать? За то ли, что их стараниями насадили олигархию? Так ведь она нас кормит…

То есть мы против фашизма – но за олигархию.

За законность – но против общих законов.

Против плохого фашизма – но за хороший фашизм.

Сомневаюсь, что хотя бы 10 % читателей поймет, что я написал, все так волнуются и оживают, когда надо бороться, что уже не понимают – за что.

Мозги у нас вязкие, долдоним то, что заучили; привыкли бороться за свободу и цивилизацию. И боремся.

Майн кампф, так сказать.

Оппозиция нового типа

Принцип партии нового типа, нацеленной на победу, Ленин сформулировал в 1903 году, когда партия была оппозиционной – но осознавала себя как будущая партия власти.

Дан рецепт: как оппозиции взять власть. Нужен союз военного образца, с подчинением по вертикали, с механизмом демократического централизма; выполнение директив, соблюдение дисциплины, секретность – обязательны. Лишних людей – не нужно. Подрывающих авторитет партии – вон из рядов. Бездельников, пьяниц, праздных болтунов – вон. Партия создана ради победы, потому не именовала себя оппозицией: с первого дня была правящей.

Нынешнюю оппозицию именовать партией невозможно – у оппозиционеров не получается оформиться в партию, самоназвание «внесистемная оппозиция» не случайно. Те «демократические» партии, которые имелись, постоянно оказывались недееспособными. Вместо жесткого принципа союза – диффузное брожение «по интересам». Характерным мотивом митингующих является смутное чувство солидарности своему кругу: «я не мог не пойти на площадь, поскольку там все мои друзья». Круг друзей не имеет четкого контура, включает в себя рестораторов, банкиров и журналистов.

Более того: временный союз с идеологическими врагами (патриота с либералом, коммуниста с нефтяником) – провозглашен как необходимый этап усиления оппозиции. Сравните с ленинским «чтобы объединиться, нам надо размежеваться» – сегодня провозглашен прямо противоположный принцип. И это понятно: Ленин требовал четкого формирования программы, на основе программы – выработки партийных директив; нынешняя оппозиция постулирует как главный принцип – отсутствие программы на первом этапе. Сначала – победа, потом – программа.

К этой бессмыслице уже привыкли, бессмыслица удивляла вначале, но не будешь же вечно задавать один и тот же вопрос.

Отсутствие программы, отсутствие партии, союз по интересам и диффузное участие, латентная фронда – это черты оппозиции нового типа.

Оппозиция нового типа создана для того, чтобы быть вечной, оппозиция не торопится – оппозиция создана для перманентного долгоиграющего проигрыша.

Никто не сказал простой вещи – сегодняшняя оппозиция использует стратегию, которую двадцать лет подряд успешно применяет Жириновский: вечно пугать приходом к власти, но никогда власть не брать. Нынешние оппозиционеры смеются над Жириком, но они все – жирики. Именно Жириновскому принадлежит в России честь открытия новых принципов оппозиции: стать необходимым компонентом власти, исполнять роль оппозиции, имитировать наличие свободного мнения.

Помните эпизод из «Гекльберри Финна»: нервная толпа приходит линчевать полковника, а полковник толпу прогоняет и в назидание крикунам говорит так: «Если бы вы действительно хотели меня линчевать, то сделали бы, как делают на юге, – пришли бы ночью в масках и с факелами. А вы хотели просто пошуметь, ну теперь идите домой, к женам, и выпейте».

Единственный упрек нынешнему российскому полковнику следующий – впрочем, данный упрек побоялись сформулировать отчетливо, поскольку, будучи недоказанным, такой упрек подсуден: полковник будто бы создал внутригосударственную корпорацию, которая присвоила себе бюджет страны. Он присвоил себе бюджетные деньги в непомерных размерах и наделил деньгами членов своей тайной группировки.

Это серьезное обвинение. Иными словами, полковник создал систему олигархического правления. Достаточно произнести это обвинение внятно – и ясно, с чем должна бороться оппозиционная партия.

Однако оппозиция выдвигает на смену предполагаемому олигарху – другого олигарха, Прохорова. Оппозицией предложено считать, что новый олигарх во главе государства и есть алкаемый результат борьбы с олигархией.

Олигарх-кандидат отказался бороться за власть, его цели были иными – нужно было легитимизовать богатство. Его цель понятна.

Но рядовой участник митингов вправе возмутиться: а дальше-то что? С чем мы, простите, боремся? Ясно, что не с олигархией: если бы боролись с олигархией – то олигарха в альтернативные президенты бы не предлагали. И за что боремся – тоже неизвестно: у нас нет программы.

Ответ прост: оппозиция не борется вообще ни за что и не борется против чего-то конкретного. Оппозиция просто существует – ну, как Жириновский, например. Такова форма жизни оппозиции.

Почему возникла такая оппозиция нового типа – понятно.

В тот момент, когда российская интеллигенция прекратила существовать (умерла в девяностые годы, интеллигенции в России больше нет), вместе с интеллигенцией умер и ее внутренний кодекс – у людей городской среды не осталось принципов социальных связей. Набор персонажей, галерея лиц – это осталось, требовалось наполнить театр масок новым содержанием. Былую интеллигенцию приспособили к делу.

Опытному сценаристу (стратег из администрации или сила вещей, неважно) ничего не стоило использовать обанкроченное предприятие. Устроили закрытый аукцион, выкупили пустую оболочку, приватизировали, наполнили новым содержанием. Удобно то, что наработанная фразеология, мимика, реакции, пафос – все есть. Отсутствует цель – но это и требуется от оппозиции нового типа.

Оппозиция нового типа есть имитация гражданской жизни общества; бывший интеллигент должен делать все то же самое, что делали его родители – с той лишь разницей, что родители были интеллигентами, а он – оппозиционер нового типа. Они делали всерьез, а он – понарошку. Он должен читать (в книжке нет страниц), митинговать (без программы), думать (надо наморщить лоб), общаться с себе подобными в кафе (о, как мы это умеем!). Власти деятельность не угрожает, это есть необходимый элемент государственной жизни.

Зачем нужна оппозиция без позиции? Чтобы не было оппозиций в принципе. Первый лозунг оппозиции нового типа: мы против революции. Как говорил герой Шекспира: «Ты мне напоминаешь храбрецов, которые, входя в трактир, снимают шпагу со словами – дай бог, чтобы ты мне не понадобилась».

Наконец устроилось: единая партия власти – и единая оппозиция власти.

Съезды в Кремле, оппозиционные концерты в Лондоне. Почти как у людей – ну, чем не общество?

Размышления у парадного подъезда

На первый процесс Ходорковского я пошел вместе с его американским адвокатом Чарльзом Краузе (он из Вашингтона и коллекционер графики) – мы сидели во втором ряду знаменитого Басманного суда. Краузе ничего по-русски не понимал и немного скучал, разгадывал кроссворд. Посматривал время от времени на публику, на героев процесса – но в речах понимал только фамилии фигурантов и названия предприятий.

В какой-то момент я растерялся: обвинитель стал склонять мою фамилию. Кантор, Кантор – я испугался, что Чарльз решит, что это я заварил всю кашу. Оказалось, что некий мой однофамилец (потом-то я выяснил, что это крупный воротила) Вячеслав Кантор, владелец предприятия АКРОН, вчинил иск Ходорковскому, и этот иск – одно из оснований процесса.

Одним словом, в тот день я очень страдал от совпадения фамилий. Вячеслав Кантор представился на этом судилище воплощением зла и произвола.

Около зала суда шумела толпа защитников справедливости.

В толпе были (как теперь принято говорить, характеризуя протестные собрания) прекрасные светлые лица.

Впоследствии я узнал, что магнат В. Кантор – не полный злодей, но яркое светское явление. Он собирает большую прекрасную коллекцию живописи, меценатствует. Он создал так называемый «Музей еврейского искусства» и прикупил на его стены картины всех свободолюбивых художников наших дней – еврейской национальности. Вокруг этого музея и его владельца бурлит интеллектуальная жизнь, причем фигуранты этого оживленного процесса – ровно те же самые свободолюбивые люди, что митингуют против басманного правосудия.

Себя евреем я считаю редко – только в антисемитской компании, а так держу себя за русского, даже если это и не нравится кому-то. Не в том дело, что материнская половина берет верх, отец влиял больше – но просто я вырос в России и думаю о России. Так что в музей еврейского искусства попасть не хотел, но тут важна не национальность, а нечто более сущностное.

Есть удивительная непоследовательность в наших сегодняшних днях, что-то крайне нелепое, что трудно поддается характеристике. Вот мы сочувствуем некоему опальному герою, но принимаем деньги от того, кто героя упек за решетку. Вот мы служим сначала Березовскому, потом Усманову, а потом протестуем против Путина, живя на деньги Усманова, – какая-то во всем этом царит этическая сумятица.

Трудно себе представить, чтобы художники круга Лоренцо Медичи с одинаковой легкостью брали деньги от семьи Пацци. Впрочем, возможно, эти средневековые понятия о чести устарели.

Можно, разумеется, считать, что нынче все устроено проще: господские ссоры в бельэтаже – это идет само по себе: ну что мы в сущности знаем о том, кто прав и кто виноват в разборках Абрамовича и Березовского? Мы люди маленькие, наблюдаем издалека, это не наше дело. А там – ух! Большие люди, большие проблемы! Мы с равной охотой сходим на яхту и дачу Абрамовича – и забудем в этот момент, что прежде бывали на даче у Березовского. Ах, какая нам разница, кто что у кого украл? Помилуйте! Что это – у нас, что ли, украли? Крали-то вообще из бюджета, это какие-то народные абстракции. Словом, хозяева ссорятся – но нас это не касается.

Наша интеллектуальная жизнь в людской нижнего этажа – идет себе своим чередом.

Пишем пылко, ненавидим Сталина, боремся за свободу. И в целом безразлично, кто нам бросит кость. Это нормальная психология челяди.

Новые вялые

Либеральные умы уповали, что однажды Россия станет как прочие страны, ворвется в прогресс. Вековая мечта сбылась: Россия вошла в общеевропейский дом.

Общеевропейский теремок при этом развалился, совсем как в сказке: едва медведь полез жить вместе с зайчиком и лисичкой, как стены домика рухнули.

На развалинах общеевропейского дома заговорили о поисках нового стиля: стало ясно, что конструкция была ветхая – вот бы заново теремок отгрохать.

Некогда генсек-механизатор щеголял словечками «новое мышление», а недавний президент даже создал инновационный городок. Страсть к актуальности – вечная тема в России: подтяжки, пудра, модные словечки. Но вдруг до всех дошло, что та современность, современными которой пытались стать наши современники, – уже давно замшелое старье.

Концептуализм, постмодернизм, Деррида, соц-арт, инсталляция – это позавчерашний день. То есть собачкой можно лаять, но это уже не актуально. Постмодернизм был востребован для разрушения тоталитаризма – но рушить уже нечего: все давно разрушено, стоим среди развалин. Сталина ругать приятно, но тиран помер шестьдесят лет назад.

Хорошо бы теперь построить что-нибудь.

Во все века у всех народов считалось, что новое слово приходит яростно и шумно – поскольку новое рождается от недовольства старым. Так возникли движения – «Буря и натиск», «Рассерженные молодые люди», «Новые Дикие».

Новое велит старому потесниться, наступает на ноги; новое предъявляет счет.

Но сегодня затевают новое дело с установкой: не сказать лишнего, не обидеть оппонента. Вежливо не иметь обидных убеждений, хотя высказаться приятно.

Происходит это так.

Ласковый педераст, застенчивый вегетарианец и климактерический либерал организуют вежливый кружок и намерены взорвать общественную жизнь. Выходит вперед оратор-заика и тихим голосом сообщает, как он провел выходные на даче.

Проходит сонная конференция Полит. ру: «Появление нового в современном обществе». Знакомые, немного просветленные лица; ораторы, не просыпаясь, говорят о том, что главное – создать новый язык. Зачем язык? Куда этот язык засунуть? Собрание заканчивается, новаторы идут кушать и спать.

Схожая тягомотина везде.

Старые пердуны и молодые вялые юноши отвечают на вызов времени.

Мухи дохнут от свободного слова.

Досадное неудобство момента состоит в том, что «старым», которое необходимо свергнуть, является уже не тоталитаризм. Сталин и тоталитаризм были врагами позавчера. Тридцать лет назад их надо было столкнуть с корабля современности, чтобы сказать новое слово. А сегодня это не «старое» уже. Сегодня это уже древнее. Старым является вчерашнее представление о свободе и либеральный дискурс.

Вот это и надо объявить вчерашним днем; требуется дать хорошего пинка всем этим инсталляциям с бантиками. Надо глотнуть водки для храбрости и сказать, что музеи современного искусства – унылое дерьмо, вроде архитектуры семидесятых годов. Надо набрать в грудь воздуху и стать на секунду смелыми – как того и требует нонконформизм.

Но грубить либеральному унылому оппоненту – невежливо.

Поэтому продолжают грубить покойному тоталитаризму, разрывают могилы, соколом налетают на пепелища.

Не думайте, что «новые вялые» – это лишь российское направление в искусстве: это везде сегодня так.

Одухотворенные полусонные лица, светлые пустые глаза. Эти люди собираются стать новаторами, но боятся испортить отношения с пенсионным фондом.

Школа холуйства

Философия постмодернизма, бессмысленное современное искусство, оборот бумажных денег и участие в общественных движениях в защиту пустоты – все это развило в людях с высшим образованием качество, которое, вообще-то, образование обязано устранять.

Это такое лакейское качество – соглашательство. Его еще называют «релятивизм». Это умение принять любую точку зрения, понять и то, и другое и все счесть имеющим право на существование. Умение это именуют не релятивизмом, но плюрализмом оценки, толерантностью. В больших дозах толерантносить необходима лишь определенному субъекту – холую.

Холуйство предполагает умение соглашаться – слуге надо соглашаться со всяким новым пожеланием господина, даже противоречащим былому. А вот гражданин так называемого «открытого общества», блюдущий достоинство, он должен бы в юности обучиться правилу прямой спины. Есть вещи, которые нельзя принимать никогда: начиная с бытового предательства и кончая угнетением себе подобных. Это просто правило такое.

Ан нет, не обучился гражданин. Как открыть счет и как пользоваться банкоматом обучился, а порядочность не преподавали – заменили толерантностью.

То, что гражданину открытого общества ежедневно приходится лицемерить, жать руки ворам и прохвостам, в анонимном сетевом общении доведено до превосходной степени – и это развило в людях гипертрофированное холуйство, невероятную способность адаптироваться к любой мерзости.

Интренет оказался не школой свободы, но школой хамства и холуйства одновременно. Мало того что всякий может нахамить – но практически всякое хамство можно простить.

Практически любой из вас одновременно участвует в пяти разговорах, причем половина из этих разговоров опровергает другую. Вы общаетесь с человеком, которого уважаете, а минуту спустя общаетесь с тем, кто данного человека поливает грязью. Вы поддерживаете какую-то идею, а минуту спустя вы говорите с тем, кто данную идею ненавидит.

Любопытно, что все это вы оправдываете свободой – мол, мы свободные цивилизованные люди, и в силу этого, соблюдаем формальные приличия, не рвем отношений, не кидаем перчаток в лицо.

Вот так вот среди нас получили права хамы и пустословы, воры и лакеи, выдающие себя за господ.

То, что вы принимаете за толерантность, – есть обычное соглашательство. А соглашательство – есть форма выражения холуйства.

Вам это неприятно читать, но это обыкновенная правда.

Именно холуйство нужно было развить в обществе, чтобы делать с этим обществом все, что захочется. Научись предавать ближнего по мелочам, виляй каждую минуту, и массовая несправедливость сойдет государству с рук.

Скверно вы живете, господа.

Мораль прогульщика

Есть популярные фразы, которые известны до половины или услышаны неверно, – например, про опиум для народа. В продолжении фразы сказано про «сердце бессердечного мира, вздох угнетенной твари» – религия это отнюдь не наркотик, но лекарство, снимающее боль. Однако принято корить Маркса за то, что он презирал религию.

Расхожая фраза про новаторов в искусстве – мол, пусть новаторы сначала научатся рисовать «как положено», а уже потом искажают рисование – тоже услышана не вполне верно.

Поколения невежественных мальчиков, этаких шариковых московского концептуализма, потешалось над данным ретроградством. Каждый из них, в собачьем сердце своем, презирал обучение рисованию: какой мне смысл учиться рисовать, если потом все равно я собираюсь отменить старое рисование – и стану писать короткие бессмысленные реплики на бумажках, как то сделали великие мои предшественники?

Я ведь не стану рисовать гипсы и штриховать светотень – так для чего мне учиться?

Так революционные матросы палили господские библиотеки, а большевистские агитаторы объявляли знание домарксистской философии вредным. К чему Аристотель? Зачем Рафаэль? Важно узнать про классовую борьбу, которая перечеркнула историю, а сегодня необходимо понять, что рисования отныне не существует. А что существует-то? Шариковым надо знать – в какой отдел очистки записываться. На это находился свой швондер, Гройс или Бакштейн – подобно агитатору, читавшему на полторы книги больше диких матросов. Поскольку торжество над малыми сими – одно из сильнейших удовольствий подлунного мира, швондеры находили удовольствие в формировании шариковых.

Наличие школы сильно мешало, в те годы еще где-то продолжали учить рисованию, рассказывали про перспективу, ставили руку. Ах, вы повторяете эту замшелую присказку «сначала научись рисовать, а потом искажай форму»? Ха-ха! Мы создадим контр-школу, школу, в которой будут учить, как надо не учиться.

И батальоны тогда еще юных отроков фотографировались, сидя в вольных позах, – выпускники школы невежества. Они были почти как настоящие художники, как те, кто образовывал группы «Бубновый Валет» или «Парижская школа». Чем не Модильяни с Пикассо? Тоже юны и отважны! Правда, они не умели ничего – но это же пустяк, это теперь необязательно. Художественная группа, объединение новаторов, кружок единомышленников – тут важно то, что все вместе и все разделяют страсть к невежеству. Сегодня им под шестьдесят – или за шестьдесят, их кураторы состарились, так и не написав ничего, их произведения сложены под кроватью – когда-нибудь человечество достанет архивы из-под дивана, поглядит на бессмысленные слова, написанные под корявыми рисунками: так пожилой юноша выражал себя. Он не хотел учиться рисовать, он не хотел учиться читать, он хотел самовыражаться – достойная цель двуногого!

Школа – в частности школа рисования – имеет своей целью не столько обучение конкретной дисциплине, сколько обучение процессу обучения.

Когда человек делается образованным, у него пропадает охота хамить профессору – хотя желание нахамить было сильнейшим, едва ученик впервые услышал про досадные дважды два. Процесс усвоения сам по себе является дисциплиной: это привычка слушать другое, это знание о том, что кроме твоего небольшого опыта – есть грандиозный опыт истории. Обучение – как любовь: можно любить свои желания; но есть еще очень много людей, у них тоже есть желания и судьбы, их всех надо любить.

Когда говорится, что сперва следует научиться рисовать, а потом уже искажать нарисованное, – имеется в виду лишь то, что исказить можно лишь форму, и формой надо обладать, для того чтобы ее исказить. Невозможно исказить бесформенное – бесформенное уже и без того искажено. Если человек умеет лишь ругаться матом – как же ему сказать грубость? Если субъект не знает вообще ничего – против какого именно знания он восстает?

Пока учишься говорить правильно, стирается потребность мычать. Искажать форму можно – почему же форму не искажать? – однако нельзя исказить то, чего не существует, а форма возникает лишь в сознании, искушенном школой и воспитанием. Если потребность в искажении формы имеет смысл, как имела она смысл в творчестве Пикассо или Дали, эта потребность сама станет школой; искажение сделается новой формой бытия формы.

Именно этот процесс изменения предшествовавшей формы через новое формообразование – и называется традицией в искусстве: так Пикассо учился у Сезанна, так Сезанн учился у Делакруа, так Делакруа учился у Рубенса, а тот – у Микеланджело, а Микеланджело – у античности. Это единственно возможная преемственность в искусстве, это именно то, что Бодлер называл «маяками», а Маяковский – «армией искусств». Это не повторение, но узнавание и уважение чужих усилий. Дега в свое время говорил, что до двадцати лет мальчику надо копировать в музеях, а потом можно позволить ему провести одну линию – свободолюбцы сочли эту фразу муштрой. Нет, не муштра: Дега лишь имел в виду то, что следует научиться читать – до того как начинаешь писать.

А у неграмотных мальчиков можно перенять лишь плохие привычки. Пожилые юноши-концептуалисты бродят по дворам, это скверная компания – не умеющие ничего, не читавшие ничего, привыкшие общаться друг с другом на полувнятном волапюке. Революционные матросы финансового капитализма, махновцы перестройки – они палили академические библиотеки и гадили в подъездах. Их стараниями сегодняшние олигархи получили статут моральных человеческих существ: ведь если знаний и науки не существует – то и мораль абрамовичей сойдет.

Сегодняшний день крайне напоминает ожидание экзамена – вот завтра к доске идти, а занятия-то мы прогуливали.

Прогуляли занятия! – на дачу ездили и пиво пили, а завтра надо отвечать, в каком году была Франко-прусская война. Да может плюнуть на эту историю? Пойдем дальше пиво пить – все равно скоро пенсия.

Белые комиссары

Вчера в парижском музее разговорился с посетителями: стали расспрашивать, какая была жизнь в Советском Союзе, потом выяснилось, что один из них видел мою картину в Третьяковке, потом стали вспоминать всех русских художников последних 30 лет.

Список получился длинный.

Тут надо сказать, что к 1985 году русская культура подошла с таким количеством талантливых людей, какого не было в то время ни в одной известной мне стране (я не знаю Индии и Китая). Это понятный феномен: двадцатилетнее затишье дало возможность сидеть в библиотеках и работать в мастерских. Это время именуют застоем, но мне оно – со всеми понятными оговорками – скорее напоминает екатерининское: небурная война на востоке, подавление мятежей по окраинам, а в целом век умеренного просвещения и стагнации. Думаю, брежневское время оказало крайне благотворное влияние на русскую культуру именно тем, что дало возможность многим состояться. Прошу меня понять: когда я говорю «состояться», не имею в виду «заработать» или «посетить Нью-Йорк». Я имею в виду накопление знаний и умений. Потом это накопленное стали растрачивать. Потом стали выдавать пустоту за содержание.

Но вот к 1985 году в стране были десятки крупных художников. Сейчас принято поминать только т. н. авангардистов (Булатов, Кабаков, Штейнберг, Янкилевский, Пивоваров и т. п.), но не менее крупными – думаю, гораздо более крупными – были те мастера, которые представляли русский реализм (а вовсе не соцреализм, как потом сказали о них пропагандисты капреализма). Это Никонов, Андронов, Пластов, Жилинский, Васнецов, Иванов и, прежде всего, Коржев. Одновременно с ними работали авангардисты первого эшелона: Рабин, Плавинский, Немухин. Были такие грандиозные фигуры, как Вейсберг и Шварцман, стоящие особняком – мистики. Были люди яркого таланта – ныне почти забытые по причине того, что не вписались в рынок, – Есаян, Турецкий, Измайлов, Леон. Были реалисты нового толка: Нестерова, Назаренко, Брайнин, Табенкин, Сундуков. Была новая православная живопись. Была традиционная московская городская и питерская живопись. И невероятное количество мастеров по республикам.

Это было такое богатство талантов, которое – повторю – не снилось в то время ни одной стране. Что там Херст и лондонская школа! Что там Новые дикие и Зигмар Полке! Здесь было больше. И застой помог в составлении редчайшего букета.

Должен сказать, что все (за редким исключением) мастера уважали друг друга. То было равенство гамбургского счета, все знали, кто чего стоит, несмотря на стиль и партийность. Это была атмосфера взаимного профессионального уважения. Да, одних выставляли, а других нет – но знали про всех.

Затем пришли комиссары.

Всем известно сегодня про красных комиссаров, разрушивших благостные отношения между мастерами Серебряного века. Все эти обобщенные брики сегодня получили свою посмертную дозу проклятий.

Так вот, белые комиссары 1980-х принесли русскому искусству еще больше зла. Это были тридцатилетние пролазы, невежды, наглецы, функционеры кружка, пионеры эпохи лизания задницы Западу. Задачей (открыто провозглашенной) было войти в систему рынка искусства. Тогда бытовало убеждение, что рынок двигает искусство. То, что это не так, поняли и сегодня еще не все. Но тогда надо было научиться продавать, втюхивать, огалереивать. Они стали называть себя «кураторами» – миссия продавца-пропагандиста, то есть посредника между капиталистом и художником. Как некогда красные комиссары были посредниками между пролетариатом и художником (понимают ли твое искусство массы?), так белые комиссары стали посредниками между ворами и западными воротилами и отечественными мастерами (а продается ли твое искусство?). Новые комиссары были людьми морально неполноценными и не очень грамотными. Но бешено активными. Как сказал бы Николай Васильевич Гоголь, это была какая-то дрянь. И вот эта дрянь распорядилась русским искусством – всем гигантским наследием.

Инструменты влияния были простыми: не дать выставок, не публиковать информации, отсечь от западных галерей, перевести стрелки в другую сторону – и данная дорога сама зарастет травой. Появилось словечко-пропуск: «актуальное».

Сперва отсекли от актуального процесса стариков реалистов – а им тогда было по 60, золотой для художника возраст. Это были мастера, с которыми любая страна и культура носятся, высунув язык от почтения. Им сейчас по 90, доживают в нищете. Недавно хватились – стали продавать на Сотби. Вообразите, что они бы сделали за эти 30 лет. Затем отсекли авангардистов первого эшелона: Плавинского, Немухина и прочих – за их приверженность старой пластике (так недолго и к реализму вернуться). Затем отсекли Шемякина и Неизвестного (ревновали). Затем отсекли новых реалистов, религиозных художников, традиционных пейзажистов, лириков городского искусства – то есть все то, что составляет плоть любой культуры.

Требовалось создать своих, управляемых и продаваемых. И создали такую же «Фабрику звезд», как на эстраде. Новообразованная «школа кураторов» стала выпускать «авангардистов» – пустых и никчемных. Никто из них художником не стал. А тех, старых, они убили сознательно.

Теперь все эти белые комиссары перевалили пятидесятилений рубеж, а кому-то из них за шестьдесят. Это старые пердуны и пердуньи – Деготь, Бакштейн, Бажанов, Ерофеев, Мизиано и прочие. В своей жизни они не сделали ничего. То есть хорошего – ничего, а разрушений много. Сегодня сетуют, что русское искусство мало известно – но они его убивали день и ночь много лет. Они хотели вписаться в рынок, они боролись за демократию, сегодня ходят с белыми ленточками, напиваются на вернисажах, лебезят перед финансистами. У них уже слезятся глаза, покалывает в печени, ляжки одолел целлюлит. Пройдет еще лет десять, и комиссары уйдут на покой. Но до того они успеют, вероятно, вытоптать поле до состояния ровного пустыря.

Смешные жеманницы

Это название комедии Мольера.

В пьесе изображены барышни, желающие прослыть светскими дамами, они старательно копируют манеры света, говорят принятые глупости, повторяют нелепости, что нынче в моде.

Чтобы посмеяться, к ним подсылают лакея Маскариля, переодетого вельможей, – лакей несет откровенную белиберду, а дамы млеют от восторга: им кажется, перед ними эталон вкуса.

Так, лакей прочел стишок…

«Маскариль:

Ого! какого дал я маху! —

Я в очи вам смотрел без страха,

Но сердце мне тайком пленили ваши взоры —

Ах, воры, воры, воры, воры…

Като:

Верх изящества!

Маскариль:

Все мои произведения отличаются непринужденностью, я отнюдь не педант!

Мадлон:

Вы далеки от педантизма, как небо от земли.

Маскариль:

Обратили вы внимание, как начинается первая строка? Ого! В высшей степени оригинально. Ого! Словно бы человек вдруг спохватился: ого! Возглас удивления: ого!

Мадлон:

Я нахожу, что это Ого! чудесно.

Маскариль:

А ведь, казалось бы, пустяк!

Като:

Что вы говорите! Таким находкам нет цены!

Мадлон:

Я бы предпочла быть автором одного такого Ого! чем целой эпической поэмы!»

И так далее – перечитайте – это очень смешная сцена.

Или почитайте газету «Коммерсант», культурный обозреватель А. Толстова: «Чтобы понять, какой гениальный Бойс художник в старом смысле этого слова, то есть рисовальщик, создатель пластических ценностей, надо отыскать среди сотен рисунков, офортов и акватинт одну, с лежащим оленем. Грация и уверенность линии, полунамеками обрисовавшей фигуру зверя, прямо как у Аннибале Карраччи (ну, или как у Валентина Серова, раз уж так важен русский контекст)».

Речь идет об аляповатом школьном наброске – линяя дряблая, рисунок беспомощный, все это вообще не стоит никакого внимания. Бойс не умел рисовать вообще, никак. Сотни рисунков – это сотни почеркушек: вжик-вжик по бумаге. Рисунков у Бойса нет.

Но критик – знаток с дипломом! – пишет, а газета печатает: «создатель пластических ценностей! гениальный рисовальщик! линия как у Аннибале Карраччи!»

Она была пьяная? Культурный обозреватель сошла с ума? Главред – сумасшедший? Это диверсия? Вредительство? Они все – дураки? Как их в газету пустили?

Нет, все гораздо проще – журналисту нужно что-то сказать про «Ого!» – а сказать смешной жеманнице нечего. Но надо – это же принято хвалить.

Вот и пишет бедняжка: «Я бы предпочла быть автором одного такого Ого! нежели эпической поэмы. Грация и уверенность линии прямо как у Аннибале Карраччи».

Граждане, сколько же такой белиберды написано.

И все стесняются сказать простые вещи – неловко получается. Проще врать.

Игры шарлатанов

Любопытно, почему в постсоветском искусстве победил концептуализм? В СССР было много сильных школ и влиятельных художественных кланов, а победил самый хилый и не имеющий школы.

Были представлены: реалисты критические (Пластов) и соцреалисты (Оссовский), школа Фаворского (Голицын) и абстракционисты (Штейнберг), авангардисты-идеалисты (Плавинский) и новые реалисты (Назаренко), экспрессионисты (Табенкин), символисты (Есаян), мистики (Шварцман), экзистенциалисты (Вейсберг – я воспользовался определением, данным однажды для Джакометти и Моранди, поскольку Вейсберг эстетически оттуда), патриоты (Глазунов), романтические скульпторы, городские пейзажисты, примитивисты – было всякое. Заметьте: за реалистами стояла внятная школа, за абстракционистами и идеалистами – стояли великие фигуры предшественников. Концептуализм же представляли пять человек – далеко не ярких дарований. И следом – отряды ополоумевших подростков, кураторов, комиссаров, культурологов и пропагандистов. Концептуалисты казались шарлатанами – не умели рисовать и больших идей не имели, повторяли одно и то же, называлась эта невнятная речь «дискурсом». Очень скоро этот невнятный «дискурс» был принят как обязательная к заучиванию программа, краткий курс ВКП(б). Почему шарлатаны победили?

Однажды ответить нужно, как необходимо ответить: почему в 1917 году победили большевики? В России партий было много – в теориях недостатка не было. Эсеры, кадеты, меньшевики, анархисты, народники, патриоты, монархисты – выбор был огромен. «Большевики» – это самоназвание, партия была численно меньше, нежели партия социалистов или меньшевиков. Программа эсеров была ближе к конкретной экономической ситуации, нежели абстрактный дискурс агитатора-большевика, и однако победили большевики, которые быстро стали называться коммунистами, и малочисленная партия обросла комиссарами, чиновниками, администраторами, кураторами, пропагандистами и прочей социальной плотвой.

В победе большевиков использован ровно тот же социальный механизм, как и в случае победы концептуалистов.

Надо произнести важную и простую вещь: реальная программа, осуществленная большевиками, никакого отношения к коммунистической программе не имела. Я говорю не про утопический коммунизм и марксистские планы возрождения античного полиса: это тут вообще ни при чем. Я говорю о классической пролетарской революции, которой быть не могло по причине отсутствия пролетариата.

Проблему отсутствия пролетариата решали с двух концов. Ленин придумал план НЭПа – то есть введения капиталистического хозяйства, которое «выводило» пролетариат лабораторным путем, постфактум. Еще действеннее был план Троцкого: превратить крестьянство во внутреннюю колонию, сделать из внутренней России своего рода Африку, власть превращается в концессию, наподобие концессии Сесиля Родса. Концессионер, колонизирующий дикое крестьянство, превращается в бауэра, юнкера, то есть не вполне пролетария, а скорее колониального чиновника – но это, безусловно, цивилизатор и управляющий.

Надо сказать, что Троцкий никогда не был ни коммунистом, ни марксистом, а большевиком стал в 1917 году, перед Революцией. Его план внутренней колонизации России, то есть нового закрепощения крестьянства, был осужден Сталиным. Троцкий был разоблачен, затем выслан. Его последующая деятельность в связи с анархо-синдикалистскими хозяйствами Испании и мексиканским движением была той же направленности – Сесиля Родса революции.

Известно, что Сталин (он так делал часто) полностью выполнил программу Троцкого. Советский коммунизм стал инвариантом троцкизма, постепенно окостеневшего в администрировании.

Сила слабых большевиков была в том, что никакими коммунистами они не были (если Ленин и мечтал об этом, то признался, прочтя «Философию истории» Гегеля в 1922 году, что «Капитал» не понял) и отдельной программы не имели; бороться с тем, что не имеет программы, – очень сложно. Большевики олицетворяли силу вещей истории России. Это непобедимо. А сила истории России – в крепостничестве. Крепостная модель управления Россией быстро подменила коммуну. Крестьянские бунты 1920-х годов, плач по коммуне и общине – сродни воплю русских художников, взирающих на администрирование концептуалистов: мы же думали, что свобода будет! А вы вон как делаете!

Троцкистское, то есть паразитарное, управление революцией состоит в том, что используются имеющиеся ресурсы угнетения народа – а собственной (коммунистической) программы строительства нет. Это, так сказать, державный оппортунизм: используем то, что есть, – ничего лучше, чем крепостное право, все равно не придумать. В руках мощного Сталина этот метод дал впечатляющие результаты.

Сходным образом произошло и в изобразительном искусстве. Сила малой группы концептуалистов была в отсутствии собственной программы и собственной эстетики – это была паразитарная эстетика и оппортунистическое поведение. Собственно концепций никаких не было: было разоблачение советской идеологии. Бралась существующая идеологема – и переиначивалась. То, что мы называем сегодня «московским концептуализмом» и что включает в себя как необходимый элемент соц-арт (то есть пародию на идеологию Советской власти), – есть абсолютно точная калька со стратегии большевиков. Это было паразитирование на имеющейся идеологии, «внутренняя колонизация», как сказал бы Троцкий, советского понятийного пространства.

Все наработанное реалистами, экспрессионистами и абстракционистами – было брошено в топку управления и администрирования. Собственной эстетической программы не было, языка не было, и дискурс концептуалиста – как и дискурс большевика – есть лишь применяемый к моменту набор слов.

Нечего и говорить о том, что столь простой путь в искусство позволил набрать в ряды «художников» огромную массу демагогов, бездарей, остряков, недоучек – все они стали пропагандистами. Сходным образом Сталин пополнял ряды партии недорослями из ПТУ.

Наличие Дерриды, как и наличие Маркса, несомненно, сыграло свою роль – в обоих случаях как отрицательную, так и положительную.

Но гораздо важнее было присутствие Троцкого (или Гройса – троцкистского идеолога московских концептуалистов), то есть идеологического паразита, который приспособит имевшуюся уже в наличии идеологию для новой власти и новых комиссаров.

Этим объясняется, почему физиономии современных кураторов напоминают рожи партаппаратчиков. Посмотрите на бардовую Фурцеву-Деготь, на живчика Демичева-Бакштейна. Этим объясняется и то, почему так называемый авангард давно сросся с Академией художеств – это просто та же самая структура.

Этим объясняется и то, почему у новой оппозиции на Болотной нет никакой программы. И быть не может. Программа у нас всегда одна и та же – державный троцкизм.

Авангард задним числом

С petit-bourgousie наших дней произошла любопытная метаморфоза. Суть явления в том, что в последние вялотекущие годы богемные персонажи считались светом, как бы представляли культуру. Они мелькали, пританцовывали, позировали перед камерой, значительно молчали, устраивали междусобойчики – и в целом сходило за культуру. Им присвоили название «мейнстрим», хотя это было отнюдь не течение, а самая что ни на есть стоячая вода, с ряской, с тиной, с гарантированным окладом – в этой стоячей воде уютно чувствовали себя бесконечные бездельники, лакеи нуворишей, обслуживающие постсоциалистическую культуру. От них многого не требовалось, они создавали дребезжащий фон прогрессивного дискурса: следовало показать, что мир поворачивается от тоталитарной культуры к культуре демократической, свободной. Что бы это значило, никто внятно выразить бы не сумел.

Они, по сути, обслуживали процесс распада – составляли игривый фон к строительству вилл, выпускали интеллигентные журналы и делали выставки гламурного авангарда в разворованном пространстве страны. Им казалось, что они «обучают» новых буржуев, прививают им вкус к авангарду, и, вместе с буржуями, они высмеивают социалистический быт. Они устраивали выставки советского нижнего белья и утверждали, что архитектура нуворишей поворачивается к канонам Витрувия.

То была гламурная интеллигенция ельцинского разлива – образование жалкое во всех отношениях. Фразу Энгельса о Ренессансе («время, нуждавшееся в титанах и рождавшее титанов») следует изменить сообразно моменту: это было время, нуждавшееся в ничтожествах и рождавшее ничтожеств. Ничтожеств пришло много – за этим дело не станет. Культура страны в те годы затаптывалась, а на поверхности появлялись щелкоперы, вооруженные прогрессивной терминологией. Пустозвоны, ничего не совершившие, являлись как бы полпредами прогресса, обертоном процесса – но какого именно процесса, никто бы внятно не сказал. Лакеи любили Карла Поппера: им нравилось утверждение, что истина дается апофатически – через отрицание. Они бойко плевали в собственную историю и в социалистическое прошлое страны, однако новой культуры на изгаженном месте не возникло.

То было сладкое время регентства – с присущим регентству развратом, легкими барышами, словоблудием. Пиком регентства стало марионеточное правление Медведева, который как бы представлял власть, но в то же время никакой властью не обладал – эта социальная карикатура совпала с общемировым кризисом капитализма. Благостное состояние длится не вечно, мир изменился, регент ушел в небытие – вообще, регентство в мире вдруг закончилось, замаячило нечто иное: война? диктатура? разруха? Никто пока толком и не знает; но регентству конец. И вдруг должность лакея обесценилась стремительно, как фальшивая акция. Вы хотите служить? Но чему именно? Вы что умеете делать? что совершили? Участвовали в круглом столе? Издали переписку НН? Написали три рецензии? Лоббировали архитектурный проект? Перед лицом нового века, перед лицом идущей беды – этого очень мало. Словарь терминов у лакеев имелся: «свобода», «авангард», «прогресс», «радикальное» – но это же игрушечный язык, своего рода эсперанто. Годится для круглого стола, годится для обмана аборигенов в Перми, для сетевой газетки, но в реальной жизни – просто набор звуков. О, сколько их, этих собирательных персонажей, заработавших авторитет либеральными доносами. Именно этот и единственно тот жанр и был освоен. Они писали донос на своих соседей, конкурентов, свой народ, свою страну – бойко, с юморком. Однако доноса вдруг оказалось недостаточно – время повернулось так, что надо бы сказать нечто реальное. А не умеют. Ничего не умеют. Спроси любого из них: а ты что в жизни сделал? Растеряется. Ну, три рецензии написал, пять доносов сляпал. Мнение имею. Ну, чистые комсомольские вожаки 70-х. Как сказать важное на живом языке – лакей совсем не знает. И вдруг лакей растерялся. Он почувствовал, что время его обмануло, почва ушла из-под ног. Одной из наиболее примечательных реакций была следующая: на переломе времен, говорит обиженный вчерашний «интеллигент», существовало как бы две этических базы: одна – внутренняя интеллигентская, внутри нашего круга, и вторая – внешняя этическая система – у враждебного государственного мира. Мы жили внутри своей конвенции, и вдруг среди нас появились отщепенцы, которые разрушили нашу скорлупу и осудили нас с позиций внешнего мира. Это болезненное признание, тем более болезненное, что оно отражает точно порядок вещей – действительно, существовала изолированная конвенция интеллектуала, но интеллектуалы оперировали общими понятиями, не желая применить их ко всему миру, а используя лишь в своем цеху. Когда они говорили «свобода», то это была не свобода вообще, а свобода внутри корпорации, а когда они говорили «совесть», это была круговая порука. Но всякая мафия и всякая корпорация рано или поздно сталкивается с внешней этикой – имя этой внешней этики совсем не государство и тоталитаризм; имя этой внешней этики – Бог. Однажды это непременно случается – ну, хотя бы по причине смертности человека. И когда это случилось сегодня, произошла интереснейшая метаморфоза. Те, кто являлся игрушечным авангардом, наконец стали взаправдашним авангардом – они наконец превратились в то, чем всю жизнь притворялись, они и впрямь стали отверженными. Прежде они хотели казаться отверженными, хотя были при кормушках богачей и при кураторских грантах, это была абсолютно паразитическая компания. Они употребляли слова «авангард» и «радикальное», не вкладывая в это социального значения, только как модный ярлычок. И вдруг судьба им дала в награду жизнь авангарда реальную, жалкую жизнь на окраине – как и положено автору трех рецензий, как и положено лакею попрошайке. Именно это и есть то бытие, которого они заслужили, – богемное, пустое, квазихудожественное: они так долго клялись пустотой, что их и выбросило в пустоту. Оказавшись на этом месте, они обрели задним числом подлинно драматичную судьбу. Так произошло по любимому всем апофатическому принципу – через отрицание осмысленности их бытия – у марионеток может сложиться реальная биография. Завтра они наконец-то почувствуют, что прожили реальную жизнь борцов.

Неодегенеративное искусство

Как известно, в 1937 году в Берлине была организована выставка «Дегенеративное искусство», на которой были собраны произведения, осужденные нацистами. Принято называть это собрание – авангардным искусством, но это не имеет отношения к авангарду. Слово «авангард» вообще используется произвольно, русским авангардом называют и трепетного Шагала, и квадратно-гнездового Малевича – что нелепо. Нацисты проводили иную классификацию. Прежде всего нацисты сами себя считали «авангардом», картины на выставке «дегенеративного искусства» объединяло то, что человеческий образ был трактован уничижительно (по мнению идеологов Третьего рейха). То есть упрек, вмененный авторам экспонатов, состоял в том, что они как раз не авангардисты – не создают «нового человека». В данном случае термин «дегенерат» употреблялся как антоним термина «авангардист».

Идеология Третьего рейха была героической, при известных спекуляциях ее можно трактовать как возврат к античной эстетике, с обязательным культом здорового тела. Вообще мысль о цели истории, воплощенной в героическом образе, – распространенное мнение, не принадлежащее только лишь Геббельсу. Представление о прекрасном человеке, как о вершине искусства, было подробно исследовано в трудах «Анализ красоты» Хогарта и «Лаокоон» Лессинга, в трактатах Дюрера и Леонардо. Последние содержали указания о пропорциях, оптимальных для человеческого тела, дотошность в измерениях превосходила Ломброзо и антропологические версии нацистов. Речь у нацистов шла все о том же, о необходимом для цивилизации усилии – о попытке омолодить западную цивилизацию через здоровый языческий дух. Нацисты не опускались столь глубоко к корням, как то делали Клее или Бойс, они желали сохранить античность, очистить ее от христианства, только и всего. Согласно нацистской идеологии (впрочем, этого же мнения придерживался и Ницше, например) дряхлость цивилизации обусловлена тем, что античное начало редуцировано в христианстве. Нацисты, собственно, собирались повторить попытку Ренессанса, но избежать ошибки синтеза с христианством, это должен был быть контрренессанс. Неловко признать данный факт, но во имя античной гармонии, свободной от христианства, и устроили суд над «дегенеративным» искусством. Имелось в виду то, что осужденные картины унижают представление о человеке, это движение вспять от развития поколений и назвали словом «дегенеративное».

Здесь существенно то, что авторы, которых нацисты сочли дегенератами, и сами нацисты – христианскую эстетику осуждали. И те и другие декларировали возврат к языческому – просто возврат представляли по-разному. И те и другие мечтали о том, чтобы омолодить цивилизацию – просто молодость видели по-разному. Декларации по поводу «праха культуры Запада, который следует отряхнуть с ног своих» звучали постоянно, большинство художников увлекалось примитивизмом и шаманизмом, страсть к этническому творчеству диких народов была повальной, а признание главенства «подсознательного» над сознанием было само собой разумеющимся. Как ни покажется странно, но художники столь открыто звали назад к дикости – что обвинение их в «дегенеративизме» не стало вопиюще неточным. И до Гитлера многие (Гегель, например) осуждали уничижение человеческого образа. Но так решительно применить термин «дегенеративное искусство» – никто не решался. Нацисты потерпели поражение, произведения «дегенеративного искусства» выстояли и в конце концов доказали свою пригодность новой эстетике. И все дело в том, что новая эстетика отказалась от античного начала – правы оказались те, кто решил идти дальше.

Движение прочь от антропоморфного образа в новейшей эстетике Запада связано с современным состоянием управляемой демократии: мы декларируем личные права, но не хотим видеть личность, эти права воплощающую, – есть масса избирателей, то есть знаковая величина, – в то время как образ соответствует иной социальной формации.

Тиранический этап новейшей истории был выражен в образах, которые мы не любим за плакатность. Однако это были образы – и в том числе образцы для подражания. Победа над героической эстетикой нацистов – спровоцировала героический же ответ. Появились образы героев, которые стоят в истории культуры Запада памятниками – «Человек с ягненком» Пикассо или «Гибель Роттердама» Цадкина, девочка из «Герники», доктор Рие из «Чумы», Роберт Джордан. Они обладают прямым позвоночником и открытым лицом, герои Брехта и Белля, Камю и Пикассо, Джакометти и Хемингуэя, Солженицына и Шаламова, Сартра и Шостаковича, европейский экзистенциализм явил античные образцы доблести.

Закончилось это довольно быстро – лет за десять европейский гуманизм нового разлива себя исчерпал. Насмешкой над героическим – стал персонаж Френсиса Бэкона, растекшийся по холсту. Так приготовленное стало опять сырым.

Наступила очередная пора реверсного движения, ее назвали постмодернизмом – пора иконоборческого творчества. Неодегенеративное искусство пошло дальше дегенеративного искусства XX века.

Неодегенеративное искусство отвергает не просто мораль буржуа – но всякое морализирование в принципе, отвергает всякое обучение. Процесс обучения неизбежно приведет к подробному узнаванию мира, к усложнению перспективы и появлению образа – но именно этого цивилизации и следует опасаться. Искусство существует и в просветительской, но и в охранительной функции – а в языческих обществах охранительная функция делается основной. Отсутствие человеческого образа предполагает отсутствие морали в искусстве – мораль отдана жрецам, контрапункт вынесен из произведения вовне; спросите мастеров, чему они служат – ответ прозвучит незамедлительно: «свободе»; но не спрашивайте, что такое свобода.

Искусство престало воплощать идею, оно не имеет плоти – и все сказанное выше подводит нас к простой мысли: последний век существования западной цивилизации зафиксировал изменение критерия красоты.

Сандро Боттичелли однажды повторил картину Апеллеса (как эту картину описал Лукиан, ибо картина Апеллеса не сохранилась) – и создал великую метафору суда над христианской парадигмой в нашем мире. Картина Боттичелли называется «La Calunnia», «Ложь» – и на картине представлен суд над прекрасной женщиной. Судья с ослиными ушами читает обвинительное заключение, лжесвидетели шепчут чванному уроду в длинные уши, а нагая женщина перед лицом трибунала тщетно доказывает невиновность. Женщина символизирует оболганную Истину, и она же – как это понимали неоплатоники – является Красотой.

То, что это повтор древнегреческой композиции, лишь подтверждает закономерность трагедии христианства; в античном мире о неправом суде над истиной и благом знали всегда, отстоять истину хотели всегда – но процесс этот проигрышный. Христианство обучило истину побеждать, смертью смерть поправ – но вразумить судью с ослиными ушами невозможно.

Мы не верим в конкретный суд времени, но мы верим в конечное торжество гармонии, потому что нашим потомкам и истории останется логика красоты, воплощающей истинное измерение мира. Гармония – тождественная благу, находит себе место в самых трагических и горьких холстах Пикассо, Ван Гога, Мантеньи и Гойи; именно этот, последний рубеж – воплощать меру вещей, если пользоваться определением Гегеля, – гармония не отдает никогда. Все скверно, но сама структура образа, самый принцип соотношений и пропорций, сама сила слов и крик красок оказывается тем бастионом, который не будет взят никогда. В картине Гойи «Расстрел 3 мая» – изображена беспросветная сплошная гибель восстания; и одновременно это яростная победа. Миллионы верующих носят на груди крест, изображающий пытку и смертную муку – и однако этот крест символизирует для них победу над смертью. Катарсис, как его описал Аристотель, может повернуть трагедию в великий урок и триумф истины.

Все вышесказанное звучит обнадеживающе – принцип трагедии и катарсиса, а с ним вместе и сила гармонии, безусловно, непобедимы; однако победа возможна лишь до тех пор, пока существует трагедия.

Принцип трагедии действует лишь в том случае, если существует субъект трагедии. Если страдающего субъекта, наделенного душой, не существует – то трагедии нет; массовые убийства могут происходить, но бойня не обернется трагедией – катарсис и понимание не наступят никогда; стадо режут – но горе не приносит овцам моральной победы. Наши будни с исключительной достоверностью показывают, что можно быть свидетелем массовых зверств, но свидетель не становится ни умнее, ни добрее. Более того, в большинстве случаев свидетель принимает сторону убийц – если убийства варваров подтверждают его собственный социальный статус. Воспитанное в погоне за привилегиями, холуйское языческое общество примет любое массовое убийство как ритуальную жертву, оно будет бороться за право выжить, но никогда не будет отстаивать прав сострадать.

Стараниями языческой демократии создано такая эстетика, которая исключает трагедию и нивелирует личность, поскольку личность состоит из других людей, из универсальных знаний, из категориальных положений. Отменили не доктринерство – отменили мораль; утвердили не свободу от догмы – утвердили свободу от гармонии. Это крайне удобно для управления жадной корпорацией, но это бесперспективно для общежития. То, что метаморфозы западного общества были произведены при помощи художественного авангарда, – всего лишь историческая коллизия; то, что понятие «свободы» было использовано для утверждения зависимости, – это обычная демократическая практика. То, что без-образное, неодегенеративное искусство стимулирует угнетение, – очевидно. Но есть и менее очевидные вещи.

Существование трагедии, а следом существование критерия красоты – обусловлено простым вопросом: может ли катарсис появиться в условиях отсутствия антропоморфного образа? Или, чтобы сказать яснее, поскольку антропоморфный образ это суть христианской религии воплощения духа – может ли отступление от христианской парадигмы сохранить гармонию мира в целом? Или совсем просто: что такое христианская цивилизация без христианского искусства – и зачем она?

Дом престарелых авангардистов

Вот фотография, а на ней заседание в очередном капище современного искусства; за столом сидит художественная номенклатура – известные лица; некогда эти люди приплясывали на сценах, потом стали начальниками авангарда, законодателями мод. Я их прежде знал, этих дяденек, но лет пятнадцать уже не видел вблизи. А тут фото. Разъелись, отупели. Если бы не подпись – ну натуральный слет заготовителей брюквы совхоза «Красная сопля». Опустившиеся пенсионеры – три подбородка, шесть затылков, глазки заплыли, под глазами мешки. Взгляды тупые, лица порочные. Бабьи пропитые рожи. Советское Политюро славилось обилием больных стариков; граждане смеялись: как им планировать хозяйство, если жить осталось три дня. Собрание рамоликов, призванных олицетворять моду и напор, – это еще более нелепо. Выходит на сцену заплывший жиром немолодой глупый мужчина и говорит об актуальном дискурсе. Граждане, о каких переменах вы мечтаете? Навальный или Собянин. Да хоть Терешкова – какая разница. Пока прогресс и актуальность в руках порочных инвалидов – ничего и никогда не переменится.

Закон стаи

У меня есть давний знакомый, затрудняюсь определить его профессию, потому что он мало что знает и ничего не умеет, но уже много лет он работает куратором в Центре современного искусства, готовит выставки, участвует в круглых столах. Вероятно, он искусствовед. Когда он говорит, то всегда произносит один и тот же набор слов, просто переставляет слова местами. Он мало читал, светская текучка съела все время, но необходимый минимум знает: Деррида, Уорхол, Бойс, Гройс, Чубайс, Прохоров, долой Путина. Он интеллигент. В целом он за хорошее. Этот человек подозревает, что с ним происходит что-то не то. Он ведь вменяемый, он давно заметил, что ничего не читает и думает одни и те же мысли, или полумысли – уже много лет подряд. Он ведь человек с некоторой, пусть притупленной, способностью к рефлексии: он видит, что фигуранты процесса говорят длинные слова, с претензией выразить богатый смысл – но откуда же взяться смыслу? Они ведут жизнь, исключающую смысл вообще: читают только короткие статьи в коротких журналах и проводят время на вернисажах, а чаще всего пьют или клянчат деньги у нечестных богачей. Мой знакомый заметил это давно. И то, что все живут моралью кружка, хотя существование привилегированного кружка – аморально в принципе, это он тоже знает. То, что художественного образования более нет, а знания заменили сведениями о рыночных успехах, он знает превосходно. Детали мелких гешефтов он знает лучше прочих: как выхлопотать поездку в Венецию, спроворить грант, промылиться в кураторы выставки – это все мелкие трюки повседневности, которыми живет столица. Мой знакомый варится в этом котле каждый день, и он (будучи изначально неплохим человеком) немного стыдится своей ловкости. Наши отношения складываются непросто. Дело в том, что я уже много лет назад сказал, что так называемый «второй авангард» – есть жульничество и обслуга богатого ворья, а так называемый «московский концептуализм» не имеет ни единой концепции, а участники процесса – прохвосты и бездари. Многие на меня обиделись и сочли мракобесом, сторонником застойных времен. Мой знакомый отлично понимает, что я не сторонник застойных времен, а просто не считаю ту среду, в которой он варится, интересной и умной. И ему обидно: ведь он тоже в глубине души (в далеко запрятанной глубине души) представляет, что интеллектуальный уровень его друзей очень низок – но каждый день он должен расшаркиваться перед болванами. И вот мы перестали общаться, так бывает. Однако с некоторых пор этот знакомый стал мне звонить и даже приходить в мастерскую. А до этого он не звонил лет двадцать. Однажды позвонил и говорит:

– Как мне стыдно за все эти годы, ты уж прости, старик, но сам понимаешь. Прости, что мы тебя отовсюду исключали… Ну, если честно, ты сам виноват, поставил себя вне общества… Но я-то понимаю, что правда за тобой. Нет, ты прав, конечно… – Так прямо и говорил, произносил горькие слова, очень трогательные.

Я сознательно не привожу фамилию этого человека, чтобы ему не влетело от его влиятельных друзей – он ведь рисковал, идя со мной на контакт. Так порой рискует разведчик, когда ему неожиданно хочется раскрыться – пусть хоть на единый миг. Нет, нельзя! Никогда нельзя раскрываться! Надо до самой смерти повторять, что бездарный поэт Пригов – гений, а живопись умерла. Круговая порука бездарностей в моде необходима; более того, именно так и было устроено в советское время – когда деятели соцреализма обязаны были убеждать друг друга, что серая мазня Салахова – это искусство. Так вот, знакомый пришел ко мне в гости несколько раз, а потом перестал приходить. Точнее, я перестал его приглашать, а он и не просится больше. Дело в том, что такими вот трогательными словами он вроде как выполнил долг перед своей совестью, очистился – но ничего в его жизни не поменялось. И как может поменяться? Он продолжал заниматься устройством мелких дел, произнесением пустых фраз, и никогда, ни разу – ни единого разу – он не посмел возвысить свой тонкий голос и сказать нечто против происходящего. Ну как пойти против директора ГЦСИ Бажанова, человека амбициозного и очень глупого, или против замдиректора ГЦСИ Миндлина, коррумпированного до стелек в обуви проходимца, как возразить против программы, поддерживающей общий уровень серости! Они выезжают на биенналле и триеннале, сидят с надутыми рожами в комиссиях и подкомиссиях и глупеют, глупеют, глупеют. Если учесть, что уровень знаний был исключительно низок на старте – сегодня это ниже уровня асфальта. Но шампанское булькает, но инсталляции блестят! Он отлично знает, этот мой знакомый, что все происходящее сегодня в искусстве – еще хуже, чем советский Минкульт. Но ему надо жить, скоро пенсия. И даже не в пенсии дело. Он мне сказал очень грустно и очень просто: «Вот ты-то уедешь, а я здесь останусь. И мне с ними надо будет встречаться, говорить, здороваться. От них зависит многое – это моя жизнь, понимаешь?» И я перестал его приглашать, смотреть на эти мучения сил нет. Теперь, когда мы встречаемся на выставках (недавно встретились в Пушкинском музее), он отворачивается. Он знает, что я думаю, что он трус и ничтожество, а я знаю, что он меня уже ненавидит за то, что однажды пересилил себя и пришел ко мне с признаниями. И таких людей я знаю много.

Особую категорию занимают бывшие друзья – они все оставались верными до определенной черты, а потом происходило нечто фатальное, и отношения прекращались. Случалось так, что я замахивался на самое святое – и корпоративный закон уже не позволял со мной дружить: они еще терпели, когдя я бранил Тэтчер и либеральную демократию, но если я говорил, что оппозиционеры на Болотной – дурни и пошляки или что идея демократии – подвержена коррозии и износилась, то это уже было нестерпимо. Так и в брежневские годы – со мной дружили, пока я бранил соцреализм, но когда переходил на личности секретарей обкомов или говорил, что всех членов Политбюро надо отправить на Марс, – вот тут со мной здороваться переставали. Надо сказать, что в России демократической все еще строже. Одного моего доброго друга пригласили на собеседование (в прежние времена сказали бы: вызвали на партком, но это был не партком, а собрание либеральной интеллигенции) – и на собеседовании предложили ему выбирать: со мной он дружит или с либеральным обществом. И мой былой товарищ позвонил мне по телефону, извинился, сказал: ну сам понимаешь, надо же выбирать. Мой былой друг великолепно знает, что я выступал против Сталина и лагерей, против Политбюро и советской власти в те годы, когда сегодняшние либералы прилежно ходили на комсомольские собрания. Однако дело ведь не во мне и не в моих взглядах – дело в том, что нельзя нарушать комфортные установки своего круга. Кругу ведь не то обидно, что я не считаю демократию венцом развития общественной мысли, – нестерпимо то, что я не считаю Рубинштейна – поэтом, Гройса – философом, а Булатова – художником.

Общественный строй никогда главным не был: главное – это номенклатура. Современному либеральному кругу комфортно называть меня антилибералом на том основании, что я считаю их жуликами – ну вот и называют. Вчера мне написал милый, в сущности, человек: «Я бы рад вашу статью послать дальше, по своим знакомым, но заранее хочу размежеваться с некоторыми острыми пунктами. Вы там слишком резко говорите, а мне бы не хотелось». Этот же человек (он не вполне трус, боится только своей корпорации) не страшится выступать против абстрактного коррумпированного правительства России – не страшится потому, что эти абстрактные претензии не наказуемы; но он десять раз описается, прежде чем публично скажет, что Бакштейн – не мыслитель и никогда не написал ни единой строчки и не подумал ни единой мысли. Так нельзя говорить, ну что вы! Так невозможно сказать! Мне сообщали (причем по секрету сообщали, умоляя не разглашать тайну), что мои статьи пересылают друг другу тайком, боясь признаться своему окружению, что читают Кантора, – ведь можно испортить отношения в своем кружке. «Разве можно читать Кантора!» – так говорят друг другу участники кружков, а те из них, которые тайком читают, опускают глаза. И в этот момент они говорят себе: «Ведь Максим Кантор не любит их, ну а они не любят его – все правильно, это же честно». Среди прочих былых друзей был друг, который переживал, что мне не нравится, что он дружит со взяточниками и людьми из светского коррумпированного круга – гельманами, хорошиловами и т. п. Он мне так говорил: «Ну а чем ты докажешь, что они нечестные?» Никто, понятное дело, не ловил этих дяденек за руку, но все представляют, как делаются дела, – и мой друг тоже великолепно все это знал. Но ведь есть презумпция невиновности, не так ли? Мой друг был исполнен личного достоинства, он готов был со мной дружить несмотря на то, что я против капитализма, а все его окружение – за капитализм. Он просил от меня равной услуги: он будет закрывать глаза на то, что я социалист и христианин, а я должен не замечать того, что он прислуживает негодяям. Моему другу хотелось так все устроить, чтобы и со мной дружить, и с прогрессивной банкирской компанией ладить; это вполне могло идти параллельно. Он приходил ко мне, и мы говорили о высоком, а потом он шел в общество прогрессивных представителей современного искусства и там беседовал о рынке инноваций. Некоторое замешательство возникало на днях рождения. Но ведь можно два раза подряд отмечать праздник: один стол накрывают – для рукопожатных, а другой – для нерукопожатных друзей. Во время существования Советского Союза с набором гостей тоже возникали сложности: в интеллигентные дома было не принято приглашать стукачей и директоров ателье, заведующих мясными отделами тоже в гости не звали. А сегодня, когда застолье сплошь из директоров гастрономов – в том числе гастрономов интеллектуальных, – возникает неловкость, когда надо позвать кого-то, кто в данный гастроном не вхож. Тут надо раз и навсегда прописать правила поведения кружка, иначе никак. Один смелый юноша мне написал, что ему в его «тусовке» достается немало колотушек за то, что он думает не как все, и он даже попросился ко мне в друзья, хотя его окружение и против меня, а если он обматерил меня за спиной, так это от ситуативной застенчивости. И написал он это в отчаянном личном письме, не отдавая себе отчета, что пишет очень трусливо. И не объяснишь, что учиться храбрости надо наедине с собой – а когда научишься быть мужчиной, тогда уже и приходить к взрослым. Поздно объяснять, жизнь сложилась.

Вообще говоря, происходит вот что: возникла мораль мафии, которую противопоставляют морали ненавидимого тотального государства. Мафия, как институт свободы, возникла не вчера – а термин «рукопожатные» совершенно соответствует термину «люди чести», который употребляют на Сицилии. Страх, который напитал общество, – он не перед Путиным; ну что вам сделает Путин, вы ему совершенно не нужны. И не перед Патриархом – вас нельзя отлучить от Церкви, к которой вы не принадлежите. И не перед Сталиным, который шестьдесят лет как мертв. И не перед Советской властью, которой нет, и нечего врать, что она вернулась. Страх – выпасть из своего кружка, выделиться из своей маленькой мафии, из теплой лужицы, где тебя поймут и согреют. Страшно перестать говорить на общем жаргоне. Страшно увидеть, что ваш кружок занимается дрянью. Страшно остаться одному с большим миром – и с честными идеалами. Это по-настоящему страшно. Но только не обманывайте себя – вы совсем не демократы. Надо понять, что управлять многими мафиями для тотального государства значительно проще, чем управлять социумом с единой моралью, внятной целью и идеалом общественного договора. Такой идеал возможно извратить. Но если общество живет общим делом, надолго извратить идеал невозможно. Можно долго обманывать немногих, но нельзя долго обманывать всех. А вот если обман развивается корпоративно, ширится по законам роста раковых клеток, то обман поглощает организм незаметно – и съедает общественный договор навсегда. До тех пор, пока существует мыльный дискурс журнала «Артхроника» и отдельно есть жирный дискурс московского концептуализма, – со страной можно делать все что угодно. А как же быть? Что же, опять верить в общие идеалы? Увольте нас от идеалов! Как только произносишь слово «идеалы», так у собеседника блестит глаз: он нашел, как доказать свою правоту, как вернуть себе комфорт в душе. Ах, идеалы? Может, ты за коммунизм? Вам прогресс и капитализм не нравятся? А знаете ли вы, что рынок – отец цивилизации? Ты вне рынка – значит, вне прогресса. Знаем мы вас, коммуняк, скоро в лагеря всех законопатите. И вообще, это коммунисты, если разобраться, войну начали. Нет уж, мы за дискурс, за инсталляции, за умеренную коррупцию, за миллиардера Прохорова и его благостную сестру. Прохоров наш президент! Только не трогайте ничего в моей маленькой мафии честных «рукопожатных»! Идут на митинг, чтобы подержаться за руки таких же запуганных. В этот день они все смелые. Они выступили против абстрактного тирана (в котором разочаровался МВФ, поэтому и можно ходить на демонстрации). Они выступили против тирана и затем пошли по своим рабочим местам – подавать руку проходимцам, подставлять щечки для поцелуев ворам, льстить проституткам. Кто вас так запугал, граждане? Чиновники даже не делали ничего особенного, чтобы довести вас до такого панического ущербного состояния. Вы не чиновников боитесь – вы друг друга боитесь. Вы боитесь своей бездарности, свой человеческой несостоятельности. В окружении вам подобных ничтожеств ваша несостоятельность не так заметна. Вы уже не смеете сказать ничтожеству, что он/оно/она – ничтожество. Почему, почему вы все боитесь друг друга? Почему вы все – трусы? Мне часто теперь говорят: опять ты про негативное! Ну как можно! Ведь для негативного отведен специальный день календаря: 31-го числа мы несогласные! Вот есть реальное общественное дело – «марш несогласных», протест против тоталитаризма! Прошлись, со знакомыми пообщались. А потом – домой, а дома нас уже ждет только хорошее: журнал «Мезонинчик», инсталляция в ГЦСИ, пьянка на Венецианской биенналле, Хорошилов обещал зайти. Жизнь-то идет.

Простые вещи

Можно было предсказать, как оно пойдет: причиняя зло – вызываешь зло в ответ. Это реактивная цепочка.

Годами сочиняли небылицы про демократическую глобализацию, усердно врали про то, что в мире есть всего одна цивилизация – и надо пожертвовать сиволапой страной предков, чтобы войти в сонм просвещенных народов.

Выдумали эластичную современную культуру – безразмерную, как синтетические носки, бесчувственную, как презерватив.

И неужели кто-то мог предполагать, что не будет реакции – национализма?

И вот он проснулся, причем во многих странах, национализм уродлив – но в нем правота и правда момента. Вы нас согнули, а мы не хотим сгибаться. Вы нам врали про общий прогресс – мы теперь понимаем, что в будущее нас взять не планировали, мы видим, как вымирает страна. И мы выкрикиваем наши лозунги – за нами правда обкраденных. В последние годы национализм и фашизм сделались популярными – и модными. Это так же романтично, как концептуальный дискурс тридцать лет назад.

Московский концептуалист, пожилой юноша, все еще скоморошничает с задором юности – но, увы, концепции он так и не придумал. Все время кривлялся, а время – прошло.

И модными стали фашисты. Фашисты теперь олицетворяют то, что некогда олицетворяли концептуалисты – порыв и поиск, правду дерзания, поиск запретного.

Им бы возразить: дескать, фашизм – это нехорошо! А как возразишь? Спросят в ответ: а что же тогда хорошо? Когда бабок обкрадывают и музей современного искусства с какашками строят? Это – хорошо? Когда бестолочь и пустельга именуются Художниками, когда казнокрады – ведают культурой, а непотребные девки пляшут во Храме Божьем?

Надо бы сказать про гуманистический образ, про сострадание к ближнему, про «несть ни эллина, ни иудея», про высокую мораль и достоинство человека, который выше нации и выше цивилизации, – но всего этого нет в нашем словаре. Мы это все велеречивое отменили, мы это гуманистическое профукали, обменяли на Энди Ворхола, суп Кемпбел и жиденького Жижека.

Сложилось так, что современного языка гуманистической традиции русская культура не выработала – этот язык традиционных ценностей вытаптывали ради торжества постмодернизма. И вытаптывание казалось прогрессивным: зачем нам старые прописные истины, зачем нам реализм, для чего нам романы и картины? Давай еще вот этого старика взашей вытолкаем, давай еще вот этого пенсионера отменим – чтобы нам у кормушки было просторней.

Ах, недальновидно это было, опрометчиво!

И впрямь, для коллекций нуворишей старый традиционный гуманизм был помехой; невозможно впаривать банкирам что-то, что не модно, – ну не Добролюбова же им с Толстым читать вслух? Им подавай то, что в Сен-Тропе носят, с чем можно в Нью-Йорке щегольнуть. Но не одними вкусами нуворишей определяется будущее страны.

Ведь как устроено: нувориш-то, он наворовал, коллекцию какашек составил – и укатил на мыс Антиб, а с бабками из Вологды, да с их обиженными внуками – жить тем, кто в эту систему ценностей (какашки-Антиб-прогресс-Жижек) поверил.

Толстой бы, может, и договорился с внуками обкраденной бабки, а вот у куратора еврейской национальности, который живет на деньги, украденные из бюджета его клиентом, которому он впарил прогрессивные картинки с загогулинами, – вот у такого куратора возникают проблемы с народом.

Назвать их, агрессивных внуков бабки, – быдлом? Выход, конечно, – но ведь ненадолго.

И чувствуют кожей: зреет в обществе другая правда – она будет посильнее, чем мода на Бойса и Ворхола, рождается другое суждение – посерьезнее, чем взгляд владельца нефтяного терминала или мнение владельца массажного салона.

Пришли новые ретивые мальчики, презирающие гламур и концепт, глобализацию и демократию – откуда они взялись? От сырости завелись, что ли? Вы думаете, вы сами ничего не сделали для их прихода? О нет, господа, это вы их вывели в своих ретортах – ничего путного не создали, а вот этих борцов «за Россию без засилия евреев» – вы сочинили. Вы и убили-с, как говорил Порфирий Петрович.

И надо бы что-то возразить новым правым, надо бы с ними спорить – да вот беда, у новых левых и словаря-то никакого нет: только какашки в баночках, перформансы в богатых домах, да пенсионерская медгерменевтика.

Тевтобургский лес

В. Топорову

Скажи – как, дядя, ведь не даром

Россия продана Гайдаром

И в рабство отдана?

Кому-то ведь бабло досталось,

Народу кинули лишь малость:

Дай мужикам пятак на старость —

Им все равно хана.

Россия есть большое поле,

И толку нет кричать «Доколе?» —

Сей факт природой дан.

Есть планы поле то застроить

И население утроить,

Проектов очень много то есть.

Но роют котлован.

Полковник наш рожден был хватом,

И, подведя итог утратам,

Народ от горя взвыл.

Но брал ведь не один полковник:

Любой чиновник – уголовник.

Надели на народ намордник —

Не вой у наших вилл!

Вам не видать былой России,

Пирог по крошкам растащили —

Все, что собрал Иван,

Что взяли при Екатерине,

Что Сталин спас в лихой године,

Что Брежнев парил в карантине —

Пошло ворам в карман.

Товарищи, Москву мы сдали.

Ее бы деды не узнали.

И Ленинград пропал.

И был бы хоть Урал за нами,

Чтоб отсидеться за горами,

Но, что возделано отцами, —

Ушло за капитал.

Товарищи, нас обманули.

Пока смотрели в рот акуле,

Не думали, что съест.

За двадцать лет привыкли гнуться,

Лишь избежать бы революций.

Но есть предел всех конституций —

Есть Тевтобургский лес.

На белых лентах на березах

Пускай висят в свободных позах

И вор и компрадор —

Нет оппозиций меж ворами.

Нет равенства между волками.

Но меру надо знать и в сраме,

А остальное – вздор.

Права большинства

Существует мнение, что нравственная заслуга ХХ века состоит в том, что люди научились бороться за права меньшинств. Прежде права людей, не похожих на большинство, были ущемлены. Общество (так принято думать) осознало, что малые его подразделения имеют те же права, что и большинство.

Гомосексуалисты, евреи, авангардисты, калеки, цветные – то есть те, кого раньше преследовали на основании их несходства с большинством, – отныне уравнены в правах. И даже более того: эти меньшинства получили права в превосходной степени, их голос должен быть возвышен – на том основании, что они долго немотствовали. Повсеместно проводятся парады гомосексуалистов, а евреи тщательно следят за тем, чтобы их не обидели. Гюнтер Грасс, сказавший, что Израиль может начать войну, был обвинен в антигуманизме. Этого бы не случилось, если бы он предостерег от агрессивности России, поскольку предполагается, что Россия достаточно большая страна и сама может постоять за себя.

Оставим в стороне тот факт, что отнюдь не все меньшинства наделили правами. Мне, например, ничего не известно о правах цыган или североамериканских индейцев. Насколько знаю, никто не собирается возвратить индейцам земли или выплачивать с отобранных земель процентную прибыль. Понятие меньшинства ведь возникает ситуативно: некогда ацтеков было в Латинской Америке большинство, но теперь это совсем не так. Является ли белорусский пенсионер – представителем меньшинства (поскольку белорусских пенсионеров не так много в мире) и надо ли это меньшинство защищать – спекулятивный вопрос. Я хочу сегодня сказать о другом.

Существуют два произведения Оскара Уайльда «Баллада Редингской тюрьмы» и «De Profundis», которые поняты плохо; а последнее вообще мало кем читано. Суть этих произведений проста: единение человеческого рода достигается через общее чувство, а не через уникальные страсти. Герой баллады, всю жизнь переживавший свою особенность и ни на что не похожесть, вдруг осознает, что он один из многих грешников, не более. Его уникальный порок, который он трактовал как избранничество, не уникален – ибо грехов много. А вот раскаяние и страдание – есть одно целое, такое целое, которое объединяет всех. Все объединены общим чувством вины перед ближним – за то, что не смог защитить, не сумел прикрыть, использовал себе подобного ради похоти или для наживы или из гордости. И безразлично, какого рода твой грех, – ибо нет уникальных грехов. Это очень важная мысль эстета Уайльда, который все раннее творчество посвятил уникальному умению видеть не так, как сосед. В «De Profundis» это же сказано еще более отчетливо. Уникальное (творчество, любовь) таковым становится лишь как часть всеобщей заботы человеческого рода, того единого целого, что Федоров называл «философией общего дела».

Именно в этом смысле изгои-авангардисты нуждались в защите – не потому, что им надо позволить рисовать квадратики и полоски, но потому, что этими полосками они тщатся выразить любовь к ближнему. Само право рисовать полоски дорогого не стоит. Равно как и право проникать любимому человеку в задний проход – не особенно драгоценно. Драгоценна способность любить. И если защищают права евреев, то не права на ростовщичество и на ту систему еврейско-финикийского капитала, которую описал некогда Маркс. Сами по себе эти занятия: содомия, или ростовщичество, или рисование полосок – малопочтенны, поскольку не ведут к продолжению рода, не способствуют процветанию ближних и не являются развитием ремесла. Но сами люди, несмотря на то, что они ростовщики, содомиты, авангардисты, остаются прежде всего людьми – если их тело резать, из тела льется кровь, как заметил Шейлок. И вот это исключительно важное для понимания общего дела положение – что все равны в страдании и сострадании – двадцатый век вроде бы усвоил.

Впрочем, не вполне усвоил. Авангард превратился из искусства меньшинства в идеологию большинства, и превалирует в нем рисование полосок, а не желание новым способом рассказать о любви. Авангард стал просто языческим декором богатой цивилизации. И эта метаморфоза авангарда есть зеркало всех проблем меньшинств.

Здесь важно услышать и понять очень важную и очень простую вещь.

Главной проблемой ХХ века была проблема большинства – угнетенного меньшинством.

Эту проблему пытались решить многими революциями, и эту проблему угнетенного большинства утопили в крови многих войн.

Проблему не решили – большинство населения мира по-прежнему используется меньшинством. Это антигуманно.

Однако проблему подменили: гуманизм ловко переориентировали на защиту меньшинств. И более того, приравняли угнетение меньшинств к тоталитарной практике тех, кто угнетал как раз большинство. Это была виртуозная подмена.

И эта подмена сработала – как у наперсточника в переходе метро.

Да, Гитлер убивал евреев, гомосексуалистов и преследовал авангардистов – но Гитлер сам боролся за права меньшинства! Это надо очень ясно понять: главным борцом за права меньшинства был именно Гитлер. Нацизм – это и есть борьба за меньшинство. Гомосексуалисты, евреи, калеки, цыгане, славяне – составляли для нацистов однородную массу шлака, от которого следовало очистить мир. Они не рассматривали педерастов как уникумов – но как общую грязь. И если педераст, споря с Гитлером, утверждает, что он имеет право на уникальность – это сродни тому, как если бы он просился в Третий рейх.

Нет отдельного права евреев, нет отдельного права педерастов, нет отдельного права негров, нет отдельного права авангардистов – есть только одно общее право: быть людьми.

Быть людьми, сострадать друг другу, защищать больных, нищих и детей. И в той мере, в какой лесбиянка участвует в этом общем деле сострадания, – она такой же человек, как остальные; в той мере, в какой еврей готов защищать бедных любой страны, – он такой же человек, как и остальные: в той мере, в какой авангардист хочет рассказать о душе, он заслуживает интереса.

Прав меньшинств не существует – в пределах концепции гуманизма. Бороться за права меньшинств – глупость. Несть ни эллина, ни иудея, сказал апостол – и добавим к словам Павла сегодня: несть ни пидора, ни лесбиянки. Но все и везде Христос. Есть только одно большое право.

Климактерическая боязнь левизны

С некоторых пор меня окрестили «левым», и, право, я не знаю, как к этому определению относиться – если учесть, что в мире «лево» и «право» давно перепутано. Если Тони Блэр – лейборист, Клинтон – демократ, а Чейни – либерал, то, право же, неладно что-то в датском королевстве с демократией, либерализмом и правами трудящихся.

Видимо, обвинение в левизне содержит упрек в недооценке достижений капиталистического развития мира – но и тут я, честное слово, уступаю первенство газетам и телехронике. Ну, честно, часовню развалили до меня, в тринадцатом веке. Кризис налицо, не заметить не получается. Изо всех сил стараются показать, что это не видовой кризис, и война не есть неизбежный финал, а уж как будет в реальности – поглядим. Пока радоваться нечему.

Возможно, упрек в левизне обозначает то, что мне нравится идея равенства, а многие эту идею считают дурной. Например, пылкая дама Елизавета (из числа сетевых собеседниц) восклицала: «Я за неравенство!» Вероятно, данная дама имеет в виду то, что неравенство обеспечивает бурное развитие социума, поскольку люди талантами не равны. Если бы точка зрения данной дамы победила, то она вряд ли попала бы в число диспутантов, поскольку именно факт уравнивания женских прав с мужскими дал ей возможность настаивать на неравенстве.

Возможности женщин и мужчин не равны физиологически – и потребовались века, чтобы это неравенство преодолеть в правовом отношении. По-моему, к лучшему.

Действительно, я за равенство. И считаю данный тезис основополагающим для социальной конструкции.

Контраргументы мне известны.

В защиту своей позиции приведу лишь одно соображение.

В конце концов, многое решает компания – в одной компании приятно находиться, а в другой не очень.

Так вот, мне однажды понравилась компания Толстого, Рабле, Маяковского, Маркса, Вийона, Мора, Кампанеллы, Фомы Аквинского и Сирано де Бержерака.

Я понимаю, что компания Поппера, Коха, Хайека, Чубайса, Березовского и Мизеса может тоже кому-то нравиться.

А мне вот нравится моя компания.

Помимо прочего, я не знаю ни одного значительного произведения искусства, основанного на идеях капитализма. Все обстоит прямо наоборот: только идеи сострадания к униженным и оскорбленным и делают искусство – искусством. А другое – это просто декоративное творчество.

Так считаю не только я, в моей компании так считали все, я просто разделяю эту мысль, она мне представляется важной.

Если существует какая-то «правая» идея, которая не унижает, не угнетает, не ведет к войне (хотя до сих пор в истории было именно так), которая не основана на привилегиях и жадности, – то я немедленно эту идею приветствую, мне совершенно безразлично, «правая» она или «левая», лишь бы слабых не унижали.

А вот когда стареющий жлоб сидит на сундуках и доказывает, что он не равен прочему миру потому, что у него денег больше, чем у миллионов простых смертных, – это, по-моему, противно. И левизна здесь ни при чем.

Просто Сирано симпатичнее Березовского.

Балдеешь, падла?

(несколько слов о левом дискурсе)

Есть такой анекдот. Вышел из тюрьмы урка, идет по улице. Весна, солнце, хочется новой чистой жизни. Видит: девочка в песочнице играет. Подошел, погладил, говорит:

– Балдеешь, падла?

Соль анекдота в том, что раскаявшийся преступник не владеет словарем, пригодным для новой жизни.

Так и с миром. Вообразить, что новые хорошие победят старых плохих не получается, потому что новых хороших – нет.

Художественного авангарда больше нет, не существует в природе. Авангард был задуман как язык свободного меньшинства, а стал языком сервильного большинства. Авангард был задуман ради изменений мира – а существует ради стабильности и нужд декорации. Авангард звал к социальной справедливости, а стал предметом рынка праздных богачей. Одним словом, авангард изменился до противоположности.

И пес с ним, не жалко. Но хуже то, что авангард был языком сопротивления – и вот этот язык присвоили власти. А другого языка сопротивления нет, не существует.

Возникла смешная ситуация: борец открывает рот, чтобы спеть «Интернационал», а у него изо рта вырывается «Боже царя храни».

Некогда Маяковский написал про улицу, которая «корчится безъязыкая – ей нечем кричать и разговаривать». Вот и сейчас так: был язык, да скурвился.

И с интеллигенцией не лучше.

Русский интеллигент появился как адвокат бессловесного народа, как защитник униженных и оскорбленных перед властью и богатством. Интеллигент стоял между сильными мира сего – и народом, и защищал народ. А потом передумал. Кончилось дело тем, что образованные люди подались в обслугу к богачам и власти – и народ для них стал балластом. Название «интеллигент» существует – но обозначает только то, что данный индивид не умеет ничего делать руками. «Был класс да съездился», – сказал некогда Шульгин про дворянство. Так и интеллигенция: была – да скорпоративилась.

И совсем плохо обстоит с так называемыми левыми радикалами.

То есть некое движение, именуемое «левым», существует, и даже партии анархистов или коммунистов имеются, радикальные взгляды высказывают: мол, даешь общественную собственность или еще что-то такое судьбоносное – но это все клоунада.

Ни левых теоретиков, ни левых философов в мире сегодня практически нет. Ведь это же аховая работа требуется, столько вещей надо продумать.

Есть 94-летний великий историк Эрик Хобсбаум, он начинал как марксист, но быть марксистом – не значит быть левым, это просто значит не быть идиотом и понимать, что Маркс – такой же мыслитель, как, например, Гегель. Эрик Хобсбаум – обыкновенный академический ученый; масштаб ставит его вне партийности.

Есть, конечно, более оживленные деятели. Например, имеется Славой Жижек, – который называет себя философом и ездит по семинарам, но он никакой не философ, а обыкновенный болтун, а возможно, и сумасшедший. В голове у Жижека – каша (извините мне каламбур), он такой же точно философ, как московский концептуалист – художник. Это крайне типичный пример. За прошедшие тридцать поганых лет левые болтуны научились себя продавать правому рынку – то есть привыкли участвовать в научно-популярных дискуссиях, посещать биеннале, хавать подачки от галеристов и прочего жулья. Они очень хотели безопасной славы бунтарей, приучились быть на подтанцовке, бойко врать про социализм – и получать от правых гонорары. Это развратило левый дискурс совершенно.

Времени учиться у них не было.

Совсем не хочется говорить о левой экономике – поскольку это нонсенс.

Поэтому, думая о сегодняшней ситуации в мире, надо понимать, что гнилое – все. И справа, и слева.

Если завтра – трудно представить, разве что в виде кошмара на ночь – некие гипотетические левые возьмут власть, они не смогут связать двух слов, не смогут написать ни единого декрета, не сумеют спланировать хозяйство на пять лет вперед.

Нет левого искусства (авангард – есть рыночная игрушка для рантье), нет левой философии (жижеки давно стали клоунами для биеннале), нет левой интеллигенции (а правой интеллигенции не бывает по определению), нет левой экономики – вообще ничего нет.

Если и находится лейборист, то он оказывается ловкачом Блером, а если кто и говорит про «левый поворот», то ворюга и олигарх.

Вот так обстоит дело с современным миром. Поворачивать налево необходимо, направо пути нет, а поворачивать-то некому. Требуется найти слова, а говорить разучились.

Как формируется оппозиция и зачем она нужна власти

Оппозиция формируется для нужд самих оппозиционеров и для нужд власти, а вовсе не для нужд социума. Этот факт необходимо уяснить в самом начале дискуссии. Некогда Ленин составил список тех, кто противостоял царизму («декабристы разбудили Герцена» и т. д.). Даже если к ленинскому списку прибавить перечень тех, кто состоял в оппозиции к Советской власти (меньшевики, белогвардейцы, Троцкий, диссиденты), то среди сотен имен не найдете ни единого, кто был бы озабочен проблемой реального положения дел в России. В нашей стране всегда было исключительно плохо – не только во время большевиков, – климат и крепостничество есть вещи неотменимые. Но с ними бороться никто не собирался. Напротив, их использовали как могли. Сегодня, когда мы костерим большевиков, то между строк приговора витает утверждение, будто атаман Краснов, генерал Корнилов или адмирал Колчак о народе позаботились бы лучше. Но это неправда. О судьбе пресловутого «мужика» думали Лев Толстой и Короленко – но ведь их не числят в оппозиционерах, они просто писатели. А Мартов, Деникин, Врангель, Троцкий, Гарик Суперфин, Буковский или Березовский – оппозиционеры, но никакого интереса к судьбе отечественного аборигена не выказывали. Данный факт не умаляет личного мужества и гражданской пассионарности борцов с режимом. То были действительно незаурядные характеры. Группа «Защиты Хельсинских соглашений» состояла сплошь из достойных людей, которых волновала судьба друг друга. Просто они боролись с режимом за самих себя, а не за что-то такое еще.

На излете советской власти диссидентское движение занималось исключительно выяснением собственных отношений с властью, а судьба угнетенного народа не волновала решительно никого, кроме Солженицына. Инакомыслящих занимал вопрос: имеют ли они право мыслить инако – при этом собственно содержание мысли не беспокоило никого вообще. Несколько человек подписали протест против ввода танков в Чехословакию, их уволили с работы. Но в десять раз больше народа подписало письмо в защиту тех, кто выступил против ввода танков. И рекордное число подписантов собрало письмо в защиту тех, кто выступил в защиту тех, кто выступил в защиту Чехословакии. Сам предмет защиты был уже позабыт – что они там, чехи, натворили и стоило ли вводить к ним танки? – но всех волновало: а можно ли быть в оппозиции к решению власти безнаказанно? Знаменитый диссидент Есенин-Вольпин проводил демонстрации протеста с плакатом «Соблюдайте советскую конституцию!» – он имел в виду то, что формально свобода слова разрешена, а в реальности ее нет. Но вот о том, чтобы произнести это пресловутое свободное слово – об этом никто не заикался. Кому-то покажется преувеличением, но вся история российского диссидентства – есть борьба за право иметь свое мнение. Но самого мнения при этом выработано не было. Собственно, в истории советского диссидентства только 3 (три!) человека выступили с внятными сформулированными программами: Солженицын, Сахаров, Зиновьев. Солженицын – за патриархальные русские ценности, вплоть до православия и монархии, Сахаров – за конвергенцию с Западом, Зиновьев – за коммунизм и отделение от Запада, который он не считал достойной целью. Зиновьев объяснял, как именно надо понимать коммунизм, Солженицын осуждал Николая, но был за царя, Сахаров отказался от карьеры ученого, но отстаивал идеологию технократов. Все это были внятные программы – с пунктами, с социальной конструкцией. И всем этим людям влетело от их коллег-диссидентов – именно по причине определенности позиции, которую требовалось разделять. Никто не желал иметь позицию. Никто. И это надобно помнить – это весьма интересный феномен. В обычном вялотекущем демократическом движении было полно прелести – а вот Солженицын поставил ориентиры, и эти ориентиры расстроили. Все помнят характерную книжку Войновича, в которой Войнович окарикатурил Александра Исаевича именно за призывы. Хватит, наелись мы призывов! Мы отныне – за плюрализм! Плюрализм – это и есть демократия! И вот эта прекраснодушная, абсолютно ложная, демагогическая посылка была принята интеллигентным обществом – как цель развития. Мы боремся за то, чтобы иметь право бороться. И горбачевское бездумное время в полной мере доказало, к чему приводит любовь к плюрализму без внятной позиции. Власть рано или поздно (скорее рано) присваивается тем, кто позицию и жажду власти имеет – и при полной беспомощности демократов-плюралистов. Их, оппозиционеров, затем и держат, чтобы размывать существующий порядок, ради нового порядка, идущего на смену.

Зиновьева-Солженицына-Сахарова не любили, они казались излишне дидактичными. Но зато легко пошли в обслугу к олигархам, поскольку те олицетворяли как бы незамутненную любовь к наживе, и только. Ведь капитализм – это же прогрессивно, это вам не православие-народность, это вам не, прости Господи, коммунизм. И вот поклон денежному мешку не считался отныне зазорным, а солидарность с программой Солженицына или Зиновьева – была невыносима. Все помнят поразительную по свободолюбию газету «Сегодня», которая служила мелким интересам группы Мост, руководимой Гусинским, и собрала наиболее пассионарных демократов, – впрочем, ни у единого из этих демократов не было внятных убеждений. Никаких убеждений вообще не было – кроме «так будем же!» и «доколе!». (В романе «Двенадцать стульев» слесарь Полесов в ответ на вопрос, есть ли у него политическое кредо, говорит: «Всегда!») Вот призыв к плюрализму – у нас имелся. А другие взгляды и ни к чему. Стоит сравнить декларации российских диссидентов с лозунгом левой молодежи французского 68-го года «Запрещается запрещать!» – и делается ясным, за что именно шла борьба. Разница между левой молодежью Франции и интеллигентами России состоит в том, что Конт-Бэндит сделался респектабельным буржуа, а русские интеллигенты как были служилыми холопами при барине, так и остались в обслуге. Просто барином вместо КПСС стал финансист. И оттого что финансист ориентирован на Запад (был до недавних времен, во всяком случае до кризиса), создалось впечатление, что он за западную цивилизацию, то есть за гуманизм. Но это никак не соответствует действительности. Финансист – он просто за власть, как и работник ЦК КПСС. Сегодня вновь предлагают ходить на митинги, борясь за то, чтобы разрешили ходить на митинги, – а есть ли у митингов какая-то еще цель, про это речи нет. И быть не может – просто потому, что другой цели нет, ее новый порядок пока еще не обозначил. Пожалуй, доказать свободу собраний важно, но этого как-то маловато. Именно руками интеллигентов была сформирована та власть, которую мы сегодня имеем. Именно благодаря попустительству и душевной вялости этих плюралистов мы получили разворованную страну и гебешных сторожей награбленного добра. И сегодня, когда кому-то вновь хочется пробудить самосознание российского демократа, интересно прежде всего узнать: что это за группа лиц стоит за новым витком оболванивания интеллигента?

Абстрактной демократии и абстрактной свободы слова не бывает: просто потому что народ конкретен – и слово является таковым, лишь будучи определенным. Есть конкретное слово – и это слово приводит к власти конкретных людей. Нельзя быть абстрактным демократом, как нельзя состоять в абстрактной армии – есть конкретные погоны и флаг. Общество зашевелилось – здорово! – но, Бога ради, помните, что прежде чем идти демонстрировать свою готовность сказать свободное слово – надо (необходимо!) это слово иметь. Надо иметь что сказать. Это необходимое условие. За плюрализм не борются. То есть за плюрализм борются те, кто хочет захватить власть руками и голосами управляемого охлоса. Не обольщайтесь идеей, что важно создать поле дискуссии, а слова для дискуссии придут потом. Потом не придет ничего. Потом придут новые хозяева – и только. Управлять демократической толпой научились так же быстро, как научились управлять религиозными собраниями и крестьянскими общинами. Дайте им побороться за права – они сами не знают, за что именно борются, – так разрешите им шуметь! Лимонов, Каспаров, Касьянов – коль скоро интеллигенция идет за этими именами, то она вполне заслужила свою холопскую судьбу. Если интеллигенция захочет и сумеет сформулировать, при каком строе она хочет жить (и вовсе необязательно, чтобы это был капитализм), если она сумеет придумать свободное слово (а не бороться за право иметь свободное слово) – то шансы – небольшие – у нас есть. В противном случае это так навсегда и останется борьбой за плюрализм в отведенных для этого местах. В советское время с исследованием и критикой лагерей выступили единицы, подавляющее большинство диссидентов занималось исключительно тем, что составляло перечень преступлений власти в отношении членов своего кружка: фиксировали, когда арестовали Горбаневскую, что изъяли во время обыска у Светова, что именно сказал на процессе Буковский и т. п. Это ничем не дурно, это достойно и справедливо в отношении свободомыслящих людей – но это не имеет ни малейшего отношения к судьбе всей страны.

Советскую экономику ругали за бездарные пятилетние планы – но у диссидентского движения и таких планов, на пять лет, и то не было. Квинтэссенцией наивности было предложение Явлинского переделать Россию в 500 дней, то есть за полтора года. Но главное даже не в наивности этой программы, отрицающей механизмы Российской истории. Главное состоит в том, что никто не интересовался ни этой программой, ни отличием программы партии Явлинского от программы Чубайса и Гайдара. Интеллигенты произносили волшебные слова «демократия», «приватизация», не отдавая себе отчет, что Чубайс и Явлинский – говорят о совершенно разных приватизациях. Явлинский мечтал о «приватизации снизу», о малом собственнике, о своего рода реформе «бауэрских хозяйств», а партия Гайдара проводила приватизацию «сверху», устраивая фальшивые залоговые аукционы и раздавая недра земли и богатство народа феодалам. Но в мутном сознании интеллигентных людей эти партии слиплись в одно. За демократию же! И никто не понимал, отчего это Чубайс с Явлинским не могут объединиться. Ни программы, ни предпочтений у диссидентского движения не было никаких. Мы с рьяным, самоотверженным вниманием следим за ходом выборов, боимся обмана и подтасовки – но на глазах у всего народа, на глазах у всего просвещенного человечества была проведена самая гигантская афера в истории страны: общенародную собственность на недра земли – объявили государственной, а государственной собственностью – правительство реформаторов распорядилось. Помилуйте, общенародная собственность – это не государственная собственность, совсем нет. В ленинских декретах и в конституции записано совсем не это – и не может коммунистическая партия считать недра земли – государственными, по той элементарной причине, что коммунисты верят в то, что государство отомрет. Коммунистическую идеологию даже в ленивые времена Брежнева не отменяли – и, соответственно, не отменяли общенародную собственность на богатства земли. Так как же проморгали этот трюк с наперстками? А – все равно было. Оппозиция не для того существует, чтобы интересоваться тем, что происходит в стране. Ну, распродали страну разному жулью – и что теперь? Даже такого простого положения, как несходство двух программ приватизации, не заметил никто – несчастного мечтателя (или ловкого бездельника, кому как нравится его называть) Явлинского укоряли за амбициозность – отчего же он не хочет объединить усилия с Правым фронтом против злостных реваншистов-коммунистов. А реальная судьба страны при этом не волновала решительно никого.

Более того – протестанты просто физически не имели времени учиться и думать, они не читали иных книг, помимо книг друг друга, и знать не знали о том, что кроме Солженицына был Гегель. Однажды на большом институтском собрании моя однокурсница крикнула: «До каких пор не будут печатать Гегеля и Декарта, Платона и Аристотеля? Сколько можно нас пичкать Марксом-Лениным?!» Аудитория взорвалась криками. Доколе! Даешь Декарта! Мы хотим знаний! Преподаватель научного коммунизма опешил. Дело в том, что все упомянутые мыслители были уже давно опубликованы в злокозненном СССР, изданы в количестве, неведомом западным книготорговцам. Но никому и никогда книги не понадобились. Читать никто не любит – а ходить на демонстрации любят очень.

Прогрессивная толпа

Главным в 1993 году было то, что интеллигентная толпа захотела крови. Написал эту фразу – и сам себя поправил: не крови захотела интеллигентная толпа, но порядка. Существенное уточнение. Именно ради порядка интеллигентная толпа и стала кровожадной. Так всегда происходит, еще употребляют словосочетание «новый порядок». Требуют расстрелять тех, кто нарушает порядок, подвергает опасности демократические институты.

И объясняют причины расправы – причем объясняют убедительно: выхода не было!

Вы разве не понимаете, что они творят? Вы знаете, к чему они призывают? Вы слышали, что произошло у Телебашни?

Это убедительный аргумент.

Кстати, ни Хазбулатов, ни Руцкой не делали публичных признаний перед многотысячной аудиторией в том, что они германские и японские шпионы.

Но вообразите эффект такого признания – на открытых процессах, происходящих в театрах, генералы и партийные деятели говорят народу, что их завербовала германская разведка, что они готовили теракты.

Вы что думаете, что все теракты и взрывы на шахтах были выдуманы сталинским НКВД? Вы, в таком случае, историю плохо представляете. Саботажа и диверсий в реальности было очень много. А как иначе? Советская страна действительно была окружена врагами – в Германии к власти пришел фашизм, идет перевооружение врага, с которым недавно воевали, с Японией идут военные действия, мира с капитализмом нет и не будет – вы что думаете, что в стране нет шпионов? Троцкий, не скрывая намерений, пишет, что надо прибегнуть к иностранной интервенции. Крестинский действительно встречается с германскими концернами. Атаманы Шкуро и Краснов действительно пишут докладные записки в новый Вермахт, как валить Россию. Это абсолютная правда, фактическая.

Вы полагаете, у толпы интеллигентов на открытых процессах нет оснований кричать вслед за прокурором Вышинским: «Взбесившихся псов – расстрелять!»

И кричали. И требовали расстрела. И требовали расстрела на основании признаний – причем признаний тех людей, которые действительно могли быть в контакте с врагом. А может, и были, кто знает про Тухачевского – никто этого и не знает, Гитлером он и впрямь восхищался, как многие иные.

Так вот, сила 1993 года в том, что в течение предыдущих семи лет – с 1986 по 1993 – издавали и печатали разоблачительные книги и мемуары про сталинские лагеря, про открытые процессы. Печатали Солженицына, Разгона, Гинзбурга, Шаламова, Рыбакова.

Печатали мемуары всех, кто мог свидетельствовать, как действует механизм массовой кровожадности.

Люди каялись и страдали – как мы могли! Нет, это не мы – мы так не смогли бы… как они, наши отцы, могли! Ведь это бесчеловечно! Нет, мы не стадо больше! Никогда впредь!

И на следующий день! Не через десять лет, а сразу же! – та же самая интеллигентная толпа стала реветь на площадях: дави фашистов! Взбесившихся псов расстрелять!

Вы что, забыли, что ровно эти же слова кричали в адрес Бухарина, Радека, Томского, Пятакова, Уборевича, Блюхера? Ведь их именно фашистами и назвали. И кричали тогда: «Убейте фашистов!» Обвиняемые – как и Руцкой с Хазбулатовым и прочие – еще недавно были союзниками по строительству страны. Ах нет, они ловко прятали истинное лицо!

А ведь большинство обвиненных Сталиным даже призналось в том, что они – фашисты. И теракты тоже были налицо. Ровно как в Останкино.

Но зачем сравнивать?

Сегодня у нас совершенно особая история. То, что случилось в 1937-м, мы осуждаем и глубоко скорбим. Мы отныне не стадо. Мы ходим на Болотную и имеем свое мнение. И когда покушаются на нашу демократию сегодня – это абсолютно отдельная история! Вы знаете, что произошло у телебашни? Вы этих патриотов видели? Порядка хотим, прогресса и демократии!

Выбора нет!

В глубоком поппере

В 79-й вечерней школе Тимирязевского района тридцать лет назад произошел такой случай.

Преподаватель обществоведения посмотрел на класс, удручился интеллектуальному убожеству и, выбрав великовозрастного с неумными глазами (им оказался лесоруб Пыхтин), сказал: «Ну что смотришь, дурак? Все равно не знаешь, что такое диалектика».

Класс вечерней школы состоял из тридцатилетних людей, тяжело и монотонно работающих днем. Что такое диалектика, они знали на своей шкуре: им обещали одно – давали другое, а в итоге выходило все равно одно и то же.

Практический урок диалектики получил и учитель обществоведения.

Лесоруб ударил его кулаком в лоб. Учитель упал вместе со стулом, вскочил, бросился вызывать милицию. Учитель забаррикадировался в учительской и вызванивал пятидесятое отделение, а Пыхтин вышибал дверь в учительскую плечом. Лесоруба скрутили до того, как он добрался до учителя, однако и учителю не повезло – пока двигал шкафы и сейфы, у него выскочила грыжа, его увезли на скорой. В школу не вернулись оба. Лесорубу дали год колонии, учитель вышел на пенсию, Гегель торжествовал.

Недавно прочел в полемической заметке про «критерий Поппера», знание коего необходимо, – и живо вспомнил преподавателя 79-й вечерней и горькую его судьбу.

Пресловутый «критерий Поппера», а именно: «Утверждение, которое не может быть опровергнуто, не является научным», есть обыкновенный софизм.

Один критянин говорит, что все критяне врут: прав ли он? Так и здесь.

Как и всякий парадокс софизма, критерий Поппера – бесконечная система зеркал. Опровергнуть высказывание, приведя пример неопровержимой научной истины (человек смертен, скорость поезда быстрее скорости велосипеда), значит доказать научность высказывания Поппера, что бессмысленно делать, поскольку апофатический аргумент не научен в принципе.

Поппер является автором идеологического трактата «Открытое общество и его враги», в котором – ради того чтобы обозначить преимущества открытого общества – уравнял и сплющил различные социальные и философские концепции. Стараниями Поппера возникла черно-белая картина истории, которая имеет все свойства апофатической истины: если сказать, что благо и свобода не раскрываются через противостояние тоталитаризма открытому обществу, то неизбежно будешь обвинен в тоталитаризме, подтверждая теорию черно-белого. Так было внедрено примитивное, но действенное идеологическое оружие – каменный топор либеральной философии.

Можно ли это каменно-топорное положение оспорить? Конечно можно: доказать, что фашизм не равен коммунизму; что термин «красно-коричневые» не имеет смысла; что «открытое общество» открыто для немногих – все это можно.

Но, опровергая эту идеологию, – если следовать критерию Поппера – вы одновременно докажете ее научность. Допустим, вы скажете: отрицание концепции равенства ради концепции «открытого общества» принесло обнищание населения и новую номенклатуру – и этим вы только показали, что концепция «открытого общества» научна – ведь она опровержима.

Главное состоит в другом.

Главное в том, что научный спор здесь не нужен. Происходящее в стране и в мире относится к области науки во вторую очередь. Речь не идет о том, чтобы нечто опровергать, – тут и спорить-то не о чем. Человек смертен, дебатировать этот факт не приходится, когда ранних смертей много – это плохо.

События нашей истории следует оценивать по критериям морали. То есть пользоваться таким критерием, опровергать который нельзя – если ты человек.

Произошло обнищание и одичание населения страны, феодальный передел огромной страны, вырождение культуры, демографический кризис. Хотелось бы сказать: а Поппер здесь ни при чем. Но Поппер принял участие.

И Поппер, и учитель обществоведения, и лесоруб Пыхтин, и приверженец критерия Поппера – все принимают участие в одной большой мистерии, в которой диалектические и апофатические истины ежесекундно проверяются практикой.

А потом они предстанут перед апостолом Петром, который, слава Богу, Поппера и прочей идеологической продукции – не читал.

Любовь к чужой тарелке

Советское восприятие Европы в частности и истории в целом основано на блаженном ощущении, почерпнутом из французского кино 70-х годов и передач Би-би-си – смотришь на Катрин Денев, слушаешь Севу Новгородцева, и кажется, что Запад всегда процветает, а завистливые социалисты точат в подвалах ножи, чтобы навредить процветанию.

Распространенный среди советского мещанства анекдот гласил: «Запад гниет, но какой приятный запах!» Это была мораль фарцовщиков.

Этим анекдотом мещанин и фарцовщик давали понять собеседнику, что пропаганде не верят, а верят вкусовым и обонятельным ощущениям: что нам до резни в Конго, когда на экране ясно видно, как в Италии весело зажигают герои Феллини.

А то, что Феллини – критик общества, ну, это он может себе позволить. С жиру бесится – так не говорили, но между строк читалось.

Эту же мещанскую мудрость повторила благостная сестра миллиардера Прохорова, культурный просветитель, в знаменитых дебатах с патриотическим кинорежиссером Михалковым. Михалков сказал ей простую и правдивую вещь: дескать, мы брали пример с Запада, а на Западе-то сейчас – кризис. И благостная сестра остроумно (в духе торговцев джинсами из московских туалетов) ответила: ах, Запад загнивает, но какой же запах!

Не сказала благостная сестра того, что благоуханием сопровождались все исторические процессы гниения: и Марии-Антуанетты с ее пирожными, и Римской империи, оргии которой так напоминают нашу сегодняшнюю действительность. Не знаю, вставляет ли Прохоров перышко себе в гортань, чтобы проблеваться перед очередной трапезой, или предпочитает тренажер – но суть абсолютно одна.

Наше представление о Европе как о процветающей беспроблемной земле породило безумную культурологическую фантазию – объявить Россию Европой, дабы все стало хорошо. Сходным образом вел себя Чичиков, объявляя мертвые души живыми, – это совершенно чичиковская стратегия. Сколько профетических текстов написано на тему, что цивилизация – только одна! «Хочешь жить как в Европе – голосуй за правых!» – вы еще помните этот безумный лозунг? В какой Европе жить – этого не уточняли, но, вероятно, в той, что благоухает, а вовсе не в кризисной. Цивилизация – только одна? Так вот она с проблемами и кризисом. Ах, мы не эту хотели, нам в кино другую показывали.

Европа – в отличие от фантазий цивилизаторов – живая земля и поэтому очень часто болеет. Более того, в последний век Европа не раз была на грани смерти, а период здоровья (1960—1970-е) был недолог, его хватило только для того, чтобы сформировалось советское мещанство.

Франция в течение 200 лет упорно идет с социализму – и это совсем не случайно. А то, что французские фильмы 1970-х демонстрируют тучность нации и мелкие проблемы потребления – вот это как раз случайно.

То, что произошло сегодня – закономерно и правильно. Хотите любить Европу – любите Вийона и Рабле, Белля и Бальзака, Ван Гога и Модильяни (который умер отнюдь не от передания).

Но нет, мы любим Европу Гуччи и Долче Габано, Карла Лагерфельда и Абрамовича. А все остальное – это козни социалистов! Фу, уберите эти нечестные выборы!

На партсобрании

Постановили, будто я против современного искусства и либерализма.

Заявляю: это ложь.

Я – за современное искусство и за либерализм.

Вопрос в корректном использовании терминов.

Так, «современным искусством» я называю то искусство, которое отражает проблемы современного мира. Иначе – почему эта деятельность называется современным искусством?

Сегодняшний мир находится в кризисе – идеологическом, экономическом, политическом. Локальные войны, мятежи, беженцы, мигранты, нищие и бездомные – и одновременно преувеличенная роскошь и безответственность меньшинства населения – вот реальность современности. Я не вижу произведений искусства, отражающих эти проблемы, значит, не могу считать, что современное искусство существует.

«Либерализмом» именуется философское учение, ставящее права отдельной личности основой социального строя. Модификации личной свободы привели к доктрине экономического либерализма, сделавшей массы населения бесправными, а это вступает в противоречие с основной посылкой либерализма.

Смысловые подмены возникали в прошлом веке постоянно. В наш век понятия пришли искаженными.

«Авангард» сегодня противоположен авангарду начала прошлого века – сегодня это просто декоративное искусство; «современное искусство» сегодня – это просто салон мод; «либерализм» сегодня стал идеологией колониализма.

Скажу еще раз: я за современное искусство и за либеральные ценности.

Но разница между Чичериным и Чубайсом столь же велика, как между Франсиско Гойей и Владом Монро.

Прошу принять к сведению.

На смерть поэта

Маяковского убивают очень долго.

Сначала из великого поэта сделали советского классика, а из стихов – цитатник для пионерских линеек.

Потом над ним глумились поклонники Ахматовой, его шельмовали мелкие грызуны-вольнодумцы.

Потом его забыли, имя не упоминалось в общем наборе «для просвещенного чтения».

Сейчас Маяковского решили реабилитировать – но так бездарно и беспардонно, что лучше бы ему оставаться забытым.

А это самый главный поэт двадцатого века. И благородный человек.

Уважайте, пожалуйста, его память.

Чума вместо

Сифилиса

Вот так и получается: пока лечишься от сифилиса, подхватишь чуму.

Пока ругаешь либеральных оппортунистов, подрастают фашисты и похлопывают тебя по плечу: хорошо ты этим мещанам врезал.

И вдруг обернешься – а у тебя в друзьях упыри.

Да, по плечам либерального мещанства приходит фашизм. Это случалось в истории неоднократно.

Да, фашизм приходит, вооруженный правотой момента, поскольку демократическое компрадорство грабит народ. Так уже было. Повторяется.

Да, интеллигенция оказалась безоружной, растратила себя на кривлянье в современном искусстве. Так тоже было.

Фашизму очень помогла фултоновская речь: союзники, не переобув сапог, решили бороться с коммунизмом – и началось перевооружение идеологических подразделений. Все то, что вчера адресовали фашистам, уже говорили России, а в это время фашистов и нацистов записывали в союзники.

Черчилль личными приказами освобождал приговоренных к смертной казни, мясник Клаус Барбье стал сотрудничать с ЦРУ, Гелен – разведчик Рейха – перешел в ведомство либерального Запада и т. д. Отпускали сотнями, тысячами.

Стандартная процедура была такова: приговор к пожизненному – заменяют на 25 лет – этот приговор на 15 – в 52-м выпустили баснословное количество убийц.

Я уж не говорю о том, что показательно разделили Вермахт и Нацизм. Вермахт и айнзацкоманды. А это было вранье.

Есть архивы – с ними надо работать.

А их закрывали.

Параллельно с этим публиковали вопиющие фальшивки про Советский Союз – Солженицын преувеличил число жертв на 55 миллионов, не шутка. Конквист – на 25 миллионов. И т. д.

Так – спустя десять лет! – переписали историю, сделали Гитлера жертвой Сталина, рыцарем Запада.

Затем появился ревизионист – историк Эрнст Нольте, написавший еще до Резуна, что нацизм есть ответ на большевизм. Этот историк был осужден своими соплеменниками (Франкфуртской школой), но осуждение забылось, разбор не помнят – а вот крючок был закинут.

Нольте не мог опираться на факты российской истории, он с ними знаком не был и не стал знакомиться, опирался на идеологемы и плакаты – а факты немецкой истории умалчивал. Это был исторический, идеологический подлог.

Я знаком с Нольте и много раз говорил с ним, мне было важно знать, как формировался этот взгляд. Об этом пишу подробно в книге. Здесь не место. Это стенгазета – а не монография.

Просто обозначаю, как развивался процесс.

Скажу коротко: нацизм и гитлеризм есть производное от фашизма. Называю все вместе «фашизмом» – не по ошибке. Обдуманно. Персонажей, питающихся статьями из Википедий – развелось таких полуграмотных, елозящих по Интернету много – и пришедших к убеждению на основании цитаты из брошюры сомнительного автора, не работавшего с источником, – о том, что жертвы холокоста преувеличены, – я не могу считать за людей, доискивающихся до истины. Для краткости – считаю подонками.

Хотя возможны градации, но времени нет различать оттенки дерьма. Жизнь одна. И загромождать ее небольшое пространство общением с мразью – не желаю. К выяснению истины этот диалог не ведет.

В социальных сетях много мрази, это не новость.

А Википедия дает им некое подобие знаний.

Обыкновенный русский фашист – некто Можегов – мне писал, ссылаясь на брошюры, осужденные ООН, про то, что 6 млн евреев не убивали и приказов об уничтожении евреев и их детей не было. «Отрицатели холокоста» – это известная группа в современном мире. Их тезис прост: геноцида не было – евреи все выдумали, чтобы получить деньги с Германии. Евреи в количестве шести миллионов просто исчезли – уехали в Африку, например, и газовых камер не было. Есть люди, которые именно это утверждают. Следует обсуждать такие заявления публично – с привлечением архивов и документальных свидетельств.

Нагнетать романтическую историю фашизма – опасно.

Делать мучеников из пропагандистов расовых теорий – неумно.

Все это следует подробно разбирать.

Но не каждому же выродку индивидуально рассказывать? Есть протокол Ванзейской конференции – но мало этого: в каждом концлагере имелись приказы, их во многих случаях сохранили. Хотя немцы, уходя, уничтожали лагеря смерти и сжигали документы. Но пока что – есть свидетели, пока что – есть те жертвы, которые рассказывают, пока что есть фотографии, пока что есть архивы – а ведь их могут уничтожить. Вот, например, когда Бормана судили, то столкнулись с тем, что ему нечего инкриминировать, кроме подписи под расстрельным приговором английским летчикам, – за это и приговорили. Хотя все знали, что его участие в геноциде прямое. Какой-то болван назвал меня националистом на основании того, что я подсчитываю жертвы и, мол, пришел к выводу, что шесть миллионов евреев – это много.

Это так, да, я пришел к такому выводу. И всякий раз, когда вижу фашиста, вспоминаю, что я – еврей.

Вероятно, кому-то может прийти в голову, что, осуждая еврейских банкиров и декадентское искусство, я захочу пожимать руки разным мерзавцам из фашистских отрядов? Напрасно. Как раз наоборот. Повторю слова историка Марка Блока, героя Сопротивления: «Евреем себя чувствую только перед лицом антисемита».

Кому-то надо доказывать, что я сочувствую не только евреям? Доказывать не буду – смотрите на то, что делаю, слушайте, что говорю.

Фашистов ненавижу.

Задумайтесь кстати и о том, что фашизм никогда не был финальной станцией истории: его всегда выращивали искусственно – для прагматических целей. Разложить нравственно страну – и получить моральное оправдание для ее раздела. Это одна из возможных политических комбинаций.

И дурень, который борется за чистоту своей расы в поединке с мировым капитализмом, не подозревает, что это мировой капитализм финансирует его борьбу, чтобы потом одним разом прихлопнуть и его, и его нацию. Впрочем, как всегда, прихлопнут только бабок по деревням – а расисты и нацисты перейдут на службу к новым хозяевам.

Так всегда было.

А ничему не научились.

История одной борьбы

(Папа и поэты)

Всякий раз, публикуя заметку, я получаю отклики, выявляющие незаурядность читателей. Даже гневные реакции радуют: сознание читателей не спит, совесть бурлит – значит, подозрения, будто интеллигенция прекратила существование свое, неосновательны. Особи умственного склада, наделенные желанием сказать свое мнение, на Руси не переведутся.

Именно такие умственные люди затеяли перестройку, это их усилиями свергали тиранов, устраивали галереи и биржи, торили пути в прогресс. И вообще, выражаясь словами поэта, «беспокойная жилка» русской интеллигенции вечно бьется в вялом теле Отчизны.

Помню, на заре перестройки случился эпизод – он войдет в летопись интеллектуальной борьбы.

У меня в мастерской случилась сходка художников и поэтов: то была судьбоносная встреча русских интеллигентов – сошлись представители разных конфессий и ремесел, замысел состоял в том, чтобы объединить силы в борьбе с гнетом. Абстракционисты и концептуалисты, критические нонконформисты, поэты, которые зачем-то называли себя «метаметафористы», прозаики, которые писали без знаков препинания, – еще какие-то школы, разные творцы и разные творческие подруги – все встретились, чтобы обменяться визитными карточками: прочитать стих, показать полотно, выкрикнуть лозунг, высказать убеждение, выпить водки.

Встречались у меня потому, что мастерская в самом центре, около Пушкинской. Лица были значительные – если заглянуть в фотоархивы тех лет, то эти одухотворенные лица можно увидеть в изобилии; поразительные типажи.

Зашел и мой отец. Папа не знал, что попадет в такое значительное общество, просто ехал с работы и зашел, как обычно. Ему было семьдесят лет, он уставал, обычно с работы ехал домой в два приема – пережидал час пик у меня в мастерской. Папа деликатно послушал стихи и, чтобы не мешать, прошел в маленькую смежную комнату – там стоял письменный стол и диван.

В большой комнате и присесть-то было негде – было тесно, накурено, лились свободолюбивые речи.

Помню, прочел несколько бурных стихотворений поэт Парщиков, потом стал читать свои стихи поэт Аристов – если не ошибаюсь, его поэма называлась «Дельфинариум», она состояла из 11 частей. Поэма была очень длинной и глупой. Но гости слушали, затаив дыхание, мешал только бульдозер за окном. Момент был напряженный – кругом советская власть, а мы слушаем поэму. Только бульдозер ревет, – впрочем, страна такая: вот и выставку нонконформистов раздавили бульдозерами.

Неожиданно я увидел, что все смотрят на меня с осуждением, – и сразу не сообразил, в чем виноват. А поэты смотрели с укором. Потом я понял: это был не бульдозер – это храпел мой папа. Я заглянул в смежную комнату. Карл Моисеевич спал и храпел в полную силу, так храпел, что заглушал «Дельфинариум» и другие стихи прогрессивных поэтов. Это был мощный здоровый храп.

Все ждали, что я папу разбужу, но мне его сон представлялся более важным, нежели чтение стихов метаметафористов и концептуалистов. Я вышел к гостям и развел руками: мол, извините, человек устал. И роковая фраза «караул устал» не прозвучала в Государственной думе столь цинично.

Вечер сам собой подошел к концу, люди потянулись к выходу.

Я часто вспоминаю эту сцену. Стихи я, разумеется, забыл через полчаса, а храп папы вспоминаю часто. Я очень люблю своего отца.

Право быть нулем

Тяга к самовыражению в демократическом обществе – явление повальное, при том что уровень вежества крайне низок. Люди говорят о предметах, им неведомых, но говорят пылко.

Высказывания вызваны синдромом Добчинского («Передайте государю императору, что живет такой Добчинский»), то есть жгучей потребностью обывателя обозначить свое присутствие в мире. Отчего-то люди убеждены, что их присутствие необходимо, хотя это и не совсем так.

Взглядов и убеждений нет ни у кого (помимо медведевского «Свобода лучше, чем несвобода» и иггипоповского «Три доллара лучше чем два»), но судят о политике, искусстве, философии, социологии, литературе и – что поразительно – о религии. Основа для суждения есть: мы члены общества, где данные понятия присутствуют, и мы свободно выражаем мнение.

Демократическое общество породило бесчисленное множество кураторов, рестораторов, франчайзеров, критиков, дистрибьютеров, пиарщиков, колумнистов, девелоперов, инвесторов, рэкетиров, маркетолов и банкиров – и каждый является личностью, с правом на суждение обо всем. И мало того, суждение имеется. Каждый сам себе энциклопедист, каждый сам себе журналист, сам себе фотограф, сам себе художник, сам себе политолог и т. п.

Практически каждый из сегодняшних кураторов искусства – человек глубоко невежественный, но это неважно; главное в том, что он – человек, чье суждение принято определенным кругом. И то же самое касается литературной критикессы, политолога, социолога и т. п. Иными словами, происходит следующее: демократическое общество самовыражается – как дышит, это форма его существования. Для того чтобы система самовыражений (необременительных и неопасных) функционировала, необходима система мелких договоренностей: критикесса считается сведущей внутри данного круга лиц; куратор принят в среде бостонских критиков и так далее.

Объективным критерием могло бы стать общее представление о знании – но его нет, или общее социальное дело – но такового нет; или общая вера и единая цель – этого нет совсем. Следовательно, система функционирования мелких самовыражений – есть бесконечная череда мелких соглашений, то есть не что иное, как перманентная коррупция.

Коррупция имманентна демократии; интеллектуальная коррупция – это и есть по сути мотор демократии; другого мотора нет. Экономическая коррупция – лишь бледная тень ежедневных договоренностей считать Дусю – критиком, а Васю – знатоком.

Поразительно, что несмотря ни на что всякий является сам себе энциклопедистом, но у миллионов энциклопедистов есть потребность иметь единый уголовный закон. Казалось бы – пусть всякий будет еще и прокурором! Но нет, эту грань переступать страшновато. Дайте нам объективный правый суд!

Самоубийственное желание ресторатора-литератора или куратора-прогрессиста добиться некоего объективного общественного закона, справедливого суда, твердого регламента общественных отношений – неизбежно приведет к тому, что общий закон коснется и мелких коррупционных соглашений. Грядет страшное время закона, когда ученый станет ученым, историк будет обязан заниматься историей, а рэкетир потеряет право быть правозащитником.

Мост

Трактовка мировой войны как корриды, в которой фашизм – это бык, а христианская культура – матадор, мне представляется важной для понимания искусства последнего века.

И это тем более очевидно, что искусство ХХ века определили Пикассо и Хемингуэй, понимавшие, что такое бой с быком.

Даже и не стану объяснять, почем выбрал этих двух, вы можете назвать тридцать иных имен: кому нравится Музиль, кому-то Мандельштам, а кому-то Кафка. А некоторые вообще любят Паунда и Юнгера. А некоторые сразу Гитлера.

Я фашизм ненавижу и фашистов не люблю.

И касательно авторитетов в искусстве у меня вот такое вот мнение: Пикассо и Хемингуэй. Мне нравится думать вот так, и я этот выбор обсуждать не стану. Скажу лишь, что оба художника понимали толк в корриде – и вышли на бой с фашизмом подготовленными.

«Герника» Пикассо – это рассказ про бой, который проиграл тореро, и про этот же бой рассказал Хемингуэй.

Вы, может быть, знаете, что точка в загривке быка, в которую матадор наносит свой финальный удар, называется «мост».

Тот самый мост, который взорвал Роберт Джордан.

И Джордан, и матадор Пикассо – погибли, но шпагу в загривок быку все же вогнали; но фашизм – живучая скотина.

Сегодня в мире (и в России тоже) фашизм поднимает голову. Много сил было истрачено на то, чтобы ругать продажных либералов и компрадорских демократов, – а по их спинам, спровоцированные их дурью и алчностью, идут фашисты.

И противопоставить фашизму нечего.

Недавно еще жили Мамардашвили, Гаспаров, Аверинцев, Зиновьев, Сахаров – они бы сумели ответить; но вот их уже нет, а их наследие или не понято, или забыто.

И кто выйдет на бой? Бакштейн, Рубинштейн, Пеперштейн, унылые юноши концептуализма? Даже не смешно.

Есть такой грустный анекдот: горец нового типа – обменял свой кинжал на дорогие часы «ролекс». И отец сказал ему: «Если завтра придет враг и скажет: я твою маму зарежу, а сестру изнасилую, что ты ему ответишь? Скажешь: на моих золотых – полвторого?»

И русская культура осталась без оружия – но с золотыми часами «ролекс».

Что сказать? Что приняли участие в кассельской выставке инсталляций? Что станцевали в храме Христа Спасителя? Что боролись за демократию, спустив штаны в Зоологическом музее? Что основали унылое общество «медгерменевтика» и написали дрянненькие бумажки? Что получили премию за инновацию? Что написали на Красной площади слово «хуй»? Что сказать в ответ? «Полвторого?»

Вы сами привели фашистов. Не кто иной, как вы, – это птенцы гнезда Резуна уравняли Гитлера и Сталина, это журналистка Латынина уверяла, что Сталин затеял Мировую войну, это журналист Минкин писал, что лучше бы нас завоевал Гитлер, это поэт Быков назвал народ «чернью», это недоросли-концептуалисты высмеивали Вторую мировую войну, это авангардист рубил иконы топором – ради одобрения культурной публики, это болваны-кураторы устраивали шоу «Осторожно, религия», это компрадорская мразь выдумала безумный термин «красно-коричневые» – чтобы уравнять коммунизм и фашизм.

Вы с ума сошли, господа, вы белены объелись: фашизм – это проповедь неравенства, а коммунизм – это проповедь равенства. Их нельзя уравнивать!

Но капитализму все едино: фашизм, коммунизм – давай их в одну тарелку, лишь бы разом отменить, лишь бы не мешали стричь овец.

Заменим историю прогрессивным хихиканьем: и хихикали, подзуживали, дразнили, обкрадывали, дружили с ворами и жуликами – отплясывали на яхтах и загородных дачах. И раздразнили – фашизм набрался правоты.

Вот он вылезает изо всех нор.

Он теперь моднее концептуализма.

И оправдания находятся.

Посушайте фашиста – он вам споет про то, сколько мистического благородства в братстве СС.

Они расскажут, что фашизм не так страшен, как малюют. Фашизм – это, оказывается, любовь к родине; это – мистический поиск абсолюта; это братство посвященных; это совсем не нацизм, а нечто более приемлемое. И вообще, фашизм – это аристократическое благородство.

Вот, дожили.

А еще шестьдесят лет назад из Аушвица вывезли двадцать восемь вагонов детских колясок – грудных детей душили Циклоном Б.

Слышите? Я понятно сказал? Этого не делал Сталин – никогда, ни в каком лагере мира – только в фашистских – не было разнарядки на убийство детей и младенцев. Только фашисты создали лагеря уничтожения – ничего подобного в просвещенном мире не было никогда. Убийство детей – это выдумал фашизм. Никогда, ни в какой идеологии не появлялось такого задокументированного приказа. И если какой-то подонок в полемическом угаре уравняет убийство младенцев с другим преступлением, то пусть знает: он – подонок и мразь.

Надеюсь, я достаточно ясно это сказал.

Сегодня появилось несчитанное число щелкоперов, которые вам как дважды два докажут, что коммунисты убили людей больше, чем фашисты; что Магадан страшнее Освенцима и что это Россия виновата в мировой войне. Это все – ложь. Ложь дикая и придуманная сознательно. И те, кто насадил эту ложь, виновны в возвращении романтики гитлеризма.

Сегодня по русским городам ходят толпы бритоголовых болванов, для которых слово «фашизм» уже не ругательное – но загадочно-манящее. Вы их сами вызвали – вы им выдали индульгенции.

То, что компрадорская интеллигенция и либеральное мещанство спровоцировали возвращение фашизма – слишком очевидно.

И вся эта сопливая игра в интеллектуальную эзотерику: «герменевтика», общество Нома, «коллективные действия», Общество посвященных и прочая псевдоинтеллектуальная муть – все это породило далеко не паритетный ответ. Возникло действительно эзотерическое братство – оно и не умирало, притворилось спящим, и только, – возникла реальная, не игрушечная каста посвященных, она ширится. Это – фашисты, это их атрибутика, это их мораль.

А интеллигентам – ответить нечего: разве что потрясти премией Кандинского, данной за пляски в храме, да книжкой Резуна помахать, да Новой желтой газетой. Разве что белой ленточкой подпоясаться. Вот и все оружие. Православный храм заплевали – за ненадобностью. Как выразился Немцов: «На наших знаменах начертано – свобода и собственность!» А на наших золотых часах ролекс – полвторого.

Но история пользуется другими часами и время измеряет иначе.

Нам очень скоро придется участвовать в серьезной корриде – и пожалуй что придется взрывать мост.

И положиться не на кого: белые ленточки, девушки с мешками на голове, поэтические капустники, ворюги на мерседесах.

Делом надо заниматься.

Вы что умеете? Мост взорвать сможете?

История одной лошади

В 1937-м Легион Кондор (германский) разбомбил баскский город Герника – Баскония и Каталония оставались последними, кто сопротивлялся франкистам. Бомбардировка была варварской, невоенной – впрочем, то, что сделали потом с Дрезденом или Гамбургом, было более серьезно. Не говоря уж о Хиросиме. Но на тот момент подобных прецедентов не было.

В том же году Пикассо написал большое панно «Герника» – его почти все знают. После смерти Франко полотно доставили в Мадрид, согласно воле художника.

«Герника» Пикассо считается символом трагедии ХХ века – хотя не все могут точно пересказать, что на картине нарисовано. Впрочем, точно так же – далеко не все могут внятно изложить, что именно произошло в ХХ веке. В этом непонимании – и картина, и время, ею описанное, – похожи.

Вроде бы революция была, война потом началась, жестокость нечеловеческая, хотели хорошего, а вышло ужасно. Это все так и есть – и это очень смутно. Вот и картина примерно так же непонятно трактует мир.

Здесь важно то, что картина написана в монохромной гамме – почти гризайль: охристо-серые тона, черные контуры.

Это – не что иное, как газета, газетная фотография. В газетах такие вот блеклые черно-белые фото с места событий.

Пикассо любил рисовать газеты всегда – еще со времен кубизма. Когда началась война, его цветовая гамма потемнела, а вот в «Гернике» он совместил репортажную деталь и мрачный колорит – получилась газетная фреска.

Единственный аналог, который мне приходит в голову, – это окна РОСТа Маяковского, я почти не сомневаюсь, что Пикассо имел их в виду, когда рисовал свою Хронику. Он вообще обожал Маяковского, думаю, что считал Маяковского крупным рисовальщиком – да Маяковский и был таким. Но эти соображения – побоку, главное, разумеется, не в этом.

Картина «Герника» (фотография-фреска) распадается на фрагменты, словно взрывом разбросало предметы, собрать их в единый сюжет непросто. Бывают такие фото с места событий, когда не разобрать, кого там и за что и чем оглушило.

Бывают такие хроники, где хронист подряд записывает все, что видит, – а там детали соберутся воедино. Так и в «Гернике» – сперва кажется, что это набор образов, привычных Пикассо: его испанские зарисовки. Изображена кричащая раненая лошадь, грозный бык, девочка со свечой, рука со сломанной шпагой, голова в шляпе, окно испанского дома – все это встречалось в прежних картинах, а сейчас смешалось в рваное месиво.

Однако это месиво имеет очень ясную логику. На картине изображена коррида. Причем такая коррида, в которой победил бык – тореро убит. Такой исход корриды редок – но бывает. У быка есть шанс победить, хотя на стороне матадора – мастерство и знание (культура боя), но на стороне быка – мощь и напор.

Коррида – одна из основных тем Пикассо; для него, как для испанца, этот спектакль понятен и важен. Это – символ жизни вообще, в целом: поединок природы и культуры, причем такой поединок, в котором нет правой и виноватой стороны. Матадор и бык не противопоставлены как враги, но образуют противоречивое единство: то, что испанцы называют «дуэнде». Они участвуют в общем спектакле, эта мистерия разыграна по правилам – и вражда матадора и быка во многом показная. Это такая неслиянная нераздельность – и брутальное сознание испанца иногда связывает мистерию корриды с христианской символикой. Так вот и земное сплетено с небесным – считает иной фанатичный испанец; Гойя, скажем, именно так и считал. И если вы посмотрите гойевский цикл «Тавромахия» – то эту непротиворечивую борьбу там тоже найдете.

Прочим это может казаться кощунством – но факт остается фактом: Пикассо часто рисовал матадора в образе Христа – для него, испанца, было органично.

Нельзя сказать, что в изображенной сцене бык представлен злодеем. Так получилось – победило варварство и природа. Это не значит, что природа – виновата. Она просто есть и проявляет себя через напор и неразборчивую страсть. А культура проиграла, – впрочем, и матадора на картине не особенно жалко.

Картина кричит и плачет – но кричит и плачет картина не из-за смерти матадора и не из-за торжества быка.

Главный герой «Герники» – умирающая лошадь, сторонний участник этой мистерии.

Лошадей пикадоров отдают на растерзание быку, после того как его раздразнят бандерильеро, втыкая дротики в спину. Лошадей дают убить, чтобы бык почувствовал вкус крови – и зрелище стало захватывающим.

В том, что в итоге побеждает матадор, осуществляется как бы возмездие и справедливость – культура наказывает варварство, мстит за разодранный в клочья народ. Правда в том, что потом, в следующей корриде, все повторяется вновь – и лошадей снова убивают. И это в точности дублирует процесс всемирной истории.

Я так говорю, потому что в мистерии корриды лошади играют роль народа, толпы, и зритель отождествляет себя с лошадьми – еще до боя, когда принимает участие в первом забеге – по улицам Памплоны вместе с быками.

Лошади и простые люди – сегодня их иногда называют быдлом и чернью – всегда приносятся в жертву первыми: их используют для затравки, для разогрева действия, для пролога великих свершений. Это именно их – людей и лошадей – убивают, чтобы спектакль обрел нужный накал страстей.

Политики, прощелыги-журналисты, банкиры и матадоры – они творят большую историю. А ежедневная, человеческая, лошадиная история как бы и не считается.

Но в городе Герника – произошла именно эта вот история – история с погибшей лошадью. Ради нее и написана эта картина. Ради этой – человеческой и лошадиной – истории пишутся книги и рисуются картины.

Рассказывают, что копию картины «Герника», висящую в зале заседаний ООН, – во время принятия резолюции по бомбардировке Белграда – закрыли тряпкой, чтобы не беспокоила.

Колокол после бала

Есть прием в детективах – внимание переключают на шумный антураж дела, а суть при этом исчезает. Скажем, человек приходит в театр после третьего звонка, все запоминают данный факт. А то, что в руках был пистолет, – никому не интересно. Прошли обыски у лидеров оппозиции. Само по себе – это чудовищно. Пишет комментарий оппозиционер: «Пришли, в чужих вещах пошарились! Мелко!» Нет, отнюдь не мелко: так именно и начинаются репрессии – приходят под утро, перетряхивают гардероб. И картинка встает перед мысленным взором: тридцать седьмой, за профессором явились. Вывороченные ящики комода, рваные книги, герань из горшка выдернули… Нет, отнюдь не мелко это, так начинается террор против народа. А потом думаешь: полтора миллиона долларов, найденные при обыске, – не много ли? Раньше, конечно, энкавэдэшники подсовывали в канализацию валюту – но это, пожалуй, перебор. Ну, кому как, а многим из тех, кого капиталистическая власть обворовала, данная сумма и во сне не приснится. Это, извините, какие же представления надо о жизни иметь оппозиционеру, чтобы данную сумму держать в серванте. Вопрос задан не для того, чтобы пересчитать чужие капиталы, а просто из любопытства: уж очень обеспеченная оппозиция получается. Одна моя знакомая, описывая козни вокруг былого украинского лидера Тимошенко, выразилась так: «И еще у нее сорок миллионов конфисковали… совсем уничтожают человека!» Вероятно, так представляется нынче механизм уничтожения людей: спекулянта лишают акций, политика лишают сорока миллионов, у оппозиционера вынимают из тумбочки полтора миллиона. Это звенья одной цепи – а ведет данная цепь к простому гражданину, получающему трояк. Гражданину объясняют – вы на цифры не смотрите, не обращайте внимания на суммы – здесь не сумма главное, а принципы. Вы не обращайте внимание на сами деньги. Здесь важна правовая составляющая вопроса. Мало ли что он с пистолетом был, главное, что в зал после третьего звонка входить – это не преступление! Вот к одной даме за полутора миллионами пришли, к другому джентльмену за двумястами миллионами, к третьему нефтедобытчику за миллиардом пожаловали – но запомни, человек: колокол звонит по тебе! Запомни, гражданин: нельзя остаться равнодушным к чужой беде. Если произвол оставить безнаказанным, если не защитить миллиардера сегодня – то завтра к тебе явятся за тремя рублями!

В этом рассуждении много правды. Действительно, система функционирует по принципу цепной реакции и прецедента – обыскали одного, значит, можно обыскать потом и второго. Во времена партийных чисток тридцатых годов арестовывали очень часто тех партийцев и чекистов, которые и сами до того арестовывали людей. Например, арестовали Ягоду, и Ежова арестовали, и Берию. Хорошо это или плохо – очень коварный вопрос. С одной стороны – хорошо, что злодея осудили. А с другой – вроде бы так получается, что надо оправдывать визиты чекистов и обыски. Нехорошо выходит. Или вот случай Зиновьева с Каменевым. Тоже нехорошо с ними поступили, оболгали и расстреляли. Но они, между прочим, были сами очень нехорошие люди. Тухачевского тоже обвинили в шпионаже, какового он не вел, и расстреляли. А Тухачевский до того – тамбовских мужичков и кронштадтских матросов покрошил. Очень хочется определить явление с точки зрения правовой или с точки зрения общественной справедливости – но критерия справедливости идеология не оставляет, помимо одного критерия, идеологического. Если правильна теория классовой борьбы и «врагов народа» надо уничтожать, (этой теории придерживались сами Зиновьев с Каменевым), то они расстреляны в соответствии с этой теорией, по собственному закону: стали врагами народа – и погибли. Если данная теория вздорна и вредна, то они осуждены как ее соавторы – и тоже справедливо. А если всех людей жалко вообще, то жалко даже и Сталина – вот ведь какая неразбериха выходит.

Если теория о зле, причиняемым коррупцией, справедлива, то огромные гонорары развлекательного сектора, доходы креативного класса (журналистов, куплетистов, массовиков-затейников, политтехнологов и т. п.) есть неизбежный эффект коррупции, эти гонорары суть составляющая часть коррупционной экономики. Если бы не были уворованы астрономические суммы, то не было бы потребности в таких именно глянцевых журналах, ресторанах и т. д. Трудовому обществу это вряд ли нужно, и даже просто нормальному, среднекапиталистическому не нужно тоже. И, прислушиваясь к звону колокола – который может быть звонит и по тебе тоже, – прислушайтесь также и к простейшему вопросу: вы предпочитаете пасть на баррикадах классовой борьбы, или коррупционной солидарности, или защиты прав человека? Какого именно человека? Социальная справедливость вменяет счет сразу всем: и обвиняемым и обвинителям, и опричникам, и купцам, и крупным ворам, и ворам поменьше. И часто третий звонок в театре принимают за звон колокола. И не слышат настоящего колокола – а колокол давно звонит.

Люмпен-элита

Если мы боимся завтрашнего дня (возникают порой разговоры про возможную войну: вот прошла очередная коллективизация в мире, устранили средний класс, как некогда в 29-м, стало быть, готовят пушечное мясо, и т. д.) – то все-таки разумный подход побеждает, страх обуздываем.

В мире сейчас неспокойно – люди скандируют малопонятные им самим лозунги, кричат: «Даешь свободу!» – и подчас трудно понять, чего именно эти люди хотят. Некоторые паникеры говорят о том, что возможен новый фашизм.

Паникеров успокаивают: какой там фашизм! Вот коммунизм – это да, опасно! Вдруг возмечтают о возвращении коллективной собственности на газ – тогда жди беды! Вот Сталин из гроба встанет, это да! А фашизм – ну где вы его видите? С какой стати? Нереально – все ведь борются за демократию.

Нас обучили в школе, что фашизм возникает на базе люмпенизированного пролетариата, люмпены (то есть не привязанные к производству, культуре, обычаю элементы) становятся питательной средой агрессии. Люмпен-пролетариат образовался в начале века в связи с глобальным кризисом производства, у толпы освободились руки, в них вложили оружие. Такие вот люмпены, освобожденные от конкретной работы, от культуры, от родовой памяти, – легко побеждают всех остальных людей. Они ничего не должны обществу, – напротив, это общество им должно. Они как бы кочевники, своего рода монгольские всадники, неудержимая лава: у них нет ничего, что они хотели бы уберечь, они вытаптывают поля и жгут леса. Мир принадлежит таким вот люмпенам – лишь дай им аргумент для движения, лишь возбуди их фантазию.

Но у нас-то сегодня производства нет, сплошной финансовый капитализм, следовательно, и терять нам нечего. И пролетариата более нет, и люмпенов, соответственно, уже нет – а значит, и фашизму взяться неоткуда. И можно успокоиться: подумаешь, кризис; подумаешь, тревога – люмпенов-то нет в природе.

Однако люмпенизированный класс в мире есть, и он набирает политическую силу. Более того, он неудержимо растет.

Это особый люмпенизированный класс.

На этот раз – это люмпен-элита.

Люмпеном не обязательно становится нищий. Люмпенизированный миллиардер столь же опасен для мира. Скажем, Прохоров, или Абрамович, или Березовский – это классический пример люмпенизированного, вынесенного за пределы общественных проблем сознания. Эти люди находятся за рамками общества, не потому, что нищие, но по причине богатства, общество им мало. Они как бы переросли народ. Они важнее народа.

Тот факт, что важнее народа они стали не благодаря свершениям в области духа, но лишь благодаря накоплениям – это факт вторичный. Важно, что они (как и пауперы) выпали из общественной морали.

Но круг люмпенов значительно шире. Собственно говоря, вместо слова «люмпен» мы сегодня часто используем слова «креативный класс».

Люмпенизация элиты произошла исподволь – как результат финансового капитализма, отказа от норм общежития, обособления своего интереса и своей судьбы. Постепенно личные преференции размыли очертания культуры и общественные нормы поведения. Свобода от директив и рынок как идеал развития общества – сыграли ту же роковую роль, какую некогда сыграла коллективизация. Решающим, на мой взгляд, оказалась вера в цивилизацию – представления о цивилизации как о некоем бонусе. Цивилизация (награда), выданная поверх культуры (того, что дается всем по факту рождения), и отделила люмпен-элиту о населения вообще.

То комичное деление, которое установили в ходе демонстраций (быдло – креативный класс, анчоусы – элита) на самом деле обозначили социальную проблему куда более острую: возникновение свободного люмпена.

Теперь, когда возник люмпенизипрованный класс – причем он возник в мире повсеместно, – дело за малым.

У люмпенизированного класса уже есть свое искусство, свои лозунги, своя философия и своя логика развития мира.

Возможно, что на данном этапе истории люмпены сыграют благостную роль, это трудно предугадать. Но шансы, думаю, невелики. Мораль, вынесенная за пределы общества, всегда чревата насилием – причем и само общество рефлекторно отвечает люмпену насилием. Это, увы, цепная реакция.

Приватизированный мир

Затруднительно говорить с современным писателем о романе: по наивности вы можете предполагать, что роман – это долгий рассказ о судьбах многих героев, о становлении характера, об исторических коллизиях; вероятно, будете ссылаться на Диккенса или Толстого. А романом теперь называется уже совсем иное. Практически – что угодно, это форма самовыражения автора. Тридцать страниц о поездке в метро – уже роман.

И с художником бесполезно говорить о картине: теперь картиной и произведением искусства называется что угодно. Художник волен – он хочет сделать так, а что там прежде считалось искусством, не суть важно. Его жест оценен его покупателем. Объективного критерия нет.

И журналистика – уже совсем не то, что считалось таковой: прежде журналистом был тот, кто писал репортажи и рассказывал новости. А теперь это писатель, который излагает свое понимание событий. Журналисту так излагать велел его работодатель, в непрямой форме – но посоветовал твердо.

В целом все это – свидетельства приватизированного мира.

Общественные дисциплины отступили перед частными интересами или перед договоренностями группы лиц.

И морали общественной, в общем, уже нет – есть корпоративная мораль.

В известном смысле и правосудие тоже давно приватизировано.

Нет закона, который равно применялся бы к богатым и бедным.

Избирательный характер применения параграфа показывает, что для некоторых действует общее правило, а для других – иное.

Основная претензия защитников Ходорковского к правосудию состоит в том, что подсудимый совершал то же самое, что и многие, – почему же всех не осудили?

Оправдание или осуждение солисток опального ансамля – не означает того, что решительно всех хулиганов вообще мы хотим освободить. Нет, мы хотим освободить только вот этих – и только вот данного опального олигарха.

Иначе содержание плакатов требуется поменять на генеральные требования: «Свободу хулиганам, на волю воров». Но мы ведь желаем только определенных воров освободить, а не всех; желаем только одних хулиганов не считать таковыми – а прочих нарушителей будем по-прежнему считать хулиганами.

Имеем право? Имеем! Неудобство в том, что суд и прокурор могут быть куплены не нами: на рынке кто-то заплатил больше нас. Например, правительство.

И следует отменить этот продажный суд в принципе!

И правительство прогнать!

Любой такой казус вызывает одни и те же вопросы: вы желаете персонального, приватизированного, корпоративного мира? Или общего коллективного порядка – с законами и правилами, одинаковыми для всех?

Но уж тогда общее правило должно касаться всего – детсадов, рудников, нефтяных терминалов, образования, искусства, журналистики и формы романа.

В мире, в котором законы действуют для всех равно, хулиганство, воровство и мздоимство должны быть осуждены.

В мире, где все приватизировано, проступки осуждаются избирательно. Одних воров осуждаем, а других воров отпускаем. Одних хулиганов сажаем под замок – других хулиганов славим.

Видимо, общество должно ясно решить, что предпочесть: коллективную мораль (церковную, например) – или приватизированную мораль (светскую, корпоративную правду).

И если общество выбрало приватизацию, то определенные дефекты этого выбора, увы, появятся.

Вы хотели пятнадцать минут славы для каждого? Вы их получили. А теперь получите пятнадцать минут правосудия.

Западный проект России

Карл Великий, Фридрих Барбаросса, Карл Пятый, Наполеон, Гитлер – мало попыток было? Недостаточно, чтобы сделать вывод? Библиотеки про это написаны, а не впрок. И спрашиваем: а что, отпадет Греция от Евросоюза? Не в бреду спрашиваем, живо интересуемся.

Да, Греция отпадет от союза, Испания обанкротится, альянс Франции с Пруссией нереален, объединенная Европа развалится обязательно, а как иначе? Священная Римская империя не устояла, а еврозона устоит? Почему то, что не получилось у Наполеона, должно было выйти у Саркози? Вероятно, потому, что он намного талантливее, личность у него ярче, чем у корсиканца, взгляды шире. Так, что ли? Зачем в ерунду верили?

Ответ прост: по глупости. Другого ответа нет.

Наши российские беды – они только от глупости произошли, наш главный враг – собственный идиотизм. Остальное ветром надуло.

В основу дерзновенных прожектов последних 30 лет было положено якобы доказанное утверждение, будто Россия – это часть Европы. На эту тему читались доклады в обществе Сороса, эту дикую теорию печатали какие-то научно-популярные журналы, и лекции про это говорились в провинциальных институтах.

Разумеется, никакой приличный университет эту тему к рассмотрению принять не мог: это совершенное шарлатанство, никакая историческая наука не будет пытаться доказать, что Азия – это Европа.

В истории и философии самое интересное – разбираться с условиями задачи, отменить которые нельзя. Как это многим известно, Россия – северная страна, четыре пятых которой находятся в Азии, а одна пятая в Европе. Это вот такая страна, и отменить ее историю и географию нельзя. Считать Россию европейской державой можно, с той же степенью достоверности ее можно считать и Полярной державой, поскольку некоторые земли расположены за Полярным кругом. Провозгласить Россию Европейской державой было исключительно выгодно с политической точки зрения (открылось необозримое поле для политических спекуляций) и крайне недобросовестно с точки зрения научной. Вслед за хвастливой Екатериной II (она любила врать: «Есть европейская держава!»), интеллигенты горбачевского разлива стали именовать себя европейцами; называли они себя европейцами на том основании, что любили ездить в загранкомандировки и знали один иностранный язык.

Вообще говоря, российский западник любит то, о чем не имеет никакого представления. Я наблюдал русского европейца, который не мог разобраться, какая из дверей (G или L) ведет в мужской клозет, а какая – в женский; при этом путь в цивилизацию он указывал недрогнувшей рукой и полагал, что направление верно.

В перестроечные годы среди прочих авантюр прошло и провозглашение России Европой. Казалось, что наши пустыри зарастают оливами прямо на глазах: «Хочешь жить как в Европе – голосуй за правых!» Спорить с этой ахинеей никакой академический ученый не стал – как не стали, допустим, в Кембридже и Оксфорде оспаривать новую историографию Фоменко. В России эту дикую теорию излагали не историки, разумеется; сие было бы невозможно – но в 1980—1990-е годы новоиспеченная наука «культурология» потеснила историю. Поинтересуйтесь специализацией у любого сегодняшнего Ипполита Маркелыча – непременно окажется, что он культуролог.

Пафос Ипполита Маркелыча был понятен: и мы имеем право на блага, нас просто злокозненные большевики от общей кормушки цивилизованных народов оттерли! Пустите, посторонитесь, мы очередь занимали, я за этой дамой стоял!

Но некие границы даже у невежества существуют. Мы интуитивно знаем, что разворот сибирских рек против течения – это авантюра; нам не придет в голову убеждать зоологов, что заяц и медведь – это одно и то же животное, поскольку оба живут в лесу, оба покрыты шерстью и хвосты у обоих короткие.

Однако в культуре невежество границ не имеет: разворот рек и спаривание зайца с медведем прошло на ура. Более того, существование отдельно взятого медведя было объявлено нелепостью. Существовавшее некогда мнение, что у России есть особый путь развития, стало считаться едва ли не националистическим лозунгом. Казалось бы, довольно естественно предполагать, что у одной шестой части суши с особой историей и географией – есть свой путь развития. Есть он, скажем, у Португалии, отчего бы и у России таковому не быть? Спросите англичанина, схож ли путь развития Англии с французским или бельгийским, поинтересуйтесь у испанца, похожа ли Испания на Францию. Ответы будут агрессивно отрицательны. Но констатация того простого факта, что Россия имеет собственную историю, воспринималось культурологами как диверсия. Может быть, ты еще и за Союз Михаила Архангела?

План внедрения в Европу был всем хорош, имел лишь один дефект.

Легкое неудобство заключалось в том, что все население России (т. н. сиволапые мужики, они же быдло или анчоусы в новейшей терминологии) в Европу не засунешь, всем ключи от коттеджа не вручишь, всех не примешь на работу в журнал «Мезонинчик» и в рекламное агентство – зарплаты такого размера не всем положены. Европа не резиновая, в цивилизацию всех не возьмут, демократия – это соревнование и борьба за место под солнцем. Помилуйте, может воскликнуть иной нервный анчоус, так ведь в Европу должны были всех брать, а не только победителей в соревновании!

Э нет, брат-анчоус, ошибаешься: наша Европа – есть Европа особая, это наш идеал, наша мечта. Так и концептуальный художник Кабаков однажды высказался (мол, «в будущее возьмут не всех»). То есть лучшие русские люди будут жить в демократии, и в Европе, – а с остальными проблематично.

Поэтому в Лондон, который не выдает узников совести, выехало ворье (я имею в виду не всех уголовников подряд, но зажиточных бандитов, с прогрессивными взглядами). Поэтому возникло условно-западное современное искусство, без культурных особенностей, но с эластичными эстетическими критериями. Поэтому прогрессивные журналисты так любят поминать славный девятнадцатый век, когда российский салон говорил по-французски, – мы уже были практически Европой! Правда, не все мужики тогда говорили на языке Расина, но это уже деталь. Хотим туда, где мы уже были, домой хотим, в Европу, на бал просвещенных!

Главное у нас еще впереди; главное – это понимание того, что у России есть своя собственная внутренняя Европа, и это понимание уже близко.

Настоящая Европа нам совершенно ни к чему: что, соборы кому-то разглядывать охота? Мало того, что эта дрянь разваливается, так она еще и становится социалистической!

Пора понять, что в наших дерзновенных мечтах мы нечто иное имели в виду – отнюдь не этот исчезающий вид социума и не Сикстинскую капеллу. Имели мы в виду Рублевское шоссе, галереи современного искусства, ресторан «Бонтемпи», корпоративные вечера. Вот это – Европа! И другой Европы нам, извините, не надо.

А то, что варвары-анчоусы не понимают нашего европейского пути, так они на то и варвары. Они, может, даже считают, что у России есть особый путь развития.

Особый путь России

Как и у любой страны, существует свой путь и у России – это утверждение не значит больше того, что оно значит.

Когда Бог развалил Вавилонскую башню (конгломерат народов и эсперанто вместо разных языков), то Он дал всякому племени свою собственную судьбу, и русские (как и румыны, англичане, татары, испанцы) – не исключение.

Свой путь – не означает специальным образом полученный бонус, собственная судьба – это не капитал в банке. И вообще, связывать «особый путь» с достатком и покоем – это очень мещанское представление о судьбе.

Греки, например, представляли фатум иначе. А что касается христианского представления о пути – то оно и вовсе не связано с дивидендами.

Однако саркастический вопрос о качестве и направлении русского пути звучит столь часто, что надо на него ответить. Причем ответить надо просто – потому что этот путь очень прост.

Вопрос этот – предельно общее место, так обычно комментируют тот факт, что у России собственная история. Говорят так: ах, собственная история? неужели? тогда скажите, хе-хе, почему же эта история такая неудачная? Может быть, следовало бы поучиться где-то разуму, а не упорствовать в своей так называемой особой истории?

Этот вопрос из разряда мещанского: «Если умный – почему бедный», есть такая дивная фраза! Вообще говоря, самые умные люди (Сократ и Христос) были беднее олигарха Прохорова и его благостной сестры, а самые праведные люди, имевшие особый путь, – не были самыми удачливыми.

Представление о том, что особый путь не должен уступать по интересности корпоративным вечеринкам – это представление бандитское: ведь и бандит вступает на особый путь воровства только затем, чтобы сравняться богатством с сильными мира сего. Ему и в голову не придет, что можно отличаться от сытых – в сторону иную, нежели еще большая зажиточность.

Однако именно этот смысл – и только он – в вопросе об особом пути России. Ну где же он, этот путь, если у вас были лагеря, репрессии, неурожаи? Был бы путь хорошим – так и житницы бы ломились от зерна.

Интонация упрека российской истории отработана, как и реакция американца на разговор о том, что и в Америке не все гладко. Стоит вспомнить о войне в Ираке или о маккартизме, как собеседнику полагается прикрыть глаза и устало сказать: «А еще у нас негров линчуют». Этот аргумент (ну в самом же деле – абсурдно! негров-то уже давно не линчуют!) всегда работает.

В истории, разумеется, все обстоит сложнее: Америка действительно истребила коренное население – индейцев – и долгие годы практиковала работорговлю, а затем и суд Линча. В этом нет ничего хорошего, это отвратительное пятно в истории отменить невозможно. Точно так же никто не сказал, что иметь особый путь развития – это значит непрестанно получать подарки.

Путь у России есть, и он не легкий. Никого не удивляет, что Греция отпадает от некоей универсальной безразмерной концепции – так вот и Россия в нее тоже не вписывается. Надо сказать, что не только русский путь неясен – неясен путь вообще, любой путь неясен, пока его не пройдешь. Собственно говоря, западная философия последних трех веков в разных словах описывала нам конец западного пути. И, принимая во внимание работы первых мыслителей Запада, задавать вопрос о несостоятельности пути соседей – ну, как минимум, знак невежества. Пути ясного и проторенного – нет вообще, в принципе нет. А вы не знали этого факта? «Одна просторная, дорога торная – страстей раба, по ней громадная, к соблазну жадная идет толпа» – не так уж давно было написано, однако забыли, и постоянно указывают на торную дорогу. К спасению узкий путь и тесные врата – незнакомо такое выражение? Или благостность общемировой картины натолкнула на мысль, что вообще-то некий торный светлый путь имеется, просто Россия упорно на него не желает становиться?

Ответ на стандартную мещанскую реплику: «Осталось только выяснить, куда ведет путь России – ха-ха!» – очень и очень прост.

Звучит ответ так: в течение последних сотен лет путь Запада вел к мировым войнам. ХХ век показал этот путь – яснее некуда. Если вопрошающему мнится, что это очень интересный путь, то у вопрошающего проблемы с психическим здоровьем. В течение своей истории особое предназначение России состояло в том, чтобы «служить щитом меж двух враждебных рас, монголов и Европы».

Это не Блок придумал, это не дремучее славянофильство, это, увы, сухая констатация исторического факта. Трижды России выпала миссия гасить мировые пожары. Причем гасили дорогой ценой – а впоследствии Россию упрекали в том, что она много народу положила на полях Европы, не считала людей. Было такое – и это был особый путь, не слишком приятный. Узкий путь, что называется.

Одной победы над Гитлером хватило бы для исполнения предназначения – и если кому-то неясно, что нацизм остановила Россия, то этот человек – неграмотный в истории болван.

Но было и другое, что определило особый русский путь. России также выпала миссия продемонстрировать – и в течение 80 лет удерживать – специальную форму народного общежития. Это был строй неудобный, для кого-то страшный, спорный и несовершенный. Но это был необходимый исторический опыт – необходимый не в том смысле, чтобы так никогда не поступать (как любят говорить мещане, которые работают в глянцевых журналах на деньги крупных нефтяников), – а необходимый потому, что всякий опыт заботы о большинстве, даже не вполне удачный опыт, очень важен для человечества, имеющего опыт заботы лишь о меньшинстве.

Ничего более важного, нежели этот опыт и победа над нацизмом – в истории ХХ века не случилось; и можно сколько угодно кривиться на особый русский путь – но он вот таков. Им вообще-то следует гордится.

Поиском национальной идеи занималось правительство Троекурова – Ельцина, когда, восстав с бодуна, мятежный секретарь обкома требовал смысла в жизни – они искали, но не обрели. Им в это время сообщили авторитетные источники, что особого пути и национальной идеи ни у кого не имеется, а есть некая интернациональная идея, причем это не гуманизм, но свободный рынок.

Авторов этого феноменального утверждения до сих пор числят в мыслителях, вместо того чтобы изолировать от общества в доме для умалишенных.

Национальная идея у России, безусловно, есть, формулируется она предельно просто. Связана она с географическим и историческим развитием страны, с тем фактом, что нищего, замерзшего и бесправного населения в сто раз больше, нежели людей привилегированных. Соответственно, национальной идеей является взаимная ответственность, единство с теми, кто не в состоянии защитить себя. Знаменитая триада «православие-самодержавие-народность» описывала лишь одно из возможных прочтений этой национальной идеи. Если для Америки или Англии – в силу исторически сложившихся обстоятельств, национальной идеей является индивидуальная свобода, то для России национальной идеей является защита униженных и оскорбленных. И говоря шире – защита другого вообще. Россия не живет для себя, это ее беда и это ее счастье. Это и есть ее особый путь. Этой идеей были озабочены Толстой, Достоевский, Маяковский, Пушкин, Петров-Водкин, Филонов, Соловьев, Вернадский, Суриков, Ключевский.

Понятно, что такой путь не может вызвать сочувственного понимания у человека, чей бойкий разум устремлен к обладанию сокровищами мира, причем явленными не в праведности и знаниях – а в вещах более осязаемых.

Есть направление развития, более привлекательное для людей практической складки: приватизация природных ресурсов, частная собственность на недра и так далее.

А какой из этих путей считать достойным – личное дело каждого.

Мотор Российской истории

Механизм российской истории устроен так, что для того, чтобы происходило движение, надо иметь два работающих двигателя: государственное строительство и общинный договор. Эти двигатели представляют разнонаправленные силы, находятся в комплементарном взаимодействии – корректируют друг друга.

Зачем это нужно российской истории? Затем, что эта культура аккумулирует Восток и Запад. Затем, что страна одновременно тяготеет к диктатуре (князя, царя, председателя Политбюро, президента) и к анархии, то есть внутреннему соглашению населения, скрепленному обычаем, а не законом. Пока эти векторы развития друг друга уравновешивают, страна живет. Двигатели работают синхронно – в этом сила данной машины.

То, что в России государственное строительство и экстенсивное развитие государства очень ярко выражено – не надо объяснять. Но надо понять, что такое община.

Община – это необязательно крестьянский союз; община в России – это просто способ выживания народа вопреки внешнему закону; община – это форма частных договоренностей и обязательств, которые противостоят государственному регулированию; община – это кодекс поведения людей, который не совпадает с формальным уголовным кодексом.

Разрушенная крестьянская община перетекла в города и мимикрировала в интеллигенцию. Интеллигенция и есть городская община, она представляла общинную идею в 30—70-е годы, это была городская среда с безусловным внутренним кодексом поведения. Нигде не зафиксированы письменно, но были приняты как безусловное правило: недоносительство, неприязнь к карьеризму, тяга к знаниям, сомнение в государственных планах, презрение к тому институту, в котором служишь, но уважение к делу, которое делаешь, помощь себе подобному.

И когда инженер именовал себя интеллигентом, он был абсолютно прав – он действительно принадлежал к городской общине, выполнял ритуалы ее общежития, он был частью страты, мотор общины работал и благодаря его чаепитиям на кухне. В определенный момент русской истории – интеллигенция размылилась в менеджеров, спичрайтеров и журналистов глянцевых журналов. Община перестала существовать, хотя рудиментарные боли у редактора журнала по интерьерам сохраняются. Но общины более нет, кодекса поведения более нет, а то, что зажиточные люди понимают друг друга и все читали Кафку – это по ведомству мещанства, но не общины. Община строится на солидарности, а не на идее уникальности.

Инвариантом общины, после того как интеллигенция почила в бозе, стала воровская малина. Популярная некогда «жизнь по понятиям» вместо «жизни по закону» – и есть описание принципа жизнедеятельности общины. Воровская малина – а в 90-е этой малиной стала большая часть страны и очень много людей – образовала свои внутренние принципы поведения, нигде не зафиксированные, но внятные. Эти понятия, совершенно не имеющие ничего общего с правом, – и есть не что иное, как законы общины.

Воровская среда выполняла функции общины крайне недолго, поскольку воровство аморально, а понятия общины могут быть только моральными. Очень быстро выяснилось, что все эти пресловутые лозунги «не сдаем своих» действуют лишь до выгодной сделки. Капитализация последовательно убила как крестьянскую общину, так и городскую, так и воровскую.

В настоящий момент общинный двигатель российской истории – не работает.

Но сходная беда произошла и с государственным мотором: жажда наживы заменила государство корпорациями и корпоративная мораль подменила мораль государственную.

Таким образом, оба двигателя – заглохли. Полагать, что машина каким-то чудесным образом поедет дальше, на том основании, что нефть все еще качают, а журнал «Мезонинчик» все еще издается, – можно. У всякой машины есть запас инерционного пути, а у людей есть запас прочности. Демонстранты требуют честных выборов для обслуги государственного двигателя, это при том, что вверенный им двигатель общинной морали – ржавеет.

Митингующие озабочены тем, что в государстве нет закона – но штука в том, что законность – это не вполне их ведомство. То есть, как граждане, они, несомненно, подпадают под действие закона, но как горожане они должны сформировать свои внутренние понятия. Например, спекулянт акциями судим уголовным законом; он может быть виновен или не виновен по букве законодательства; но по понятиям общины спекулянту предъявлен иной счет. Проблема самоидентификации общества состоит в том, что оно пытается создать некий обобщенный образ человека (гражданина-поэта, спекулянта-борца, олигарха-правозащитника, корпоративного правдолюба), – и главное, такой обобщенный человек в других обществах есть. Имеется такой цельный субъект в западных историях и в историях восточных. А в российской истории устроено по-другому. Существует одномоторный самолет, но на другом заводе. И главное, двухмоторный – ничем не плох, он во многом надежнее. Но машина требует иного похода и работает иначе. Тот механик, который, придя с бодуна в цех, заявил, что все заводы в принципе одинаковы, нечего мудрить с конструкцией, а чем больше нальешь бензина, тем дальше машина летит, – этот механик был дегенератом.

Писатели сетуют на то, что более нет романа, художники горюют, что нет искусства, а митингующие озабочены тем, что нет закона. Так и дистрофики выражают недоумение по поводу того, почему они не берут призов в тяжелой атлетике. Это только потому, что вы – дистрофики, а тяжелой атлетикой – занимаются атлеты.

Основным вопросом российской истории сегодня является восстановление общинного сознания, а государственная машина восстановится сама – она питается общиной. Просто необходимо сделать так, чтобы общинная мораль победила корпоративную – и тогда Россия выживет.

Седьмое ноября

В этот день в России произошла социалистическая революция.

Долгие годы это событие в нашей стране трактовали как самое важное в истории человечества – а потом (теперь и другой трактовке уже много лет) это событие называли варварским переворотом.

Есть те, кто признает Февральскую революцию необходимой, а вот Октябрьскую считают преступной. А есть те, кто считает, что революцию в Россию завезли немцы и большевики, а без них все было бы гладко. А еще есть такие, которые думают, что Октябрьскую революцию устроили евреи на погибель России. А еще есть такие, которые уверены, что Октябрьская революция пробудила к жизни Гитлера. А еще есть такие, которые говорят, эта революция была восстанием азиатского населения России против европейского населения.

И еще есть несколько трактовок, но про саму революцию и то время, когда она случилась, говорится довольно мало.

Коротко – без идеологических клише – можно сказать следующее.

Революция произошла во время Мировой войны, небывалой по своим масштабам европейской бойни. Первая мировая готовилась долго, и все же никто никогда не назвал внятных причин войны – просто потому, что причиной было мироустройство, которое и привело к войне. То есть мироустройство было таково, что истребительная война стала неизбежна, хотя это был век прогресса и либеральных идей.

Этого противоречия не понимал – и не хотел понимать – никто. Историки и философы спрашивали друг друга: «История нас обманула?» Они писали книги «Закат Европы» и «Смерть героя» и считали, что мир (то есть западная цивилизация) пришел к концу. Они так думали на том основании, что развитие западной цивилизации (прогресс) привело логически к убийству, и остановить это процесс было нельзя.

На этой войне погибло около десяти миллионов европейцев, цифра беспрецедентная для европейской истории. В числе прочих жертв, на этой войне погибло около трех миллионов русских людей – причем русские люди совсем не знали, почему началась война и зачем их убивают. Эту войну начали совсем не большевики, не Сталин и не Маркс – войну начали уважаемые в обществе приличные люди, либералы по взглядам. Царь отрекся от престола в разгар войны, в то время как Россия терпела поражение и люди гибли десятками тысяч; это был поступок крайне жалкий. Февральская революция и Временное правительство, пришедшее к власти, отнюдь не собирались войну остановить – министры выполняли обязательства перед союзниками. Кстати сказать, арест царской семьи был произведен отнюдь не большевиками, а Временным правительством; арестовал лично генерал Корнилов.

В этих условиях социалистическая революция явилась выходом из смертоубийственной войны, превратила войну – в революционную и гражданскую. Можно сказать, что революция спасла жизни сотням тысяч солдат – правда впоследствии эти жизни у них отобрала.

Но не сразу.

До того прошла целая жизнь. На Гражданской войне погибло людей на порядок меньше, нежели во время Мировой войны. Цифры безвозвратных потерь Гражданской войны ничтожно меньше, нежели цифры безвозвратных потерь Первой мировой. Немаловажным было и то, что люди на Гражданской войне погибали (так многие из них думали) за свою свободу и за свободу своих близких – а не по причине, им неведомой.

Эта осмысленность бытия на некоторое (существенное в тех исторических условиях) время стала общественной скрепой.

Революция пожертвовала прежними общественными структурами, достижениями цивилизации и культуры, накопленными Россией в то время. По сути, революционная Россия отказалась от своего родства с Европой, коего добивалась веками. Одновременно с этим революционная Россия отказалась от финансовых долгов, союзных обязательств и объявила, что строит общество равных, непохожее на то общество, которое считалось прогрессивным на Западе.

Принято считать, что это решение отбросило Россию в ее цивилизационном развитии. Так оно и было, вероятно. Впрочем, коль скоро цивилизационное развитие привело к мировой бойне, было бы странно считать данное развитие абсолютным благом, от которого отказываться ошибочно.

Как бы то ни было, страна оказалась в изоляции, а планируемая мировая революция по разным причинам не состоялась. Внутри самой России революционные планы за кратчайший период уступили место имперским; общество равных построено не было, хотя риторика сохранялась долгие годы и, в известном смысле, именно равенство продолжало оставаться идеалом. Для построения империи использовалась риторика революции, но стиль правления сделался колониальным – причем применялся метод колонизации к титульному народу в первую очередь; но и к другим народам империи также. Впрочем, идеология равенства была жива некоторое время и спаяла общество: несмотря на репрессии по отношению к части населения, народ осознал себя единым целым во время Второй мировой войны и сумел победить беспрецедентную по размерам и жестокости армию вторжения. Учитывая плачевный опыт Первой мировой войны, эту победу следует отнести на счет Октябрьской революции.

Социалистическое хозяйство поначалу давало ощутимые общественные результаты – но люди справедливо критиковали систему за то, что равенство при социализме – это равенство нищих. Достижения капиталистического Запада в обустройстве индивидуального быта превышали социалистические достижения наглядно. И если в культуре Россия тщилась показать свою самобытность, русским указывали на то, что культура – это прежде всего индивидуальная, личная свобода, коей при социализме очень мало. Данный факт вызывал недовольство многих инициативных людей. Социализм мешал развиться индивидуальному предпринимательству, мешал самовыражению одаренных и амбициозных художников, не давал возможности стать богачом. Многие решили, что социализм – это тупик.

Постепенно возникла теория, согласно которой социализм есть лишь краткий исторический эпизод в бурном и длительном развитии капитализма. Этот эпизод был преодолен. Октябрьскую революцию объявили актом варварства и диверсией против цивилизации, а большевиков назвали преступниками.

Россия вернулась в сонм цивилизованных капиталистических народов. Стремительно все реформы, произведенные революцией, были дезавуированы, собственность народную уничтожили, и судьбы миллионов людей перешли, как и прежде, в руки владельцев недр и корпораций. Этот процесс назвали объективным историческим цивилизационным движением к прогрессу.

Стали повторять те же речи и читать те же книги, что и в начале двадцатого века. Так западный мир еще раз вошел в глобальное кризисное состояние, предшествовавшее Первой мировой войне. Сегодня это состояние усугублено отсутствием социалистической программы, подъемом и взлетом Востока, абсолютным моральным ничтожеством современных политиков.

На этом благостном фоне принято объявлять социалистическую революцию варварством. Так оно и есть, если иметь в виду то, куда ведет нас цивилизация.

С праздником!

В день Победы

Человек, написавший статью «Жить не по лжи», носил фамилию Солженицын и много врал. Иногда он оправдывал вранье тем, что если подробности того или иного события скрывают, то он вправе придумать – и он придумал.

Придумывал он страстно, и мы до сих верим во многие из его выдумок.

Так он придумал переговоры Ленина с Парвусом, которых в природе не было; он придумал количество погибших в сталинских лагерях, завысив цифру на пятьдесят один миллион; в числе выдумок была и крайне несимпатичная – по поводу плагиата «Тихого Дона», Солженицын издал книгу Тимашевской о том, что настоящим автором является белый офицер Крюков.

Надо сказать, что любую из данных выдумок проверить было легко всем, кроме жителей Советского Союза. Западные исследователи (и отечественный «Мемориал» впоследствии) уже много лет как установили цифру, приближающуюся к реальной (точную трудно, по понятным причинам): через сталинские лагеря прошло чудовищное количество народу – около 17 миллионов человек. Более 3 миллионов из них в лагерях погибло. Это страшная цифра. Но это не 65 миллионов, о которых Солженицын сказал как о безвозвратных потерях.

Также известно, что богатство авантюриста Гелфанда-Парвуса и его влияние на ход мировой истории равнялись нулю. И денег, переданных Ульянову, не было (зафиксирован некий перевод на сумму в 18 тысяч на фирму, которая могла быть ассоциирована со связями Ульянова), и личных встреч не было (в письмах Ленин просит оградить его от встреч с авантюристом), да и в пресловутом «пломбированном вагоне» (который был в одном из трех поездов, возвращавших политических амнистированных от всех партий) никаких мешков с деньгами не было – Людендорф специально запретил. Теория заговоров вообще смешна, и фигура для сатанинского заговора выбрана нелепейшая – мелкий гешефтмахер Гельфанд. Спросите военного историка, вам назовут крупного кукловода, торговца оружием Бэзила Захарова, который продавал на сотни миллионов самолетов и танков всем воюющим сторонам в Первой мировой и давал миллионные взятки европейским премьерам. На вилле Захарова в Ницце собирались Клемансо и Ллойд Джордж, оружейник совал им миллионные конверты в карман. Гельфанд рядом с миллиардером Захаровым, как директор Елисеевского гастронома рядом с Прохоровым. Впрочем, и аферы Захарова – деталь истории, история – процесс более захватывающий, чем ловля блох. Но если ловить, так крупных.

История про плагиат «Тихого Дона» раздражает больше, чем первые две выдумки. Приписанные миллионы жертв – это дико: сталинизм и без того ужасен, зачем еще? Неужели не жалко миллионов? Но в целом понятно – хотелось напугать мир, вот и оговорил ненавистный режим с перехлестом.

И про Ленина с Парвусом понятно: хотелось выдумать что-то такое мелкое, гадостное, жидочка-ростовщика, на чьи деньги замутили всю эту дрянь.

Но это такие выдумки политического свойства – для борьбы, для всемирной победы капитализма над социализмом. Благородный гнев кипит в сердце автора.

А вот Шолохов-то что? Была уже к тому времени проведена череда экспертиз (потому что не верили, что в 22 года можно написать такое, слишком много знает и слишком талантливо) – и шведская и норвежская была экспертиза, и так и сяк проверили по черновикам. Сам написал, подтвердили. Но вот захотелось, спустя десять лет после того, как страсти улеглись, еще одно исследование опубликовать, еще одну версию выдумать – офицер Крюков написал роман, вот как.

Ревновал, конечно, ревновал сильно. Потому что там, в «Тихом Доне», – настоящее, с кровью, с сердцем, про любовь, о которой сам он не умел писать и которой не знал. И главное: там была душераздирающая любовь к Родине, прожигающая все – даже дрянность этой самой Родины. Это была та запутанность чувства – и прямота чувства одновременно, – которые в сочетании только и образуют искусство. Да, наша Родина дурна: это не так, и это не так, то мерзко, и вот это тоже скверно. Все замарались. Но все они – люди, и они – прекрасны в тот момент, когда встают над расчетом, над корыстью, над партией. И если война, то людей надо защищать, просто потому, что они живые, а не потому, что они белые или красные, – и не надо выдумывать, что Власов герой, оттого что понял неправоту большевиков и пошел к Гитлеру. Пойми однажды своим человеческим нутром – ведь есть же оно у всякого, только в некоторых спит – пойми, где корысть и желание власти, где все делается ради торжества над слабым, а где защищают слабого. Это принципиальная разница. И когда поймешь эту разницу, когда тебя сожжет стыд, тогда иди и сражайся.

Вот и все.

Так сам Солженицын чувствовать не умел и очень переживал, что так умеют чувствовать другие. Ему было понятно, как вывернуть миф про Власова, как придумать слушок про Гельфанда-Парвуса, и он сам знал, полагаю, как это он мелко делает. И вот Шолохова он ненавидел за масштаб, за размах.

И выдумал про плагиат. Это вдвойне нелепо: и потому что опровергнуто, и потому что плагиат – слово из словаря Солженицына, человека бесстрастного. Вернее, чрезвычайно страстного в вопросах славы, но безлюбого. А страсть, которая любовь, – ту невозможно сымитировать или украсть.

Была еще причина. Шолохов написал о Первой мировой войне, которая является ключом к последующим событиям. Поскольку Солженицын мечтал написать свою версию истории – его раздражало наличие конкурента. Появилось «Красное колесо», труд, который замечателен тем, что автор не представляет ни европейского, ни мирового контекста событий. Это было некстати, задача была (как в случае с Гельфандом) иная. Надо было показать, как вразумить Россию. Историю Солженицын знал так себе – многое додумывал.

В книге Гашека «Похождения бравого солдата Швейка» есть такой персонаж, кадет Биглер. Биглер воображает себя стратегом и пишет всемирную историю: «Под Трутновым нельзя было давать сражения ввиду того, что гористая местность не позволяла генералу Мацухелли развернуть дивизию». Вот таким кадетом Биглером и был писатель Солженицын – такую историю Первой мировой он и написал. А Шолохов историю прожил.

«Красное колесо» – книга коллаборациониста, «Тихий Дон» – книга солдата. Всякий волен выбирать, что кому нравится.

Впереди хорошего не видно.

Выпьем за Победу.

Памяти коммуны

26 и 27 мая были последними днями для Парижской коммуны. Город заняли раньше, а вот расстрелы у стены кладбища Пер-Лашез – как раз в эти дни.

Кто не помнит последовательность событий, вот – коротко.

Бисмарк создавал мощную объединенную Германию под эгидой Пруссии; он спровоцировал Наполеона III на войну, каковая война (объявленная Францией) была Францией проиграна. Империя Бисмарка благодаря победе стала главенствовать в Европе, а во Франции так называемая Вторая империя пала, ее сменила Третья республика, во главе которой встал Тьер.

Во время военных действий во Франции (в Леоне, Гренобле, Париже) началось восстание – кульминацией восстания стала Парижская коммуна.

Собственно говоря, Парижская коммуна – это рождение и недолгое торжество Первого Интернационала. Коммуна просуществовала недолго, однако коммунары успели выпустить ряд декретов – по поводу занятости, собственности, национализации, образования.

Правительство Тьера, изгнанное из Парижа, переехало в Версаль, поэтому правительственные французские войска, вошедшие в Париж и расстрелявшие коммунаров, называют «версальцами».

Здесь важно то, что уничтожение Парижской коммуны осуществлялось при поддержке вчерашнего врага – Пруссии. Соединенными силами бисмарковской прусской армии (оккупировавшей север Парижа) и войсками «версальцев» (им пруссаки подготовили фронт) Коммуна была подавлена – массовые расстрелы продолжались два дня, и 30 тыс. (некоторые историки дают цифру 70) приговорили к каторжным работам.

Объединение со вчерашним врагом для подавления внутреннего мятежа социалистов – это случай в Новой истории частый. Причем именно прусский юнкер мгновенно превращался из агрессора в цивилизатора – помощника по борьбе с бунтовщиками. На излете Первой мировой, в 1918 году, вчерашние враги (прусские офицеры и российские генералы) действовали вместе против большевиков – правда, на тот момент Коммуна оказалась крепче, чем ожидали.

В 1937-м прусский Легион Кондор бомбил Гернику, а революционный Мадрид (с ним вместе и очередной Интернационал) был Сталиным отдан на растерзание тогдашним «версальцам» – «марокканцам» генерала Франко.

К прусской помощи в борьбе с коммунизмом обращались генералы Краснов, Шкуро и Власов – а что империя, завещанная Бисмарком, при этом росла и укреплялась, генералов занимало во вторую очередь: главное – раздавить коммуну, уничтожить варварство.

Череда франко-прусских войн (1870, 1914, 1939 – и вплоть до сегодняшних трений франко-прусского Евросоюза) может быть истолкована не только как постоянная борьба за Эльзас и таможенный контроль, но как соревнование двух строительных концепций Европы. Внутри европоцентристской картины мира этот спор для истории был главным.

Возникшие после революционного 1848 года, прусская и французская версии развития Европы описывают то поле, которое мы сегодня определяем не ясными для нас самих словами «право» и «лево». Некогда высказанная историком Нольте концепция «европейской гражданской войны 1914–1945» вполне может быть скорректирована до «перманентной франко-прусской войны». Работа Шпенглера «Пруссачество и социализм» была именно об этом конфликте: да, строительство справедливого общества необходимо, однако существует присущий нациям порядок, где социализм и справедливость рождены не классовым созданием, но обоснованы культурой и семьей.

Тем самым франко-прусский конфликт обозначил два полярных принципа: классовый и национальный, принцип большинства и принцип привилегированного меньшинства.

Заложником в этом споре – третьим лишним – выступила идея Коммуны, которую предавали все, и охотно.

Раз преданная в 1871 году Тьером, коммуна была предана потом Сталиным – пожертвовавшим Испанией ради укрепления своей Империи, а потом и вовсе расстрелявшим Коминтерн.

И коммунары, расстрелянные 26 мая 1870 года на Пер-Лашез, и Либкнехт, убитый в Берлине, и республиканцы, отправленные Франко в каменоломни, и интербригадовцы, которых обвинили в троцкизме и расстреляли, – это все про одно.

Начиная с 1848 года Европа вырабатывала стратегию выживания, подходила к чеканным формулировкам фашизма. И фашизм возник как единственно верное решение, как союз пруссаков и версальцев, как союз Краснова и Гитлера, как союз Легиона Кондор и Франко. Всякий раз, когда французская, республиканская, модель побеждала – фашизм неизменно брал реванш.

Берлинская стена – как и линия Керзона, как и Железный занавес – в принципе, была всего лишь символическим решением «франко-прусской» проблемы.

Горбачев принял эту стену за преграду, отделяющую восточное варварство от западной цивилизации – и в бойком азарте посетителя супермаркета, который ждет открытия магазина, эту стену сломал. Теперь эта «франко-прусская» проблема снова актуальна, а как ее обычно решают, вы и сами знаете.

Годовщина битвы при Лепанто

Послезавтра, 12 мая, в Оксфорде открывается интернациональный симпозиум «Вулкан», он организован силами Оксфордского университета и Ашмолеан-музея. Придумал этот симпозиум я, и докладчиков выбирал по миру тех, кого считал необходимым слушать сегодня, – мне приятно, что почти все согласились. Нескольких именитых профессоров добавил Университет. Удалось собрать исключительных умников. Приедут и будут говорить старинные друзья: Эрик Хобсбаум, Тони Негри, Витторио Хесле, Тимоти Редклиф, Мэлиз Рутвен. Также будут и те, кого не имею чести знать лично, но знаю по текстам – и всегда хотел познакомиться. Всего больше 20 человек. Что это ко времени – понятно. Я имею в виду не только кризис экономический – и не только победу социалистов во Франции. Кстати будь сказано, победа социалистов во Франции усилена проигрышем консерваторов и либералов в Англии. Мир поворачивается к социализму, это правда. Но дело не только в этой очевидной для всех вещи. Дело в том, что повернуться к социализму Западному миру трудно – он разучился работать и думать о других. Весь интеллектуальный мир видит, что наступивший кризис – не экономический, даже не политический, но идеологический и даже, собственно говоря, идейный. Идея, которая оказалась несостоятельной (или во всяком случае выглядит несостоятельной сейчас) – это, собственно, идея Запада. Европоцентричная (или западоцентричная, так точнее) картина мира оказалась несостоятельной. В России традиционно с идеей «западничества» связывают представление о всем хорошем: свободе, достатке, больших пенсиях, самовыражении, отсутствии угнетения человека человеком. Между тем история реальная Запада – всякая, не обязательно успешная. Эта история знает угнетение человека человеком, и унижение, и ложь, и главное – она всегда была построена на торжестве меньшинства. Такое господство удавалось длить – но бесконечно не получилось, хотя Фукуяма чуть было не постулировал полную и окончательную победу капитализма и либеральной демократии на одной, отдельно взятой планете.

Однако, как некогда ошибся Брежнев, считая, что социализм уже непобедим, – так ошибся и философ-гегельянец. Господство Запада и тотальная идея вестернизации истории насчитывают не так много лет: если считать от битвы при Лепанто, когда объединенный европейский флот (Священная Лига) вырвал победу у Турции. Все эти годы усугублялось представление о том, что история имеет только одну цивилизацию, только один вектор развития, только один тип свободы; все это укреплялось гегельянской философией истории (а Гегель, как известно, полагал, что Китай уснул навсегда, и в этом оказался не вполне прав). Тут будет уместно отметить то, что и марксизм базировался на европоцентричной картине мира. И вот картина распалась. Конец наступил не сегодня, еще в 1914 году – Шпенглер в 1918-м только зафиксировал гибель европоцентричного порядка в книжке «Закат Европы», – но усилиями тотальных войн жизнедеятельность Запада была гальванизирована. Историю Гегеля длили и длили, обесценивая золотой стандарт, вводя символы вместо реальности, концептуализм вместо искусства, положив миллионы жизней, чтобы продлить торжество еще хоть на миг. Последний акт был уже комическим: бойкий художник Уорхол обещал «пятнадцать минут славы каждому» – в то время как век славы для всех уже был закончен. То, что мы наблюдаем сегодня, – пятый акт долгой столетней драмы: скоро дадут занавес. Уходит западная идея в виде фарса: оппозиция мещан на Болотной площади – это последняя крепость; немного грустно, что на мятежном рестораторе заканчивается время Просвещения. Запад не прекратит существование свое, разумеется. Ведь и Восток был мудр и славен в течение 400 лет торжества Запада; просто считалось, что Восток – вне истории. А до того – все было наоборот. Я напомню, что величайшие мыслители Запада – Данте, Джотто, Плотин, Боэций, Августин – жили тогда, когда торжество Востока было неоспоримым. Главная идея Запада – это вовсе не финансовый капитализм, не либеральная демократия, не ваучеры, не частная собственность, и даже не гражданские свободы и не право на мужеложество. Главные идеи Запада – совсем в ином. Это идея Собора, идея гуманизма, идеи романа и масляной живописи. Если кризис западной цивилизации оживит эти идеи – надо благодарить кризис. А мирскую славу жалеть нечего. Sic transit.

Разговоры в Оксфорде

Прошел первый день конференции в Оксфорде; конференция называется «Вулкан», посвящена анализу происходящих событий, собрались замечательные ученые, причем разных (порой диаметрально противоположных взглядов – от Антонио Негри, который обосновывал вчера необходимость социалистической революции (это в стенах Оксфорда) до Тимоти Рэдклиффа, генерала Доминиканского ордена, который, как легко догадаться, к революции не призывал. Вчера выступали Тимоти Кларк, историк искусства; Витторио Хесле, философ; Мэлиз Рутвен, историк-арабист; Антонио Негри, философ; Маргрет Драббл, писатель; Тимоти Рэдклифф, богослов; Марек Бартелик, президент международной ассоциации арт-критиков; Андрей Кончаловский, режиссер; Дэвил Руччио, экономист; Стивен Вайтфильд, политолог; Эрик Хобсбаум, историк, приехать не смог – сломана шейка бедра, 94 года – но передал текст доклада и даже умудрился принять участие в дискуссии по прямой связи.

Отмечу одно положение из вчерашних разговоров – для того, чтобы начать отчет, – это к инструментарию беседы, тезисы докладов будут позже. Не могу указать автора нижеприведенного соображения: сперва эту мысль высказал я, но потом, в устах Хесле и Рутвена, моя фраза оформилась. Передам коротко. Эпоха сменяет другую не вдруг, но исподволь, процесс смены караула занимает столетие, и несколько эпох (соответственно, несколько типов общественного сознания, моделей поведения и т. д.) со-существуют в едином времени. Знаменитая советская формулировка «сосуществование государств с различным социальным строем» являлась элементарной констатацией исторического процесса. Мы привыкли не удивляться тому, что на земле есть одновременно и каменный век, и ракеты летящие на Луну, но точно так же в пределах одной европейской цивилизации, одной христианской конфессии и одной культуры – сосуществуют разные культурно-исторические типы сознания, разные общественные уклады. Социализм не сменяет капитализм одномоментно, а капитализм не совершает контрреволюцию, отменяя социализм, – но типы исторического сознания вплавлены друг в друга, они живут только во взаимодействии, как гены человеческого организма. Это форма их существования. Исходя из родовых интересов (защита слабого, опека другого, воспитание маленького, право большинства), мы вынуждено упрощаем сложный мир до системы координат «право – лево». Однако внутри многоукладного общества система координат оказывается предметом спекуляций и интерпретаций. Уточнение линии партии в 1930-е годы и борьба с коррупцией в стране, которая живет благодаря коррупции, – характерные примеры. «Право» и «лево» – эти ориентиры сбиты. Троцкий вчера был сверхлевым, затем стал союзником германского фашизма – то есть сверхправым. А сколько Кириенок-Белых-Чубайсов сменило оппозиционные ленточки на министерские портфели! Кем был Блэр – левым или правым? И такая чехарда продолжается до сегодняшнего дня. «Левый» популист марширует в рядах буржуазного «креативного класса», «правый» спекулянт становится народным героем и т. п. – это особенности расфокусированной картины бытия. Система координат так долго ломалась на протяжении века, что уже не очень хорошо работает: помните, как в романе Жюля Верна злодей сознательно портил стрелку компаса, чтобы корабль не приплыл, куда надо? Теперь представьте компас социальной науки, стрелка которого постоянно гуляет справа налево. Это привело к тому, что социализм заболел капиталистическими болезнями, а капитализм – страдает социалистическими недугами. Сегодня признано очевидным, что советский социализм рухнул из-за низких цен на нефть – но, помилуйте, это аргумент для капиталистической системы хозяйства. Нынешний капиталистический мир переживает кризис, который именуют «кризисом доверия» (фьючерсные бумаги) – но, помилуйте, доверие масс – это основа отношений социалистических. И примеры подмены понятий множить можно долго. Но ведь капиталистического больного, у которого случился социалистический недуг, надо лечить некоей пилюлей – а такой капиталосоциалистической пилюли в природе нет. Это абстракция. Сегодня в России любопытно то, что капиталистическая волна протеста декорирована под социалистический бунт, – зрителей просят вглядеться в расплывчатую картину событий. И смотрят пристально. И обсуждают. Есть такая история: когда Помпиду въехал в Елисейский дворец, он, как передовой и прогрессивный политик, повесил у себя в кабинете абстрактную картину Николя де Сталя. Через два года к нему на прием попал некий знаток живописи и указал на то, что картина висит вверх ногами И Помпиду воскликнул: «Ах, вот в чем дело! То-то у меня постоянно голова болит, когда смотрю!»

Бульварные писатели

Увидел вчера прекрасные фотографии московских гуляний – и обрадовался. Искренне обрадовался. Повод для радости очевиден: людям, очевидно, весело; лица у гуляющих приятные, свежие, в большинстве своем упитанные, – следовательно, люди живут неплохо. То, что у граждан существуют проблемы общественного согласия, только хорошо – так ведь и отдельный человек, получив от жизни материальные блага, начинает задумываться о морали. Так что все говорит об общественном довольстве – рискну предположить, что в России времена таких мирных гуляний случались нечасто. Эти путинские весенние дни – из самых беспечальных в истории России. Мы вот браним полковника, и коррупция чудовищная, а нельзя не отметить, что благосостояние людей (лучшей их части, разумеется) наглядно выросло. И то, что настроение у них хорошее, – закономерно.

Иное дело на Западе.

Здесь у людей лица тревожные и они ждут беды. Я сужу по симпозиуму в Оксфорде, на котором собрались одни из самых информированных – и безусловно известных – западных общественных деятелей и мыслителей. Экономисты (вчера было четыре детальных доклада) не видят выхода из финансового кризиса. Политические философы признали, что демократия утратила свои преимущества перед иными формами общественного договора. Социологи признали, что сегодня мы вынуждены вернуться к понятию «класс» – иными в иных терминах общество не объяснить. Теологи и философы произнесли пугающую вещь: они считают, что модель фашизма, фашистское мировоззрение сегодня наиболее актуально.

Люди эти не паникеры, они просто а) ответственные, b) информированные, с) думающие. Трудно было им не заметить, что демократическая модель уже давно перестала работать. Ей по привычке пользуются, слово произносят, но слово это давно стало мантрой, совсем не политической доктриной. Уже всем понятно, что это заклинание – и, к сожалению, данное заклинание не выгодно более никому, в том числе и Америке. Многие подозревают, что Америка использует магическое слово «демократия» как оправдание для оккупации богатых нефтью земель. И отчасти это так и есть. Но в гораздо большей степени страна сделалась заложницей этой идеологии, как некогда это случилось с Россией и коммунистической риторикой. И этот тупик либеральной идеологии (тупик ничем не плох, можно и в тупике быть счастливым, если не знать завтрашних карт) признали все.

Россию, в частности, приводили как пример общества, которое (увы – или не увы) демонстрирует, что так называемая «западная» форма демократии внедряется поверх воли народа, а нечуткий к новациям народ объявлен не вполне разумным участником исторического процесса. То же самое происходит во многих странах. И если массы не желают той формы правления, каковую им навязывают, то назвать идеологию «демократией» невозможно – никак не получается. Требуется расширить представления о демократии – если мы хотим сохранить нашу привычную риторику целеполагания; однако, расширяя представления о демократии вплоть до насилия над массами ради их же блага, мы с неизбежностью должны будем признать, что тоталитарные режимы тоже демократические. Это приводит нас к утверждению, что дихотомия демократия-тоталитаризм не есть релевантный инструмент анализа истории.

Разговоры эти происходят в ожидании войны, то, что пришел конец мирному времени всего западного мира в целом, не сомневается никто. Сказано было буквально следующее: «Закончилась эра, закончилась эпоха». Услышав это, очень трудно было не продолжить – и кто-то сказал: «Следовательно, все то, что мы считали борьбой за прогресс, вело нас к фашизму?» И в ответ прозвучало: «Безусловно». На экране постоянно возникали диаграммы – самые разные: сделали так, что параллельно беседам участники получали цифровое представление о мире: вот так падает производство, вот так будет выглядеть демографическая карта завтра, вот столько потерь в этой сфере экономики, вот такие прогнозы на цены, вот такие перспективы движения рынков, вот сведения – наиболее болезненные, хотя и прочие не веселят – об экологии.

Про демографическую катастрофу России слышали все – но сухие цифры потрясают воображение: население Белоруссии, Украины, России сокращается с астрономической прогрессией, счет потерь на миллионы, превышает любой геноцид. Количество беспризорных детей в семь раз больше, чем во времена Гражданской войны. Впрочем, тогда проблемой беспризорников занимался Дзержинский, а он, как известно, был кровавый палач. Сегодня такого палача не нашлось – и беспризорных детей на порядок больше.

Графики сменялись на экране фотографиями рассерженных толп – в Европе, в Азии, в Африке и в Москве тоже.

Надо сказать, что вчерашняя толпа на бульварах выгодно контрастировала с общим настроением, явленным на стогнах прочих стран мира. Толпа у нас радостная, люди веселые, в общем, надо отметить, что неким волшебным стечением обстоятельств Россия пока что не втянута в войну. Впрочем, будет втянута. Еще несколько шагов в направлении «западной демократии» – и мы туда войдем, но пока что балансируем на грани, и можно смеяться. А дети на окраинах и большая смертность – ну что тут поделать! Ну, согласитесь, не можем же мы вечно тревожиться за население Череповца и Пензы. Есть задачи поважнее.

«Не могу молчать!» – вот что сейчас актуально, классический призыв. Вот эти слова из уст русского творца – именно то, чего ожидает мир.

По бульварам идет прекрасная демонстрация свободных от страхов, забот и ответственности людей. Радостные лица, улыбки во весь рот. Веселая толпа катится по бульварам. Народ, смеясь, прощается со своим прошлым, с угнетением, со страхами, с тоталитарным режимом. Впереди – лидеры, румяные, толстые, довольные.

Усталый серый оксфордский профессор спрашивает: «Это дети?»

Новое слово

Антонио Негри – философ; он говорит, что учился у Спинозы и Маркса. Впрочем, непосредственное окружение было не всегда академическим. Как это случалось с итальянскими левыми интеллектуалами – с Грамши, с Кампанелла или с героем романа «Овод», – Негри много лет провел в тюрьме. У Негри навсегда бледное лицо, при том, что он живет в Венеции, где много солнца, – просто он долгие годы жил без дневного света. Когда шутит, улыбается сухими тонкими губами; это не сочная итальянская улыбка – а трещина на лице. Мы много раз сидели за рюмкой вина – так вот он пьет вино, не смакуя вкус, а утоляя жажду; ему все равно, какое вино – лишь бы мокрое.

После того как он вышел из тюрьмы, Тони опубликовал две важные книги «Империя» и «Множество» – он описал общество, и стал в этом обществе моден. Не то чтобы его читали, сейчас вообще мало читают, но сослаться на него очень даже недурно. Во всяком случае, многие модные люди поставили мне в плюс дружбу с Тони.

Я позвал его принять участие в конференции, которую проводил в Оксфорде, – тема: кризис цивилизации.

Тони Негри сообщил, что ему есть что сказать, имеется пара соображений.

И оксфордская профессура была довольна – Негри прежде считался опасным, а сейчас уже не считается, он просто модный мыслитель левого толка, вроде Жижека, который пишет вступительные статьи для разнообразных биенналле и разрезает ленточки на банкетах. То есть в восприятии профессоров Тони был именно таким: немного странным, с интригующей биографией, но очень популярным. И вообще в Оксфорд принято приглашать одиозных персонажей, они собирают аудиторию; говорят, даже авантюрист Березовский приезжал как-то. Разумеется, на философский диспут авантюриста из России не позовут – но тут философ, популярный. Такие порой говорят свежее слово в науке.

И вот Тони Негри вышел на трибуну, тощий и бледный, в потертом пиджачке. В Оксфорде, надо сказать, так и надо одеваться – принято, чтобы пиджак был потертый, а брюки мятые, рассеянные профессора могут себе позволить. Так что Тони соответствовал принятому стилю. И на него смотрели благосклонно; он и говорил хорошо, академически фундированно. Английский не ахти – так что с итальянца спрашивать.

Сначала Тони говорил о том, каковы, на его взгляд, причины кризиса – они не только экономические, не только финансовые, но шире – идеологические, культурные, цивилизационные. Он принялся описывать ситуацию, говорил о неизбежной войне, затем перешел к критике капиталистической идеи как таковой.

Его прервали вопросом: мы, мол, это прежде слышали, но есть ли конкретные рецепты, как сегодня выходить из кризиса?

Тони поправил очки, сказал:

– Да, разумеется. Важно, чтобы капитализм не привел к новой войне. Рецепты простые. Восстание, экспроприация фабрик и заводов. Возвращение ресурсов в собственность народа.

Профессора, конечно, люди воспитанные, это вам не щелкоперы из московских журналов. Тут никакого подхихикивания не бывает, языком не щелкают, пальцы у виска не крутят. И, в отличие от щелкоперов, ученые знают про революции не только то, что это кровавое злодейство и нарушение благостного хода цивилизации. Однако наступила неловкая пауза. Тони спокойно, не меняя интонации, договорил про экспроприацию недр, сел на место.

Английские ученые сделали вид, что ничего не произошло. Воспитанный человек, как известно, никогда не заметит, что его сосед пролил соус. Как ни в чем не бывало, продолжали они диспут – обсуждались острейшие вопросы, но, разумеется, до крайностей не доходило: мера должна быть.

И только в самом конце беседы один профессор спросил:

– Кто мне скажет, в каком мы сегодня году – в тридцать третьем или в тридцать девятом?

На смерть проекта

Сталинский режим, погубивший много людей и убивший цвет интеллигенции, – никто из деятелей искусства не критиковал.

За исключением «Бани», «Клопа» и рассказов Зощенко – критики общества не существовало вообще. Начнешь вспоминать, и вспомнить нечего. И странно: как же так, искусство убивали, людей сажали – а гуманисты молчали. Я уж не говорю про сострадание народу. Но вот, допустим, расстреляли Гумилева – а «на смерть поэта» никто не написал стихов. Или, скажем, расстреляли Тухачевского, выслали Троцкого, а никто не отреагировал – хотя еще вчера интеллектуалы вились подле этих лидеров. Бабель погиб, Мейерхольд, Михоэлс, Кольцов, и вообще много арестов – и ничего.

Сегодня, конечно, стараются так представить дело, будто протестовали вовсю. Пьесу «Батум», «Оду Салину», строки «мы пришли сказать, где Сталин, там свобода, мир и величие земли» поминать не принято. У тех же авторов чаще цитируют «Век-волкодав» и «Реквием».

Но у литераторов хоть крошки протеста имеются. Не системного, не продуманного протеста, небурные всплески эмоций – такое редко, но можно отыскать.

А в изобразительном искусстве вообще ничего нет.

Никто, никогда, ничего критического не нарисовал.

Сейчас, на фоне кризиса, стали поругивать обманувшую нас Европу: ах, они, оказывается, не очень-то духовные люди, они (сегодня мы это осознали остро) плохому нас научили. Двадцать лет назад считалось, что высшие достижения культуры размещены на Западе – а нынче это положение стремительно устарело.

Однако, если взглянуть на изобразительное лишь искусство, мы увидим, что западные художники с плохим боролись – в отличие от своих российских коллег.

В западном искусстве принято сочувствовать чужой беде – это даже является критерием гуманистического творчества. Так повелось, что художнику стыдно промолчать. Гойя оставил потомкам рассказ о «Бедствиях войны», а Домье нарисовал «Улицу Транснанен, 19», где расстреляли повстанцев. Мы можем воссоздать атмосферу Третьего рейха по гравюрам Гросса, мы можем почувствовать гнев европейского интеллектуала по «Гернике».

В Европе работали Гросс, Дикс, Пикассо, Эрнст, Ривера, Дали, Шарль, Руо, Паскин – они свидетельствовали о времени и давали времени оценку.

А в России никто из авангардистов и линии не провел, рассказывая о лагерях и казарме.

И это поразительно.

Почему так случилось, что Пикассо написал «Резню в Корее», а Делакруа – «Резню на острове Хиос», почему Домье рисовал карикатуры на членов июльского парламента, почему Гросс написал, как буржуи гнобят рабочих в Берлине, почему Паскин нарисовал, как обыватели превращаются в свиней, почему Руо написал «Homo Homini», почему даже такой эгоист, как Дали, написал Гражданскую войну – а русские художники во время сталинских репрессий, во время коллективизации, процессов тридцать седьмого года, ежовщины – не написали ни одной протестной картины?

Как это так произошло?

Позвольте: людей же безвинных убивали! Вопиющее же дело! Ведь миллионы пострадали! А ничего не нарисовано. Вообще ничего.

У Родченко, Малевича, Поповой, Татлина, Экстер, Гончаровой, Ларионова, Лисицкого, Розановой, Древина, Явленского, Клюна, Удальцовой – ничего на этот счет не сказано.

Ну хоть что-нибудь покажите, пусть набросок! Ничего нет. Квадратики, загогулины, кляксы.

Людей же убивают – это вам не абстракция! Какой же вы после этого авангард, если вам беда неинтересна! Нет, ничего вообще не нарисовали на эту тему. Работали, конечно, заказы брали, экспериментировали, искали, праздники оформляли, квадратики рисовали, а ничего разоблачительного не нарисовали.

То, что произведения так называемого авангарда отправили в запасники и запретили в позднее советское время, вовсе не связано с тем, что опальные мастера говорили некую запретную правду. Таковой правды не существовало – и в этом огромнейшее разочарование. Мы тщимся вообразить себе некие баррикады духа – а их не было. Было такое пустое место – оупенспейс, так сказать, – а потом его за ненадобностью прикрыли. Вот и все. И грустно сознавать, что ничего байронического не произошло. Это обычная лакейская судьба – в их услугах перестали нуждаться и отправили в богадельню, вот и все.

Никто из так называемых авангардистов никогда не выступал против казарменного быта и террора, – напротив, они по мере сил пропагандировали казарму, никто не выступал за человека и против его унижения, напротив, со всей страстью – за унижение человека. Картины Малевича есть рабочие планы казарменных городов – и ничего иного они не содержат. Никто не выступал против арестов – а вот доносы писались Малевичем с энтузиазмом, когда он боролся за начальственный пост в Витебске. Служили истово, казарму чтили, парады оформляли – а вот протестного искусства как-то не планировалось.

Удивительное дело.

Был лишь один художник, рассказавший про свое и общее время, про предательство революции, начало террора, процессы, ночные аресты и сталинские чистки. Это Петров-Водкин, художник, мало известный у нас в стране.

Это Петров-Водкин написал в 1927 году «Смерть комиссара» – показал, как революция с калмыцким лицом умирает на полдороге, а осиротевший полк валится за горизонт. Это Петров-Водкин написал в 1934-м «Тревогу» – показал семью ждущую ареста. Это Петров-Водкин написал в 1937-м «Новоселье» – показал, как в квартиру репрессированного, где иконы выдрана из оклада, – въезжает новый класс, а новый хозяин, жлоб с трубкой в руке, смотрит победительно.

Это Петров-Водкин оставил нам энциклопедию русской и советской жизни, прекрасной и ужасной жизни – живой, человеческой, полной, страстной – с лицами, взглядами, руками, чувствами, заботой, любовью.

И вот спросите у среднеарифметического западного куратора, знает ли он Петрова-Водкина, – вам ответят «нет».

Данный художник в прогрессивном дискурсе не пригодился.

Никакой куратор, никакой болтун его не поминал – и по простой причине: впусти настоящее в дом, и фальшивое станет сразу очевидно фальшивым.

А фальшивым мы и жили – это был товар и хлеб.

Было время, я смотрел по сторонам и диву давался. Ведь очевидно, что тиражируется глупость, причем даже неряшливая глупость, совсем неприкрытая. Читал восторженные статьи кликуш про современное искусство: каканье в горшочек, группа Коллективные действия, очередного шарикова от концептуализма – и не мог понять: они что – всерьез? Нет, не может быть, чтобы всерьез убивали искусство, они не хотят убивать, нет!

Ведь есть же история, есть живопись, есть Петров-Водкин.

Но было не до искусства, возникал второй авангард – столь же пустой и бесчеловечный, как авангард первый.

Задачи решались значительные: приезжали из-за кордона кураторы, люди напыщенные, аж из Нью-Йорка, аж из Парижа – и кураторы отечественные подле них вертелись волчком, заглядывали искательно в глаза, старались говорить на равных – мол, мы, конечно, отстаем, но и у нас есть просветы – вот один шариков переодевается в женское платье, а другой шариков написал, что он – кабачок. Такой дряни было в те дни много, и было смешно. Намечался прогрессивный дискурс, работы непочатый край.

Иностранные кураторы кивали благосклонно, поощряли первые шаги свободомыслящих дураков, улыбались на невежество. Они и сами были такие же – с двумя классами церковно-приходсткой школы, не способные различить Платона и Плотина, но об идее и благе толковали бойко. И самовыражение, и про рынок, конечно же про рынок – рынок это место, где цветет свобода. И звали недорослей на биеннале, триеннале и смотр достижений каканья в горшочек. Куратору – гонорар, связи, внимание. Он – идеолог и вдохновитель, Рескин, Винкельман, Буркхард нового времени – и кураторы ходили, подняв голову: им выпало, как комсомольцам 1920-х, строить город-сад. Сначала надо было вытоптать реализм. И – старались. Как страшно было в те годы признаться, что любишь рисование – точно в двадцатые годы сказать, что ты за образное искусство. Тогда бы Малевич донос настрочил, а нынче утопят в прогрессивном дегте.

Убогие зашуганные реалисты мгновенно перекрестились в новаторы, точно белые офицеры, они рвали погоны при входе петлюровцев в город. Я – реалист? Да что вы! Помилуйте! Я ваш – буржуинский, я прогрессивный! Хотите – холст порву? Желаете, в углу насру? Чем преданность доказать, вашество?

А преданность надо было доказывать ежечасно – а то не возьмут на выставку, закупками обойдут, не пригласят, не отметят, в журнальчике, спонсируемом каким-нибудь жуликом, напишут хлесткую разгромную рецензию.

И жужжали сообща – прогресс, дискурс, биеннале! И постепенно убеждение в обществе созрело: ведь и впрямь – есть оно, современное искусство! Вы не смотрите, что они придурки. Они – прогрессивные! Но точно так же думали и в двадцатые годы, глядя на квадратики.

«Кто возьмет в руки кисть и палитру, в институт не поступит», «Живопись умерла, картины нет», «Из Репина что-нибудь захотели, ха-ха!», «В будущее возьмут не всех»… это все цитаты – и такого было неизмеримо много, каждый день что-то прорывное, что-то служилое. Они подзуживали сами себя, они разогревали свое невежество, упивались триумфом – а стариков гнали поганой метлой! Поделом, поделом тебе, замшелый реалист! И соцреалисты мерли по своим пыльным мастерским – кому вы теперь нужны, убогие!

О, ненавистный МОСХ!

Правда ненавидели не всех – кураторы нового типа легко и незаметно подружились с Церетели, с самым начальственным и генеральским бонзой, ему вылизали задницу, а с его племянником закорешились: он же свой, адекватный человек. А вот пожилых реалистов, всех этих бытописателей – ух, этим мастодонтам пощады не дали! Два поколения несчастных мазил прихлопнули как мух; но вот к Церетели – с вибрацией позвоночника, с теплой улыбочкой – и в академию, на зарплату. Это сочеталось отменно: служба в академии, где со времен передвижников русскому художнику зазорно появляться, – и номенклатурное новаторство.

Каждый из них по отдельности был слаб и глуп, но вместе стали грозной силой – новый сервильный авангард.

А сейчас их пора прошла.

Сейчас обнаружилось – ровно как тогда, с фашиствующим Малевичем и барабанщиком Родченко, – что у начальства имеются иные планы. На Западе – кризис, гранты увяли, лондонское ворье коллекционирует не бойко, отечественные прогрессивные бандиты сидят тихо.

И вот появляется потребность совершить поступок, настало время «личного выбора»! Все-таки есть еще интеллигентная позиция в наши дни: и, надо сказать, возникает интеллигентная позиция у комиссаров ровно тогда, когда в их услугах пропадает нужда.

А время прошло.

За это время замордовали российскую культуру – и многие из тех, кто мог работать, уже умерли. И многие умерли в безвестности и в нищете. За это время вели войны и убивали людей, разоряли страну и унижали стариков. За это время разучились говорить. А кураторы хихикали.

И в точности как тогда, в двадцатые, – оглядываешься на преступления и руками разводишь: вы разве протестовали? Это вы теперь с белыми ленточками ходите. А предыдущие двадцать лет вы где были? Да ведь это вы сами все и сделали.

Пауки в банке

Солженицын оправдывал произведенные им исторические фальсификации тем, что подробности партийных интриг от населения скрывают, а значит, мы вправе сами домысливать что угодно. И действительно, власть скрывала от народа очень многое – протоколы съездов, конференций и открытых судов публиковались с купюрами, а подводная часть политического айсберга – докладные записки, циркуляры, протоколы допросов, внутренние распоряжения, приказы по подразделениям – не публиковались вовсе. Впоследствии многие из одиозных приказов стали достоянием сплетен, причем изымались те параграфы, которые были для сплетен выгодны.

Однако тайны сталинского времени (равно как и тайны пресловутого мадридского двора) не идут в сравнение с секретами капиталистического мира и послевоенной Европы – по той причине, что испанские Габсбурги до поры до времени хранили золото в подвалах Эскориала, а Сталин с Молотовым не имели номерных счетов в Лихтенштейне.

Диктатуре натурального хозяйства любые попытки усложнить систему власти (влиять на голландскую торговлю и банки севера или кормить Коминтерн) – противопоказаны. Война за испанское наследство – лишь следствие экстенсивного характера развития. В начале XVI века, когда шел спор за обладание короной Священной Римской империи, английский Генрих VIII уклонился от соревнования, объяснив, что он достиг спокойствия на своей вотчине, и спокойствие короны может разом исчезнуть, если присоединить нестабильную империю.

Экстенсивный характер капитализации вселенной породил такое количество тайн и интриг, что знаменитая «подковерная борьба» в Кремле кажется сентиментальной пастушеской пасторалью. Ну какие там, в сущности, тайны? Был ли Троцкий агентом абвера? Да он, в общем, и не скрывал связей с германской разведкой. Убил ли Коба жену? Нет, не убивал. Готовил ли Сталин наступление на западном фронте? Конечно, готовил, если был не дурак. Отравили Сталина или это инсульт? Это все такие маленькие, несерьезные тайны. Это даже не секреты, из этого и конспирологию порядочную не слепишь.

По сравнению с этими семечками показания Симона Визенталя о том, что западные спецслужбы вывезли на запад более 30 000 (тридцати тысяч) нацистских преступников, или, например, заявление Ялмара Шахта (глава Дойче Банка) на Нюрнбергском процессе: «Если вы хотите обвинять немецких промышленников, которые перевооружили Германию, то прежде должны предъявить обвинение Англии и Америке» – звучат более таинственно. Эти примеры я взял наугад, из возможного миллиона секретов. Почему шведский банкир Ивар Крюгер, предложивший Германии кредит в пятьсот миллионов (кредит отклонен Шахтом по настоянию Монтегю Норманна, главного английского банкира) и утроивший предложение – тут же был убит во французском отеле? О чем говорили на кельнской вилле барона фон Шредера 4 января 1932 года Адольф Гитлер и глава английского банка Монтегю Норманн?

Это вам не встреча мелкого жулика Парвуса с Лениным (каковой встречи в реальности не происходило) – только вообразите, как мог бы Солженицын развернуться!

Но и эти тайны – в сущности, не тайны уже. Дальнейшее течение событий – а главное, эпическое течение событий, а не их детективное воплощение – помогает расставить детали по верным углам общей картины.

Но вот современность пока находится в своей детективной стадии, а чтобы осознать ее эпичность, надо очень и очень стараться. А детектива – много.

Допустим, Горбачев прилюдно заявляет: «Правды о Форосе вы не узнаете никогда».

И – удивляешься, слыша такое. А почему не узнаем? Ну возьми, дяденька, и расскажи. Это ведь ты все затеял, так ведь? Нет, молчит. Не узнаете, говорит, правды – и все тут!

И уж вовсе непонятно, кто и сколько и кому дал, перевел на секретные счета, заплатил под столом. Сотни тысяч застрелили и зарезали, думаю, перекрыты цифры Магадана двух трех лет работы – во время дележа ресурсов. И секреты кругом, одни секреты. Куда ни взгляни – сплошные оффшоры, корпоративные тайны и общества ограниченной ответственности. Информация закрыта, а сумма сделки не разглашается. Немцов выходит на публику и говорит: «Люди мы не бедные» – это как понять? Не говорят, тайна. Кого-то душили на пляже удавкой, кого-то травили полонием, кто-то стрелялся, лидеры оппозиции идут на прием к американскому послу, который и не посол даже, а спец по революциям – а зачем идут, опять не говорят. Частный визит, говорят, секрет.

Граждане, объясните себе простую вещь: сочетать конспирацию и идею гласности – можно, лишь будучи шизофреником.

Когда поборник демократии и транспарентности говорит, что информация о деятельности системообразующей отрасли является корпоративным секретом, – он каждым словом громко объявляет о том, что мы строим общеевропейский сумасшедший дом.

Горбачев показал уникальный пример издевательства над здравым смыслом, отец гласности в финале своей карьеры сказал народу: «Правду вы не узнаете никогда!» – а затем этот опыт социальной шизофрении «расширили и углу́били».

И наградили интересной болезнью все общество.

Спустя двадцать лет мы узнали о том, что залоговые аукционы (фундамент открытого общества) были тайной лживой махинацией, а деньги на покупку (по астрономически заниженной цене) Абрамовичу давал бандит Антон Могила, каковой и состоял членом совета директоров системообразующего ООО.

И это ООО закрытого типа – фундамент Открытого общества.

Вам как дышится, нормально? Не душно? Пена изо рта не идет? Вы ведь все умалишенные, господа.

Строить Открытое общество в тайне – это и есть венец демократического строя.

Информация о строительстве Открытого общества не разглашается, а личные выгоды членов Открытого общества являются корпоративным секретом. Поймите, пожалуйста, граждане, что этот смысловой кавардак значительно хуже, чем мелкие интриги сталинизма.

То, что цели сегодняшней оппозиции держат в тайне, – это одна из привычных дымовых завес нашего сознания. Мы уже настолько привыкли ничего не знать – что и не удивляемся. Мы не знаем ни про реальные доходы лидеров стран, кто, сколько, где и почему получает; откуда особняки у Блэра; сколько заработало семейство Тэтчер за торговлю оружием; каковы реальные отношения Бушей с Бин Ладенами; сколько заплатил Прескотт Буш, дедушка Дж. Буша, – Адольфу Гитлеру; где и на что живет Сосковец; каково состояние Сечина и Тимченко; за что сидел Усманов и каковы его связи с партнером Скочем, лидером солнцевской опг, и сколько от денег солнцевской опг было передано через структуры Усманова в «Коммерсант»; где и как отмываются деньги Березовского, почему ставленник Березовского, глава холдинга Коммерсант Кудрявцев, не разделил судьбу беглого шефа; сколько украл глава Росатома Кириенко (он же оппозиционный правый лидер, он же банкир, он же премьер-министр, он же киндерсюрприз); кто платил Пусси; сколько забашлял Каддафи на выборы Саркози; как переводили взятки Касянову (говорили, что через африканские банки), и т. д., и т. д., и т. д. – мы вообще не знаем ничего про них. И неохота знать, противно. Пес с ними, со всей этой компанией, они люди несимпатичные и пустые.

Но эти тайны и эти интриги – фундамент открытого общества. Другого фундамента нет. Это основа нашего капиталистического сознания. Ничего иного в головах у лидеров общества нет – только явки и пароли, тайны вкладов и шифры сейфов.

Идеями Грамши и Ганди никто не озабочен – озабочены правом на личную корпоративную тайну. Вот сегодня предложили еще несколько проектов ООО для понимания необходимости строить Открытое общество.

И вот автор приватизации, мастер надковерной интриги Чубайс заявляет, что эпоха стабильности закончилась. И ведь план какой-то имеется. Даже наверняка имеется. Было бы странно в мире, который трещит по швам, затевать возню в большой стране, не имея вовсе никакой программы. Правды мы не узнаем никогда, как говаривал пятнистый. Но предполагать-то можем.

Александр Исаевич, ау!

Марш беспризорников

Так заведено в России, что для определения социальной позиции используют два цвета – красный или белый; в палитре имеется много иных цветов, но внятного представления о прочих цветах нет.

Видимо, этим ограниченным знанием объясняется словосочетание «красно-коричневый» – соединившее, для удобства восприятия, в едином феномене две принципиально несхожие доктрины.

Потребность видеть жизнь как соревнование двух систем – «на первый-второй рассчитайсь!» – равновелика и в либеральных, и в консервативных рядах.

Культура или контркультура, классика или авангард, режим полковника или болотная оппозиция, рыночный капитализм или казарменный социализм: сознание ждет нужного зуммера, мозг замер в ожидании понятной сигнальной системы – вот звучит нужное слово, тогда включаются механизмы, загораются лампочки.

Вы не участвуете в болотной оппозиции? Значит, вы – охранитель! Вам не нравится, что авангардист рубит иконы топором? Значит, вам нравится академический салон! Вы не любите ворья? Стало быть, вы за Сталина!

Помилуйте, это же не обязательно так.

Я, например, не люблю рыночный капитализм и воров – и Сталина тоже не люблю.

Мне неприятно, когда пакостят в церкви, – но салон не люблю тоже.

Оппозиция мне не нравится – но это совсем не значит, что я охранитель.

Напротив. Именно потому, что я не люблю салон, я не люблю авангард; именно потому, что не охранитель, я не люблю картонную оппозицию.

Сегодня на смену истерике белых ленточек пришла ажитированная любовь к президенту – и это выглядит тоже очень противно.

«Законно избранный президент», «отец нации», «кому президент не отец, тому родина не мать!» – да что же это такое?

На всякий случай говорю публично, что президент мне не отец. В мой дом такой человек вряд ли бы попал – шансы исчезающе малы.

Отец у меня имеется, я им горжусь – его зовут Карл Моисеевич Кантор.

И другого отца я никогда не искал, потому что лучше отца не бывает. Уж не полковнику ГБ заменять мне отца.

И мама у меня тоже имеется – Татьяна Сергеевна. И я ею, вот этой вот мамой, горжусь.

И не стоит мне предлагать иную семью – не возьму.

У моих сыновей есть отец, и у меня есть отец – вот наша семья. Это, вообще говоря, нормально, чтобы была семья.

Семья – это, вообще говоря, понятие божественное (см. отношения Бога Отца и Бога Сына), понятие, не имеющее отношения к национально-репрессивно-государственной тематике. То, что разные государства объявляют свой режим – семьей, президента – отцом народа, это умилительно, но совсем не здорово. Как правило, на смену рыхлой демократии приходит так называемый «народный» режим, когда тиран говорит народу: «Смотрите, люди – я приструнил подлых бояр! А теперь я говорю с вами без посредников, только я – Отец, и вы – мои дети!» Так бывало не раз, непременно будет и снова; связано это внушение не только с нацизмом или сталинизмом – это вообще свойственно любой форме оболванивания населения.

Думаете, авангардист, который какает на улице, мажет физиономию какой-нибудь дрянью и фотографируется со значительным искаженным лицом – думаете, он чем-то отличается от марширующего единоросса? Совсем немногим, только цветом макияжа.

Потребность в верховном родителе (в Большом брате, в президенте, в либерализме, в рыночной экономике, в компании единомышленников на Болотной, в авангардном кружке единомышленников, в партсобраниях) – это все от глубокого и горького сиротства. Сирот крайне жалко, но помочь им трудно: Россия, по которой бродят толпы интеллектуальных беспризорников, неучей, сбивающихся в кучки по интересам, – это горькое зрелище, но это историческая реальность страны.

У авангардистов, патриотов, либералов – не было папы, который приучил бы читать книжки, – взамен обычной семьи появились свободолюбивые дружбаны, которые приучают понимать искусство как испражнение в музеях или протестные частушки; появляются наставники, они подменяют нормальное семейное чувство патриотическими экстазами.

Это не нормальное семейное чувство, поверьте. Все настоящее – естественнее, надежнее, проще.

Нет мамы, которая читает сказки и варит кашу, зато есть партия, которая руководит, – или куратор, который объясняет, что какашками кидаться хорошо.

Девочки и мальчики, не слушайте этих дядей, слушайте маму!

Все это явления одного порядка, это российское массовое сиротство: кружки обкуренных авангардистов, активисты из Единой России, шатуны с Болотной, кликуши патриоты, президентские активисты.

Ну их к бесу – вместе с их верховным отцом народов и картонной оппозицией.

Дома надо сидеть и Шекспира читать – с папой и мамой. А с плохими мальчишками по подворотням бегать не надо.

Марш миллионеров

Марш миллионов под угрозой.

Обсуждается идея «марша миллионеров».

Предполагается, что колонна пройдет по Рублевскому шоссе, затем по Кутузовскому проспекту, свернет на Новый Арбат и выйдет к Кремлю.

Там демонстранты швырнут к стенам Мавзолея (как некогда бросали штандарты поверженного врага) бесполезные советские сберкнижки, учебники истории КПСС, старые комсомольские значки и т. д.

Затем колонна выйдет на набережную, погрузится в прогулочные катера, которые довезут демонстрантов до порта Речной вокзал, где митингующих ждут их личные плавсредства. Курортный сезон только начинается!

Чикатило. Его борьба

Прошло время, и теперь, когда шоры идеологии не мешают смотреть на вещи ясно, следует взглянуть на личность Андрея Романовича Чикатило непредвзято. Настоящий текст призывает увидеть события в их трагической безысходности и по-новому оценить то, что Андрей Романович пытался совершить.

Андрей Романович Чикатило родился в 1936 году (роковая дата!), и его становление как личности во многом было определено тем фактом, что его отец пострадал как «изменник Родины» и «предатель». Вспомним, сколько ярлыков в те годы наклеивали на безвинно осужденных. Следует ли удивляться, что юный Андрей захотел изучать закон и право?

Вспомним, что в те годы многие мечтали о легальном изменении так называемого социалистического строя.

Саньяго Коррильо, и его проект Еврокоммунизма, Есенин-Вольпин, призывавший вернуться к конституционным основам, – можно не сомневаться, что нечто схожее обдумывал и юный Чикатило. К сожалению, Андрей Романович не смог поступить на юридический факультет МГУ именно в связи с тем, что его отец числился в «предателях Родины».

Невозможность легального сопротивления советскому режиму – стала серьезным аргументом в определении пути Андрея Романовича.

Отныне он ставил себе только те задачи, которые мог решить сам, без опоры на строй и его фальшивые институты. Он вступил на путь одинокой борьбы.

Что мог сделать одиночка против громады? Как одному человеку биться с тоталитарной машиной? Что может единица против сплоченного Варшавского блока, оболваненной толпы, идеологии кровопийц?

Андрей Романович зрело взвесил свои шансы.

Сломать систему любой ценой! Но как?

Совершенно ясно, что любой ущерб, причиненный этому обществу, оправдан; ясно, что предать такой народ – подвиг, все это так! Но что конкретно он мог совершить – одиночка, бросающий вызов советскому монстру?

Стать генералом, возглавить армию и развернуть ее против того бесчестного организма, который иные именуют «Родина»? Но он не мог стать генералом, эта возможность была упущена. Сделать карьеру в КГБ, дослужиться до звания полковника и передать на Запад данные по разведсети, внедренной Россией в цивилизованное общество? Но он не был даже сотрудником ГБ, и тем более полковником стать не мог.

Стать видным деятелем оборонной промышленности и продать секреты ракетной техники иностранцам? Что может быть благороднее, чем лишить эту проклятую землю оборонных возможностей! Но Андрей Романович не был чиновником оборонной промышленности.

Чикатило решил идти другим путем.

Кто-то назовет это путем индивидуального террора. Но А. Р. Чикатило интеллектуально стоял выше народников и стратегически видел дальше, чем деятели «Народной воли». Стрелять в депутата – мелко. Убить секретаря райкома – банально.

Андрей Романович сделал свой выбор – он будет отныне уничтожать женское население ненавистной сатрапии. Ибо, что есть женщина – неумная советская баба, – как не агрегат для воспроизводства воинской силы этой империи зла?

Уничтожая их, этих оболваненных производительниц пушечного мяса, Андрей Романович подрубал ноги колоссу, он лишал армию потенциальных захватчиков мира ее солдатни, его стараниями контингент захватчиков в Афганистане, Чехословакии и прочих горячих точках становился меньше и редел.

Следовало работать день и ночь – и тогда, возможно, придет тот час, когда призывные пункты будут пусты. Вознамерится дикий зверь развитого социализма кинуться на цивилизацию – а зубов-то в пасти и не окажется!

И Андрей Романович работал. То был в буквальном смысле слова труд подвижника, человека, отдавшего всего себя исполнению миссии. Шаг за шагом, девушка за девушкой – он двигался вперед; но цель была еще далеко.

Иногда у Андрея в буквальном смысле опускались руки. Он бросал взгляд вокруг себя и видел: женщин все еще много! А значит, оборонная мощь империи зла еще существует! Вот они, родительницы бессердечных вояк, наймитов режима! Вот они, маршируют с авоськами и колясками – и всех ведь не выпотрошишь, нет!

Но, стиснув зубы, он продолжал работу. Чикатило стал сторонником теории малых дел: лучше честно выполнять свой долг, чем мечтать о несбыточном. Он не в силах лишить Россию противоракетных комплексов, другие герои сделают это. Но его стараниями хотя бы на роту вояк будет меньше в этой агрессивной армии.

Дальнейшее известно слишком хорошо. Трагический путь Андрея Романовича, его ежедневный труд, его преследование, заточение.

Затем неправое судилище.

Его Голгофа.

Новочеркасский изолятор. Позорная казнь. Мы даже не знаем, где его могила.

Сегодня, когда мы вспоминаем иных героев, отдадим дань памяти также и Андрею Романовичу Чикатило, тому, кто пожертвовал жизнью за вашу и нашу свободу.

Районные будни

В советские годы в газете «Труд» была опубликована заметка – в то время журналисты еще занимались своим делом и писали репортажи, а теперь это уже другая профессия: журналист – это тот, кто делится маленькими убеждениями. Так вот, в «Труде» опубликовали репортаж.

Дело было в семьдесят седьмом году под Волоколамском – в деревне гуляла свадьба.

Мужики перепились, и двое из них сели на трактор и пустились гонять по грязным картофельным полям. Выехали на какие-то буераки и провалились в овраг – как оказалось, провалились в фашистский склад оружия, не обнаруженный до тех пор.

Пьяные дурни рассматривали шмайсеры и каски.

Потом напялили каски, взяли ржавые автоматы и вернулись в свою деревню, где свадьба еще гуляла.

Мужики в касках ввалились в прадничкый зал и заорали: «Хенде хох!»

Сельчане обалдели.

И в наступившей тишине вперед вышел некий мужичок и сказал: «Давно вас ждем, а вот этот – председатель колхоза!»

Это реальная история, был суд, пьяниц приговорили (тогда это многие обсуждали) к двум годам, а предателя, выдавшего фашистам председателя колхоза, – к пяти годам лишения свободы. Я помню дебаты вокруг этого комичного случая.

Вчера я опубликовал заметку, пародирующую защитную речь на процессе серийного убийцы Чикатило. Сарказм заметки состоял в том, что мнимый защитник оправдывает преступления убийцы тем, что тот боролся с Советской властью. Кстати, реальный сын реального Чикатило так и делает. И так же далают защитники Власова и т. п.

Легко понять, что мне эта точка зрения не близка.

Вообще говоря, я христианин, католик. Также я социалист, и борьбу с социализмом за капитализм – весьма осуждаю. Те, кто читал хоть что-нибудь из написанного мной и видел хоть одну картину, должны были понять, что написанное о Чикатилло – насмешка над эластичной моралью сегодняшнего дня.

Однако иронию поняли далеко не все. Некоторые (примерно треть) решили, что это серьезно: они были уже подготовлены к тому, что оправдание бандита вполне возможно. Некоторые решили, что я впрямь веду разговор об оправдании. Однако глухота к иронии – не порок. К тому же, возможно, я неудачно написал.

Любопытно иное: еще одна треть читателей признала речь выдуманного адвоката – разумной.

За истекшие годы работа с мозгами граждан была проведена основательная.

Отныне оправдание Власова, Чикатило, любой мерзости – тем, что эта мерзость была осуществлена в качестве сопротивления общей морали коллектива, – такое оправдание теперь возможно.

Здесь вот что важно: мораль – существует как вмененное всем, всему коллективу, обществу, людям – единое правило. Мораль – это то, что превращает правило одного – в общечеловеческий закон.

Случается так, что коллектив принимает бесчеловечные законы – например, племя людоедов, нацистское государство или, скажем, ежовский террор или якобинский трибунал могут провоцировать изменение и порчу общей морали. И тогда одиночка обязан возвысить свой голос – чтобы отстоять мораль, существующую в идеале.

Однако то, что он будет отстаивать, это не его личная мораль – это по-прежнему мораль коллективного общежития, мира, где всякий отвечает за каждого, где уважают стариков и защищают детей. Ибо нет, не существует морали – не общей.

Мораль – это общий закон. Мораль – как частный, приватизированный институт самовыражения – не существует. Это нонсенс.

Надо исхитриться, чтобы нарушение правил общества – принять за моральный поступок.

Но мы уже переучились. Мы столько раз предавали себе подобных – ради денег, карьеры, успеха, прогресса, – что речь адвоката Чикатило показалась многим убедительной.

Так что, если бы сегодня пьяные дураки въехали в село со шмайсерами, то фашистам бы выдали не только председателя колхоза, но и всех сочувствующих колхозному строительству.

Записки все еще не сумасшедшего

Вот, написано премьер-министром:

«Прогрессирующее имущественное расслоение, которое, может быть, было менее рельефным в условиях экономического роста, на фоне кризиса приводит к открытым конфликтам между обеспеченными и бедными людьми. И во многих регионах мира возрождаются вполне, на мой взгляд, экстремистские учения о классовой борьбе, происходят уличные беспорядки и террористические акты», – это цитата из Медведева.

Автор фразы «свобода лучше, чем несвобода» говорит, что, хотя классы и есть (имущественное расслоение обозначает классовое расслоение) – тем не менее надо считать классы яко небывшими.

То есть, классы есть, но их как бы и нет. Классы не надо признавать за таковые.

На первый взгляд это слова безумца.

Однако, скорее всего, данное пожелание будет принято к сведению обывателями: сознание обывателя расшатано настолько, что обыватель готов признать, что в его сегодняшней судьбе виноват Маркс, придумавший классовую борьбу; что Ленин костлявой рукой из гроба уворовал его пенсию, что Россия – это Европа, что цивилизация на свете одна, что зима – это лето, классов не существует, а если Абрамович богаче нас – это потому, что он открыл Северный полюс и получает премию от академии наук.

Некогда Пушкин написал, что мы все глядим в Наполеоны, но это неправда: никто из нас не хочет придумать кодекс законов, да и не способен. Когда выходим на митинг, мы первым делом сообщаем, что программы у нас нет – а вышли мы просто так, для необременительного самовыражения.

Законов придумать не можем – но вот опровергнуть закон, сказать, что явления природы нет, хотя оно есть, – это бывает.

Чернышевский поправил пушкинскую формулировку, сказав, что в каждом русском сидит не Наполеон, а маленький Батый. Но и это неправда: в либеральные батыи идут особо одаренные, а рядовые граждане довольствуются небольшими размерами уворованного. Батыю надо сражаться.

Нынешний баскак знает только процент прибыли.

В каждом сидит не Батый, и тем более не Наполеон, – в каждом российском гражданине сидит маленький Сердюков. И не потому, что бывший министр обороны (что пока не доказано) потворствовал мздоимству.

А потому, что министром обороны, премьер-министром, писателем, политиком, общественным деятелем – сегодня может стать любой. Сердюков есть доказательство высокой гражданской проходимости.

Набор убеждений и взглядов до того прост, что его можно освоить за пятнадцать минут.

На экране компьютера имеется опция «корзина» – туда валят все плохое. И в мозгу обывателя сделали соответствующий резервуар, куда поместили все зло мира. Зло называется «тоталитаризм», его воплощал коммунизм.

У русской интеллигенции имеется история борьбы с диктатурой. Однажды российскому интеллигенту потребовалось сделать умственное и нравственное усилие, чтобы понять: советская власть лицемерна, скрывает правду о терроре и лагерях. Это было героическим умственным процессом – интеллигент сформировал свое сознание вопреки идеологии.

Обвинение советской власти справедливо – но, как и всякое суждение, и данное суждение требует уточнений, обдумывания, дополнений.

Поскольку с тех пор случилось много разного, можно было данное суждение (нет, не пересмотреть!) усложнить.

Но раз сделанное усилие оказалось чрезмерным – поэт и художник не в состоянии сделать еще одно умственное усилие. Нравственная позиция сформулирована до пенсии. Ежедневный мыслительный процесс – это для интеллектуалов, для академической публики, но никак не для российских интеллигентов. Российский интеллигент читает только журналы, усилие нравственное интеллигент совершает однажды, когда примыкает к партии. А если примкнул, то затем думать не надо – сигнальная система интеллигента среагирует сама. И реакция интеллигента прогрессивна: он ненавидит тоталитаризм, он – за хорошее!

Коммунизм, революция, Сталин, поделить, равенство, классы – в мозгу обывателя немедленно вспыхивает красная лампочка опасности. Он надрессирован защищать свободу!

Прошу понять: автор данных строк считает сталинские лагеря преступлением. Но развал и дележ страны, устроенный в 1990-е годы, с этим преступлением – не связан. Более того, то, что происходит сегодня – происходит по абсолютно иному сценарию. Было бы странно винить во всем чуму, если больной умирает от проказы – это разные заболевания.

Однако сделать еще одно усилие интеллигент не может. Он, как собачка Павлова, привык сдавать урок: «Сталин – классы – революция – поделить – тоталитаризм».

Садись, пять.

Недавно читал в сети сообщение взволнованной дамы (поэтессы): Гитлер убил 35 млн русских, а Сталин – 60 млн! Красная лампочка в сознании дамы вспыхивает не переставая – у дамы пожар совести! Никаких умственных сил не остается на то, чтобы сложить эти две цифры и, получив 95 млн убитых, вычтя их из населения страны, спросить себя, кто же сажал в это страшное время картошку.

Но такой анализ для либерального наблюдателя чрезмерен.

В ходе социальной селекции получен уникальный продукт: либерально ориентированный, искренний свободолюбивый болван.

Вы можете раздеть страну и уморить ее голодом – но скажите болвану, что виноват в развале страны Сталин, и у болвана вспыхнет красная лампочка совести.

Вы можете своровать все недра земли, но скажите болвану, что коммунисты убили в лагерях сто миллионов, а вы спасаете недра от произвола – и интеллигенты вам будут целовать пятки как спасителям народного добра.

Происходит непостижимое: люди, обиженные во всем, – костерят идею равенства.

Люди униженные огрызаются на тех, кто говорит им, что быть рабами стыдно. Причем делают это страстно, с азартом, подтягивая дырявые штаны.

Ленин, конечно, тиран. Но у него была неплохая фраза: «Раб, который не осознает своего рабского положения, есть холуй и хам». Грубовато сказано, но верно.

Нынче велено считать, что классов в природе нет, про классы – это злокозненный Маркс наврал! Ведь сколько зла эти коммунисты принесли России, не расхлебать!

Тост нового 2013 года

Выпьем горькую рюмку за Путина,

Ох, непрост теперь будет путь его.

Не сидеть уже в позе лотоса,

На Россию не хватит ботокса.

Помянем заодно Гундяева,

Довела Лихая Манда его.

Не спасли патриарха поповичи,

Навалились гурьбой файбисовичи.

Помянем потом и Мединского,

Силу плана его исполинского,

Помянем «Свободу» и Гессена,

Существо с лицом «Смит и Вессона»,

Сердюкова с круглою суммою

И сирот, согретых Госдумою.

В ожидании брызг шампанского

Помянем газету Ольшанского,

Текст, что сбрызнул струей малофеевской

Голубой кардинал Тимофеевский.

Стол накрою Новой Газетою,

Тост скажу и всем посоветую:

Поднимаю стакан за Родину,

За дурную ее пародию,

За победный прапор обдристанный,

За инвесторов с авангардистами,

За гламурную демократию,

За гражданственность, ети мать ее,

За открытое блядству общество

И преступное в нем сообщество,

За гибрид борца литератора

И вертлявого ресторатора,

За союз воров с колумнистами,

Патриотов с неофашистами,

За кремлевскую администрацию,

За распиленную федерацию,

За рефлексы привычные рвотные,

За протесты наши болотные,

За мозги, покрытые тиною,

И за совесть корпоративную.

Что будем делать?

Это важно.

Недавно ситуация казалась безнадежной. Сейчас все изменилось.

Когда проблема сложная и делается еще трудней, то однажды набирается столько компонентов, что их необходимо рассортировать. Расставляешь детали по порядку – видишь: все просто.

Перелом во Второй мировой войне наступил в декабре 1941 года, когда Гитлер дошел до Москвы, в Африке англичан разгромили, японцы разбомбили Перл-Харбор, и тут еще Гитлер объявил войну Америке. В этот момент – в момент предельного торжества нацизма, когда фюрер сказал: «Фактически мы уже выиграли войну» – в этот момент случился решительный поворот. Вместо нескольких войн, дипломатических маневров и лживых обязательств – образовалась мировая война, все соединилось в единый внятный сюжет: вот мы – и вот они.

Перелом в безнадежной новейшей Российской истории наступил сейчас.

Задача перед страной простая: необходимо победить олигархию.

Не отдельный клан Путина, но олигархическую систему власти, которая порождает путиных, березовских, усмановых, прохоровых, ходорковских, абрамовичей, гусинских и т. п.

Ниже – элементарные социальные истины.

Чтобы победить олигархию, общество должно быть структурировано, причем стратификация общества должна не совпадать с той стратификацией, что навязана олигархическими кланами. Границы страт должны идти поперек границ корпораций и вопреки корпоративным интересам.

Постсоветская трагедия состояла в том, что общество утратило иерархию, в одночасье сделалось аморфным. Социум конструировали заново, поделив на сектора добычи, а семьи, народы, нации, убеждения и профессии – заменили безразмерным понятием: средний класс. Отныне редкий человек мечтал стать космонавтом, хирургом или учителем. Но все хотели стать представителями среднего класса. Обществу внушили, что средний класс – это гарантия прогресса и демократии, а наличие прав среднего класса – это венец общественного развития. Как мы гордились, создавая безыдейный средний класс, измеряемый размерами потребительской корзины, наличием права на голос и знанием курортов. Заговорили все разом и сказали: дай!

Подобно кредитам финансового капитализма, набор гражданских прав был не более чем акциями: купить ничего невозможно. Внедрение мыльного пузыря «открытое общество», борьба за права, которые невозможно реализовать (вы можете сказать, что хотите – но при отсутствии убеждений это не поможет), – и полное отсутствие взаимных обязанностей – все это привело к тому, что общество стало предельно рыхлым. У членов открытого общества нет взаимных обязательств: защиты сирот или пенсионеров, армейского долга, распределения бюджета по нуждам образования, медицины, науки – но есть долг перед корпорацией. Свои – поймут; остальные – быдло.

Вышеперечисленные блага гражданин надеется получить от корпорации, а государство будет выполнять обязанности корпоративного мажордома – поднимать шлагбаум, когда едем на курорт. В тот момент, когда мыльный пузырь лопнул и открытое общество и финансовый капитализм перестали существовать, – в этот момент наступила абсолютная власть олигархии: единственные скрепы социума отныне – гарантии корпораций.

Так называемая коррупция – есть не что иное, как система жизнедеятельности корпораций, и клан Путина здесь совершенно ни при чем. Чекист виноват, так же как и остальные.

У нас произошла подмена понятий. Мы связали коррупцию с ростом чиновного произвола, тогда как чиновничьи взятки – лишь одна из форм коррупционного механизма. Да, взятка чиновнику – это плохо, но запредельная зарплата радиоведущего, пиар-агента, колумниста, галериста – это точно такая же взятка. Данный труд не стоит тех денег, какими оплачен, – обществу от трепа колумниста или рекламы бренда никакой пользы нет. Цена работы установлена мафиозным путем – как и у чиновника. Корпорация менеджеров правительства хочет получать не меньше, чем корпорация нефтяников или пиар-агентов – это их право. Либеральный рынок приватизировал все – и государство тоже. Конфликт между честным бизнесменом и нечестным чиновником – не более чем соревнование между членом ООО «Река» – и членом ООО «Озеро»; разницы между менеджерами нет никакой. Когда менеджеры «Реки» разваливают «Озеро», они поднимают свой оклад.

Дискредитация института власти и церкви – есть необходимый шаг в окончательной победе олигархической формы правления в России. И сейчас члены корпораций этот шаг и совершают.

Программы у мифической оппозиции будто бы нет – как нет и кандидата на управление корпорацией государства; требуется выставить государство на аукцион – там будет видно. На деле программа есть – это программа олигархическая, и никакая иная произнесена быть не может и произнесена не будет.

Чтобы победить олигархию, общество должно быть стратифицировано вопреки сегодняшним границам корпораций.

И первой стратой должна стать новая русская интеллигенция – с моралью и кодексом чести. Этот кодекс должен не совпадать с моралью рынка – так, как это и было у русской интеллигенции.

Вчера еще интеллигенция появиться не могла: сегодня место освободилось. Прежде мнилось, что столичные бульвардье и есть рудимент интеллигенции, сегодня не мнится.

То, что именует себя креативным классом и интеллигенцией, является не чем иным, как либеральным мещанством. В этом нет обиды, это просто социальный факт.

Понять, что перед нами мещанство – просто: данная страта не располагает никаким убеждением и знанием, превосходящим убеждение и знание работодателя. Внутренний кодекс мещанства и кодекс рынка – совпадают. Вот и все.

Высшим авторитетом отныне является не мораль и не сострадание – но успех в бизнесе. Выбрав лидером олигарха и открестившись от народа, мещанство обозначило себя как известную социологии страту.

Вы можете представить Достоевского, выбирающего своим лидером Рябушинского, или Чехова, которому нечего добавить к словам Мамонтова? Такого представить нельзя – как нельзя именовать издателей глянцевых журналов и пиар-агентов – интеллигентами. И это надо очень точно понять.

Ситуация следующая. В России либеральное мещанство выступает против коррумпированного чиновничества. Чиновничество является одной из корпораций, но в целом для развития олигархической формы правления – это преграда. Планктон олигархии, мещанство, требует демонтировать государство. Вот, собственно, и все.

Преодолеть эту ситуацию можно лишь путем утверждения морали, превосходящей корпоративную, превосходящей логику рынка. В тот момент, когда появится интеллигенция и мещанство займет свое место – в этот момент олигархия потеряет моральное преимущество.

Это будет первый шаг.

Лики России

В 1990 году Ростропович показал мне холст Григорьева «Лики России». Дело было в лондонской квартире Славы (я не панибратствую, просто Растропович со всеми пил брудершафт, выпил и со мной, эта история – дань дружбе), я тогда прожил у него месяц и участвовал в реставрации картины.

Григорьев, когда уезжал из России в эмиграцию, разрезал этот холст на четыре части по вертикали и наклеил на ширму – так и увез, как предмет мебели. Потом Григорьев скитался по разным углам, он был и театральным художником, и живописцем. Признания при жизни не получил, умер во Франции. Оставалось много холстов – добротной реалистической живописи. В девяностые годы картины стали попадать на аукционы. Брали Григорьева на торги неохотно – реализм в это время вышел из моды, казалось, что навсегда. В Москве в девяностых вовсю цвела мораль «новой школы кураторов», и кто-то (кажется, живчик Бакштейн) объявил, что пора забыть, что существует кисть и холст. Одним словом, шансы у Григорьева на рынке были невелики, это не абстракция, не загогулины, а дотошная реалистическая живопись: нос нарисован на том месте, где и бывает в природе.

Картина «Лики России» была безнадежна во всех смыслах. Изображен убогий пейзаж: косогор, лошадка, телега, вдаль уходит необжитое пространство с редкими избами. И на первом плане, образуя нижний фриз – кривые лица баб и мужиков. Перспектива сплющена, на манер иконописи – в целом это бесперспективный взгляд на жизнь русской деревни. Создается впечатление, что художник не приветствует прогресс. Ну скажите, кому в те свободолюбивые годы такое могло понравиться? Ростропович, однако, купил – стоила ширма 30 тысяч фунтов. Слава переживал, что вывалил бешеные деньги, он у каждого гостя спрашивал: ну ведь неплохая же вещь? Ну правда же неплохо, да? Картину отреставрировал Сергей Есаян. Полоски холста сняли с ширмы, сшили, заделали швы. Я помню, как подбирали краски, чтобы швы стали назаметны. Коллекция Ростроповича была огромна – Григорьева он перевез к себе в Париж на авеню Мандель, там было много сотен русских холстов. Слава переживал коллекционирование как борьбу на баррикадах.

– Вот, еще одну вырвал у них из лап! Понимаешь, – говорил он, – я спасаю живопись от чекистов. Чтобы ничего этой кремлевской сволочи не досталось. Я даже компанию основал – Сракс!

Он объяснил, что СРАКС – это аббревиатура: Slasva Rostropovich against Kremlin Shit – Слава Ростропович против кремлевского дерьма. Я не знаю, существовала или нет такая компания – или он выдумал компанию, чтобы усилить свое заявление. Коллекция росла, в ней были поразительные вещи. Больше всего я любил вот эту вещь Григорьева – возможно, и потому, что видел, как ее спасают. Сегодня эта вещь стоит по меньшей мере миллион – Григорьева оценили. Впрочем, с такими-то ценами на нефть можно и «Лики России» оценить. После второго миллиарда глаза сами раскрываются. Ростропович умер, а его семья решила продать коллекцию на аукционе Сотби – деньги аховые. Алишер Усманов, российский воротила, связался с аукционным домом до торгов и выкупил всю коллекцию разом. Поторговался, сбил цену для оптовой покупки, купил коллекцию – и преподнес картины в дар Владимиру Путину. В конце концов, если отечественные спекулянты акциями собирают прекрасное, отчего бы и президенту страны не иметь свое собрание? Хуже он, что ли? Тот факт, что президент в прошлом – полковник ГБ, а Слава спасал картины от чекистов – может вызвать улыбку. Сегодня коллекция находится в питерской резиденции. Говорят, раз в месяц можно сходить на экскурсию, ведь и в Букингемский дворец Елизавета пускает – у них там Вермеер хороший. Так «Лики России» вернулись на родину.

Анабазис «Ликов России» является точной иллюстрацией всей Российской истории. Так вот мужики и крутятся – от ЧК до ФСБ, а в промежутке – аукционные дома, воровские малины и свободный рынок.

Русская народная сказка

Есть много историй про оборотней. Современники были убеждены, что Чезаре Борджиа ночью преображается в вурдалака. Есть история про Мелезинду Лузиньян, которая была драконом. Супруг вошел без стука к ней в опочивальню и увидел у жены чешуйчатый хвост. Есть китайские предания о лисах, оборачивающихся женщинами. Раввин, создавший глиняного Голема, и доктор Джекил, открывший способ превращаться в мистера Хайда, – они в своей алхимии пользовались рецептами, сохраненными в преданиях.

Автор данного текста не подвержен суевериям более других, напротив, склонен рассматривать явления с точки зрения логики. Допустим, оборотней нет. То есть мы верим в то, что акция «Газпрома» соответствует ста рублям, а в то, что Мелезинда летала вокруг замка, – в это мы не верим. Вампиров, полагаем мы, нет. Зато верим, что государственные облигации будут когда-нибудь погашены. Верим в финансовый капитализм, то есть в то, что нарисованное на бумаге соответствует реальной работе промышленности в мире, – а народные предания подвергаем сомнению. Позвольте спросить, а почему так? Почему следует доверять всякому деятелю из сословия экономистов больше, чем свидетельствам поколений своих предков? Каким критерием мы руководствуемся, давая такое предпочтение? Вот, скажем, министр финансов сказал, что кризис кончился и надо опять вкладывать деньги в акции нефтяных компаний. В это вы верите? А сотни тысяч сказителей, не сговариваясь, оставили истории о том, как люди оборачиваются животными, – и вот в эту простую – естественную! – вещь мы поверить не можем?

Оборотничество – не есть что-то колдовское и недоступное пониманию. Это просто-напросто нахождение между двумя мирами, не что иное, как обычное промежуточное состояние, то, что иные философы определяли как сумерки души. Свойства и качества двух полярных субстанций оказываются взаимосвязаны – оборотень есть как бы трансформатор, он аккумулирует две несхожие субстанции.

Рассмотрим оборотничество применимо к социокультурной эволюции человечества. В этом смысле Россия – страна-оборотень. Она обращается то в Запад, то в Восток, не являясь, по сути, ни тем, ни другим. Она – обыкновенный вервольф, вот эта ее оборотническая природа и должна быть учеными изучена. Кем является дама Лузиньян – женщиной или драконом? Она является оборотнем, соединяющим в себе и то, и другое. И так же обстоит дело с Россией. Как у всякого оборотня, у России есть определенная цикличность в превращениях. Периоды, когда Россия воображает себя Европой, длятся примерно 10–15 лет, а потом сменяются на 30–40-летний период стагнации, который исследователи европейско-прогрессивной ориентации воспринимают как регресс и откат вспять. Многим ревнителям прогресса мнится, что Россия изменяет себе и своему европейскому пути, когда она возвращается к своей византийской ипостаси. На деле же это никакой не регресс, ни в коем случае не измена. И даже соревнования между динамичной цивилизацией западного толка и стагнацией сталинско-брежневского образца – такого соревнования нет. Это всего лишь циклы бытия оборотня. Короткий день в европейском обличье сменяется долгой ночью восточноподобной тирании – и это попросту такая природа вервольфа, именуемого в исторических хрониках словом «Россия». Не климат пугал приезжих де Кюстинов и Герберштейнов, не варварские нравы – европейские исследователи оставили нам записки о куда более экзотических землях. Пугал их непредсказуемый характер объекта исследования – они терялись: что именно они изучают? И если оказывалось, что период их исследований падал на завершение российского цикла и они становились свидетелями превращения, – их охватывал почти что суеверный ужас. Сюда же плюсуются и иррациональные отзывы самих русских о природе своего отечества. «Умом Россию не понять» – как прикажете западному ученому обходиться с такой посылкой? Он стремится понять именно умом, он хочет фактами объяснить то, что необъяснимо фактами: именно потому, что природа оборотня двойная, одни факты следует располагать в одной шкале, а другие факты – в другой! Существует неимоверное количество исследований России: большинство из них абсолютно бесполезны с научной точки зрения. Если изучать природу оборотня, то именно как природу оборотня, но не как природу существа, лишь одному биологическому виду принадлежащего.

С этим же феноменом связаны и разочарования западных дипломатов и чиновников, имеющих дело с русскими коллегами. Им кажется, что на их российских коллег давит государственный аппарат, заставляет их ежесекундно менять взгляды, отказываться от вчерашних обещаний. Западный дипломат полагает, что русский коллега, находясь вне занимаемой должности, делается совсем иным человеком. Он – как нормальный гуманоид – не сделал бы того-то и того-то. Его государство неволит, так считает наблюдатель. Не так, совсем даже не в этом дело! Просто чиновник, сросшийся с природой своей страны, – этот чиновник мимикрирует так же, как и сама страна. Бороться за демократию – давай! Строить вертикаль власти – с рвением! И то, что призывы меняются практически каждый день, – никак не настораживает рьяного чиновника. Он естественным образом – то есть присущим его естеству вервольфа образом – меняет природу взглядов, приоритеты, ценности, все сразу. Вчера он вызволял из ссылки диссидента Сахарова – а завтра он гонит его с трибуны. Вчера он давал волю сопредельным странам и республикам – а сегодня вводит в них войска. Да нет же, это не хитрость, он не стратег, помилуйте, какая здесь может быть стратегия! Чиновник, отдающий эти противоречивые приказы, – он просто оборотень и ведет себя соответственно. Мы с вами наблюдали, как мимикрировала демократическая элита в класс чиновничества. Толпы с плакатами, отчаянные митинги – почему всего этого не стало? Призывы вместе бороться, лозунги и декларации – куда же они все делись в одночасье? И сами люди, их произносящие, где они? Вчера эти славные герои боролись за гражданские права и открытое общество – сегодня почти все герои демократического движения получили государственные посты. Как может один и тот же человек попеременно быть премьер-министром, затем возглавлять оппозиционную партию, затем становиться губернатором при авторитарном президенте? Как такое возможно? – вопиет социальный доктринер. Но именно так только и возможно, если иметь в виду природу российского суккуба. Оборотни, они не плохие, они просто иные.

В мире ясных культурных валентностей Россия пребывает до сих пор абсолютно неизученной – и тем самым остается непредсказуемой величиной. Говорят о «загадке русской души», а на деле имеют в виду наибанальнейший вопрос: хотят русские с нами дружить или шарахнут по нам бомбой? Спрашивать политического лидера об этом – все равно что спрашивать мистера Джекила о том, что сделает ночью мистер Хайд. Мистер Джекил этого просто не знает! Он искренне хочет дружить, этот милый русский политик с интеллигентным лицом! А почему он завтра начнет войну, обрежет газ – он об этом никак не догадывается.

Ну разумеется, непонимание Западом Востока, а Востоком – Запада имеет свою, еще более сложную историю. Разумеется, стена непонимания меж культурами не может быть разрушена за одну ночь – и надо ли это делать в принципе? Но наличие в подлунном мире культурно-исторического оборотня – России – делает эту границу меж Востоком и Западом проницаемой, не вполне четкой. То, что случается с Россией, ее западные и восточные соседи обычно трактуют как свидетельство глобальных тенденций – а на деле это лишь циклы существования. Любопытно то, что перемену, случившуюся с Россией двадцать лет назад, Запад склонен интерпретировать как объективное свидетельство своей победы над восточной конструкцией. А эта перемена была лишь определенным этапом в жизни вервольфа. Пропел петух, и реформы оказались не то чтобы забыты – просто речь уже не о них. Никто не предавал реформы – этого никак не хочет понять свободолюбивый интеллектуал на Западе, – нет надобности их предавать! Они просто уже неактуальны для нового цикла жизни.

Особо следует отметить поразительный факт – самую, вероятно, интересную аберрацию в новейшей экономике. Дело в том, что западная модель финансового капитализма, то есть воображаемые, нереальные ценности, вмененные сознанию обывателя как объективная реальность существования, – эта западная модель была внедрена в тело оборотня – России. Случившееся в дальнейшем относится не столько к истории экономики, сколько к истории логики – это обыкновенный силлогизм. Некая воображаемая вещь, существующая только в сознании, помещена в такое специальное сознание, которое меняется циклически, а следовательно, информацию о воображаемой вещи не может передать своей другой ипостаси. Россия просто не помнит – и не может помнить! – о той умозрительной конструкции (гражданские права – цивилизация – финансовый капитализм), которую когда-то взяла в качестве лекарства от тирании. Эта воображаемая конструкция была усвоена сознанием доктора Джекила, он так и собирался лечить общество. Но мистер Хайд этого не помнит! В том мире, откуда Россия брала эту модель, финансовый капитализм существовал в связке с идеей демократии. В России, в новой ее ипостаси, этой связки нет и быть не может; мы начинаем говорить о суверенной демократии не потому, что озлобились, – просто мистер Хайд должен найти в своем сознании хоть какой-то аргумент – зачем бы ему эти акции и что с этими нарезанными бумажками делать? Теперь этот же самый финансовый капитализм – со всеми его акциями, опциями и фикциями – служит уже не становлению среднего класса, а его раскулачиванию, собиранию в управляемую послушную массу.

Процесс коллективизации пошел по всему миру, собственно, так и было задумано. Сказка пришла к своему концу, положенные превращения совершились – до очередного цикла можно уже не волноваться.

Так и всякий Иван-дурак, совершив положенное количество подвигов, заканчивает свою эпопею тем, что женится на царевне, делается, как и прежний царь, вором и самодуром, а мед и пиво текут по его бороде.

Некрасивая правда

Правда – вещь, неудобная в употреблении; историческая правда особенно неприятна, однако неприятные свидетельства очевидцев лезут изо всех щелей. «Русскому народу повезло, что в годы тяжелых испытаний его возглавил гений». Это сказал не ополоумевший вертухай, а Уинстон Черчилль, который признавался и в том, что, когда в зал переговоров входил Сталин, он всегда вставал, подчас против воли.

История, ведя счет репрессиям, случившимся во время правления Сталина, фиксирует одновременно и то, что естественный отбор лидера страны оказался решающим фактором во время войны. Если бы Советский Союз возглавил кровожадный и трусливый Зиновьев, рыхлый Бухарин или тщеславный авантюрист Троцкий – война была бы проиграна. Сталин во время Мировой войны по всем характеристикам был безусловным лидером – не только в России, но повсеместно. Лидером стал по той причине, что был восточным тираном, а данная война была прежде всего войной европейской. Европейская бойня – с давними счетами, с европейской звериной жестокостью, западной алчностью, с ревностью, с идеологической кашей – это очень европейское, очень западное явление. Неожиданно в центре европейского пожара оказался азиатский тиран. Вообразите, что Тамерлан оказался втянутым в Столетнюю войну – эффект был бы схожим. Сталин был человеком масштаба Тамерлана, схожий с ним деталями биографии и характером. Был равнодушно жесток, лишен сантиментов и лишен корысти, не то чтобы любил власть, просто властью обладал – это разные вещи. Он не любил казни так страстно, как Зиновьев, Троцкий или Гитлер, – но не останавливался перед количеством жертв, для него, как для восточного сатрапа, это было арифметикой. Стихотворение Блока «Скифы» оказалось пророческим. Россия сперва расступилась – «идите все, идите на Урал!» – а потом Россия повернулась к ополоумевшей от крови Европе своею азиатской рожей. Азиатская рожа – это было рябое лицо диктатора Сталина. Нечего врать, что это не Сталин выиграл войну. А кто? Труман – в Хиросиме? Черчилль – в африканских колониях, которые сберегал? Де Голль – без комментариев. Русский народ? Народ войну выиграл и тут же проиграл – а сегодня считается, что войну выиграли американцы. Есть принятый в истории счет. Победа принадлежит тому, кто был лидером во время испытаний; битву под Аустерлицем выиграл Наполеон, Вторую мировую войну выиграл Сталин. Звучит оскорбительно для либерального уха, но такова историческая правда. Существует несколько мифов, рожденных в последние двадцать лет.

1. Цвет русского офицерства был уничтожен параноиком Сталиным, советская армия вступила в войну обезглавленной. Ложь. Генералы, прошедшие Первую мировую в нижних офицерских чинах (ср: Тухачевский тоже был поручиком), составляли треть командного состава. Тухачевский превосходил кровожадностью и властолюбием едва ли не всех современников, действительно симпатизировал Германии и Гитлеру лично, и – хотя данные о вербовке могли быть сфабрикованы – оставлять его маршалом во время войны с Германией было опрометчиво. Помимо прочего, схожую чистку в те же годы провел Вермахт: естественно, перед войной.

2. Сталин хотел напасть на Германию, Гитлер был вынужден его опередить. Разумеется, всякий нормальный лидер нации в то время рассматривал возможность войны с Германией. Сталин был бы некомпетентным лидером, если бы не рассматривал; более того, про это писали газеты. Однако Гитлер еще в 23-м году обозначил целью экспансию России – и никогда от своей стратегии не отказывался.

3. Слухи о том, что Запад хотел натравить Гитлера на Россию, мол, не соответствуют благожелательности Запада. Неправда. Запад действительно хотел силами Гитлера покончить с коммунизмом. Лорд Галифакс специально прилетал к Гитлеру, чтобы сказать, как Британия нуждается в оплоте против коммунизма. С Гитлером заигрывал не только Чемберлен, но и Черчилль искал с ним встреч в тридцатые годы, и даже летал к нему в Берлин, но Гитлер от встречи уклонился. Впоследствии Черчилль этот эпизод переврал. После войны огромное количество преступников было спасено Западом для борьбы с коммунизмом.

4. Коллаборационизм (Власов, Краснов, Шкуро и т. д.) можно понять и простить: предатели боролись не с Россией, а со Сталиным. Неправда, предательство есть предательство. Французы казнили петеновцев – а те сделали меньше зла.

5. Нацизм и коммунизм – родственные идеологии, одна породила другую. Ложь. Коммунизм есть интернационалистическая идеология, исповедующая равенство людей. Нацизм – это расистская теория, утверждающая неравенство.

6. Русские лагеря равны лагерям нацистов. Ложь. Нацистские лагеря смерти – явление беспрецедентное в истории. Лагерей уничтожения Россия не знала.

7. Русские победили потому, что не считали жертв. Неправда. Русских людей не считали враги – советских военнопленных в немецких лагерях погибло больше трех миллионов. Русские победили потому, что народ в конце концов стал един – и его вела народная правда. Банально, но так и было.

Самый главный миф. Сталин спровоцировал Вторую мировую. Ложь. Вторая мировая явилась логически неизбежным продолжением Первой мировой, к которой большевики не имели отношения.

Мировая война ХХ века – имеет западное авторство. Россия хотела остановить войну революцией. Не получилось. Не следует стесняться своей истории. Нет «хороших» стран и стран «плохих». Нет несостоятельных историй, даже если в истории имеется тиран.

История нашей страны, оболганная однажды большевиками, была затем оболгана смердяковыми. В смердяковых настолько сильна зависть к Западу, что они убеждены: и в западных винах тоже виноваты русские смерды. Нет, есть вещи, в которых виноват Запад. Фашизм и нацизм пришли с Запада, фашизм – это западное явление. Россия остановила и разбила фашизм. Если мы не лакеи, не холуи, не прислуга в богатом доме – то надо уважать собственных отцов и гордиться тем, чем надлежит гордиться.

Нам есть чем гордиться. Сегодня мир на пороге новой войны, и надо опять победить.

Война с собственным телом

Во что бы превратилась Россия без Одессы, Кронштадта, Риги, Севастополя, если бы Финляндия была освобождена, а неприятельская армия расположилась у ворот столицы и все русские реки и гавани оказались блокированными? Великан без рук, без глаз, которому больше ничего не остается, как пытаться раздавить врага тяжестью своего неуклюжего туловища, бросая его то туда, то сюда, в зависимости от того, где зазвучит вражеский боевой клич.

Это цитата из работы Фридриха Энгельса «Европейская война» – фрагмент исследования «Заметки о войне», посвященного Франко-прусской, но фактически ставшего первым (до Нольте и прочих) анализом европейской гражданской войны в контексте истории. Энгельс был великий, без преувеличений, военный историк – значительнее Клаузевица и Литтел Гарта, причем принципиально значительнее. Историю войны он сопрягал с историей культуры, чего не могли сделать узкие специалисты. Вот послушайте еще одну цитату.

Россия, вынужденная держать войска в Дунайских княжествах и на кавказской границе, будет вынуждена оккупировать Польшу, иметь армию для защиты Балтийского побережья, и в особенности Петербурга и Финляндии. В силу этого она будет располагать весьма малым количеством войск для наступательных операций.

Любопытно, что сходный анализ представил де Голль в те годы, когда сценарий Второй мировой был только набросан. Вообще, генерал – видевший не только карту, но и движение народов – практически слово в слово повторял «Заметки о войне» Энгельса, книгу, которую сроду не открывал, разумеется. Зато эти заметки недурно знал Черчилль, с которым де Голль постоянно – в скрытых цитатах – полемизирует.

Тут остается добавить немногое. То, что де Голль был мудр, а Черчилль расчетлив; что европейская война была обозначена как неизбежная данность в 1870 году; что сценарий, написанный Энгельсом – де Голлем, далек от завершения; что неуклюжее тело России в тот раз (и еще в паре подобных случаев) выстояло – будучи без глаз, без ног, без языка; то, что именно такое вот обезглавленное тело и называют обычно «быдлом». Проблема сегодняшней ситуации в том, чтобы быдла не стало – тогда стратегические задачи противника упрощаются.

Мера истории

Главный герой минувшего века – не Ленин, не Черчилль и не маршал Жуков, но Гельмут Джеймс фон Мольтке – немец, в одиночку восставший против нацизма. Он из семьи легендарных фельдмаршалов, возглавлявших германские войска во время Франко-прусской и Первой мировой, имел все шансы делать военную карьеру в Третьем рейхе – вместо этого организовал кружок гуманистов, создал проект нового общества Германии, написал письма против зверств Вермахта.

О победе не думал, он не был среди заговорщиков 44-го года (многие из тех заговорщиков были сами преступниками: Артур Небе возглавлял айнзацгруппу «Б», Штюльпнагель перемещал польских и французских евреев в лагеря), он даже протестовал против убийства Гитлера, дабы не делать из фюрера мученика.

Гельмут Джеймс фон Мольтке был католик и юрист – стремился обосновать нравственное общество, руководствующееся правом; когда писал фельдмаршалу Кейтелю о зверствах германских войск в России, выполнял гражданский долг.

Гельмут фон Мольтке не представлял партию – за ним только вера в Бога и убеждение, что нравственный закон является мерой истории.

Фельдмаршал Кейтель наложил известную резолюцию на доклад об истреблении советских военнопленных: «Сомнения соответствуют представлениям о рыцарском характере ведения войны. Здесь же речь идет об уничтожении мировоззрения. Поэтому я одобряю данные меры и беру их под свою защиту».

Под «мерами» и «уничтожением мировоззрения» имелось в виду уничтожение людей. Это касалось не только комиссаров, поименованных в знаменитом приказе, речь шла не только об уничтожении евреев и не только об инструкции Гитлера от 30 марта 1941 года, зачитанной перед генералами Вермахта.

«Уничтожение мировоззрения» подтверждалось как общий курс постоянно: в локальных приказах по войсковым группам, которые отдавали Кейтель, Йодль, фон Браухич и Гальдер, которые транслировались широко и применялись солдатами Вермахта к исполнению. Совокупно с айнзацгруппами именно рядовые солдаты принимали участие в подавлении сопротивления гражданского населения, в так называемых «акциях» и – если отдельные офицеры и возмущались – голос их не был услышан.

Доклад Мольтке и его позиция – были самоубийством.

Гельмута фон Мольтке арестовали и расстреляли в тюрьме Плотцензее. Перед смертью Мольтке написал жене: «Возможность умереть за убеждения является привилегией».

Было время, о войне говорили много и страстно, потом стали забывать. Сегодня возвращаются к теме войны с иной интонацией, нежели прежде, – негласно договорились объявить войну фактом истории и снизить пафос оценок. Сегодня жертва фон Мольтке выглядит едва ли не напрасной. Почти признали, что не было правых и виноватых, – и, наконец, появился фильм, который мастерски снимает напряжение в болевых точках. Да, были трагедии – но ведь была война, это естественно.

Конечно, холокост отрицать не приходится, но если рассказать в нужной интонации, будет не так страшно.

Показана дружба солдат Вермахта с гражданским евреем, они в одной молодой компании; официальная пропаганда евреев преследует, а на бытовом уровне противоречий нет. А вот медсестра-еврейка объясняет медсестре-немке, почему ухаживает за ранеными немецкими солдатами: ведь они тоже люди. И уж если еврейка простила немцев в те годы, что же мы спустя семьдесят лет осуждаем? И про смертность советских военнопленных мимоходом объяснили: не подписал Сталин Женевскую конвенцию, так и получилась большая смертность. Война – как эпидемия; в эпидемии никто не виноват, но все страдают. Зачем обвинять всех скопом, когда следует рассмотреть каждую судьбу, увидеть в солдатах – людей.

И стараемся понять правоту каждого; но для того, чтобы принять сотни личных оправданий, приходится забыть меру истории, а мера существует.

Вообще людям свойственно измерять реальность: пространство и время имеют координаты. Так же тысячелетиями измеряли зло, взвешивали преступления: и Кодекс Юстиниана, и Правда Ярослава, и Яса Чингисхана, и российский УК – все о том же: до какой границы можно дойти, а что – за гранью. Про бытовые преступления мы понимаем, кражу с грабежом не путаем, но доходит до большой истории, и мы доверяем идеологии, намеренно путающей параграфы и перевирающей статьи.

Стараниями новой идеологии получилось так, что мы уравняли преступления века минувшего, разные по тяжести и совершенные по разным мотивам, свели все события к единой статье обвинения. История была сложная – но чем дальше она отодвигается, чем более стараются историю упростить, тем несуразнее выглядит минувшая война: и чего это люди не поделили?

Когда на закате ХХ века возник термин «красно-коричневые» – никому и в голову не пришло, что повторяют сталинскую логику: именно на процессах 30-х годов доказывали, что троцкисты связаны с фашизмом. Как может быть, чтобы коммунисты (интернационалисты, которые программно за равенство) находились в союзе с фашистами (националистами, которые программно за неравенство)? Это же нонсенс. Однако публика, оболваненная риторикой Вышинского, верила в то, что правые уклонисты вступили в блок с нацистами, а мы в 90-е воспроизвели эту же чушь.

Сравнение Сталина и Гитлера давно стало трюизмом в политической риторике, хотя мало какому врачу придет в голову сравнивать чуму и холеру и лечить недуги одной таблеткой. Редкий судья уравняет вооруженный грабеж и групповое изнасилование, хотя преступлением является и то, и другое. Ах, мы привыкли отмахиваться от разницы, когда речь заходит о насилии власти – не все ли равно, кто и как тебя убьет. Плохо всякое убийство, какая разница, убили тебя коммунисты или нацисты, попал ты в Освенцим или в Магадан! Было сделано немало, чтобы сплющить исторический анализ до того, что грехи века превратились в трудно произносимое и трудно понимаемое слово «тоталитаризм»; все вины сделались однообразно похожими, а потому не особенно страшными. И как не существует единой таблетки от холеры и чумы, так и демократическая риторика – противостоящая нацизму и коммунизму одновременно – не все объясняет и не всегда помогает.

Сделано все, чтобы уравнять в исторической вине левых и правых, богатых и бедных, все убивали всех; причины войны отодвигаются в нашем сознании все дальше – и скоро мы уравняем виноватых и безвинных, одураченных и кукловодов, а затем – жертв и палачей. Теряется понятие «герой», и стирается понятие «подвиг», какой же герой может быть в войне, где не правы все? Вот уже и вырисовывается правда Власова, которого можно понять, и вот уже доказывают, что коммунистическая Россия повинна в войне не менее, чем нацистская Германия, вот уже историк Эрнст Нольте пишет о том, что нацизм – это паритетный ответ на коммунизм, и убийство по расовому признаку – это всего лишь равновеликий ответ на классовый террор.

Точка зрения, уравнивающая стороны в войне и представляющая случившееся «европейской гражданской войной», некогда была осуждена в Германии – прозвучали голоса философов Франкфуртской школы, которые осуждали фашизм как беспрецедентное явление в истории. Но сколько можно испытывать комплекс вины? Сегодня в моде взгляд, позволяющий рассматривать Вторую мировую так, словно речь идет о Тридцатилетней войне XVII века. Ну да, были отдельные фанатики, но в целом, солдаты, идущие в бой, – такие же парни, как и наши дети. И точно так же, как не задаемся мы вопросом, кто виноват в Тридцатилетней войне: шведы, французы или немцы – так же и пресловутая «историческая вина» Германии ушла в прошлое. Постановили, что все грешны – одни повинны в Магадане, а другие – в Майданеке.

С легкой руки Александра Солженицына известно, что в смертности русских военнопленных повинна сама Советская Россия – почему не подписала Женевскую конвенцию? В «Архипелаге» про это рассказано страстно. А солдаты Вермахта, они просто воины, служащие присяге, и смотрите, какие они хорошие парни. Постепенно мы приучаем глаз именно так смотреть на прошлое.

Однако юрист Хельмут фон Мольтке считал иначе. Он – юрист – знал очень хорошо, что важно иное: важно, кто подписал конвенцию, а не то, кто ее не подписал. Женевская конвенция была подписана самой Германией, и условия содержания пленных обязаны были соблюдаться согласно утвержденным статьям – даже в случае войны с марсианами.

Знал Мольтке и то, что Россия подписала Гаагскую конвенцию, не отмененную Женевской, в которой оговаривались те же самые пункты содержания военнопленных, с единым отличием – Женевская предусматривала разное содержание в плену командного и рядового состава, а советская сторона этого не приняла. Знал Мольтке и то, что приказами – не только Гитлера, но и Кейтеля и Браухича – было доведено до сведения каждого рядового Вермахта, что это война по искоренению расы недочеловеков; Гельмут фон Мольтке именно об этом и писал – о том, что Вермахт вовлечен в массовые зверства, в деятельность айнзатцкоманд, в убийство гражданского населения. То была беспрецедентная в истории война – война народная, в которой чувство национального было доведено до звериного, и это зверство старательно культивировалось.

Это невыносимая правда, но это правда, так именно и было.

Человек может быть хуже зверя, и расист это доказывает легко. Степень вины существует – и это важно как для истории, так и для нравственного сознания человека.

Есть простительные грехи, есть непростительные грехи, есть страшные грехи. Существует память о 28 вагонах, заполненных детскими колясками, которые были отправлены из Аушвица в Берлин – взрослые люди целенаправленно душили младенцев; такого не было никогда и нигде – ни в Магадане, ни во время испанской инквизиции. Это был пик человеческой жестокости, превосходящей звериную.

Когда говорят: все виноваты, каждый по-своему виноват, то вообще стирается смысл суда. Суд оценивает всякое преступление, и каждое преступление заслуживает отдельного суда.

Точно так же как существует иерархия святости, в которой подвижник не равен мученику, мученик не равен святому, а святой не равен апостолу, – так же существует иерархия зла. Данте написал поэму именно про то, что градация зла имеется – она равна по сложности иерархии добра. Когда Данте с Вергилием спускаются по кругам Ада вниз, к ледяному болоту Коцита, они последовательно проходят ступени падения нравственности: есть очень много уровней зла. Убийца хуже, чем вор, но убийца детей хуже, чем просто убийца, а тот, кто убил много детей, хуже, чем тот, кто убил одного ребенка. Вы скажете, что это дурная арифметика. Но эта арифметика единственно правильная – и в Божеских глазах, и в глазах истории, и в памяти людей.

Современные исследователи установили пять степеней тяжести концентрационных лагерей – последний, самый страшный уровень (его назвали словом «Коцит») – это нацистские лагеря смерти. И самое страшное в этом то, что солдаты Вермахта в большинстве своем были информированы о том, что происходит в лагерях – с евреями и с советскими военнопленными.

Помнить страшно, но забыть нельзя.

Никто и никогда не снимет ответственности с советских людей за сталинские лагеря: лагеря устроил не один злокозненный вождь, а весь народ. Если через ГУЛАГ прошло около 17 миллионов человек – то сколько же народу потребовалось, чтобы этих людей унижать, конвоировать, расстреливать. Сколько следователей должны были их допрашивать, сколько вертухаев их истязало, сколько машинистов вело составы на север. Всех одурачили пропагандой – или люди втянулись в унижение себе подобных?

Подробного счета никто не отменял – в этом скрупулезном подсчете и состоит история. И если в какой-то момент общество решает, что лучше бы не помнить всех бед, это только значит, что мартиролог надо произнести еще громче, еще отчетливее.

Никто не в силах отменить счет в отношении солдат Вермахта – простых и честных парней. За годы Второй мировой погибло около четырех миллионов советских военнопленных – цифра беспрецедентная; заключенных сознательно заморили голодом и заморозили. Около шести миллионов евреев было задушено; гражданское население уничтожали десятками тысяч. И в этом равномерном уничтожении людей принимали участие простые честные парни, честно выполнявшие свою работу. Такого не было никогда, ни на одной из войн. Их биографии можно рассказать так, что все будет выглядеть объяснимо и извинительно; но за что тогда погиб Гельмут фон Мольтке?

Если рассказывать о войне подробно и точно, можно лишиться сна – но дело того стоит, спать не надо.

Мы обязаны помнить все в подробностях и рассказать нашим детям. Мы обязаны рассказать детям, из-за чего началась война – и что такое теория расы господ. Нельзя забыть, что есть разница между равенством и неравенством, есть разница между интернационализмом и национализмом. Разница в убеждениях определяет благородство поступка, а иначе было бы все равно: отдать жизнь, работая врачом в чумном бараке, или помереть, объевшись пельменями.

Иначе пройдет еще десять лет, захотим детям объяснить, почему Гельмут фон Мольтке – герой, а уже объяснить не сможем.

Смерть евреям или смерть шпионам?

Какая, в сущности, разница?

Лидер демократической партии «Правое дело» еврей Гозман сказал, что русские солдаты СМЕРШа по своим преступлениям равны эсэсовцам – и началось. Тут есть тонкость: еврей мог бы предвзято относиться к эсэсовцам; однако демократ встал над личной обидой. А его бранят патриоты; ох, скверное нынче время, смутное время.

Дискуссия вокруг реплики партийного лидера интересна тем, что ни единое слово не имеет отношения к обсуждаемому предмету.

Как часто бывает, причиной страстей стало невежество. Разумеется, организация СМЕРШ не может быть уподоблена СС, так же как партия «Правое дело» не может быть уподоблена корпорации Бритиш Петролеум. И то и другое – организации, этим сходство ограничивается.

Единой организации СМЕРШ, кстати, никогда не было – это была система контрразведок, сведенная воедино приказом Сталина от 19 апреля 1943 года. Причем, даже в этой объединенной системе контрразведок сохранялись несколько ведомств – одно подчинялось непосредственно И. В. Сталину, другое – адмиралу ВМФ Кузнецову (человеку легендарной храбрости, одному из самых молодых и талантливых полководцев войны, начинал в Испании) и т. д. СМЕРШ – это не НКВД, а СС – это не Абвер. Трудно вообразить, что ведя военные дейстия, армия не имеет разведки и контрразведки. Например, известный роман Богомолова «В августе 44-го» посвящен именно деятельности героев-контрразведчиков, смершевцев. Количество диверсантов на территориях СССР было огромным. Это объяснимо: советское государство долгое время было дипломатически непризнанным, интернациональная интервенция 20-х годов отстояла от событий Второй мировой всего на двадцать лет, известные своей жестокостью по Гражданской войне белые атаманы Краснов и Улагай коллаборировали с Гитлером, эмигранты вливались в ряды врагов – и слово «диверсия», которое сегодня кажется едва ли не плодом параноидальной фантазии Вышинского, имело печально-конкретный смысл. Атаман Краснов, например, составлял докладные записки Вермахту, инструктируя, как расчленять Россию, с какими группами населения сотрудничать и т. п. Диверсионные группы засылались не то что ежемесячно, но практически еженедельно, и как же без этого – идет огромная война. Любопытно, что боевые действия на территории СССР начались не 22 июня, но 21-го, когда так называемый Бранденбургский диверсионный полк перешел границы и стал уничтожать коммуникации – это был специальный полк, вербуемый из изменников Родины, – во Франции действовали этнические французы, в России этнические русские, одетые в советскую форму. Такого было крайне много – и не последним в данном списке является армия Власова, сделавшая много зла отнюдь не сталинскому режиму, как говорится в ее оправдательной риторике, но прежде всего гражданскому населению своей собственной страны. Власовцы и этнические диверсанты участвовали в борьбе с партизанами, сжигали деревни, укрывавшие партизан; власовцы охраняли многие лагеря, вообще перебежчики часто шли в охранники, а восстание в лагере смерти Собиборе было подавлено при участии власовцев. Надо сказать, что историография советских времен старательно обходила вниманием факты военных преступлений, совершенных не собственно немецкими солдатами, но коллаборационистами – советская идеология не хотела сеять рознь в обществе. Тем не менее деревня Хатынь была сожжена вместе с жителями не солдатами Вермахта, но бендеровцами, гражданами СССР. То же самое касается и расстрелов в Румбольском лесу, Могилевского лагеря, не говоря о тысячах полицаев, принимавших посильное участие у унижении и убийстве населения.

В этих условиях создание мощной контрразведки было безусловной необходимостью. Надо сказать, что в отношении жестокости СМЕРШа существует много легенд, хотя есть и действительные свидетельства жестокости. Так, легенда о том, что лагерь Бухенвальд был превращен смершевцами в лагерь для инакомыслящих – не соответствует действительности никак. СМЕРШ не имел никакого отношения к репрессиям среди гражданского населения, судебной властью не располагал. Это была исключительно военная институция. То, что СМЕРШ был организацией беспощадной, – очевидно: занимаясь фильтрацией среди возвращавшихся из плена, СМЕРШ действительно проявлял излишнюю жестокость, и многие люди пострадали безвинно. Это безусловная беда военного времени. Счет идет, разумеется, не на миллионы (это миф), но и тысяч невинно осужденных достаточно, чтобы испытывать негодование. Справедливости ради следует указать, что много реальных диверсий, много реальных шпионов, много очевидных преступлений и предательств страны было разоблачено и предотвращено. Сегодня мы уже забываем, какого рода это была война – а это, по выражению фельдмаршала Кейтеля, была война «на уничтожение». Руссие люди были официально (это не сочиненная версия, это правда, документально подтвержденная) объявлены низшей варварской расой и обречены на уничтожение (если они большевики или сочувствующие советской власти) или на рабское существование. Участь евреев общеизвестна – их просто в массовом порядке душили в газовых камерах.

Существовали так называемые лагеря смерти, где не было даже бараков для жилья – туда привозили людей и душили, предварительно вырвав золотые зубы и срезав волосы для промышленного употребления.

Вот этим уничтожением мирного гражданского населения занималась именно организация СС, ее отделение «Мертвая голова», подчинявшаяся Гейдриху и Гиммлеру. СС – организация, делившаяся на армейские, «зеленые», части – и черное, карательное подразделение СС. Впрочем, все части СС, даже элитные танковые подразделения, принимали участия в так называемых «акциях», то есть в массовом убийстве мирного населения. Нюрнбергский трибунал признал всех членов СС (расшифровывается как «эскадрилья защиты» – авиационный термин), кроме кавалерийских частей СС, – всех эсэсевцев поголовно – повинными в преступлениях против человечности. Это – параграф нюрнбергского протокола, который надо знать. СС – не войсковая разведка, не контрразведка, но репрессивный карательный орган, занимавшийся очищением расы.

Сравнение СМЕРШ и СС сугубо некорректно. Лагерями смерти СМЕРШевцы (несмотря на свое грозное название) не ведали, гражданское население не репрессировали, никаких чисток среди гражданского населения не проводили, расовых мистических культов не отправляли.

Сравнение дико, но речь ведь идет о другом. Автор данного сравнения (и взволнованные партийные журналисты) хотят сказать о режимах вообще, у них просто терминология случайная, говорят они как получится, без внимания к деталям. Имеется в виду, что сталинская идеология повинна в смертях людей в той же степени, что и гитлеровская. Вот примерно, что хотел сказать автор, у него просто вышло неловко. И это утверждение совершенно правдиво, с этим не поспоришь. Действительно, сталинская идеология повинна в смертях и арестах населения – как и гитлеровская, жертв много в обоих случаях. Так, в большевистском ГУЛАГе за все время существования Советской власти погибло около 4 миллионов человек – это чудовищная цифра, ее сегодня стараниями многочисленных архивистов уточнили и продолжают уточнять. Это беспрецедентное преступление перед народом. Правда, гитлеровцы убили в лагерях несравненно больше народа – только советских военнопленных за четыре года войны погибло (то есть сознательно было умерщвлено) более 4 миллионов человек. А шесть миллионов евреев в эту цифру не входят. Убивали этих людей именно сотрудники СС.

Применительно к злосчастной дискуссии об «абажурах», следует признать, что именно члены организации СС занимались изготовлением абажуров из человеческой кожи – так, например, Эльза Кох, жена коменданта лагеря смерти Майданек, была прозвана Фрау Абажур; сотрудники СМЕРШа вегетарианцами никак не были – но абажуров из человеческой кожи не изготовляли и детей в газовых камерах не душили; этой практики просто не было нигде, кроме лагерей смерти гитлеровского Рейха. Это страшные подробности, но, вероятно, их следует учитывать, проводя сравнительный анализ режимов. Собственно говоря, газ Циклон Б и был введен для того, чтобы облегчить сотрудникам СС убийство женщин и детей – ведь среди эсэсовцев были женатые люди, которых это травмировало; так интерпретировал убийство газом Гиммлер.

Сопоставлением цифр, сравнительным анализом идеологий и занимается история. Сегодня надо знать, сколько греческих повстанцев-социалистов было расстреляно британцами после войны, во время подавления социалистических мятяжей в освобожденной от Гитлера Греции; сколько русских участвовало в истреблении русских же на территории СССР; сколько французов сражалось в легионе французского СС, – кстати, именно они были последними, защищавшими бункер Гитлера, и т. п. Чистых от преступлений война почти не оставила. В частности, переход Второй мировой в стадию холодной войны породил много дезинформации – былые союзники стали усердно чернить друг друга, смешивая идеологии противников воедино, создавая информационную и смысловую кашу. Мы все – жертвы смысловой мешанины.

Однако из смысловой каши требуется извлечь лозунг.

Трудно, но журналисты стараются.

Сравнивая СС и СМЕРШ, политик уравнивает по степени неприемлемости – убийство евреев и убийство граждан, ложно обвиненных в шпионаже. Тут уместно спросить: а обвинение в еврействе – они тоже ложные или эти обвинения правдивые? В чем виновато СС – в выдвижении ложных обвинений или правдивых? Что-то не то. Логика сбита. Как можно достоверное обвинение в еврействе сравнивать с фальшивым обвинением в шпионаже?

Чтобы иметь стабильную нравственную базу, надо сказать так: евреи и шпионы – невиновны в том, что они евреи и шпионы. Или: неправедное обвинение в еврействе, как и неправедное обвинение в шпионаже, – заслуживает порицания. Или: быть евреем так же скверно, как и быть шпионом.

Чувствуется, что оратор имеет в виду что-то еще, но только сказать у него не получилось. И не получится никогда. Это две разных беды, две несхожих меж собой истории, и единой логики они не имеют.

Сравнить СС и СМЕРШ может человек несведующий или злонамеренный – но в любом случае его следует поправить. От фигуры политической такое сравнение недопустимо.

Было бы правильно в разговорах о войне придерживаться не партийных принципов, но строгой фактической истины. Прочее будет только вести к эскалации невежества и агрессии в обществе, которое озабочено не общественным здоровьем, но победой партийной точки зрения.

Смерть здравого смысла.

О прощенном фашизме

I.

Общественный договор разрушен и не восстановлен. Невозможно умиляться свободе немногих, если абсолютное большинство недовольно. Гражданское общество – это когда граждане все, а если некоторые – граждане мира, а прочие – граждане микрорайона, то это не гражданское общество.

Во время так называемой Советской власти (говорю «так называемой», поскольку власти Советов не было никогда) социальный договор в России был. Убогий, но был. Этот договор порвали со сладострастным пылом. Рвали, кстати говоря, те, кто от договора не страдал, – партийные вожаки, профсоюзные боссы, деятели номенклатуры, которые получили прямой доступ к ресурсам страны.

Наступил феодальный капитализм без всякого общественного договора, прикрытый демократической риторикой. И оказалось, что демократическая риторика очень напоминает принципы социал-дарвинизма. Никакого демократического движения в России уже нет, дискредитировано. Немцов в белых штанах, говорящий толпе о себе и своих единомышленниках: «В сущности, мы все здесь люди небедные», – это насмешка над демократической идеей.

Таких немереных средств, какие лились в Россию в последние годы, не было никогда в ее истории. На эти деньги можно было осчастливить ту страну, которую выдаивали. Вместо многомиллионных яхт и дворцов, футбольных клубов и корпоративных гулянок следовало строить бесплатное жилье и школы. Этого не сделали. Страна пришла к кризису, расслоенная на классы так, как в диком кошмаре не снилось брежневской России.

Не в том дело, что ловкачи власть не отдадут. Главное то, что брать власть некому – потому как нет планов действий. Всякая социальная программа отвергалась тут же – как вредоносная левая идейка. И не осталось программ – лишь надежда на благотворительность буржуя. Расщедрится, покушает плотненько – и больницу возведет, милосердный барин. Но больницы, школы и жилье должны быть у людей не по прихоти благотворителя, а по праву рожденного в обществе.

Порочный строй рано или поздно рухнет – это исторический закон: так было в Риме, так будет всегда. Хуже то, что на обломках борделя всегда расцветает национализм. Фашизм – это именно та идея, которая стараниями неумных демократов была противопоставлена коммунизму как менее опасная. И не надо стесняться сделанного, не надо скромничать – именно так и есть. Фашизм есть не что иное, как легитимное неравенство. Фашизм – это неравенство, подтвержденное законодательно, закрепленное выборами. Рабство античное, рабство средневековое рабы не выбирали – но вот неравенство в ХХ веке именно выбирали, осознанно, придирчиво выбирали, чтобы избежать равенства. Фашизм в 30-х выбрали, чтобы не выбрать коммунизм.

И сегодня идею неравенства противопоставили идее казарменного социалистического равенства. Неравенство подали в цветной обертке, с бантиками. Сказали: вы же не хотите сталинской казармы, вы ведь хотите рыночного соревнования? Вперед – возможности на старте равны, а кто станет хозяином, кто рабом, время покажет. Это, братцы, от вас самих зависит, у нас теперь не уравниловка, разве мы сторожа братьям нашим?

Вот это лекарство против социализма (никто в рецепте не писал про фальшивые залоговые аукционы, про новую номенклатуру и старое крепостничество) общество проглотило. И новые идеологи убеждали: мало! Еще глотай! Благородное неравенство есть залог прогресса! От этого положения дел до постулатов неравенства фашизма – один шаг.

И в истории этот шаг проделывали неоднократно: и в Риме, и в Веймаре. Сделали его и сегодня.

Сперва это просто напоминало дурдом. Говоришь: «Вы страну разграбили». А тебе отвечают: «А Сталин был палач». Говоришь: «У нас образовался правящий класс». А тебе отвечают: «Тоскуешь по лагерям тридцатых?!» Диалог умалишенных, без смысла и логики. И никто не сказал, что лагеря именно и возникают оттого, что появляется правящий класс, неподконтрольная номенклатура. Никто не сообразил, что застоя не бывает: продукт гниет – а потом разлагается.

Сегодня классическая фашистская истерия овладела толпой и в Нидерландах, и в Италии, и в Германии, и в России. Гегемония развитой демократии над неразвитыми аборигенами – это ли не эвфемизм понятия «раса господ»? Что мешает внедрить эту же идею торжества над слабым в плоть униженного общества? Толпа легко учится – показали раз, показали другой, как надо унижать людей. Сетуете, что урок усвоили?

Делают вид, что это локальные случаи. Не стоит обольщаться: идею неравенства реабилитировали и пустили в общество, а более живучей идеи нет. Социалистической идеи боялись – не дай бог, поместье экспроприируют! – а вот фашизм простили. Подумали, повздыхали – и простили. В самом деле, гитлеровцев можно понять: их коммунисты спровоцировали. И пошло и поехало: оказывается, фашизм только защищался, реальная опасность от большевиков. И так ловко подлатали историю – чтобы все беды свалить на покойного генералиссимуса: вот откуда все зло! И внушили себе: не будь социализма, мир бы давно в розах цвел. Ну вот, смотрите, нет социализма – а мир протух.

В мире произошла катастрофа сродни экологической. Например, если извести волков, то случится перекос в природном равновесии. Это же равновесие требуется в мире идей. Уничтожив идею социального равенства, допустили идеологическую диспропорцию – и общество заболело. Общество больно сегодня социальным иммунодефицитом, это не что иное, как общественный ВИЧ, – общество подхватит любую заразу.

II.

Повсеместно – крах старого общественного договора, требуется предъявить обществу новое соглашение между сильными и слабыми, богатыми и бедными, коллективом и единицей. А написать договор не могут. Фашисты могут – и быстро рецепты предлагают. А демократам сказать нечего. Додумались, брякнули: это, мол, не народ собрался, так, выродки.

Нет, это народ; просто народ, у которого отняли его собственную историю, выглядит так. В годы социализма историю нарочно искажали, а сегодня – ампутировали. Нового не дали, а старую гордость отняли. Некоторые еще по старинке гордятся достижениями начальства, гордятся размерами яхт своих господ – но ведь не все же! Некоторые хотят чего-то общего, чем они могут обладать в равной с начальством степени. А такого нет. Раньше это была история, но и ту приватизировали.

Обвинили народ в мировых бедствиях, дескать, не будь злостной советской власти – так и войны мировой бы не было. А это обвинение, висящее на народе, похлеще репараций, упавших некогда на Веймарскую Германию. Неаккуратность обличителей сталинского периода русской истории состоит в том, что беды страны рассматривали изолированно от общих мировых бед.

В этом месте следует произнести неприятные, но необходимые слова. В ходе разоблачений преступлений социалистической казармы демократический дискурс постановил, что все беды, обрушившиеся на русский народ, русский народ сам заслужил слепой верой в социализм. Это утверждение насквозь лживо.

Начиная с Первой мировой войны (унесла 2 миллиона жизней русских солдат), развязанной отнюдь не большевиками, Россия была ввергнута в общемировую бойню – не большевиками придуманную и не Россией спровоцированную. На протяжении века шла борьба за карту мира, за формирование мировой элиты – та самая борьба, которая идет и сегодня. Не большевики придумали Гражданскую войну и интервенцию, но Россия пережила вместе со всеми потрясения социальных проектов, а их было много. От Баварской и Бременской коммунистической республики, от Польской и Венгерской республик до Гилянской республики в Иране, предоставления независимости Афганистану и т. п. – весь мир бредил возможностью улучшить общественный договор. Но те, кто за этот договор отвечал, менять его не собирались. Это все единая картина, из которой можно вычленить фрагмент военных действий на территории РФ, так некоторые и делают, но это не исторический подход. По отношению к истории народа – подход нечестный.

Красный террор унес сотни тысяч. Однако значительно больше жизней унесли националистический террор и резня в отколовшихся от Российской империи странах. Татарбунарское восстание и его истребление карателями было замечено всем просвещенным миром, только не обличителями красного террора. Равно следует посчитать жертвы польских лагерей – Тухоля, Стшалково, где погибли десятки тысяч красноармейцев, цифра гуляет от 60 тысяч до 100 тысяч. Это значительно больше, чем в Катыни, между прочим. Сталинский террор унес миллионы. Слава богу, что погибли не те 66,7 миллиона, о которых писал Солженицын (потом поправился, назвал цифру 55 миллионов, а Яковлев, архитектор перестройки, однажды опубликовал цифру 100 миллионов). Жертв было действительно очень много, в статистике сегодняшнего дня (разумеется, неточной, поскольку кто подсчитает по деревням) в лагерях за весь период Советской власти погибли 2,7 миллионов человек. Это чудовищная цифра. Правда, эта цифра значительно меньше другой – 3,8 миллионов русских военнопленных, погибших в гитлеровских лагерях, о которых сейчас говорят значительно меньше. Только в первые месяцы войны в нацистских лагерях погибли 2,5 миллионов советских пленных, о чем фон Мольтке с ужасом писал Кейтелю, а тот наложил известную резолюцию: «Идет война на уничтожение». И никто, никто в Третьем рейхе не стеснялся этой фразы – шла война на уничтожение социалистической доктрины и ее носителей. Тогда здорово постарались. Но до конца довели дело только сегодня.

Мы все эти годы не историю народа учили, не свою реальную историю – а антисоветскую версию таковой. Мы знать не хотели того простого факта, что однажды народ обидится за то, что его историю извратили. Народ, может быть, фактов и не знает – но он как-то чувствует, есть такая у людей черта: догадываться, что их обманули.

В то время, пока страну растаскивали на феоды и шли бесконечные гражданские войны по окраинам, гражданам преподносили корпоративную историю, удобную для внедрения интернациональных бизнесов в дряблое тело России. Неужели нельзя было предположить, что люди однажды испытают потребность в том, чтобы почувствовать себя нацией – а не корпорацией? Вот и захотели. А вдохнуть в такую толпу нацистскую идею – это пара пустяков.

Тем более что другой идеи не осталось: социалистическую-то отменили. В начале прошлого века Освальд Шпенглер сформулировал дилемму, стоящую перед миром, так: «Пруссачество или социализм?» Сам он был на стороне пруссачества, то есть национальной традиции, а социализм он считал разрушительным явлением. В 30-е годы мир большинством голосов выбрал «пруссачество». Кое-кто ратовал за социализм, но – попробовали делиться, и делиться никому не понравилось. Потом этот выбор «пруссачества» несколько скорректировали, но пафос сохранился и сегодня. И сегодня феномен «пруссачества» расцвел опять.

Не социалистическую идею убили – убили саму идею социума. Гражданская война возникает как субститут идеи социума. Отсутствует социум – появляется гражданская война. Это просто.

В ожидании фюрера

Один миллионер купил в Италии полотно Леонардо и, чтобы пройти таможню, намалевал поверх шедевра пейзаж. Приехал в Техас, пригласил реставратора счистить верхний слой.

Именно это случилось с Россией. Вообразили, что под казарменным социализмом скрывается социальный шедевр, – вспомнили Серебряный век, Керенского, религиозных философов – вот сотрем вульгарные краски и увидим красоту демократии. А демократия оказалась такая же фальшивая, как и социализм. Власть озирается: где бы сыскать новую идеологию – и ничего, кроме национальной идеи, нет. Этнос действительно в опасности, демография и правда катастрофическая, спасать этнос надо. Поскольку иного равенства среди славян, кроме как этнического, демократия предложить не в силах – значит, объединяющей идеей будет национальная. Потерли общество хорошенько и расчистили социальную картину до фашизма.

Сложите два и два. В обществе исподволь прошла реабилитация фашизма. Причем прошла повсеместно, во всем христианском мире. Несложная комбинация – всего-то на три хода.

Первый ход. Демократы посмотрели на своих поверженных оппонентов, сравнили коммунизм и фашизм, нашли много общего. И то и другое – помеха Открытому обществу. И то и другое – против отдельной личности, за власть коллектива. И там и тут – репрессии, лагеря, процессы над инакомыслящими. К войне толкали мир и коммунисты, и нацисты одновременно, а демократы только оборонялись. Одним словом, решили, что разницы нет. Даже провели несколько показательных дискуссий: «Чем Сталин отличается от Гитлера?» Нашли, что ничем.

Второй ход. Заметили ошибку в вынесенных преступникам приговорах: фашизм заклеймили громко, а коммунизм – недостаточно. Где обещанный суд над КПСС? Отчего нет всенародного покаяния тех, кто митинговал за «солидарность трудящихся»? Груз преступлений мешает идти вперед: из всех щелей истории вылезают спрятанные советские преступления: Катынские расстрелы, например. А ведь Нюрнбергский процесс о них даже не упоминал, – в сущности, пришла пора Нюрнбергский процесс пересмотреть.

Третий ход. Мы считали, что коммунизм и фашизм – равное зло, но так ли это? Присмотрелись к тем, кого огульно клеймили «фашистами»: к Франко, Салазару, Пиночету – и нашли много привлекательного. Во всяком случае, если бы коммунисты захватили весь мир, то они бы построили всемирный ГУЛАГ, а Франко с Пиночетом обошлись ограниченным количеством расстрелов и заключений. Фразу Франко «Я обороняю цивилизацию от варварства» повторили десятки либералов, не подозревая, разумеется, что вторят генералу Франко. В конце концов стало очевидным, что цивилизация и ее блага – там, где нет коммунистических режимов, ergo, коммунизм – есть варварство. Ergo, борец с коммунизмом – защитник цивилизации.

Когда же стараниями некоторых историков было показано, что фашизм есть своего рода самозащита старого мира перед лицом нового варварства, то уравнение обрело решение. Прежде мир ломал голову: откуда взялся фашизм в приличном европейском обществе? А теперь понятно. Отныне негласно (финальная сентенция не за горами) признано, что фашизм возник как ответ на варварскую коммунистическую угрозу. Когда теперешний президент Медведев сказал, что пересматривать историю в отношении войны мы не позволим, фраза прозвучала с явным опозданием. Историю давно пересмотрели.

В книжных магазинах современной России полки ломятся от литературы, посвященной нацизму и героическим судьбам солдат рейха. Что толку, что «Майн кампф» запрещена, если цитаты из книги фюрера приводят повсеместно. Ветераны Второй мировой разводят руками: как же так, мы-де с фашизмом воевали! А молодежь им говорит: а вы сами тоже фашистами были! Мы были за интернационал, горячатся ветераны, а фашисты – националисты! Вы коминтерновцев пересажали, говорит им молодежь, какие же вы интернационалисты?! Вот и поспорь с прогрессивной общественностью.

Корни «всечеловека»

Национализм русской культуре отнюдь не чужд. Арийские теории звучали из уст (даже неловко сказать) мученика Флоренского; Достоевский, вперемешку с рассуждениями о «всечеловеке», писал такое, что вполне украсило бы любую мюнхенскую дискуссию; а Василий Розанов чередовал зоологический антисемитизм с покаянным юдофильством. Наши духовные учителя, они бесспорно гуманисты, для их национализма всегда находится высшее оправдание: когда Достоевский пишет: «Константинополь должен быть наш», он печется об универсальной православной концепции, а имперская националистическая идея выполняет служебную функцию. Авангард десятого года – это всплеск националистической идеи; антииконы Малевича и хлебниковское «Перун толкнул разгневанно Христа» в своем пафосе родственны европейскому фашизму.

«Договор Молотова и Риббентропа мог знаменовать спасение мира» – это я слышал не раз: и в связи с критикой концепции так называемого атлантизма, и как выражение тоски по так и не реализованной евразийской идее. А какую еще идею вы подставите на место ушедшей в небытие идеи коммунистической? Демократию? Но демократия – это не идея, это лишь способ управления массами. А идея-то какая у общества? Национальную карту держали в игре постоянно, только объявить эту карту козырной не удавалось – мешали интернациональные идеалы, то, что в советские времена именовали «абстрактным гуманизмом». От абстрактного гуманизма отказались давно, еще при «отце народов», и национальная карта в одночасье стала козырной. Мы просто не хотели себе в этом признаться, а это уже давно так – ничего презреннее, чем идеалы интернационализма, для нас не существует. Захотели взглянуть на Гражданскую войну без шор, обличили «красный террор», и «белое движение» теперь рисуется исключительно романтическим, а то, что оно было направлено против инородцев, против интернациональной идеи как таковой – кажется позитивным. Заклеймили Щорса и Чапаева как бандитов, но полюбили Бандеру и Петлюру, националистов и евразийцев. Героем стал садист – барон фон Унгерн-Штернберг, из палача вылепили образ философа, мистика, борца с варварами. Атаман Семенов из кровавого подонка стал защитником цивилизации. Вроде бы пустяки: раньше был перегиб влево, теперь – вправо. Но фрагмент к фрагменту – составляется общая картина. И эта картина написана в коричневых тонах.

На нашей памяти именно с этнической точки зрения переписал историю Лев Гумилев, и либеральные интеллектуалы умилялись этой, практически розенберговской, концепции. Этносы-пассионарии и этносы-химеры – вам эта конструкция ничего не напоминает? Здесь кстати отметить и то, что высланные Лениным из Советской России философы посвятили жизнь критике большевизма, но ни один не выступил против того, что творилось в 30-е годы в Европе. Лишь Николай Бердяев в годы Второй мировой сдал паспорт Лиги Наций, просил паспорт советский и заявил, что Красная армия держит меч Михаила Архангела. Прошли годы, обновленное русское общество вспомнило опальных мудрецов, их архивы перевезли на Родину – вот они, духовные ориентиры! И премьер Путин из всех русских философов выбрал одно имя: русского фашиста Ильина.

Недолгий интернационализм

Общее у идеологий нацизма и большевизма было – а именно социализм как необходимый компонент развития общества. Вот от социализма Россия и Германия избавились в первую очередь. Баварская коммунистическая республика и спартаковское движение в Пруссии просуществовали меньше года, но и русские Советы – немногим дольше. От советской власти отказались стремительно. В русском сценарии для смены социалистической концепции на имперскую потребовались две фигуры: Ленин воплощал антиимперскую идею, Сталин – империализм. В сценариях европейских Муссолини и Гитлеру пришлось последовательно сыграть обе роли. Муссолини начинал как социалист, а закончил как фанатик имперской идеи; Гитлер начинал как защитник рабочих, а закончил фюрером нации. Знаменательно, что отказ от социализма (в случае Гитлера – устранение Штрассера, в случае Сталина – расправа с троцкистко-зиновьевским блоком) одновременно сопровождался собиранием утраченных земель. То, что было отобрано Версальским договором, то, что разбазарил Ленин, следовало вернуть по зернышку. И Прибалтика, и Финляндия, и Бессарабия, и Польша – это, в представлении империи, исконная территория России, все равно что рейнские земли для Германии. «Есть европейская держава!» – воскликнула Екатерина. Собственно, Сталин лишь возродил державу в тех границах, что завоевали Екатерина и Петр. Сегодня Сталину вменяют желание покорить весь мир, на деле он возвратил присущую России роль «жандарма Европы». К тому времени как Муссолини определил Сталина как «славянского фашиста», интернациональная советская идея, планы мировой революции, объединение трудящихся всех стран – все это в России уже было забыто.

С доктриной социализма история сыграла злую шутку. В черновиках так и не отправленного письма к Вере Засулич Маркс пытался примирить исконный опыт русской истории с идей интернациональной революции, и у него не получилось. В представлении Маркса не было силы, более противной интернациональному союзу трудящихся, нежели Россия – крепостная империя; свои надежды он связывал со странами Запада. А вышло так, что знаменем социализма стала Россия, и сталинский антимарксистский лозунг «Не исключена возможность, что именно Россия станет первой страной, пролагающей путь к социализму» объявили развитием марксизма. Дальше – больше: «социализм в одной отдельно взятой стране» – что осталось от Маркса с его идеей глобальной мировой революции, бесклассового общества? Что осталось от идеи интернационализма в стране, объявившей борьбу с «безродным космополитизмом»? Да ровным счетом ничего. Возникла парадоксальная ситуация: восточные сатрапии (Камбоджа, Северная Корея, Россия, Китай) играли роль социалистических государств, а западные демократии отстаивали капиталистические (в терминологии коммунизма – деспотические) принципы. Этот вывернутый наизнанку мир ни в какой степени не соответствовал марксистской теории – однако коммунизм критиковали исходя из практики, а не из теории. Лишь по прошествии ста лет искомая картина восстановлена – вернулись к ситуации, описанной Марксом: Россия сделалась опять капиталистической державой без профсоюзов, крепостным государством с ярко выраженным классовым делением, от коммунистической риторики с презрением отказались, а страны западных демократий развиваются в направлении социализма. Социализма (о котором так пылко говорили большевики) в России не было никогда, однако картинку намалевали, и вот фальшивку счистили с полотна российской истории. И обрели под верхними слоями то, что там всегда находилось: националистическую идею.

Проект Гапона

Национальная идея овладевает растерянной нацией, обыватель становятся фашистом – это известный факт. Интересно, зачем определенной стране помогают стать фашистской? Веймарская республика была не просто слабой, она была искусственно ослабленной, а Версальский договор был не просто провокационным – он содержал план развития событий. Дикие репарации привели Германию в состояние дурдома (см: Вальтер Ратенау «Германию поместили в сумасшедший дом, и она сошла с ума»), однако более существенно то, что финансовый кризис ударил не по всем, лишь сделал бедных – нищими, собрал их в отряды. В 30-е годы повсеместно (в России одним способом, в Америке – иным, в Германии – третьим) была проведена та самая коллективизация, которая всегда предшествует большой войне. Богатые стали неизмеримо богаче, бедные – неизмеримо беднее, а вот идеи интернациональной солидарности трудящихся уже на повестке дня не было. Рост Гитлера видели, и Гитлера снабжали деньгами; сегодня любят поминать визиты Гудериана в Советскую Россию, но колоссальные деньги, влитые западными промышленниками, совместные концессии и концерны были куда важнее. Фашизм пестовали усердно – а когда продукт созрел, изумились содеянному, однако это не помешало продукт использовать. И в долгосрочной перспективе это стало основанием для дробления и экспансии Германии, борьбе с возрастающей мощью которой был посвящен весь ХХ век.

С тех пор тактика создания и усмирения агрессора налажена значительно лучше, случай с Ираком в сжатом виде дает возможный сценарий большой истории. Россию ведут к фашизму под руки. Класс ополоумевших богачей, разрушенное общество, антикоммунистическая риторика – диспозиция в принципе готова, а остальное, как и в случае с Гитлером, сделает сила вещей: массовый энтузиазм, алчность элиты, интеллектуальное бессилие оппозиции. Дело за малым – за провокацией.

Раскачивать лодку – упоительное занятие, здесь делать много не требуется, а собственное чувство гражданского достоинства растет как на дрожжах. Выходят демонстранты на площадь, не имея ни программы, ни малейшего проекта, ни тени исторических перспектив – и выкликают себе будущее. Их нимало не смущает то, что под общим названием «оппозиционеры» объединены националисты и демократы, бомжи и номенклатурные чиновники. Вы за что митингуете, граждане оппозиционеры? А мы так, вообще митингуем, в целом за демократию и против тоталитаризма. Вы какую именно демократию желаете? Вы знаете, кто придет к власти? Вы знаете, что сделают с вашей страной после того, как он к власти придет? Не слышат – кричат очень громко. Не в том дело, что власть нагнетает страх общества перед собственным народом, а в том, что нет никакой формообразующей идеи, которую народу можно было бы предложить.

НЭП

Оппозиционеры требуют туманных прав – но только не социальной справедливости. Любое поползновение к социальной справедливости встречает усмешку профессора Преображенского: «Вы, может быть, все поделить предложите?» И чувствуешь себя Шариковым. Хотя, если вдуматься, чем же плохо делиться? Это как раз очень хорошо, это, кстати, не только Шариков предлагал, а еще и Христос, и Платон, и Томас Мор. Так и детей следует воспитывать: чтобы делились, а не росли жадинами.

Говорят: только не трогайте итоги приватизации! А почему не следует трогать итоги приватизации? Это что, печати Апокалипсиса? Скрижали Моисеевы? Именно эти итоги как раз и надлежит в первую очередь трогать. Речь – ни много ни мало – следует вести о Новой Экономической Политике. Некогда Ленин пытался задним числом достроить то, чего не хватало истории России: опыт капитализма. То была отчаянная попытка, гениальный план, пресеченный Сталиным. Тот видел все проще: коллективизация и лагеря. Вы какой путь сегодня предпочитаете?

Сегодня России требуется Новейшая Экономическая Политика, дающая возможность роста социализма в одной отдельно взятой капиталистической стране. И если этого не произойдет, страна с неумолимой последовательностью скатится в фашизм.

Требуется делиться, граждане. Потому что если не поделимся друг с другом сами и сейчас, нашу страну в скором времени поделят за нас.

Умер Эрик Хобсбаум

Сегодня утром 1 октября 2012 года умер великий историк Эрик Хобсбаум.

Эпитет «великий» в отношении Хобсбаума произносился так же легко, как «лопоухий» (у него были большие уши) или «очкарик».

Он был велик без натуги, велик естественно, как гора. Все знали, что он гений, – привыкли. Так люди привыкают к тому, что на углу продают молоко. Все привыкли к тому, что есть такой чудной человек, тщедушный лопоухий очкарик – со стальной волей и упорным достоинством историка. Есть такой вот человек, живет в Хемпстеде – и он все знает, он все может объяснить.

Он действительно старался объяснить. Не жалея сил, объяснял: повторяя по нескольку раз, растолковывая.

Иногда люди вдруг видели его, как будто впервые, и ахали: ну невозможно столько всего подумать и сопоставить! – и люди поражались сделанному им. Вроде мы знаем, что такой странный человек живет среди нас – а все-таки это удивительно. Так мы, привыкнув к горам, неожиданно видим эти горы словно впервые – ну и махина!

Эрик Хобсбаум написал несколько десятков книг, – собственно говоря, он написал историю европейского Нового времени, с XVII века. Считается, что его специальностью был XIX век, но он не был узким профессионалом – хотел понять, как вообще устроена история: чтобы разобраться в XIX веке, ему пришлось описать XVII и XVIII. А потом и «короткий 20-й».

Он прожил долгую жизнь, ему было 94 года; не переставал работать до последнего дня; книга, опубликованная год назад, писалась уже в больнице – о Марксе и марксизме. Уже не вставал – к его кровати приспособили столик с компьютером и стопкой бумаги. Просыпался – и начинал работать.

Последний год Хобсбаум не мог ходить: сломал ногу, срослась плохо – ковылял в кабинет, волочил тощую ногу, садился к столу, писал историю. Он был щепетильно, гигиенически порядочным человеком, не выносил социальной несправедливости – презирал социал-дарвинизм и мораль капитала. Он написал и сказал невероятно много – а ему казалось, что недоговорил.

Он пережил несколько эпох: эпоху революций и фашизма, эпоху холодной войны и мечты о демократии, эпоху глобализации и краха демократической программы, эпоху сакрализации рынка и нового подъема национализма.

Как и положено историку, он относился к фактам без гнева и пристрастия; но в отношении морали и идеологии – своего отношения не скрывал. Он был последовательным марксистом и антифашистом.

Мы подружились с ним три с половиной года назад; горжусь, что удостоился его дружбы. Последний раз видел его четыре месяца назад, последнее письмо получил неделю назад: обещал летом приехать в гости. Мы говорил по многу часов подряд – один из таких долгих разговоров снят на пленку: два с половиной часа Эрик рассказывает об истории фашизма. На российском ТВ эта пленка никому не понадобилась.

Когда Эрик говорил, он преображался – такими были пророки: немощный и могучий одновременно.

Он любил шотландский виски и джаз, у него есть книга про джаз. Он любил живопись и имбирь с чаем. Он любил, чтобы дети были рядом.

И всегда говорил об истории.

В одном из последних разговоров сказал: «Знаешь, то, что произошло в России, это даже не преступление, это противоестественная глупость. Общенародную собственность на недра земли отдали горстке проходимцев – это небывалая в истории катастрофа. Или небывалая в истории дурь».

Много всего можно рассказать: и как домашняя библиотека была устроена, и что он говорил о политиках.

Все это слова: обрывки и фрагменты большой и долгой речи. Из осколков человека не слепишь.

Есть особые люди – они как фильтр, поставленный Богом в течение времени: эти люди очищают время.

Вот не стало Эрика Хобсбаума, и непонятно, как время без него обойдется.

Урок труда

В четвертом классе я подрался с мальчиком из параллельного «б», Валей Тихомировым. Дело было на сдвоенном (для обоих классов) уроке труда – и Валя назвал меня «евреем». Я его толкнул, он – меня, сцепились, нас разнял добродушный учитель труда.

Учитель спросил о причине драки. Мы запальчиво объяснили – оба кричали.

Учитель строго указал Вале на то, что так нельзя поступать.

– Как ты мог назвать Максима – евреем?

Мне он тоже сделал внушение:

– А тебе следовало вежливо объяснить, что Валя не прав. Надо было сказать: зачем ты обзываешься?

Я растерялся: логика события исчезла.

В чем Валя не прав? В том, что я – еврей? Но я – действительно еврей. В процентной норме я не был сведущ и слова «полукровка» тогда еще не знал. Но что мой папа – еврей, уже знал.

– В следующий раз, когда Валя тебя обидит, ты не кулаками размахивай, а просто скажи: ты, Валя, не прав.

Я сообщил учителю, что Валя прав – я действительно еврей.

Учитель растерялся.

Я очень хорошо помню, что я растерялся тоже – видя его недоумение. Тогда в чем, собственно, вопрос? – читалось на лице учителя. Кошку назвали кошкой – и что же, теперь кошке надо оскорбиться?

Как объяснить? Как объяснить, что оскорблением является то, что человек, произносящий имя, заведомо считает, что, произнося имя, он произносит оскорбление? Это сравнительно сложное моральное положение, недоступное слуху титульной нации.

Евреи – это те, кто приспосабливаются, кто не чувствует родной край – родным; это те, кто ищут выгоду и хотят пристроиться, живут своим мелким мирком и не чувствуют общей большой семьи народа. Необязательно быть нацистом, чтобы эти свойства в евреях разглядеть. Эти свойства объективно присутствуют.

Еврею надо как-то специально доказывать, что он разделил невзгоды с титульной нацией – принято говорить в оправдание неудачной крови: я – воевал, я – сидел, я – русский поэт, пишу по-русски о русской природе.

А если не воевал? не сидел? не поэт? Тогда и сказать-то нечего в свое оправдание.

Впрочем, в последние двадцать лет – ровно то же самое случилось и с титульной нацией Российской империи, то есть с русскими.

Теперь несколько миллионов русских людей (числом поболее, нежели евреев в недалеком прошлом) мыкается по миру в поисках лучшей жизни, а уехать на заработки мечтает очень много миллионов. Русские пристраиваются везде, где только могут, – официантами, нянями, уборщицами, прислугой. Сторожить дом, сидеть со стариками, выгуливать собак, мыть окна, класть кафель – на это подписываются не одни только украинцы и белорусы, поляки и словаки. Русских – большинство, поскольку нация численно больше. Маленькие русские эмигрантские общины – со своей иерархией, мелкими интригами, шкурным интересом – плодятся по Берлину, Милану, Лондону, Парижу, Нью-Йорку и так без конца.

Это, увы, та же самая чужая судьба в чужих людях – какая осуждалась в случае евреев. И сказать русский гастарбайтер не может: я воевал за Берлин, я сидел во французском лагере, я работал в английской промышленности, я открыл итальянское месторождение.

Нет, общего прошлого совсем нет. Не было 200 лет вместе – русский не воевал на стороне Германии, он воевал против; русский не открывал месторождений в Англии – это совсем чужая страна. Он совсем чужой – и часто приезжает с одним намерением: клянчить. Это печальный факт. И писать про это обидно – и читать обидно тоже.

Слово «русский» стало в мире таким же уничижительным, каким было в России слово «еврей» – и это очень досадно.

Казалось бы: горе должно научить тому, что главное в людях совсем не кровь и не нация – а солидарность. Главное – понимание ближнего и сострадание. Важен не этнос, а союз трудящихся. Несть ни эллина, ни иудея – но только сострадание униженному и любовь к ближнему.

Казалось бы: надо извлечь урок из сегодняшней печальной судьбы – и судить людей только как людей, и никогда не обсуждать кровь и расу. Вот, уже наглядно видно – как глубоко может упасть народ. Ведь видно же, как это обидно. Но вины народа в этом нет – есть просто горе.

Так научитесь видеть просто людей в других.

Некогда Цветаева написала: «В христианнейшем из миров – все поэты – жиды».

А сегодня можно сказать и так: все русские, и все гонимые, и все потерявшие свою историю и утратившие свое прошлое – они все стали сегодня жидами.

Так поймите, каково это – быть в беде. Так научитесь протягивать руку всем. Научитесь состраданию и единению всех со всеми.

Но нет – это для людей непосильная задача.

Кооператив «Гапон»

Дело обычное: правозащитник назвал меня сталинистом. Это спорт такой: прогрессивные доносы писать. А «сталинист» – есть самая распространенная форма доноса, так семьдесят лет назад писали «NN – троцкист». Изменилось немногое. Раньше писали в органы, что сосед слушает «Голос Америки», а сегодня пишут, что оппонент – «сталинист».

Замечу мимоходом, что авторы доносов не понимают значения термина: «сталинизм» – есть особая фаза развития Советской власти, отказавшейся от мировой революции. Слово используют, чтобы указать на приверженность тоталитаризму – вяжите злодея, граждане! К доносам пристрастились давно: чего другого не умеют, а оперу пишут охотно. Скажем, специалистов по Ренессансу в стране по пальцам можно пересчитать, а специалистов по гражданской совести – тьма. Романов, картин и симфоний написали удручающе мало, а разоблачительных записок – ну очень много. Открываешь газету, а там бурление: тот – охотнорядец, этот – сталинист, а иные – патриоты. И подано это горько: мол, избавляемся от трагического наследия ГУЛАГа, а тут вот есть некоторые… Например, человек любит Родину – стало быть, этот гражданин – сталинист, легко доказать. Когда Советский Союз был сильным? – безусловно, при Сталине. Вам нравится, что ваша страна – сильная? Значит, вы сталинист – тут и отпираться бесполезно. И – пишут. Так было принято всегда. Например, на моего отца, Карла Кантора, написал донос его соученик А. Суханов – поводом было то, что мой отец не поддержал тост Сталина «За терпение русского народа», папе не понравилась формулировка, а его товарищ запомнил – и не промолчал.

Сегодня поводы для доносов иные. На меня донос сочинил правозащитник Дмитрий Хмельницкий, автор предисловий к книгам Резуна-Суворова и борец со сталинизмом, человек непримиримый. Хмельницкий назвал меня «сталинистом» в связи с тем, что я не поддерживаю версии о том, что это Сталин начал Вторую мировую войну. Некоторые считают это доказанным фактом (Резун-Хмельницкий – Латынина), я же в этом сомневаюсь. И мало того, я считаю, что нацистские лагеря были страшнее советских. Думаю, что лагеря смерти Освенцим-Треблинка и Майданек были страшнее, нежели ГУЛАГ, – просто потому, что это были лагерями уничтожения. Исходя их этих пунктов, Хмельницкий пришел к выводу, что я «сталинист». Обвинение не менее серьезное, нежели в сталинские года обвинение в троцкизме; подобные обвинения дают, чтобы уничтожить в глазах общества. В нашей семье сталинистов отродясь не было. Оскорбление нелепое, поскольку вся жизнь моя и моей семьи доказывает обратное. Мы биографии не прячем и биографий не стесняемся. Они чистые.

У Сталина было выражение: «Сын за отца не отвечает». Так вот, я отвечаю за своего отца и за деда отвечаю. А за меня отвечает мой сын. Так бывает, когда в семье нет и быть не может вертухаев и гэбэшников. И мы ничего не скрываем: простые судьбы. Не разделяю версию Резуна-Суворова о том, что Сталин спровоцировал Вторую мировую войну и растлил Гитлера, не люблю капитализм, терпеть не могу современный декоративный авангард; сомневаюсь в том, что демократия – лучшая из возможных форм общественного устройства. Да, все это правда – именно так и есть. И Родину тоже люблю, не считаю возможным критиковать патриотов за то, что они любят свою родную землю – такой грех тоже есть. Автор доноса назвал такую безоглядную некритичную любовь к родным соснам «похабством» – ну что поделать, но сталинизм-то при чем?

Одна из фраз в либеральном доносе меня зацепила – сказано было мимоходом, но хлестко. «Мой отец, в отличие от Кантора, всегда был антисталинистом». Как же надо наловчиться, чтобы очернить человека походя; например, этот прием исключительно был развит у советских журналистов – они мимоходом гвоздили лидеров капиталистических стран. И как ответишь? Трудно вообразить, чтобы оплеванный Аденауэр или Тито стали опровергать зоила. И несколько месяцев я не мог решиться рассказать о Хмельницком – все как-то неловко было. А потом решился – именно вот эта самая фраза об отце Хмельницкого и стала причиной. Сергей Григорьевич Хмельницкий, отец Д. С. Хмельницкого, был профессиональным агентом-провокатором, штатным стукачом КГБ на протяжении многих лет. Он донес и отправил в лагеря нескольких человек, известных поименно и оставивших воспоминания. Он был профессионал своего дела. Его стараниями в лагерь отправились Брегель и Кабо (см. воспоминания Владимира Кабо «Дорога в Австралию» – это надо прочесть, полезное чтение). Его стараниями осуждены Синявский с Даниэлем. Когда товарищи разоблачили Хмельницкого, он переживал. Он говорил так: «Вы только пять лет жизни потеряли, а мне всю жизнь ломаете». Он бежал от презрения людей в Среднюю Азию. Потом оказался в Германии, где стал германофилом. В Германии обслуживал уже новую власть – так, как до него обслуживали Власов, Краснов и Шкуро, – рассказывая нелицеприятные вещи про былую родину и ее сталинскую идеологию. В Германии про Сергея Хмельницкого писал Фридрих Горенштейн. Писал так: «О деятельности Сергея Хмельницкого достаточно полно писали Андрей Синявский, профессор Эткинд, писали жертвы его преступлений – те, что остались живы (не уверен, все ли известны и все ли пережили). И сам Хмельницкий не может отрицать своих преступлений, по крайней мере тех, о которых стало известно, когда жертвы в середине 50-х начали возвращаться из концлагерей, куда их Хмельницкий засадил. Когда двое художников, кстати, евреев, хотели привлечь его к ответственности, он начал клянчить прощения, а затем, вместе с семейкою, бежал из Москвы в Среднюю Азию, ибо Сергей Хмельницкий, как сказал о нем один из друзей, хорошо его знавший, был хуже, чем стукач, – он был провокатор палаческого учреждения при Совете Министров. Сам занимаясь полудиссидентской деятельностью, он привлекал неопытных молодых людей, а потом выдавал их. Будучи знакомым и, якобы, приятелем Синявского и Даниэля, он на организованном неосталинским КГБ процессе литераторов усугубил судьбу Даниэля, способствовал усиленному режиму заключения, чем предопределил скорую смерть, то есть выступил в качестве свидетеля обвинения». Так пишет Горенштейн. Впрочем, это самая мягкая цитата. Читатель найдет более сильные – у Кабо, например. Когда большинство жертв померло, Хмельницкий написал разоблачительно-кокетливые мемуары «Из чрева кита» – в которых остроумно повествует о том, что он был дитя своего времени и не мог поступить иначе. «И довольно об этом!» – покаявшись, восклицает в мемуарах стукач-германофил. И его сын, ставший правозащитником, пропагандист Резуна-Суворова, разоблачитель «сталинистов» тоже говорит: «Отец раскаялся». В чем? В том, что много лет сажал друзей в лагеря? Или в том, что профессия была такая – доносить на людей? Вряд ли навыки отца были утрачены. Навыки были взлелеяны в семье, выпестованы, выхолены: теперь доносят иначе, иными словами и в иные органы. Но доносят – не переставая. Это семейный подряд – не заметили? Доносят на свою постылую страну, доносят на ее историю, доносят на тех, кто по неосторожности любит родину в те времена, когда она, корявая дура, уже полностью разоблачена. Стукачи занялись антисталинской пропагандой и антисталинской борьбой – но ровно ничего не поменялось. Так переходили под другие знамена проверенные гитлеровские палачи: Клаус Барбье и Гальдер, Гелен и Шеленберг – избегли казни и перешли на службу к американцам; опыт бесценен! «Лионский мясник» Клаус Барбье был делегирован в Боливию подавлять Че Гевару – опыт борьбы с партизанами под Лионом пригодился. Гитлеровцы служили демократии верно: они ведь прежде всего солдаты, умеют хранить преданность присяге. И у русских стукачей прописка поменялась и номер партбилета стал иной – но работа-то прежняя! Теперь надо против Сталина бороться – и разоблачать, разоблачать, разоблачать врагов народа. Ох, как они ненавидят эту сиволапую былую родину Россию! Какие едкие слова найдутся, чтобы заклеймить тех, кто предан ее тоталитарной природе, закрытому обществу! И никак не возьмет в толк то «открытое общество», которое наняло их на работу, что оно наняло на работу – негодяев и предателей. Резун-Суворов был шпионом, и методы его работы с историческим фактами – шпионские: шпион думает, что, найдя под ковром неизвестную записку, он изменил представление о мире. Да нет же, это просто психология глупого шпиона: на самом деле под всяким ковром лежат записки, а история – это наука совсем про другое. Но дело даже в ином, все еще более печально. Как же так получается в нашей истории, что внуки вертухаев и дети стукачей полномочно представляют нашу совесть? Как так получается, что внуки и сыновья расстрельщиков возглавляют протестные колонны – борясь с режимом – и только о своей родне умалчивают? Как так получается, что из секретарей комсомола понаделали миллионеров, а из стукачей – борцов за демократию? Что же это за мерзость такая?

Они лгут и врут, клевещут на честных людей – но все это с горящими глазами. Вот марширует колонна демократов, а впереди самый активный – провокатор и лжец. И поди скажи негодяю – что он негодяй. Я знаю десяток обличителей сегодняшнего строя, которые застенчиво не упоминают, что их отцы служили в органах, причем в самых зловещих, расстрельных командах. Почему именно дети палачей стали самыми бойкими правозащитниками? И неловко сказать об этом, как-то неудобно в порядочном обществе… все так чинно, и вдруг родней попрекать. Неудобно получается! Отец же раскаялся, все в порядке! Но скажите мне, блюстители приличий, вы как собираетесь разоблачать преступления КПСС? Сталина и сталинистов? Вы сводите счеты с Родиной и ее идеалами, проклинаете веру своих своих дедов и отцов – но вы боитесь сказать в лицо провокатору, что он сам провокатор и он сын стукача. Как так получилось: ведь это на моего отца доносили – а его отец доносил. Это я тридцать лет подряд писал картины и книги, борясь со сталинизмом, тогда еще актуальным, – а доносчик осмелел сегодня, когда стало уже не страшно. И, однако, это он назвает меня «сталинистом», и говорит с пафосом, по праву сегодняшнего места работы. Скажите, почему так? Я сам вам объясню, почему. Так получилось потому, что строй – его именуют «либеральной демократией», – который навязывают обществу как благо есть строй несправедливый. И для того чтобы внедрить его, нужны не гуманисты и не философы – а такая же мелкая сволочь, как и те, кого вербовали в вертухаи. И лучших исполнителей, нежели дети былых вертухаев и стукачей, не найти.

Семейный подряд

В советских детективных фильмах всегда оказывалось, что главный бандит в прошлом был власовцем или полицаем. А дед преступника был петлюровцем. В финале, когда преступника арестовывали, он показывал свое истинное лицо и кричал милиционерам: «И вообще я вас, красных, ненавижу! Суки коммунистические! Не добил вас Гитлер! Сгинете скоро, падлы красные!»

Когда я смотрел эти фильмы, то смеялся над топорной пропагандой: уж прямо, если вор, так непременно и гитлеровец в прошлом. Хотят нас убедить, что против советской собственности могут восставать только такие вот глубоко порочные типы, с гитлеризмом в анамнезе. Если колхозное добро крадет – так уж прямо у атамана Краснова в денщиках ходил.

Я не верил в пропаганду. Тогда свободолюбивые мальчики пели песню «Скоро стая акул капитала разметает Советский союз» – мы трунили над бездоказательной советской пропагандой. Дескать, где же вы таких акул-то видали? Ведь все вокруг хотят добра, только Россия злая.

Затем Советская власть рухнула в прах. В ней было много дурного, но в ней была наша жизнь тоже. Наши мамы и папы любили друг друга и гуляли по улицам советских городов, которые стремительно рассыпались.

Российская империя распалась на части, а части разделили на улусы.

Хозяевами улусов стали богатые люди, часто нечестные. Многие из них были ворами, некоторые – убийцами. И хотя мы все повторяли строчки Бродского «ворюга мне милей чем кровопийца», мы постепенно поняли, что кровопийцами становятся те, кто защищает награбленное. Но все-таки они же не фашисты, ну награбили, ну постреляли.

Затем появились правозащитники нового толка. Прежние правозащитники боролись с тоталитаризмом Советской власти за абстрактное свободное слово.

Новые правозащитники боролись не за абстракции, а за конкретные вещи, почти всегда воплощенные в неправедно нажитых деньгах. Спекулянты сделались героями, а опальный олигарх стал играть роль Сахарова. Но сказать, что новая борьба за свободу – это не совсем то, что было прежде, – все стеснялись.

А если кто-то говорил: да вы же против России, то он тут же становился изгоем среди либералов: ты какую Россию защищаешь? Страну рабов? Тюрьму народов? И поминали наследие Сталина – хотя Сталин уже много десятилетий назад помер. Мол, сталинизм жив, коль скоро патриоты хотят казарму в целости сохранить. И спрашивали: а что, разве кто-то хочет ее рушить? Кому она нужна?

Меня однажды назвал сталинистом человек, чей отец был профессиональным стукачом и писал доносы, по которым сажали людей. Причиной послужило то, что я возразил против концепции, считающей Сталина зачинщиком мировой войны. Обвинение было тем нелепее, что моего отца арестовали при Сталине именно по доносу такого же вот человека. Меня самого исключали из школы и комсомола за антисоветские выходки, а уж антисоветских картин я нарисовал столько, что в глазах темно. Но если вчера доносили на антисоветские настроения, то сегодня доносят на советские. И вот, когда я возмутился и назвал мерзавца потомственным стукачом, – либеральная публика устроила мне гражданский суд.

Это был виртуальный суд в интернет-газете. Председательствовала неизвестная мне тогда Маша Гессен. Лейтмотивом было то, что я защищаю Россию и коммунизм против справедливой критики – и не брезгую такими вот приемами: взял и припомнил стукача отца благородному правозащитнику.

Совсем как в советском кино. Отец, видишь ли, у него из власовцев. Подумаешь, стукач! Меня осудили прогрессивные люди.

Впоследствии я узнал про Гессен больше. Она последовательный враг сегодняшней власти. Но большой друг банкиров. Писатель Селинджер и ботаники-утописты ей не нравятся. Нравятся резкие люди, добившиеся реального успеха. При Советской власти не было вообще ничего хорошего – и со страной надо обращаться жестко, чтобы добиться генетических культурных перемен. В последнем интервью она приветствует резкие меры Америки – хватит миндальничать.

Недавно мне попались две книги издательства ИМКА-пресс «История Власовской армии» и «Жертвы Ялты» – обе про то, как русские сотрудничали с Гитлером и почему это было хорошо. Советские солдаты в них названы «русские звери», а Власов изображен героем, который хотел увидеть обновленную Россию – без коммунистов, партизан, колхозов и т. п. Храбрый атаман Краснов (тот, который снабжал ставку Гитлера памятными записками о бывшей родине при составлении плана Барбаросса) и атаман Шкуро названы хранителями достоинства – в целом это гимн коллаборационизму.

Книги написаны англичанином и немцем – а переведены на русский язык Е. С. Гессен – матерью М. Гессен.

И я вспомнил советские детективные фильмы.

А уж линию от атамана Шкуро – вы вольны сами проводить или нет; это по настроению.

Шкуро, он, кстати, тоже очень любил свободу и западное частное предпринимательство.

День правды

Наряду с днями дурака, десантника, конституции, согласия, трудящихся, требуется официально утвержденный День Правды.

В современном обществе такой праздник станет играть роль, сопоставимую с Юрьевым днем – когда крепостной на короткий миг распоряжался своей судьбой.

В это день можно будет подойти к благородному правозащитнику и сказать: «Ты – прохвост». Можно позвонить табуированному поэту и сказать: «Ты – бездарь». И куратору современного искусства можно будет сказать: «А ведь ты – круглый ноль». И преуспевающему бизнесмену сказать: «Ты – обычный фарцовщик, какой был, такой и остался». И даже целому институту (Институту философии, например) сказать: «Вы, ребята, никакие не философы. Разве у вас мысли есть?» Или – еще горше, еще болезненней. Поинтересоваться у рецензентов-критиков-колумнистов, что именно дает им основание для суждения. «Вы, простите, что в жизни совершили? Сочинили нечто оригинальное? Вот это? Только вот это? И это – все? И больше ничего? То есть вы проводите дни в редакциях, жужжите, пьете днем чай, а вечером водку – и совсем ничего не делаете? Так вы же, извините, болван и дармоед. И как же может болван иметь суждения?

Непонятно».

Больше ничего не надо. А назавтра встречаешь правозащитника и говоришь ему: «Я был на Болотной и приду еще, возьмемся за руки!» А потом идешь к поэту и говоришь: «Ваш сборник из пяти стихотворений я зачитал до дыр». А потом звонишь богачу: «Вы титан! Вы сделали невозможное!» А потом куратору: «Вы открыли мне глаза на эту кучу дерьма!»

И все в порядке – как после Дня десантника: перепились, в фонтане искупались, и утром на работу.

Цивилизация держится на конвенциональном вранье: правду употребляют дозированно. Но один такой день в году – и будет легче.

На вокзальной площади

Один мой знакомый миллионер купил лондонский кеб, черное такси. Купил шутки ради, чтобы в этом автомобиле встречать гостей на вокзале – он ради такого случая завел еще фуражку и тужурку. Получалось смешно: выходят гости из помещения женевского вокзала, а тут – «такси не желаете?», стоит хозяин поместья в тужурке и фуражке. Получается, что доехали до усадьбы общественным транспортом и что хозяин поместья добывает хлеб честным трудом. И гости (сами богачи) включались в игру: спрашивали друг друга, в том же направлении им ехать или нет – и хватит ли им денег на такси? Скидывались, вскладчину платили водителю. Пассажиры такси чувствовали себя как бы народом – в этом-то юмор и состоял. Богачи забыли уже про такси, как и про метро, – а тут почувствовали себя простыми смертными. И с водителем по пути говорили – это принято в народе: мол, как сам-то? А баба твоя? А много зашибаешь? За ужином можно воображать, что рябчики с ананасами есть компенсация водительского труда – а не лоббирования законов на таможенные пошлины в коррумпированном парламенте.

Положение о честности труда таксиста и бесчестности парламентария легко оспорить (может быть и наоборот), но главное в данной истории иное: относительность понятия «народ».

В рассуждениях Мишле, который поверял сомнения среднего класса Французской революции народным мнением, или в сегодняшней критике компрадорской интеллигенции и вороватого чиновничества – присутствует константа. Эта константа – народ. Все зыбко, интеллигенция размылилась на менеджеров, в правительстве – подонки, чиновники – воры, но вот народ есмь. Народ все предают, именуют его быдлом, обвиняют в революции, в предательстве цивилизации – или, напротив, возлагают на народ надежды – а он стоит, точно гранитная набережная, о которую бьются волны цивилизации. Годуновы, горбачевы, путины, навальные отшумят и сгинут – а народ стоит на вокзальной площади и значительно безмолвствует. Народ, это такой беккетовский Годо – не вполне Бог, а так, не пойми кто, но его все помнят и с надеждой ждут. Выезжают на природу, к ракитам, к куполам, умиляются встреченной женщине с кринкой молока – жив народ! Едут обратно в электричке, сетуют на пьяных парней – сгнил народ! Невнятное ощущение «народа» как судьи и одновременно как помехи; как средства (крепостничество) и как цели (народничество) – вызывало спор западников и славянофилов, колебания Толстого и противоречия Достоевского.

И хочется верить, что однажды ворье посадят, оно само как-нибудь сгинет, растает – а народ перетерпит и явит свою суть. Пока компрадорские интеллигенты и вороватые кураторы врали про Ворхола и акции, пока ворье бежало в Лондон, захапав общее добро, народ нравственность хранил – молился где-то на ракитовых опушках, ходил в удаленный скит.

И вот на вокзал истории прибудет откуда-то из ракитовых кущ состав, и высыпет на перрон народ, русский народ, который за Уралом отсиделся, сохранил свою святую сущность. И подъедет к зданию вокзала такси, и благородный водитель в честной тужурке спросит: вам в светлое народное будущее? И народ сядет в общественный транспорт и поедет в честное поместье, нажитое общественно полезным трудом, – кушать заработанных водителем рябчиков.

Во всяком переходе от фальшивой и подлой демократии к тирании существенную роль играл именно народ – и умиление народной правдой. «Пришло время, когда не должно быть более посредников между народом и королем, между властью и народной правдой» – это манифест Александра Карагеоргиевича, сменившего недолговечный югославский парламент. То было время народной правды повсеместно – в Югославии, в Германии, в России, везде пришли люди, которые заговорили с народом без посредников. На водителях были честные фуражки и тужурки без знаков различия – вы думаете, это только в Германии и России было так? Да нет же, повсеместно. И народ очень хотел кататься в таком такси, с честным и прямым водителем.

Очень быстро выяснялось, что и Власов, и Ежов, и полицаи, и местные кадры СС, и украинские националисты, палящие белорусскую деревню Хатынь, и бендеровцы, и прусские бауры, и усташи, и гитлерюгенд, и прочее и прочее – это все народ. Крестьянская народная сущность генерала Власова воспета Солженицыным столь убедительно, что стоит поверить – вот на вокзал приехал народ, и он оказался таким народом, а другого народа, как выражался Сталин по поводу писателей, у меня для вас нет.

Народ – не константа бытия. Те, кого вы принимаете за народ, легко окажутся лесными братьями или брокерами, и как отличить рэкетира от партизана – неизвестно. Хуже всего то, что переодетый миллионер и его смешливые гости не лукавили: они и есть народ. И Чубайс, и Прохоров, и Дерипаска, и антинародное правительство, и Акунин, и Латынина, и антинародная интеллигенция – это и есть народ, и другого народа, увы, не будет. Локальное предательство успешной частью народа его неуспешной части проходит по ведомству обычной подлости – но это не исключает того, что неуспешная часть завтра не расслоится, в свою очередь, на очередных анчоусов и латыниных. Это бесконечный процесс – как все природное и дурное.

А если бы было иначе, то не было бы нужды в искусстве, в философии и в религии – достаточно было бы пойти и поклониться ракитам на опушке. «Может пригодиться», как сказал русский поэт про пантеизм – однако его собственная судьба показала, что этого не достаточно.

Ни Эразм, ни Данте, ни Рабле не служили ни королю, ни народу – они не работали ни в «Новой газете», ни в газете «Завтра».

Противоречие между данными средствами массовой информации – надуманное противоречие. На страницах газет выясняют, кто сегодня водитель маршрутки, – но это, в сущности, для истории не важно.

Искусство затем и существует, философия затем и существует, чтобы из народа получались люди. Ходите в библиотеки, а не катайтесь на такси. Тогда фуражки, тужурки и желтые газеты не потребуются.

Щи из топора

Оппозиция добилась того, что создан координационный совет, – это большая победа демократии.

Координационный совет всем хорош, одна беда: непонятно, что координировать.

Недурно бы построить хорошее государство – но пока не решили, какое именно. А вот координационный совет для строительства выбирают. Вообразите ситуацию: вы не решили, что будете строить – бассейн или храм, но архитекторов позвали. Это глупо, правда?

Тридцать лет назад у всех без исключения интеллигентных людей было ясное представление о том, что делать – причем без влияния Чернышевского.

Представление было сформировано завистью к западному образу жизни и выборочным чтением запрещенной литературы. Неважно, насколько представление о западной жизни было ложным. Важно, что представление было твердым, – переспорить нас никто не мог.

Помню, какой-то зануда в 80-е годы пытался мне доказать, что Модильяни бедствовал, Ван Гог застрелился, Рембо не издавали миллионными тиражами, и вообще на Западе был фашизм. Я эту брехню разнес вдребезги. У меня, как и у всех, был наготове малый словарь активиста.

Вот рецепт достойного бытия: демократия – частная собственность – рынок – свобода слова – авангард – цивилизация.

Так у хороших людей устроена жизнь.

Прошли годы. Мы получили демократию, рынок, частную собственность, свободу слова, авангард и цивилизацию.

Ингредиенты в наличии – как в любой поваренной книге написано, мы так и сделали. Но получилось скверно. Подозрение закралось: ингредиенты не в той последовательности добавляли – надо было с океанских яхт начать, а мы сперва садовые участки приобретали. Возможно, надо было всю землю сразу приватизировать. Ведь как хорошо шло, а какая-то досадная помеха обнаружилась.

Рецепт социального счастья в России напоминает народную сказку «Щи из топора». Там указан вот какой рецепт: солдат сперва кладет в кастрюлю топор и варит воду с топором – а потом добавляет в кипяток капусту, мясо, картошку, соль. В итоге топор выбрасывают – и тогда щи можно кушать.

Так и в России случилось: в кастрюлю демократии положили авангард, яхты, рынок, свободу слова, частную собственность, цены на недвижимость. И все уже почти хорошо.

Осталось народ поменять, тогда все сложится. Это именно тот самый топор, который лишний.

Народ некачественный, не лезет, шельмец, в цивилизацию. И – если вдуматься – светлое будущее строить без народа значительно удобнее. Еще Бертольд Брехт предлагал в случае войны – выбрасывать мирное население в тыл противнику: пускай враги с этим дурацким населением валандаются. Так и в битве за цивилизацию следует поступать. Надо бы избавиться от балласта, и дело пойдет живее.

Небольшая процессуальная неувязка состоит в следующем: когда обвиняли Советскую власть, то ее преступлениями называли политику, направленную против народа: коллективизацию, голодомор, индустриализацию, напрасные жертвы войны.

Именно преступление в масштабе народа стало критерием преступности режима. Правозащитники вменяли тиранам многомиллионные жертвы – а если бы страдали только менеджеры высшего звена – что особенного было бы в тирании? Преступление было направленно против народа, поэтому власти нет прощения.

Коль скоро однажды апеллировали к народной беде – этой логики и следует придерживаться.

Однако придерживаться этой логики и одновременно следовать философии Хайека – невозможно. Возник социальный парадокс. Трудно защищать весь народ от коммунизма и одновременно способствовать расслоению этого же народа под влиянием либерального рынка. Очень трудно одновременно – приветствовать отмену крепостного права 1861 года и радоваться приватизации 1992 года. Фактическая отмена указа 1861 года, случившаяся через 130 лет после реформ, – должна восприниматься как их продолжение; это непросто сделать, но необходимо.

В этом и будет состоять миссия Координационного совета – снять противоречия. Попутно решат, какое именно государство мы строим: феодальное, рабовладельческое, корпоративное. А кстати обсудят вопрос, что делать с топором, забытым в кастрюле.

Гастон и Гийом

(правдивая история)

Лет двадцать назад в Люксембурге я подружился с тамошним знаменитым адвокатом по имени Гастон. Гастон – тамошняя знаменитость, он потрясающий оратор – помимо выступлений на процессах, ведет передачи на радио, говорит о социальной справедливости и гражданских правах. Часто произносит речи в клубе «Лайонс», когда он говорит, сытые люксембургские граждане трепещут.

Гастон взывает к совести раньте, призывает дантистов не спать и коммерсантов зовет бороться. У него есть такой ораторский прием – возбуждение аудитории, преувеличения, которые вселяют ужас, вроде того, когда Саддама сравнивают с Гитлером, а Путина со Сталиным. Гастон посреди речи впадает в экстаз, глаза его сверкают, кудри развеваются, он начинает кричать: «Не спите! Беда произойдет завтра! вспомните Майданек! Освенцим! Бухенвальд!»

И дантисты дрожат, относительность их бренного мира делается им ясна. В принципе, Гастон во всем прав, и то, что он кричит с трибуны, – в целом верно: забывать Майданек нельзя. Действительно, все может повториться.

Я удивлялся, что, несмотря на его авторитет, многие Гастона не любят. Ходят слушать проповеди, ежатся от страха, а потом бранят оратора.

Спустя несколько лет ситуацию мне разъяснил другой люксембургский друг – Гийом. Этот Гийом – дальний родственник герцога, профессор социологии, исключительно воспитанный седовласый господин. Он мне все объяснил.

Дело в том, что отец Гастона был помощником гауляйтора Люксембурга. Во время войны в Люксембурге коллаборационизма практически не было; сопротивление было неярким, выражалось скорее в отказе от сотрудничества – но вот коллаборационизма не было. Сами жители поминают только двоих, один из них – отец Гастона, предатель и фашист. И многих удивляет, что Гастон именно про своего папу никогда не вспоминает во время бурных выступлений.

Гийом рассказал мне это очень деликатно, избегая обвинений, он вообще очень воспитанный человек. Дворянская честь – она ведь и впрямь существует, думал я, глядя на своего друга, который старался не произнести окончательного суждения, выбирал выражения – даже в такой вопиющей истории.

– То есть Гастона не любят, потому что он – лицемер? – уточнил я. – Его отец приказывал кого-то расстрелять?

– В Люксембурге расстреляли триста человек, – сдержанно сообщил Гийом, – имена можно прочесть на памятнике.

Около вокзала стоит стела с именами; вот я и подумал, что родня павших героев вряд ли может оценить речи адвоката. Приезжая в Люксембург, я стал избегать общества Гастона – он, конечно, сам не фашист, но – как-то, знаете, слушать про Майданек больше не хочется.

А Гийом – был прямая противоположность Гастону, его общество мне очень нравилось: сдержанный, благородный, суждения взвешенные.

Впоследствии я узнал, что отец Гийома был одним из первых банкиров послевоенного Люксембурга; в конце пятидесятых годов он украл сбережения банка – и уехал из страны. Потом вернулся, признался в растрате публично; он обанкротил банк и разорил многие семьи. Был суд – вор отсидел в тюрьме не так много лет, вмешалась влиятельная родня, его признали психически больным. Он окончил дни мирно, спился в своей усадьбе – погреба полны, есть чем спиваться.

Надо сказать, Гийом ни словом не обмолвился о своем отце, – впрочем, он человек деликатный.

Нелишним будет упомянуть, что Гастон и Гийом – отнюдь не враги. Они оба собирают китайскую яшму и часто встречаются, чтобы обсудить коллекции. Это – правдивая история. Так оно все и устроено.

Зиновьев в Германии

У Зиновьева был пес Шарик. Хозяин хотел, чтобы пес рос боевым, а пес был пушистый и добродушный. Он только Горбачева ненавидел, а всех остальных людей любил. Зиновьев, когда пса кормил, приговаривал: «Ешь, а то Горбачеву отдам!» И Шарик ел, давясь, он боялся, что генсек прибежит, вырвет кость и сгрызет. На слово «Горбачев» пес реагировал рычанием, шерсть вставала дыбом. В остальном – милейший зверь, безобидный. Пес, урожденный баварец, в семье Зиновьевых обрусел, но и, став русским, все же на баварцев не гавкал. По исключительной иронии судьбы Зиновьев оказался надолго в Мюнхене, среди немцев, против которых некогда воевал. Писатель данное обстоятельство переживал болезненно. Германию знал отлично, немецкое искусство любил. А тот факт, что он сам живет в Германии, принять не мог. Ждал от немцев каверзы. В числе прочего боялся, что немцы его пса обидят. Пес доверчивый – а немчура коварная.

Мы шли по предместью Мюнхена (лет двадцать пять назад), и Александр Александрович говорит:

– Я в аптеку сбегаю, а ты Шарика в обиду не давай.

– А что может быть?

– Ну, мало ли…

Побежал в аптеку, он спортивный был человек, стремительный, а я стою с Шариком. Вокруг нас собрались детки, норовят Шарика погладить, называют ласкательными именами. Шарик виляет хвостом. Прибегает Зиновьев с покупками – за минуту обернулся.

– Ну, что немцы?

– Все спокойно. Смотрите, всем Шарик нравится.

– Да уж. Отвернешься, они такое сделают…

– Так дети же!

– У змеи и дети змееныши.

Зиновьев был исключительно добрым человеком, заботился о своих и чужих детях самозабвенно, – услышав такую фразу, я ахнул. Он и сам растерялся от сказанного:

– Устал я здесь, Максим. Все чужое, лица чужие.

– В России лучше?

– Везде хуже.

Некоторое время мы шли молча. Помню, вышли к каким-то трамвайным путям. Он сказал, очень просто это прозвучало:

– Понимаешь, я поставил эксперимент: может ли человек в одиночку сопротивляться толпе. Проиграл. Невозможно выжить.

– Ну, вы же живете.

– Живу пока. Знаешь, как бездомных собак убивают? – И опять мы шли молча. Потом он сказал: – Ты про это расскажи когда-нибудь.

Вот, рассказал.

Вспоминая Зиновьева

Решил рецензий на свой роман не читать: мнение корпорации мне и так известно, а когда появится мнение индивидуальное, тогда я с ним и познакомлюсь. Но цитату из рецензии Гапина прочел – и нисколько не удивился: вот теперь газетчики усвоили про Зиновьева и пользуются его именем, как если бы данное имя что-то кому-то объясняло. А что имя Зиновьева объясняет? Протест против капиталистической России? А еще что?

Сегодняшние зоилы мне приписывают желание походить на Зиновьева. Данное желание было бы странным. Разочарую коллектив: подобных амбиций не имел, Зиновьевым себя сроду не считал и даже его дело продолжать никогда не собирался, да и не мог бы продолжить – пишу совсем про другое. То, чем я занят, касается в первую очередь вопросов христианства – точнее, кризиса христианской цивилизации; хотел бы понять, что есть «христианская цивилизация без христианства». Это вопрос не только русской культуры, но прежде всего вопрос Запада.

Зиновьеву такая проблема была чужда.

Зиновьев был далек от западной культуры, он пристально знать ее совсем не желал, он писал об ином. Термин «христианская цивилизация» для него не был актуален. Его культурная типология – точнее сказать, его типологизация социальных формаций обходилась без религии. Кстати, любопытно, что в этом он был солидарен со Шпенглером, например. Тот, говоря о западной цивилизации и ее закате, также не думал о христианской цивилизации – христианство из его анализа вовсе выпало. Термин, предложенный Зиновьевым в отношении Западного общества, «западнизм» – обозначал совсем не то, что термин, допустим, Аверинцева, – «страны христианского круга». Говорили они об одних и тех же культурных организмах, но совсем на разном языке. Это два принципиально разных анализа, два несхожих метода. Совсем не прав будет тот, кто увидит в методе А. А. Зиновьева культурно-исторический подход, ему вовсе несвойственный.

Сегодня отношение к Зиновьеву претерпевает очередное изменение – причем очередной поворот не приблизил журнальную публику к пониманию Александра Александровича ни на сантиметр. Было время – у Зиновьева учились, потом – оттерли от академической кормушки, потом почитали как диссидента, потом – плевались, называли графоманом, сейчас – опять признали. Думаю, ненадолго. А что изменилось? Ровно ничего не изменилось: как не понимали, про что Зиновьев говорит, так и не поняли.

Чтобы понять, что он говорил, надо Зиновьева прочесть. Но зоилы читают вообще мало – они высказываются, им некогда.

Нынче всякий щелкопер желает получить дайджест из философской позиции, но это, к счастью, невозможно. Ни историком, ни философом, ни даже образованным человеком – щелкопер никогда не станет: образование – дело долгое, усидчивое, а «позиция» нужна журнальному прохвосту сегодня к вечеру для написания передовой.

Объяснять свою позицию, рассказать про христианскую цивилизацию или про формации, обозначенные Зиновьевым, пересказать все неучу и хаму не хочу – да, пожалуй, и не смогу объяснить. Требуется базовое образование и желание понимать. Теперь такого мало, и главное – если зоил получит знания, тогда он перестанет быть зоилом. Хочет ли он этого? Ведь тогда придется проститься с журнальным бытом, радостью зубоскальства, придется работать.

Сравнение с Зиновьевым меня не радует, но и не обижает – оно просто ничего ни о чем не говорит. Упоминанием о дружбе можно и гордиться, я чему-то и впрямь учился у Зиновьева, но личные черты Зиновьева – общие со многими русскими людьми. Ничем особенным в науке, усвоенной от него, я похвастаться не могу. Зиновьев был человек честный и гордый, не искал протекций, не любил кружков – в этом наше сходство, и эта линия поведения очень многих раздражает – но, право же, непродажных людей много; гораздо больше чем два человека – вот, моя соседка по Трехпрудному переулку, Нина Григорьевна, тоже честный и гордый человек. И я знаю многих художников и писателей сегодня, которые не приняли мораль «буйвола», если использовать выражение Белля. Это, слава богу, не редкость. Зиновьев ненавидел филистеров – ну и я их тоже терпеть не могу, но опять-таки – мы в этом не одиноки: а что же в вас любить, господа филистеры? Он был бретер, да и я бретер. Но и эта черта не одного только Александра Зиновьева, есть много порядочных людей, утомленных корпоративным лизоблюдством. А вот что касается позиции общественной, взглядов исторических – то в них сходства у нас нет, да я и не стремился к таковому.

Бедные критики – неполное церковно-приходское дает набор слов, но никак не объясняет значения слов, зоилам приходится оперировать тем, что вроде бы все знают, что такое «позиция Зиновьева». Ах, если бы кого-то из щелкоперов попросить эту позицию изложить – зоил бы рехнулся, но не изложил. Уж как они костерили Зиновьева, не зная его, да так и ссылаются на него сегодня, не зная толком, про что же дяденька написал. Нет-нет, я совсем не считаю себя Зиновьевым, мысль такая сроду меня не посещала. Продолжать его дело никогда не собирался. У меня совсем другая задача. И думаю я про другое. Но вот филистеров тоже не люблю, чистая правда. Юношей без определенных талантов, но с амбициями – не уважаю. Но это ведь само собой разумеющиеся вещи, им я не только у Зиновьева учился. Хотя он это переживал ярко.

Помню, как-то Александр Александрович мне сказал: думаешь, Брежнев или Андропов страшны? Думаешь, Сталин всему виной? Да нет же – страшны щелкоперы, наши знакомые, которые вьются у кормушек, которые из самолюбия и ревности перегрызут соседское горло, которые заклюют любого, кто не похож на них, – вот они мои враги, а вовсе не Брежнев. Он их называл «клубок змеенышей» – нынешних либералов и демократов, готовых влиться в любую партию, лишь бы прогрессивная.

С тех пор ровно ничего не изменилось. Обычное российское болотце – бросишь камень, пойдут круги, на поверхности появятся – не змеи, так лягушки.

Но пишут не для них, пишут для людей.

Баранам на заметку

Существует книга, известная всем, которую не читал никто из вас, – возможно, прочли единицы.

Называется книга «Материалы Нюрнбергского процесса», многотомная.

На русском языке издано восемь томов, содержащих показания свидетелей, факты преступлений, документы, цифры. Это примерно треть того, что было обнародовано на данном процессе и что издано для широкой публики в прочих странах. Желающие могут легко ознакомиться со всеми неизданными у нас материалами, если владеют каким-либо из основных европейских языков: в любой библиотеке труды имеются, это не засекречено. Однако даже изданного по-русски никто из вас не читал.

Это странно, если принять во внимание неодолимое желание рассуждать на темы войны, фашизма, сталинизма, морали, истории – и вообще, жизни и смерти. И это странно, если принять во внимание, сколько бессмысленных часов вы проводите перед компьютером, вставляя реплики по любому поводу.

В этой книге много букв, все буквы важны. Попытайтесь преодолеть лень, граждане. Даже бараны желают знать, каким методом их убивают. Докажите себе, что превосходите любопытством барана.

Десятки судей различных национальностей вели этот процесс в течение долгого времени, стараясь быть беспристрастными. Как и во всех архивно-исторических и судебных разысканиях, есть ошибки и здесь. Неленивые читатели могут всякое интересующее их дело (процесс делится по делам) проверить на предмет последующих уточнений. Это легко сделать, пользуясь элементарными приемами обращения с архивной бумагой – у всякой справки есть номер, присвоенный ей в соответствующем разделе международных открытых архивов. В некоторых случаях были допущены неточности, в некоторых – ошибки.

Но в целом – это уникальное, с доказательной фактической базой проведенное расследование. В целом – это свод показаний тысяч свидетелей, публикация сотен тысяч приказов, распоряжений, фактов. Это – самый главный документ века.

Многие из вас любят детективы, многие из вас смотрят сериалы. Почти все любят говорить моральные сентенции. Прочтите этот детектив, ознакомьтесь с этим сериалом – а потом говорите. Не раньше, пожалуйста.

Если вас заинтересуют подробности, обратитесь к материалам конкретной лагерной статистики – даже такие материалы по многим лагпунктам теперь имеются в открытом доступе.

Вас могут заинтересовать данные по количеству перемолотых на удобрения костей (в тоннах), по способам изготовления предметов быта из человеческой кожи и жира, по методам группового умерщвления евреев (помимо широко известного Циклона Б, существовали иные способы – электрический пол в комнатах, например, и т. д.), по медицинским экспериментам над узниками, по разнарядкам убийства советских военнопленных. Не отмахивайтесь, прочтите.

Прочтите про то, как уничтожались гитлеровцами лагерные бараки и места захоронений при отступлении, чтобы стереть следы, и как восстанавливали картину преступления судьи – по глубине рва, по толщине пропитанной кровью почвы, по количеству обнаруженного костного крошева, а также по показаниям выживших свидетелей. Это любопытно.

Причем правильно проделать эту работу в отношении всех лагерей смерти – а таковых было много.

А если вам неинтересно или невмоготу такое чтение, то воздержитесь от бессмысленных реплик, типа «напрасные жертвы войны», «неизвестно, кто виноват больше», «ни одна страна не потеряла столько людей, как Россия, и все из-за коммунистов». Ни одна страна не переживала истребительной войны на уничтожение – это несколько иной поворот истории. Русские потеряли много миллионов – по простой причине: их планомерно убивали. Скажем, потери евреев в этой войне еще более ощутимы, но так случилось не оттого, что евреи проявляли нездоровый энтузиазм, толпами бросаясь в газовые камеры.

Ввиду того что положение в мире крайне тревожное, воздержитесь от пустословия.

Сегодня очень много недоброкачественной, глупой и просто вредной публицистики.

Потратьте две недели своей жизни на ознакомление с фактами.

Их победа и наша победа

Их победа

Праздновать нечего.

Все, что защитили в той страшной войне, – отдали или потеряли.

Страну, которую отстояли, – рассыпали и распродали.

Равенство людей, ради которого сражались, – предали в угоду наживе ловкачей.

Солидарность трудящихся отменили, создали касту господ и их обслуги.

Идеалы, в которые верили, – продали.

Собственно, никаких общественных идеалов не осталось; личная независимость – не есть общественный идеал.

Практически все цели, которые наметил Гитлер, сегодня достигнуты: сербов стравили с хорватами, Украину отторгли от России, славян отправили на черные работы, учредили институт полицаев и генерал-губернаторов, внедрили в людей чувство неполноценности и ненависть к собственной истории.

Началось вымирание страны, как то и предсказывал Гиммлер. Так называемый «демографический крест» был им описан с точностью.

Историю войны последовательно извратили: сначала фальсифицировали цифры и факты; и когда путаница в цифрах стала необратимой – фальсифицировали цели и причины. Сперва убедили мир в том, что фашизм – есть ответ на коммунизм; затем провозгласили, что коммунизм и фашизм – суть одинаковое зло; сегодня сказали, что войну начали коммунисты.

Остался последний штрих: скоро объявят, что фашисты были правы.

Это будет своевременно – перед началом новой войны.

Прежде чем убивать людей на войне, их доводят до состояния пушечного мяса. Людей учат предавать друг друга, тренируют врать, им объясняют, что за желанную личную свободу следует рвать глотку ближнему.

Это сделано. По миру разлиты страх и ненависть: сегодня боятся все и ненавидят всех.

Те, кто называют себя интеллигентами, трепещут ежесекундно – как бы не выпасть из своей корпоративной обоймы; трусость – главное свойство современного интеллигента.

Ненавидят всех, кто заикнется о равенстве, о социальной справедливости, о том, что угнетение людей – дурно. Ненавидят равенство со страстью полицая из ржевского концлагеря: полицаю ведомо, что именно равенство – причина всех зол.

Произошло, наконец, то, что у современного мира не осталось ни одного магического заклинания, которым можно отменить войну. Понятия «демократия» и «прогресс» стали инструментами наживы; понятие «солидарность» – осмеяно; понятие «братство трудящихся» – превратилось в ругательство. Верить больше не во что.

К испуганному миру осталось поднести спичку.

Наша победа

Победа в 1945-м была не окончательной.

Подобно тому как окончание Первой мировой войны не разрешило проблем, из-за которых война началась, так и победа во Второй мировой войне не означает торжества над фашизмом. Теперь уже непонятно, кого победили и кто проиграл. Фашизм не побежден, а значит, та беда, которая стала разрастаться в ХХ веке, не ушла – победа 1945-го была всего лишь промежуточной победой.

Все только начинается.

История не делится на сегодняшнюю и вчерашнюю; история – едина. Сегодня победить вновь будет очень сложно – собрать силы почти нереально. Но победим.

Когда нацисты построили лагерь смерти Аушвиц, то мало кто из заключенных верил, что выйдет на волю: в лагере Аушвиц убили 900 тысяч человек.

Но всех – не убили. Когда 100-я стрелковая дивизия армии Конева подошла к Аушвицу, лагерь уже уничтожали – вместе с узниками, разумеется. По распоряжению РСХА лагеря смерти стирали в пыль и сжигали дотла, чтобы не оставить в истории следов, – вот и этот лагерь уже сжигали.

Оставшихся заключенных нацисты выставили живым щитом – поверх голов умирающих голых людей отстреливались: на вооружении были тяжелые пулеметы и минометы. Генерал Красавин мог подавить оборону Аушвица огнем – вопрос пяти минут. Убили бы и последних заключенных.

Но советские войска не стреляли.

На пулеметы пошли в штыковую.

С Днем Победы.

Горсть морали

Умирающее общество взялось обсуждать правомочность религиозного сознания – это то же самое, как если бы умирающий человек стал дебатировать пользу медицины.

Один журналист задал деликатные вопросы атеистам (после шквала упреков атеистов Православной церкви) – и получил ответы: свободным предпринимателям вожатый не требуется. Научное мировоззрение смело аргументы верующего.

Тверд был ответ колумниста газеты. ру: в принятии нравственных решений он ведом не Заветом, но совестью, честью, долгом. В этом списке недурно бы смотрелось упоминание о Большом Белом Кролике, поскольку первичность понятий совести и чести, как и первичность бытия Большого Белого Кролика, – явления одной природы. Прогрессивно говорить так: я руководствуюсь не словом Божьим, но совестью, долгом, честью, Большим Белым Кроликом.

А самым антирелигиозным мне показался ответ раввина, указавшего Панюшкину на то, что православный опыт не дает права говорить от имени монотеистической религии вообще. Иудей призвал православного ограничиться обсуждением епитрахили и веру в свой обряд не генерализировать. Поскольку обрядовые отличия имеются между сектами квакеров и адвентистов седьмого дня – составить представление о смысле монотеистической религии невозможно.

Между тем смысл имеется, он утилитарно прост. Человек состоит не только из жидкости и костей – к телу добавлен интеллект и нравственное сознание, в просторечии именуемое душой.

Точно так же как человек упражняет тело гимнастикой и врачует медикаментами – так человек упражняет свой интеллект учебой, а душу воспитывает нравственными заповедями.

Бывают, конечно, от природы сильные люди, не нуждающиеся в гимнастике, и народный богатырь Иван Повидлов может оказаться сильнее Виталия Кличко, хотя ни разу не поднимал гантели – но вероятность этого исчезающе мала.

Бывают от природы сообразительные люди, которым легко даются правила грамматики и счет, но без соответствующего образования стать Ньютоном или Эйнштейном не получится.

Бывают добрые люди, которым свойственно сострадание, но для таких людей лишнее напоминание о том, что надо всем делиться, – не оскорбительно. Что же обидного в том, чтобы напомнить, что людей надо любить? А вообще, нравственное воспитание необходимо: природному человеку не свойственна доброта, жадность естественнее.

Религия, таким образом, выполняет ту же роль в отношении души человека, какую выполняет медицина в отношении его тела, а образование – в отношении его интеллекта.

Молитва – ровно то же самое, что и утренняя зарядка: просто предназначена для души, а не для тела. Биржевик, проснувшись, бросается к сводкам акций, а верующий читает Отче наш – и, право же, это нисколько не хуже, а, вероятно, гораздо лучше.

Бессмертие имеется – это настолько очевидно, что даже досадно. Очень хочется, чтобы злодейство умерло безвозвратно, но не умирает ничто из содеянного. Тело умирает (вообще говоря, Христос это продемонстрировал наглядно), а дела и память о них остаются. Это и есть бессмертие – хотим мы того или нет. Увы, бессмертен даже Гитлер и его преступления. Злодей находится в аду навсегда – а как именно выглядит ад, это уже вопрос иной. Точно так же праведники остаются навсегда с нами, их положение в нашем сознании можно назвать раем. Впрочем, Данте и Эпистемон (ученик Пантагрюэля) побывали в раю и, вернувшись, рассказали о том, как там устроено: это согласуется с нашими ощущениями – мы ведь ощущаем присутствие умерших. Умершие далеко не ушли от нас, наши отцы и учителя всегда с нами. Философ Федоров написал книгу «Философия общего дела», в которой показал единение всех со всеми, – то, что мы ощущаем иррационально, он представил как общий замысел бытия.

Можно верить обозревателю газеты. ру, который думает, что люди обращаются в компост, а можно верить Данте и Федорову, которые считали, что люди пребывают в мире неизменно.

Что уж говорить о том, что любовь и забота – воплощают наше бессмертие в иных поколениях. Дети – наше бессмертие, но даже те эгоисты, которые живут лишь для себя, – они делают бессмертным свой эгоизм. Эгоизм остается как пример и урок пустой жизни, и в этом отношении эгоизм тоже бессмертен.

Главное же состоит в том, что не существует частной, приватизированной совести; не существует приватизированной чести и индивидуальной нравственности, поскольку совесть, честь и нравственность – понятия общие. Душа – она, конечно, у каждого своя, но одновременно это как бы часть общей души, именно этим своим свойством душа и интересна. Душа – это то, что объединяет, а не то, что разъединяет. В качестве индивидуального владения совесть не стоит и медного гроша – совесть является совестью постольку, поскольку она представляет единство человека с себе подобными. Стыд является стыдом, поскольку это свойство обозначает закон поведения меж людьми, а вообразить наличие приватизированного стыда – невозможно, стыд существует по отношению к другому. Если бы существовало индивидуальное представление о девичьей чести, офицерской чести и чести ученого – то не было бы вовсе семьи, армии, науки – и общества бы не было.

Да так оно, вообще говоря, и происходит: общество на наших глазах умирает, приватизировав совесть и честь.

Наше время запомнится страшным словом «приватизация», в котором содержалось, по видимости, освобождение от тоталитаризма – но по сути приватизация обозначает просто распад.

То, что «философию общего дела» Федорова (вдохновлявшую Льва Толстого, кстати сказать) заменили на «приватизацию» Чубайса – и определило умирание общественного организма.

Мнилось, что «частное», «индивидуальное», «персональное», «личное» – есть защита и гарантия, противостояние казарме и воле злого коллектива. Волшебный пароль, горделивое слово «личность» – повторяли прежде всего в связи с частной собственностью, индивидуальными правами, отсутствием общественного долга.

Однако забыли уточнить, что индивидуальным бывает только сознание. И еще садовый участок бывает частным, а все остальное – общее, причем не только у коммунистов. Частной совести и приватизированной морали – нет и быть не может. Приватизированная совесть называется «бессовестность», и частная мораль называется «аморальность». Личность – это совсем не тот человек, который отличается от других. Личность – это всего-навсего человек, который за других отвечает.

А религия существует затем, чтобы это общее знание скрепить заповедями.

Динарий кесаря

Формула «отдай Богу – Богово, а кесарю – кесарево» описывает неудобный для общества детерминизм. Так просто поступать уже никому не хочется.

Эта формула времен натурального обмена, и не берет в расчет сложных рыночных отношений развитого финансового капитализма.

Теперь не так.

Борьба за свободу сегодня заключается в том, чтобы Богу – всучить Кесарево, а Кесарю – не дать вообще ничего, объясняя это тем, что кесарева доля уже отдана Богу.

А вы что – предпочитаете сатрапу отдать? Уж лучше прямо в горние ведомства.

Кесарю доказывают, что кесаревой доли теперь нет вообще – свободные люди служат не земному трону, но небесному.

Мы отдаем Богу то, что с нас спрашивает царь земной.

Кесарь недоволен, и это понятно, на то он и тиран. Хуже то, что мнения Бога не спросили.

Никто не сомневается, что Бог рад получить вместо сострадания к ближнему и праведности – свободное предпринимательство и высокую маржу. Многим представляется, что бизнес и креативная прибыль – есть свободное проявление личности, это уже аксиома.

Открыл ресторан, заключил контракт на продажу холодильников, написал детектив, сляпал из пяти процентов двадцать пять – и при чем же тут кесарь? Это ведь свободное проявление личности, то есть души; это ведь творчество – то есть дух.

Уравнение простое: предприимчивый человек = состоявшаяся личность = граждансая позиция = общественная мораль = нравственное совершенство. Где-то среди этих знаков равенства произошел сбой, но сразу не скажешь, где именно.

Вроде бы все логично, но когда спекулянт сосисками оказывается нравственным ориентиром – с ходу бывает трудно понять.

Растолкуют, покажут на пальцах: вот ты и сам видишь – все просто, как дважды два. Вот ловкач и пройдоха, он же – флагман прогресса, а значит, праведник. И стало быть, он столп истины и бастион борьбы с кесарем. И все верно, все сходится. Но нимб над спекулянтом сосисками не зажигается.

Смотришь на прогрессивного человека, слушаешь его пылкую речь, и в целом согласен с риторикой: ну да, за свободу, ну да, долой произвол – но стойкий запах сосисок стоит в воздухе.

В отношениях со Спасителем обыватель воспользовался здравым правилом бизнеса: убрал посредника, то есть кесаря. Проблемы маржи и кредитов – обсуждают в терминах Справедливость и Свобода, Нравственность и Милосердие. У кесаря аргументов против этого быть не может.

Чуть что, кесарю напоминают, что маржа напрямую связана с Моралью, а индекс Доу – Джонса – с гражданской позицией. И кесарю ответить нечего.

Хуже то, что и у Бога аргументов на это нет.

Бог не в курсе перемен валют и волатильности акций. Зоны ответственностей поменялись. Богу несут пеструю дрянь с рынка, а кесаря упрекают в несовершенстве мирового порядка.

И Бог с изумлением взирает на то, как несчастному тирану вменяют в вину то, что мир во зле лежит, а человек смертен.

Эта каша выдумана для того, чтобы не называть вещи своими именами.

В основе упрека кесарю лежит обычная трусость – боязнь окончательного суждения.

Вы думаете, детские больницы закрывают и грабят зарвавшиеся чиновники? Вы думаете, что продукты дорожают оттого, что жадные госслужащие распоясались? Вы думаете, что людей выселяют из квартир чекисты?

Да нет же. Это все происходит потому, что страной и миром правит капитализм, который вы все приняли за моральный и прогрессивный строй. А это не так. Это ошибка, данный строй – несправедливый и злой.

И претензии, которые следовало бы предъявить капитализму как таковому, – вы предъявляете банде Путина.

Но произнести этакое – язык не повернется.

Капитализм-то тут при чем?

Ведь капитализм – это же благо.

Ведь где-то кем-то доказано как дважды два, что капитализм – это прогресс, а неравенство – лучше, чем равенство. Это правило – неоспоримо!

Это же на скрижалях написано, что десять долларов лучше, чем два доллара. Это же высшая мудрость человечества.

Мы на верном пути! Вот в некоторых частностях, да – Путин, шельмец, виноват, больницу закрыл.

А так все нормально: сильный душит слабого – это хорошо и прогрессивно, на рынке выживает верткий и хищный – это условие движения вперед. Курс-то у корабля верный, только в кают-кампании мебель расставлена плохо.

Нам бы устроить, чтобы чиновники не воровали, а уж насчет маржи мы с Богом договорились напрямую.

И сказать, что сам по себе капитализм – это мерзость, мы никак не осмелимся. Страшно очень. И работодатель не поймет, и кореша отвернутся.

Но зато храбрости хватает, чтобы не отдать кесарю его динарий.

Динарий нам самим нужен. Мы его вообще никому не дадим.

Вера в трамвай

Задали вопрос, считаю ли я страны колонизаторы: Англию и т. п. – демократическими. Конечно, считаю – но, помимо этих стран, существовали и демократические Афины времен Перикла, полис, в котором тоже использовался рабский труд. Демократия – это просто форма организации общества, одна из форм, но совсем не цель развития, это лишь инструмент, который используют.

Целью развития может являться здоровье общества, забота о стариках, образование молодежи, опека бездомных, развитие ремесел – а форма правления сама по себе целью не является. Скажем, может быть цель – привезти лекарства бабушке, а трамвай – это лишь средство, чтобы к ней доехать. И то, что все общество начинает бороться не за здоровье бабушки, но за трамвай, на котором к ней можно приехать, – это, конечно, помешательство. Трамвай может быть хорош или плох, сломан или цел, но это лишь трамвай – не больше. В странах старой Европы (или в Америке, которая именно так и строилась) определенные права горожан, выборная система парламента, взаимодействие цехов – были выработаны веками; в Индии же, например, – такой формы дискуссии горожан не существовало; внедрить ее волевым методом – невозможно. И совершенно ни к чему. В Индии гораздо нужнее продукты и лекарства. Демократическая Англия никогда это и не пыталась сделать: Англия охотно принимала у себя индийских раджей, которые били по пяткам тысячи подданных, чтобы выколотить рупии на покупку дворцов в Кенснгтоне; она же принимает российских воров, обокравших население своей страны, объявляющих при въезде в другую страну, что они верят в демократию. Англичане, конечно же, понимают, что это нонсенс, но в отличие от безумных россиян не относятся к этому серьезно – для них демократия не есть вопрос веры: это просто устройство их трамвая, который едет – впрочем, не очень быстро.

Демократия – это вообще не вопрос веры: трамвай либо работает, либо его надо чинить. Но даже очень хороший трамвай ходит только там, где есть рельсы и ток, – а по степям и пустыням не ходит. Но вера в трамвай тем не менее живет.

И со временем вера в трамвай подменяет заботу о бабушке – делает последнюю совсем ненужной.

Заявление о выходе из комсомола

Когда в 1983 году я подал заявление о выходе из рядов ВЛКСМ, оказалось, что быть исключенным из комсомола не так просто.

Войти в сообщество верных легко, а выйти – проблема.

Объяснили, что я предал коллектив. Председатель низовой комсомольской ячейки Елена Буланова сказала, что я поставил свои интересы выше интересов наших товарищей. Чем ты лучше остальных? На субботники ходить не нравится? На демонстрации? На собрания? Никому не нравится – но это обязанность, понимаешь? А теперь из-за тебя все получат выговор. Ты предал друзей.

Своей волей Буланова не могла исключить меня из комсомола – оказалось, что по уставу надо явиться в райком ВЛКСМ на улице Готвальда, изложить причину своего демарша.

В райкоме ВЛКСМ нас пригласили в кабинет первого секретаря.

За столом, покрытым красной материей, сидела комиссия, меня разместили за маленьким столиком напротив.

Секретарь низовой ячейки Буланова сидела на стульчике сбоку – прорабатывали в основном ее: не уделяла внимания, не привлекала к участию, не вела разъяснительную работу.

Обратился секретарь райкома и ко мне: посетовал, что я редко посещал собрания коллектива и потому не знаком с истинными целями передовой молодежи. Мне предложили не скрывать, в чем мои разногласия с общественностью, – изложить все честно на бумаге.

Я написал на бланке: «Прошу исключить меня из рядов передовой молодежи по причине природной склонности к одиночеству».

И меня исключили.

Затем случилась «перестройка» – секретари комсомольских ячеек стали брокерами и менеджерами, они приняли ценности демократии как свои. И до того почитывали Мандельштама, а теперь сделались издателями мемуаров Надежды Яковлевны, правопреемниками расстрелянной большевиками культуры. Возник комсомол нового типа, прогрессивный ВЛКСМ, – тем более приятный, что зарплаты у теперешних колумнистов и телеведущих в разы больше, нежели у серых чиновников на улице Готвальда.

Сцена в райкоме воскресла в моей памяти на процедуре вручения премии Нацбеста, когда ведущий церемонии – конферансье Артем Троицкий обратился ко мне с разоблачительными упреками со сцены. Причиной был мой роман «Красный свет» и критика прогрессивной интеллигенции, содержащаяся в романе.

Сходство ораторов было в фамильярной интонации: «Вы, Максим, мало посещали наши собрания», в содержании парт-проработки.

«Если бы вы, Максим, уделили должное внимание лозунгам прогрессивной интеллигенции, вы не совершили бы роковой ошибки. Прежде в романе «Учебник рисования» вы критиковали арт-общество, и это было смешно, но сегодня вам изменило чутье – вы критикуете само демократическое движение – а это, товарищ, недопустимо».

Как и тридцать лет назад, я сидел перед выступающим секретарем, и ответного слова мне на давали. Со сцены объяснили, что я откололся от коллектива, не понял новых ценностей.

Впрочем, новых ценностей у комсомола нет – новые комсомольцы не отличаются от комсомольцев брежневских времен. Вы полагаете, тогда говорили о целине и БАМе? Что вы! Комсомольцы ценили ровно то же самое, что ценят комсомольцы-конферансье сегодняшнего дня: рок-ансамбли, Энди Ворхола и журнал «Плейбой». Прежние комсомольцы так же трунили над бородатым Марксом, презирали быдло-народ и стремились на курорты. Разницы ни малейшей.

Я выходил из комсомола в 1983-м совсем не потому, что ненавидел субботники, а потому, что тошнило от жирногубых юношей, обсуждающих «битлов» и жрущих чебуреки.

Принято говорить, что комсомольцы тех лет перекрестились, – но они всегда были прогрессивными: ценили разрешенную свободу и комфорт. Новый уровень комфорта и олицетворяет новые ценности, именно их и отстаивают.

И снова в общество вполз привычный страх – нельзя отрываться от коллектива. Оторвешься – и новых ценностей не получишь. Как боялись прежде, так боятся и теперь; трусят сказать слово поперек мнения низовой ячейки, боятся оскандалиться перед секретарем: а вдруг не одобрят? не позовут в кафе? исключат из редколлегии? лишат покровительства? телеведущий осудит? И трусость, леденящая кровь трусость, сковала прогрессивное общество: среди сторонников демократии нельзя иметь независимое от кружка мнение. Вы можете быть православным или мусульманином, но обязаны разделять веру в рынок и демократию, это поважнее «Отче наш» и «Аллах акбар». Православные из числа новых комсомольцев охотно присягают безбожному олигарху – но так было и прежде, когда комсомольцы прямо с заутрени спешили на партсобрание. Ничего не поменялось: за чебуреки – чего только не отдашь.

Когда в 2005 году я носил по редакциям свой первый роман «Учебник рисования», степень разрешенного вольнодумства в обществе была значительно ниже. Так, издатель Пархоменко рекомендовал изъять из романа критику правительства, карикатуры на Ельцина и Путина, предлагал грамотного политического редактора; другой либерал (из сегодняшних фрондеров) объявил, что критиковать Путина нелепо: он играет в нашем обществе роль императора Августа – способствует стабильности и прогрессу. Именно так, этими словами – письма сохранились.

«Учебник рисования» все-таки вышел, автора упрекали за карикатурное изображение Горбачева, Ельцина, Путина и его свиты; тогда чувство разрешенной корпоративной свободы, которое Мандельштам именовал «разрешенный воздух», еще не вошло в упитанную грудь новых комсомольцев.

Не то теперь. Теперь разрешенное вольнодумство брокера и отвага конферансье изумляют воображение. Теперь комсомольцы говорят не только от имени «битлов», «Плейбоя», маркетинга и франчайзинга – но от имени замученных в ГУЛАГе, от имени погибшего Мандельштама и затравленного Пастернака. Они, конферансье, присвоили себе память тех, кого не подпустили бы к своей сегодняшней тарелке с чебуреками.

Из нового комсомола я тоже вышел – и написал развернутое заявление об уходе.

Мой роман «Красный свет» вызвал раздражение; в низовых ячейках и в райкоме высказались недвусмысленно – это графомания, предательство идеалов, поклеп на свободомыслящую интеллигенцию в духе приснопамятного романа Шевцова «Тля».

Так принято сегодня: любую насмешку над собой комсомольцы сравнивают именно с «Тлей» Шевцова, а не с «Золотым теленком», не с рассказами Зощенко, не с сатирой Эрдмана, Булгакова, Горенштейна, Зиновьева, Грибоедова. Мещанину важно чувствовать себя оболганным – а не осмеянным.

Шевцов над интеллигенцией не смеялся, совсем нет. Иван Шевцов писал мелодраматическую повесть – донос на западничество. «Тля» – это донос на художника Фалька и писателя Эренбурга, выведенного под фамилией Барселонский (Эренбург сражался в Испании, отсюда фамилия). Когда сегодняшний либеральный мещанин говорит, что его оболгали, как в романе «Тля», то прелесть сравнения в том, что он уподобляет себя Эренбургу и Фальку.

Но помилуйте, вы не похожи на Эренбурга, вы не были на передовой и не написали «Хулио Хуренито»; вы не похожи на Фалька, вы не умеете рисовать; вы вообще ничего не сделали в жизни, вы просто конферансье, колумнист, бульвардье. Прямым родственником гламурного комсомольца является не Фальк – но Берлага, Берлиоз и критик Латунский. Но ведь признать такое – горько. Владелец бара, бренд-менеджер и редактор «Плейбоя» желают отождествить себя именно с борцом, а не с мещанином. Персонажам фарса хочется выглядеть персонажами трагедии – иначе выйдет обидно: над мещанами часто смеются.

Либеральное мещанство высмеивали все сатирики ХХ века; и МАССОЛИТ, и общество «Геркулес», и «Клопа», и «Самоубийцу» описал совсем не Шевцов. Смеяться над Репетиловым, над предпринимателем Берлагой, над писательницей Штурман Жорж, над бунтарем Подсекальниковым – в русской литературе принято. Роман «Красный свет», в котором описываются новые либеральные комсомольцы, далеко не первый.

Комсомольское либеральное мещанство – это персонажи Зощенко и Ильфа; это оттуда, а вовсе не из романа «Тля», забудьте о гордых аналогиях, при чем тут вы, конферансье и брокеры? Вам кажется, что вы – похожи на оболганных борцов со сталинизмом? Нет, вы похожи на членов МАССОЛИТА. Вам много раз показывали зеркало, но всегда кажется, что это не ваше отражение.

Присыпкин все тот же: с напудренной харей, в стильных брючках, любит ресторации и прогресс. Но современный Присыпкин говорит нынче от имени Мандельштама, Солженицына и Гроссмана, Цветаевой и Шаламова. И невдомек комсомольцу, что Цветаева плюнула бы в его парфюмерную рожу, а Шаламов не подал бы руки.

В свое время Булгаков, отложив разногласия, так сказал Маяковскому: «А вы знаете, что нас обоих ваш Присыпкин похоронит?» Так оно и случилось, комсомольцы победили.

Как оказалось, из комсомола следует уходить постоянно, одного раза недостаточно.

Настоящим подтверждаю: в рядах прогрессивной молодежи не состою.

Левая идея сегодня

Словосочетанием «левая идея» обозначают требование социальной справедливости и равенства – в жилье, в образовании, в медицинском обслуживании, в пище. Нехорошо, чтобы богатых лечили лучшими медикаментами, а бедняков не лечили вовсе; дурно, что бедные питаются дрянью; подло, когда у богача хоромы, а у бедняка нет комнаты.

В этой оценке – нет экстремизма. Это естественное нравственное чувство.

Вообще говоря, это никакая не левая идея, а просто нормальное сознание нравственного человека.

Все порядочные люди не склонны терпеть унижения себе подобных. Для того чтобы не терпеть унижение себе подобных как норму, не обязательно быть марксистом. Фома Аквинский не подозревал, что примкнет к Че Геваре – он просто не радовался угнетению рабов, не считал это неизбежной данью цивилизации.

Бывают люди, которые не принимают рабства и унижения слабых. Вообще говоря, мамы в детстве должны этому учить всех малышей, но некоторые малыши портятся – из них вырастают абрамовичи и березовские.

Есть у Маяковского такая строчка в стихотворении для малышей: «Этот вот кричит: «Не трожь тех, кто меньше ростом!» Этот мальчик так хорош – загляденье просто».

Вот и вся левая идея. Другой нет.

Это настолько просто, что требует усилий со стороны оппонента – надо сочинить еще что-то.

Есть унизительно слово «левак». «Левак» – это неумное существо, упорно не понимающее суть вещей. Леваку объясняют, что не надо устраивать лагеря, а упрямый левак все равно хочет лагерей и репрессий! Такой вот злодей. Леваку доказывают, что рынок развивает прогресс, а плановое коллективное хозяйство ведет в пропасть – но упрямый глупец левак не верит. С тупыми леваками надо бороться.

Есть три группы лиц, посвятивших себя борьбе с левыми и с коммунизмом:

А) вольнолюбивые бездетные барышни;

Б) колумнисты финансовых изданий;

С) спекулянты акциями.

Вольнолюбивые бездетные барышни воображают, что существует какая-то секретная левая мысль: скажем, ограничить, запретить «Опенспейс» или выставку Бойса. Журналисты финансовых изданий, когда хотят представить идею равенства смехотворной, поминают про Шарикова: ха-ха, глупец, хотел все поделить!

А миллиардеры, те очень любят ссылаться на сталина и бесплодность коллективного хозяйства – мол, хотите в Магадан? Может, в Корею поедете? Помните, как в 1982-м колбасы не было? И посрамленному гражданину делается понятно, что требовалось отдать Таймыр Прохорову, а нефть Абрамовичу, чтобы в магазине была колбаса. Это и называют правой идеей.

На самом деле все это – ложь.

Все поделить предлагал задолго до Шарикова – Иисус Христос, он наглядно продемонстрировал, что пять хлебов не надо приватизировать – их надо разделить на огромную толпу.

Существует великая «правая идея», есть мудрый «правак», цивилизатор, несущий прогресс. Левак норовит вырвать из рук правака готовую продукцию, и цивилизация должна правака защитить.

Писательница Айн Ренд написала даже книгу по этому поводу – капиталистическую версию «Как закалялась сталь» («Атлант расправил плечи»).

В книге изображены работники накопительства, правые мыслители, которые терпеливо объясняют левым попрошайкам: иди и работай или умри с голоду, я в поте лица своего преумножаю барыши, а ты решил поживиться готовеньким? Прочь с дороги цивилизации.

Зачем нужно современное искусство, так называемый «второй авангард»? Затем, что это имитация социального протеста. «Второй авангард» есть вакцина против реального авангарда: лучше разрешить неопрятным болванам какать в музее и лаять, нежели допустить, чтобы родилось реально протестное искусство, которое сформулирует претензию обществу и сумеет внятно говорить. Последнее нежелательно – пусть лучше дяди гавкают. Следует объявить лай, испражнения и полоски – самовыражением, и можно спать спокойно: никто на слова уже не обратит внимания.

Именно так и произошло.

Зачем нужна «болотная» оппозиция, зачем нужны дерзновенные менеджеры и пылкие куплетисты? Затем, что оппозиция сытых – делает смешной оппозицию голодных, на фоне нелепости – любое справедливое требование кажется глупым.

Зачем нужна «Новая газета», «Эхо Москвы» и т. п.? Для того, чтобы не было «Колокола». Впрочем, «Колокол-2» недавно издавал в Лондоне спекулянт красным деревом, в журнале помещали рекламу мебели.

Зачем надо было показательно заявлять, что у оппозиции нет программы – побузим, а там видно будет? Затем, что реальной программы не требуется категорически, программа страшна – надо любую серьезную программу дезавуировать.

Бунтари вместе топтались на одной трибуне – левые и правые. И опасность вроде бы угрожала равно всем. Но номенклатурные диссиденты поедут с концертами по странам, а опасных бунтарей изолируют.

Властям кривлянье справа никогда не страшно, а бунт слева страшен всегда.

Задача проста: объединить левый и правый протест, сделать протест бессмысленным, затем расслоить манифестантов: правых пожурить и наградить – левых приструнить и посадить.

Полагаю, конферансье были в курсе.

Я думал, что во главе колонны маршируют гапоны.

Оказалось, зубатовы.

Нам не страшен серый волк

Все так боятся революции, а войны не боятся. Почему, интересно?

Раньше приговаривали: лишь бы не было войны – а сегодня: лишь бы не было революции!

– Только не пересматривайте итогов приватизации!

– Почему?

– Чтобы не было революции.

– Помилуйте, при чем тут революция? Ну, посадят ворье, подумаешь…

– Ах, вы не понимаете, лишь бы не было революции.

Вот война почему-то не пугает.

То есть понятно, почему не пугает война. Во время революции страдают, как правило, богатые, а во время войны – бедные. Поскольку к голосам бедных мы сегодня не прислушиваемся, то и опасений по поводу войны не слышим.

Про войну не говорят, а революцию поминают каждый день. Последние полгода идут митинги, ораторы начинают протестный спич словами: «Мы против революций!» Казалось бы, если ты против революций, то какого рожна бузишь на площади? А вот чтобы не было революций! И риторика Дня несогласных, и дефиле Синих ведерок, и прочая ерунда – это сознательная вакцина против революций: общество переболеет смешными протестами, а революции не будет. Так историю заговаривают от революций.

А про войну ни слова.

Между тем гораздо больше оснований для того, чтобы бояться именно войны.

То есть все критерии близкой войны налицо. Правительства мира в перманентной панике; решения глобального кризиса не только не придумано, но согласились, что решения нет; моральных авторитетов не осталось; ни одна из идеологий не работает – на протяжении коротких двадцати лет разом устарели все; все союзы, казавшиеся прочными вчера, распадаются; в мире много оружия; локальные войны, которые применяли как альтернативу большой войне, больше не спасают; в обществах нагнетается национальный конфликт; союз либерализма со свободным рынком оказался оружием разрушительной силы; у мира есть проблема, которую мирным путем не решить.

Проблема вот какая: цивилизация в лице своих лидеров хочет выжить и сохранить богатство, – а условия для этого неблагоприятные. Сама цивилизация, возможно, справилась бы – но штука в том, что представляет цивилизацию не бабка из Волоколамска, а банкир и нефтяник. А у них требования крайне высокие. Значит, миру придется изловчиться и элите помочь. Требуется провести инфляцию астрономических размеров, списать долги элиты, которые объявлены долгами государств, нужно обнулить претензии, оправдать надутые пузыри экономики, современного искусства, недвижимости – и тогда богатые останутся богатыми, а всем остальным придется идти на заводы. План простой, его применяли сотни раз, от многократного употребления он хуже не стал. Тотальная инфляция страшна бедняку – обесценится его копеечка, но дворец и произведение Дамиена Херста от этого лишь выиграют: их стоимость подтвердится. Так уже делали и еще сделают.

Произнести вслух стесняются, но в целом эту стратегию все понимают. Аргументы против войны существуют – но их крайне мало.

А вот для революции, напротив, условий никаких нет: нет революционного класса, нет поставленной цели у общества – равенства никто не хочет. А какая же революция без идеи равенства?

Если бы существовала цель – то и революция могла бы состояться. А цель сегодня одна: удержать вчерашний жирный день. Вчерашний день удерживают военным путем, а не революционным.

Вообще говоря, революция ничем не хуже войны. Пожалуй, даже лучше. Революции длятся не так долго, жертв меньше. Просто революция – это война бедняка, а война – это революция богача.

Поэтому, когда богатые много говорят о вреде революций, будьте настороже.

Право на гражданскую войну

Для чего современной идеологии нужна мантра «гражданское общество»? Что за заклинание такое? С упорством шаманов и наивностью дикарей мы повторяем эти магические слова на площадях разрушенных городов, в ожидании лучшей участи жителей Дамаска и Триполи, в местах, где прежде всего нужна медицинская помощь – а бюллетень голосования нужен во вторую очередь. И погорельцы спешат не к полевой кухне, где им дадут суп, а к полевым избирательным урнам, чтобы выбрать еще одного прохвоста.

Прохвоста изберут несомненно, иного не будет: выберут того, кто кричит громче. Зачем вообще всякому человеку делегировать право на особое мнение в сфере политики? Ведь у него нет права на мнение в сфере атомной промышленности или химических экспериментов? Ведь «гражданское общество» гражданскому обществу – рознь, как «демократия» – демократии.

Одно дело – гражданское общество Запада, основанное на имущественных правах, совсем иное дело – «гражданское общество» на Востоке, где таковое утверждается искусственным путем. Для чего так захотели? Но в отсутствие лекарств и пенсий право на дикий крик воспринимается как социальное благо. Этот обман постепенно внедрили в сознание людей: мы вам не дадим лекарств, но боритесь за право негодовать на их отсутствие, вот это право мы вам даем: вы же – гражданское общество!

Некогда существовала присказка: «Два еврея – три мнения», имелась в виду склонность к умствованию по поводу и без повода; понятно, что результата болтовня не даст, но жизнь наполнится словами. То, что споры меж талмудистами, обусловленные текстом Завета, перешли от вопросов веры к обсуждению секулярного общества и политики, сохранив истовость веры и убежденность в знании предмета, – породило специфический характер дискуссий среди нерелигиозных евреев. Над этим свойством много потешались – оно коренится в преданности Слову, традиция толкователя текстов убеждает, что в политике он тем более разберется. Однако за талмудистами стоит Завет – они толкуют неизменное писание, а за болтливыми россиянами или сирийцами стоит лишь мираж некоего «гражданского общества», коего в природе совсем нет.

Внедрить закон? Какой закон и суд нужен, если суда никто не хочет? Вот был Лондонский королевский суд, на суде под присягой доказано, что Абрамович, мягко говоря, был нечист на руку – это разве поразило его в гражданских правах на родине? Все требуют свободы Ходорковскому – но никто не требует справедливого суда над ним. Нет-нет, судебная система не имеет отношения к искомому «гражданскому обществу». «Гражданское общество» нуждается в перманентных требованиях прав, но права ему ни к чему, за ними ведь тут же последуют обязанности.

Мой почтовый ящик наполнен призывами поставить подпись под коллективными письмами – причем в каждом из случаев повод невнятен, однако протестная борьба кипит. Ничего подобного я не наблюдаю в сознательных правовых государствах – Франции, Англии, Америке, Германии. Право в правовом государстве прежде всего основано на неприятии провокаций. Если в учебнике написано, что «красный цвет флага есть цвет крови, пролитой в борьбе с Россией», – данное высказывание демонстрирует гражданское бесправие, поскольку оно провокативно; а права здесь ни при чем. Если гламурная барышня иронизирует над памятью о партизанах, она являет не гражданское право – но скверное воспитание и провокацию. Зачем так делают?

Насаждаемое «гражданское общество» плодит права на провокации, но подлинных прав (на труд, защиту Отечества, образование и т. п.) не дает. И людей убеждают, что право на расшатывание государства – есть первейшее право, превосходящее своим значением право на медицинское обслуживание и пенсию. Это очень распространенная и очень вредная для общества точка зрения. Нужно такое диффузное брожение только по одной причине – такое состояние мозгов есть субстанция гражданской войны. Именно гражданская война становится главным инструментом мировой политики сегодня. В обществе победившего постмодерна нет и не может быть фронтов, поскольку релятивизм не знает линии обороны.

И в сегодняшних баталиях за спиной кричащих толп стоит не незыблемый Завет, но принципиально гибкие толкования философии постмодерна, сознательно выбранная (в качестве субститута свободы) относительность истины, ее плюралистичность. По видимости такая дискуссия вызвана свободолюбием – по сути: отсутствием понимания свободы другого. Вброшенная в бесправное общество философия свободы – разрушительна. Релятивизм, использованный как идеологическое оружие, ведет к перманентной гражданской войне.

Риск охотника

Лет двадцать назад ко мне в мастерскую пришла русская корреспондентка тогдашнего «Штерна», Катя Глогер, и сказала: давай разоблачим расхищение российских музеев – ведь сколько крадут. Вот схема, вот интернациональная банда: участники расхищают русские музеи, суммы на сотни миллионов. Мы просидели полночи, обсуждая. Потом она пришла через три дня и сказала: давай лучше будем жить, ну их с этими картинами, что нам, с поддельным Ларионовым детей крестить, что ли?

А потом еще в Лондоне, лет десять назад, мне сказал один из руководителей BBC: давай, говорит, проследим схему связи британского истеблишмента с русским ворьем – ведь столько лордов вошло в русские синдикаты, не перечесть. Это же абсолютная коррупция британской державы. Лондон в ту пору уже был отравлен (хотя и не до такой умопомрачительной степени, как сегодня; сегодня это абсолютная финансовая клоака). И тоже мы до двух ночи составляли планы, он рисовал диаграммы – вот этот в совете у Альфы, этот у Русала, а ведь это британские лорды из Вестминстера. А через день он позвонил: ну его, говорит, здоровье дороже. С МИ-6 не забалуешь: помните, как автор разоблачительной записки про оружие массового поражения Саддама неожиданно утонул в своем ручье в Сассексе на глубине 30 см?

Но вот разоблачать коррупционеров с Рублевки не так страшно. Здесь интернациональные интересы не задеты совсем, опасность минимальна: главные вложения были сделаны отнюдь не в дачу Якунина. Коррупция Рублевского шоссе соотносится с реальной мировой в пропорции 1:100.

Но опасность при ловле блох все равно существует. И это, разумеется, тревожно.

Жертвы чужой борьбы

Мы родились в стране, где люди – заложники власти. Черчилль однажды сравнил российскую политику с борьбой под ковром: неизвестно, что под ковром происходит, но порой из-под ковра выбрасывают труп. Сравнение неверно: убивают вовсе не тех, кто находится под ковром. Их в последние годы научились отправлять на почетную пенсию. Убивают совсем других. Гибнут те, чья смерть не более чем аргумент в политических дискуссиях под ковром. Взрывы в метро – помимо того, что поражают сразу многих, поражают именно бедных: богатые и властные в метро в восемь утра не окажутся. Российская политика ковром отделена от власти. Там, под ковром, интересно: борются за власть на рублевских виллах, на горнолыжных курортах, на презентациях и саммитах, – а трупы выбрасывают из блочных многоэтажек, из вагонов метро, из той бедной жизни, которую власть обязана защищать. Борьба под ковром у нас особенная: кто бы там ни побеждал – но из дома напротив постоянно выбрасывают трупы. Так было всегда – и русские писатели оставили довольно страниц, чтобы знать, как это было. Просто сегодня в смерти наших сограждан виноваты не «троцкисты», не «враги народа», но террористы. И аргумент «терроризма» сделался таким же рычагом в манипуляции сознания, каким была «классовая борьба» семьдесят лет назад. Точно так же в мировой практике зарезервирован ресурс военного Афганистана – так и Чечня оказалась незаменима для социальной инженерии. Поскольку совпадение событий (финансовый кризис, дисбаланс власти, активность оппозиции, взрывы и теракты) стало устойчивым, то сделать вывод о наличие одного из компонентов можно по присутствию другого. Скажем, если оппозиция активизировалась, то жди терактов, а если взорвали метро – значит, появился дисбаланс власти. Сегодня все говорят о том, что зреют перемены – и перечисляют недуги, которые хорошо бы вылечить. Вчера еще – не говорили. А было все то же самое: чекисты у власти, пропасть между бедными и богатыми, демографическая катастрофа, коллапс образования и науки – это было и год и два года назад. А заговорили о переменах сегодня. Назрело? Когда Путин совершил свою виртуозную рокировку, все как один признали, что маневр по сохранению власти выполнен столь элегантно, что не подкопаешься – власть устойчива, ей ничто не угрожает. Тот факт, что президент росчерком пера может уволить премьера, как-то не пугал: ведь договоренность и зависимость полная. И вдруг взрывы – а значит, случился дисбаланс власти. И разговоры о том, что пора все менять. И призывы к гражданской активности. Позвольте – от прошлого года не поменялось ничего. Или поменялось? Идущий финансовый кризис и сопутствующий ему передел собственности, нуждается в перетряске социума. После успешной коллективизации проходит съезд победителей – а потом нужно и постановление о «головокружении от успехов». Новую коллективизацию провели, достижения необходимо закрепить. Показательно, что восстала из гроба интеллигенция, – казалось бы, интеллигенции уже не осталось, никто книжек не читает, а вот, поди ж ты, зазвучала труба, и опять полились разговоры о гражданской совести. И диву даешься – зачем бы в нашем обществе совесть? Менеджеру совесть ни к чему, ее заменяет корпоративный интерес. Однако для перемены власти требуется гражданская риторика – и вот гальванизируют тело усопшей российской интеллигенции, зовут на митинги. Даешь свободу слова! Что ты говорить-то собралась, родная интеллигенция? Двадцать лет назад уже все сказала, нового ничего не придумала. После сказанного двадцать лет назад стараниями интеллигентов на трон возвели чекиста – а вот теперь интеллигенции внушают, что она недовольна. Чего-то еще душа просит. И мы скоро узнаем, чего именно. Интеллигенции вновь доверят объяснить народу, почему это правильно, что некоторые ловкачи разбогатели. Интеллигенция вновь обличит кого надо – если удачливого подполковника выдадут на растерзание. Так было в свое время с Шуйским, так было с Годуновым, так будет и сейчас. Интеллигенция давно стала пресс-секретарем при богатом буржуе – следите за ее реакцией, это верный показатель, как индекс Доу – Джонса. Под ковром случилось что-то важное – раз в метро появились трупы. А кому понадобилось убивать, нипочем не догадаешься. Под ковром много заинтересованных лиц. Завтра общество непременно будет меняться, присматривайтесь внимательнее к тем, кто окажется в первых рядах: может быть, заметите прилипшие к рукаву ворсинки ковра.

В защиту обряда

Когда князь Владимир выбирал монотеистическую религию на смену язычеству, он остановил свой выбор на византийском варианте христианства. Как рассказывают летописи, решающим фактором явилась торжественность и пышность обряда. Князь хотел выбрать того Бога и ту веру, которая наглядно являет славу и силу. Богатство храма, яркость и пышность ритуала произвели на князя сильное впечатление.

Надо сказать, что европейские храмы того времени были просты. Спустя полтора века аббат Сюжер (Сен-Дени) способствовал смене романского стиля на готический; убедил в том, что пышность и богатство церкви суть отражение славы Господа. Так возникла готика – изощренный и очень орнаментально богатый архитектурный стиль. Православная же религия (схизма последовала мгновенно за выбором Владимира, через полвека) пышностью ритуала и богатством обряда руководствовалась изначально.

Богатство и роскошь не есть прихоть того или иного архипастыря – это лишь непременная дань обряду. Так устроена Православная церковь. Православные – не баптисты, не сайентологи, не квакеры и не адвентисты седьмого дня. Православный храм – не молельный дом некоей протестантской секты, в котором можно находиться, не снимая головного убора (квакерский обычай). Православный храм в известном смысле подавляет величием. И Патриарх – именно по своему чину, а не по алчной прихоти (хотя это может и совпадать) – облачен в драгоценные ризы и живет богато. Претензия, неожиданно вмененная паствой к Храму и Патриарху, должна быть переадресована всей русской культуре, воспитанной на православии, – на переживании оного, осмыслении оного и размышлениям вокруг. Так, например, Лев Николаевич Толстой не любил обрядовую церковь и высказал немало горьких (и глубоких) упреков в адрес последней. Впрочем, отметим, правды ради, что Лев Николаевич не любил вообще неправду и стяжательство – и вероятность того, что он стал бы славить миллиардера Прохорова и его благостную сестру, – такая вероятность исчезающе мала. Желание просвещенной публики идти стопами графа Толстого понятно и не может не вызвать сочувствия, но изумляет то, что следование графу не вполне последовательно. Отказаться от стяжательства – славно. Стяжательство есть позор и непоправимая беда для человеческой натуры. Об этом задолго до возникновения христианства предупреждали Платон, Диоген Синопский, Антисфен и Сенека. Стяжательство уродует душу навсегда. Церковь в этом смысле с античными мыслителями сугубо солидарна. Жизнь отдельных пастырей и простые сельские церкви как нельзя лучше это иллюстрируют.

Однако сам по себе институт Церкви и жизнь ее главных предстоятелей – это нечто иное. Пышность убранства церкви есть воплощение славы Господа, есть элемент обрядовой веры. В уместности этого можно сомневаться, этот обряд можно обсудить в теологическом диспуте. В конце концов, можно пенять князю Владимиру, зачем выбрал православие, а не иудаизм, где убранство храма попроще. А можно – и это благородно – вернуться к образу жизни прихожан катакомбной церкви.

Но опровергать торжественную часть православного обряда и одновременно поклоняться золотому тельцу в лице самых вопиющих его жрецов – это поразительная особенность нашего кривого времени.

По поводу молитвы

В 1910-е годы очень многие авторы мнили себя пророками, апостолами и даже святыми – и часто обращались к Богу без особого почтения, запросто, как к равному.

От Есенина «так говорит по Библии пророк Есенин Сергей» – до Геббельса, написавшего драму «Иисус», а в промежутке можно поставить сотни имен крайне возбужденных молодых людей, которым казалось, что они с Богом вась-вась и имеют на диспут с Ним веские основания.

Как правило, все диспутанты были не ахти как образованны, не особенно хороши по моральным качествам и не очень умны. Выделялся среди прочих богоборец Маяковский – но людей такого масштаба и вообще мало, а среди богоборцев крайне мало.

Когда пылкие юноши повально и без устали дерзят Отцу Небесному, полагая, что их частное представление о порядке вещей не уступает по разумности Его воле, – это свидетельство конца времен. Не свидетельство краха эры Путина или финансового капитализма, а вообще – конца всего сущего.

Так в двадцатом веке уже почти и случилось, во всяком случае, один из «апостолов», Иозеф Геббельс, весьма содействовал тому, чтобы связь времен распалась – и чудом (возможно, Господним) тварный мир сохранился.

Сегодня фамильярные обращения к Богу участились – хотя Маяковского среди пылких отроков не наблюдается.

Помимо черной мессы в Храме, обратился от имени Господа к евреям картежник и жиголо, но вот и в «Новой газете» – очередное фамильярное обращение ко Всевышнему.

Не вполне понял, чьи в газете вирши, но чьи бы ни были – они нелепы: мол, не считайте слова «срань Господня» кощунством, ибо эти же слова имеются и на английском. Это не вполне убедительный аргумент для Бога. На английском также (и на многих иных языках) имеется слово Сатана, и от того данное слово святее не делается.

Молитвы, вообще говоря, возносятся к Господу в смирении и любви.

Причем христианская любовь такова, что исключает агрессию.

Все происходящее сегодня безмерно далеко от искусства и от веры, а профанирование молитвы – это очень дурно, по-моему.

Дурно это потому, что подлинная молитва нужна страждущим.

И затем и существует искусство, чтобы эту подлинную молитву произнести.

А вот когда вместо молитвы выходит такая вот чепуха – то настоящая делается глуше. Господь ее все равно услышит, но не услышит тот, нуждающийся в опоре и в братстве, для которого она говорится также.

Так неправильно, так не должно быть.

И знаете, Путин тут совсем даже ни при чем.

Дело не во власти и дело не в Православной церкви.

Право, не Путин своей зловещей рукой вложил пылающие сердца и маленькие мозги в тела богоборцев.

Дело в неуемной гордыне и безмерной глупости.

Скромнее надо быть и вежливее.

Сказки Бажова

Рассказываю заурядный исторический анекдот, случай из жизни; не ищите подтекста – второго дна нет. Истории лет двадцать. Место действия – квартира Ростроповича и Вишневской на авеню Жорж Мандель.

Это была огромная квартира, в ту пору я таких квартир и не видывал. То есть я не подозревал, что человеку нужно столько места, чтобы поесть и отдохнуть.

Потом и в Москве стали строить очень большие квартиры – для демократически настроенных менеджеров нефтяных корпораций; но в ту пору Советская власть еще не до конца прошла, и квартира музыканта производила сильное впечатление. Не знаю уж, сколько в ней было метров, но главный зал был как ипподром, и самое поразительное – от края до края, вдоль всей гостиной, стояли толстые малахитовые колонны. Я не помню, сколько их там было – не знаю. Может быть, десять. Все вместе напоминало египетский храм. Повторяю, колонны были из малахита, зеленого камня, описанного сказочником Бажовым.

Мы в тот вечер рассматривали коллекцию, у Славы было много хороших картин; говорят, что собрание нынче развешано в президентском дворце в Питере. На авеню Мандель картины смотрелись неплохо, но, признаться, великолепие зала и малахитовые колонны затмили крестьянок Венецианова.

Через пару дней я оказался там же с четой Зиновьевых. Александр Александрович, собираясь в гости, одевался точно так же, как для похода на почту, но Ольга принарядилась, даже украшения надела, в частности, на палец – малахитовое кольцо.

Кольцо произвело впечатление, действительно, красивая была вещь. Галина Павловна сказала: «Какая прекрасная вещь! Вы можете себе это позволить?»

Разговор в тот вечер шел о судьбах России, ругали коммунизм. Я очень люблю Ростроповича и Галину Павловну. Он – великий музыкант, она – великая певица. Все свои сокровища они, несомненно, заслужили. А то, что его коллекция осела в конце концов у Путина в хоромах, – случайность. Повторяю: подтекста в истории нет, рассказ о том, что все относительно.

Тем более что лет через пять я оказался в квартире одного из заместителей Лукойла, и воспоминание о квартире Ростроповича потускнело. А потом уже такое началось. Совершенно не до музыки.

Совокупный эффект реформ

В конце 1980-х у художников стали отнимать мастерские. Это регулярно проделывают в Москве, это как сезонная облава на проституток или рейд милиции по вещевому рынку – раз в два года начинают трясти художников. Дело беспроигрышное: три старичка лягут с инфарктом, какой-нибудь ханурик напишет в газету протест, а вообще люди относятся адекватно. Тогда вытрясали немного, но трясли периодически. Появились кооперативы, и городские чиновники боролись за эффективное использование вверенной им кубатуры, они говорили так: а какую пользу ты стране приносишь? Мы вот сдадим твои 60 метров под обувной магазин или под иное прогрессивное предприятие.

Немногие могли соперничать с обувным магазином.

Председатель райсовета согласился меня принять. Я оделся художником, взял с собой каталоги выставок, пошел в кабинет. Взятки тогда давали умеренные, но исчислялись они всё же в тысячах, у меня таких денег не было.

Но меня просто так полюбили и простили. Я заливался: мол, в Третьяковке картина висит, на Западе выставки. Выслушали и сказали: живи! Ну, ты все-таки сделай нам что-нибудь приятное. Ну, в ресторан, что ли, позови работников райсовета. Чиновники любили, когда художники вели их покушать. Размах иных ваятелей был известен: Церетели и тогда изготовлял крупные произведения и эти произведения обильно обмывал, и другие мастера славились хлебосольством. Мне рассказывали, как один авангардист принимал жэковских работников, украсив стол камчатскими крабами и горячим саке. К приему райсоветчиков готовились, как сейчас к выборам: денег не жалели. Я статуй Ленина не ваял и квадратиков не рисовал, но деваться было некуда. Надо было доказать эффективность производства.

Говорю: выбирайте ресторан.

– Ну, пусть девочки выберут. Люся (это секретарше), скажи, какой хочешь!

– В хаммеровский центр хочу.

– Вот! В хаммеровском давай отметим знакомство.

Стали подсчитывать, сколько народу будет присутствовать на нашем знакомстве. Насчитали 15 человек. Но пришло больше.

Пришли с женами и подругами. Мужчины в галстуках, дамы на шпильках. И стали заказывать еду: лобио, шашлык, карбонад нарезанный, осетрину холодного копчения. Дорого, но что же делать. А потом стало страшно.

– Вискаря возьмем?

– Давай две бутылки «Чиваса».

– Дамам шампанского надо. Давай так: четыре шампанского и три сухонького. Если мало – повторим.

Ну, и коньячок надо марочный. К шашлыку.

И «Алабашлы» надо. Как без портвешка сидеть.

Водочку берем только для закуски, только под сельдь. Два «Абсолюта» смородиновых.

Это уже стоило астрономическую сумму, цены там хаммеровские. У меня было 800 рублей, немало. Но там тысячи на три.

Сначала думал, отдам официанту часы. Но на кой ляд официанту мой «Полет». А потом я уже ни о чем ни думал, просто слушал, как они заказывают.

Официант выслушал заказ с улыбкой и сказал:

– Извините, алкоголь не можем подать, ввели сухой закон.

В целом у Горбачева не получилось. Но тот вечер вспоминаю с теплым чувством.

Тот вечер был точной моделью российского реформаторства в целом.

Эффект от реформ в России всегда неожиданный: сначала сплошное зло, а потом что-то странное.

Остается подождать, что случится от совокупного действия всех инноваций разом: от приватизации месторождений, от запрета на усыновление сирот иностранцами, от повышения тарифов на жилье, от разгрома гуманитарных институтов, от вывоза стабфонда за границу, от вступления в ВТО в момент европейского краха, от платного образования и от распада СССР. Комбинация реформ непростая – но ведь эффект непременно случится.

Политики откладывают новорожденных детей для нужд Родины, но к тому времени, как сироты подрастут, никакой Родины уже не будет. Попросят – а им не покажут.

Подойдет официант к сиротскому столику и скажет: извините, граждане, все уже давно продали и вывезли за границу – газ, нефть, деньги, алмазы, науку, жилплощадь. Мы только вас продавать не хотели – какой с вас навар? А остальное загнали. Какой патриотизм, граждане сироты? О чем вы?

История падения

Древнего Рима

Удивляются, откуда берется кризис, а все просто.

Вот, читаю:

«В январе 2013 года Европейское сообщество выделило рекордный грант размером 1,5 милиарда евро на Human Brain Project, посвященный созданию максимально подробной анатомической карты мозга». Оказывается, рекордную (!) сумму выделили, чтобы наконец – до того данную отрасль науки финансировали недостаточно – научиться делать протезы, которые управляются сигналами из мозга.

Европейское сообщество, то есть собрание просвещенных стран повышенной прогрессивности, поднатужилось, все страны скинулись – и жахнули аж полтора миллиарда на биопротезирование – чтобы у инвалидов были качественные руки-ноги.

Граждане, вы сошли с ума! Ведь на эти деньги можно содержать две-три сносные футбольные команды или освоить десять приличных особняков в Майами. Лучшие люди нашего отечества тратят такие деньги в течение года на уникальные архитектурные фантазии и прогулочные яхты – вы выбрасываете на ветер сумму, равную индивидуальным тратам российского владельца ресурсов!

Опомнитесь! Прекратите популизм!

Вы приносите в жертву никчемным инвалидам то, что могло бы составить годовые траты достойного члена общества!

Имейте в виду, если бы данные средства были пущены по прямому назначению – то довольный миллиардер, наигравшись в яхты, непременно учредил бы литературную премию.

А так – и деньги пропали, и хорошего человека обидели. Граждане, человечество катится в пропасть.

Пупс земли

Знаете, чем отличается лакей от свободного человека? Тем, что лакею проблемы мира и войны не интересны – это господского ума дело; лакей думает о том, чтобы свести счеты с другим лакеем, о жратве, о новых сапогах.

У меня сложилось впечатление, что большинство отечественных колумнистов – сумасшедшие. Не в переносном смысле – но в самом буквальном. Пупсы пишут о бедах своей целлулоидной жизни, выясняют отношения с неугодными. Пупсы пишут про то, что писатель Шевцов атаковал интеллигенцию, что злодей-стрингер сфотографировал Познера на пляже, что богатый авантюрист покончил с собой, и больше писать пупсам не о чем.

Хуже то, что им неинтересно знать.

В мире идут войны, и зреет большая беда. В лакейской про войну не говорят, не придумали, как относиться, не знают, откуда списать слова. Поехать на место событий, узнать, что творится в мире – об этом речи давно нет. Журналистов больше нет – есть свободолюбивые паразиты. Профессия журналиста в России умерла. Скажите, почему мы все терпим ежедневное азартное вранье? Пупсы давно сошли с ума, но они и всех нас с ума сведут.

Городские романсы

Романс-1

Затянуло отечество тучами,

Либералов прибрал автозак,

И, вконец произволом измучены,

Пацаны потянулись в «Жан-Жак».

Мы имеем сказать власти пару слов,

Мы подпишем петиции лист!

И поднялся тут Гриша Нанарусов,

Из Джей Кью молодой колумнист.

Убежденья имел он достойные

И от Гуччи нормальный прикид,

Не запачкался в годы застойные,

Состоявшийся был индивид.

И сказал им всем Гриша значительно:

«Я за принцип умру, пацанва!

Компромиссы сегодня губительны —

Для борьбы мы отыщем слова.

Я по жизни работаю с логосом,

Березовскому речи строчил,

При Гайдаре служил политологом,

Пока тот с бодуна не почил.

Пропускала уж каждая дверь меня:

В «Гараже» с Абрамовичем пил,

Состоял на подсосе у Гельмана,

С Хорошиловым фонды пилил.

Я пиарил свободу, как Прохоров,

За прогресс мне платил Вексельберг,

Я культуру внедрял в мире брокеров,

Что ни день зажигал фейерверк!

Но иные желают прорухи нам,

Нанося вольнодумию вред!

Среди нас сидит Дунька Первухина,

Лицемерный и подлый главред!»

Сгреб в охапку ее, девку резвую,

Закипела горячая кровь:

«Ты зачем мне зарплату урезала?»

И рассек он ей вилкою бровь!

Побелела она, стала ватная:

«Ты, подлец, получал гонорар!

Не пали ты мне хазу приватную

И фильтруй либеральный базар.

Совершаешь ты, Гриня, ошибочку —

Что имеем, то не бережем!»

Рот Дуняши скривила улыбочка —

И десертным взмахнула ножом!

И с жестокостью лютою Берии

Раз пырнула, пырнула другой,

Полоснула по сонной артерии,

И убитого пнула ногой.

Весь народ испытал потрясение.

А Дуняша сказала: «Народ,

Если кто-то имеет здесь мнение,

То пусть выйдет, паскуда, вперед.

Я башляю вам, сукам, немерено

И веду либеральным путем,

Руководство над вами мне вверено;

Если что – прямо здесь перетрем».

Потянулись усталые к выходу,

Чтоб в газету успеть поутру,

Оставляя на столиках выпивку

И не тронув почти фуагру.

Романс-2

Расскажу вам сегодня в подробностях,

Отчего отощал организм,

Почему я на самом дне пропасти,

А виной тому – постмодернизм.

Был достигнут прожиточный минимум,

А потом увеличен стократ.

Прикупил я карьер алюминиевый

Целлюлозный имел комбинат.

Начинал, как и многие, с рэкета

И достиг небывалых высот,

Но однажды прочел драму Беккета

И увидел все наоборот.

Жизнь и вправду есть штука абсурдная:

Не сколотишь мильярд по рублю.

Вот иные считают: подсуден я,

А я краем Поволжским рулю.

Геометрия здесь неэвклидова,

Лобачевского нужно мозги!

Неожиданно я позавидовал

Тем, кто ходит в «Жан-Жак» и в «ОГИ».

Я набрал себе в челядь советчиков,

Кем рецепты прогресса даны,

Либералов и антисоветчиков,

Инвалидов холодной войны.

Прежде звал Дерриду – Дерипаскою,

Что ни ляпну, всегда невпопад.

Но советчики стали натаскивать,

Чтоб я знал симулякр и поп-арт.

С той поры перестал я по саунам,

Щупать девок и виски хлебать,

Называл Айвазовского дауном

И Малевича стал собирать.

Дискурс я обожал, ценя блеск его,

Наполняя прекрасным нутро:

Наизусть знал поэмы Дашевского

И цитировал Влада Монро.

И однажды, когда был под мухою,

Когда дискурс о прессе зашел,

Мне представили Дуньку Первухину,

И слюною я весь изошел.

Мне охранник сказал: «Петр Данилович,

Осторожней с шалавою будь,

Здесь судьбы своей точно не выловишь —

Ее лохи в подъездах дерут».

Я ответил: «Мишаня, отваливай.

Что ты в прессе свободной сечешь?

Зацени эту тонкую талию —

На груди авангардную брошь.

Я создам для нее дом издательский

И свободную мысль оплачу,

Презираю режим обывательский —

Дерриду и прогресса хочу!»

И три года, как есть в опьянении,

Оппозицию я содержал,

Симулякром промчалось мгновение,

А потом меня Путин прижал.

«Я, – сказал он, – ценю твои резвости

И готов удалиться от дел,

Но в порядке ответной любезности

Будь назавтра в Басманном суде».

Не в Корее живем! Не в Иране я!

И я к Дуне пошел в кабинет:

«Разворачивай в прессе кампанию —

Мы дадим произволу ответ!»

Но сказала Дуняша: «Все акции,

Что от вас получил коллектив,

Мы давно по решенью редакции

Дерепаске отдали в актив.

И не вякай, закрой свою варежку,

Контролировать надо бабло.

Если срок в Магадане потянешь ты,

То считай, что тебе повезло».

И теперь Деррида мне до лампочки,

В самокрутки он даже не гож…

Из брезента на зоне шью тапочки

И давлю разжиревшую вошь.

Романс-3

Заспорили с ребятами о Сталине:

Мол, коммунисты поднимают хвост,

Имперские амбиции достали нас,

А был ведь натуральный холокост.

Чуть знает кто таблицу умножения —

Его за это дело в Соловки,

И аппарат тотального слежения

Зажал интеллигенцию в тиски.

Талантливых и грамотных прикончили,

По крохам собираем мы бомонд,

Столицу возродим застройкой точечной —

Но можем ли отстроить генофонд?

Где взять прикажешь новую Ахматову?

Эстрада нынче – полное говно,

И я вот это не прощу усатому,

Сказал Колян, держатель казино.

У нас воображение стреножено,

На интеллект наброшено лассо,

Играть в рулетку даже не положено.

И в этом тоже виноват Сосо.

Вот, между прочим, до хрена натырили,

А все не можем сколотить общак!

На весь народ у нас одна Латынина,

Один Акунин и одна Собчак

Творцов прошу не путать с местной фауной —

Мы пионеры дерзостных идей!

Вот, например, Вован владеет сауной,

И общество открытое при ней.

Мишаня, нрав используя нордический,

Аукционный дом прибрал к рукам

И тезисы борьбы демократической

Расклеил по подвластным бутикам.

Стреляли, жгли, взрывали, врали, крали мы

В чаду парных и в муках биржевых,

Чтоб стали люди в мире либеральными —

Оглянемся: кто числится в живых?

Теперь общак отдать придется оперу,

А ваучеры я отнес в ломбард…

Налей, братан, зальем тоску по Попперу,

Плесни еще – помянем Ханну Арендт.

Дом с мезонином

Определений фашизма много – от крайне простого, принадлежащего Георгию Димитрову («Фашизм – это неограниченная власть финансового капитала») до расплывчатого, данного поэтом Рубинштейном («Демонстративное беззаконие прикрывается декоративной конституцией»).

Либеральный поэт в первых строках манифеста указывает на то, что фашизмом теперь называют что угодно, а затем подтверждает это положение, назвав фашизмом что угодно еще раз – и это типично.

Мешает пониманию то, что слово «фашизм» не обозначает принципа, отличного от других общественных законов: собирание народа в единую связку и есть смысл любого общества. Даже в «открытом» обществе законы общежития не могут быть эластичными, иначе в домах адвокатов не будет света, а у булочников засорится водопровод. Обличители фашизма указывают на крайнюю степень насилия над индивидом ради процветания коллектива. Это расширительное толкование – таким образом надо признать, что в Древнем Египте был фашизм, хотя Рамзес об этом не подозревал.

Такое прочтение и предложил либеральный философ Карл Поппер, упростивший историю человечества до оппозиции «открытое общество и его враги». Во враги «открытого общества» Поппер внес Платона, Гегеля, Маркса – короче говоря, всех доктринеров. Когда американские президенты составляют проскрипционные списки неблагонадежных стран, это всегда напоминает список неблагонадежных философов, который составил Поппер. Стараниями Поппера возникла универсальная отмычка истории, дихотомия «свободный индивид – тоталитарное государство», Удобство дихотомии заключалось в том, что политические оппоненты истории ХХ века (коммунизм и фашизм) оказались уравненными по шкале подавления личности, и конфликт истории был разрешен мгновенно. Оказалось, что атаке подверглась идея либерализма, а коммунисты и фашисты суть разные лики тоталитаризма, в сущности – одно и то же. Теория Поппера была усилена работами Ханны Арендт, рассказавшей миру об универсальности тоталитаризма, Виктора Суворова-Резуна, объяснившего, что Вторую мировую войну начал не Гитлер, но Сталин, а также удобным термином «красно-коричневые». Лист неблагонадежных философов позволил видеть фашиста и в Марксе, и в Платоне, а синтетическое понятие «тоталитаризм» вывело из-под суда Франко и Пиночета, которые боролись с мировым коммунизмом.

Равным образом обрело смысл высказывание поэта Рубинштейна «азиатско-византийский фашизм Сталина», каковое высказывание с точки зрения истории является полной абракадаброй (поскольку фашизм пришел из Европы, в Византии фашизма не было, Сталин являлся социалистом). Все то, что насилует либеральную идею, является фашизмом – это очень общо, зато понятно.

Сегодня принято потешаться над новой хронологией Фоменко. Фоменко объединил фигуры разных исторических деятелей в одного человека, тем самым ликвидировав исторический процесс. Было бы справедливым указать, что Карл Поппер сделал с историей мысли то же самое. На главный вопрос минувшего века «Что предпочесть для принципа организации общества – права привилегированного меньшинства или права большинства?» – ответ прозвучал так: предпочесть следует права состоявшейся свободной личности. Простите, а с булочниками и электриками что делать станем?

Между тем общественный конфликт исчезать не желал, из минувшего века перекочевал в век нынешний, оставшись нерешенным.

То, что определяет разницу между коммунизмом и фашизмом, формулируется достаточно просто. Коммунизм декларировал легитимное равенство (как заметил Черчилль, технически равенство было достижимо в нищете). Фашизм провозгласил легитимное неравенство – то есть хорошее существование избранных за счет уничтожения неполноценных.

Демократия – питательная среда, дающая возможность обоим принципам проявиться. Любая крайность чревата насилием. Именно на это указывают последователи Арендт, сравнивающие сталинские и гитлеровские лагеря. Не все ли равно жертве? – в этом есть горькая правда.

Лагеря уничтожения (то есть серийного удушения людей низшей расы) сталинизмом созданы не были – в России убивали иначе: чудовищными условиями и рабским трудом, расстрелами и пытками, голодомор унес неимоверное количество жизней. Сегодня принято ставить знак равенства между сталинизмом и нацизмом, хотя последней черты, то есть планомерного истребления детей, удушения младенцев на конвейере – в сталинских лагерях не перешли. Сталинские лагеря истирали людей до однородной массы равных, гитлеровские лагеря – проводили прополку человечества, удаляли сорняки, поскольку еврея перевоспитать невозможно. И то, и другое – кромешное зло. Но это разное зло, и надо знать – чем зло рознится. Зло вообще многолико. От холеры умирают так – а от чумы умирают иначе, а от рака – еще по-третьему. Если врач считает, что всякая болезнь – суть проявление нездоровья, он в целом прав, но лечить он не может.

Сегодняшний мир сознательно вытоптал принцип директивного равенства – и если думать, что коммунизм и фашизм это одно и то же, то бояться фашизма больше не надо. Но это не одно и то же. Здесь мировой Фоменко ошибся.

Закономерное превращение демократии в олигархию, обособление обслуги в сонм избранных, выделение наиболее успешных как креативного класса, который возьмут в будущее, обозначение прочих граждан как несостоятельных (ср. быдло, анчоусы) – есть не что иное, как родовые признаки фашизма.

Именно фашизм следует за крупными экономическими кризисами, поскольку фашизм закрепляет уничтожение среднего класса легитимным неравенством (по признаку расы или креативности), именно фашизм подменяет классовую солидарность и общее дело (чреватое равенством) корпоративным сознанием. И это именно фашизм гарантирует законные права власти меньшинства над большинством.

Мир качнулся влево – но право и лево уже перепутаны, коммунизм объявлен фашизмом, откуда левой теории взяться? В это время мещанин заявляет о своих уникальных правах на свободу – он креативная личность, интересуется интерьерами, он любит авангард. Кстати, Риббентроп начинал продавцом шампанского, то есть начинал с обустройства своего уютного мезонина – затем приложил опыт к общему дому.

Нет человека, который был бы как утес, сказали Джон Донн и Хемингуэй. А креативный класс ответил: мы не на утесе, мы в мезонине.

По миру катится фашистский мятеж, и часто тот, кто произносит фашистский лозунг, мнит себя антифашистом.

Поппера беспокоило качество жизни свободных индивидов, проблема достатка электроэнергии, либерал призывал бороться с демографическим взрывом и ограничить рождаемость в Европе, дабы дети рождались только желанные, а остальные – не рождались.

Я, впрочем, не думаю, что Поппер – фашист, он просто идеологический работник.

Скованные одной цепью

Разница между интеллигентом и мещанином – простая. Но это принципиальная разница.

Интеллигент – это тот, кто мировую проблему делает своей личной проблемой. Мещанин – это тот, кто свою частную проблему – делает мировой. Интеллигент ревнует к Копернику, а не к мужу Марьи Ивановны. Мещанин, когда покупает сервант, полагает, что в целом мире стало несколько лучше. Интеллигент борется за свои права – за те права, которые дают возможность выполнять обязанности. Право интеллигента – это право исполнить долг перед другими. Мещанин борется за свои права обеспечить персональную комфортную жизнь.

Иногда складывается впечатление, что мещанин и интеллигент борются за одно и то же. Мещанин говорит интеллигенту: вот ты за свободную личность, да? И я тоже за свободу! Я даже воплощаю искомую свободную личность. Мещанин говорит: ты, интеллигент, борешься за мои права – и я борюсь за свои права! Значит, мы заодно! У интеллигента возникает иллюзия, что мещанин его союзник – просто интеллигент занят глобальным вопросом, а мещанин посвятил себя частному сектору.

Однако здесь ошибка. Интеллигент ищет свободную личность, для которой боль всего мира – его собственная боль. Свобода интеллигента состоит в возможности разделить ответственность любого, даже дальнего. А мещанин мечтает стать свободной личностью, которая отстояла свои права на отдельное от мира существование. В этом пункте – смысловой подвох. Интеллигент отстаивает права личности, и мещанин – отстаивает права личности. Остается незамеченным, что под словом «личность» они имеют в виду совсем разное. Для мещанина главным является частное, персональное. Персональным для интеллигента является весь мир – его частный интерес предельно широк.

Порой мещанин задает вопрос: разве у меня нет прав отстаивать свой персональный комфорт? Ответ прост: права такие у тебя есть, если не воруешь. Но у общества есть право не считать твои права приоритетными. Это, так сказать, круговорот мещанской морали в природе. Общество – такой же мещанин, как и ты сам. Общество смотрит на тебя и думает, что бы еще у тебя забрать. Оно, как и ты, заботится в первую очередь о своем комфорте. Если ты имеешь право на комфорт, то и общество имеет право на свой комфорт. Тебе нравится много иметь, но и обществу это нравится. Иногда ваши права входят в противоречие – что делать! Пусть победит сильнейший.

В момент такого столкновения мещанин обращается к интеллигенту и говорит: ущемляют мои права, права свободного индивида! Я хотел быть независимой личностью, иметь индивидуальную цель. А тоталитарное общество меня обокрало. И тогда интеллигент начинает бороться за мещанские права, полагая при этом, что борется за абстрактную свободу для каждого. Важно то, что интеллигент ошибки не совершает – он просто включает и мещанскую проблему тоже в число прочих проблем мира. Все проблемы мира – его личные, в том числе и эта. Но вот отождествлять мещанина с интеллигентом на том основании, что они оба борются за права – не следует. Последние пятьдесят лет прошли под лозунгом «борьбы за права человека» – но боролись мещанин и интеллигент за разное. Вот так и получилось, что в борьбе за свободу, которую вели интеллигенты, – победили мещане.

Лабазники

Тут случился производственный казус: вычеркнул пять-шесть банкиров и менеджеров среднего звена из числа читателей.

И обида вышла. Они очень хотели дружить, а вот никак не получалось. У меня взгляды какие-то не те – ну, немного не сошлись, но все ведь можно купить – и в том числе дружбу и отношения.

А вот не выходит, ну и вычеркнул я их, надоели.

А им горько и обидно – и судачат: мол, нехорошо с ними обошлись.

Милые мои лабазники!

Господа спекулянты и лавочники, ваша беда в том, что вы меряете мир на свой аршин.

Но аршин у вас маленький. Понимаете, кроме вашего мирка с ресторанами и спекуляциями – есть большой мир – в том числе мир искусства, мир порядочных людей, мир книг и философии. Этот мир вам знаком понаслышке, вы даже думаете, что войти туда ничего не стоит – вы же славные ребята, кое-что прочли, выглядите почти как люди. Тем более что вам кажется все можно купить за деньги. Вы Айн Ренд начитались – у вас взгляды есть прогрессивные. И почему бы вам, как Абрамовичу, не стать в круг просвещенных людей. Так теперь все толстосумы делают. Сначала немного наворуют, потом побольше прикупят, потом у них уже все есть – осталось с интеллигентами дружить. Теперь ведь лавочник принят во всех домах – он окружен приживалами, он почти что интеллигент.

И надо чтобы интеллигент – букашка – признал, что все приобретения совершены законно. что лабазник не просто самый ловкий и хитрый, не просто самый верткий и жадный – но он еще и самый умный, и самый последовательный.

Он Сталина не любит, он за демократию – он прогрессивный лабазник!

И приживалы поддакивают, хватают свою чечевичную похлебку, пропускают лабазника в партер – оперу слушать.

Однако войти всюду все-таки не получается, ну не везде можно войти.

Совсем недавно вы все очень хотели со мной дружить. Помните? Ах, как хотели, но не получилось – а теперь вы на меня обиделись: думаете, что вина во мне, как обидно вам! Ах, лабазники! Зелен виноград! Найдите себе кого посговорчивее, перетирайте с ним на темы культуры, а попутно можете поминать недобрым словом меня. Я для вас недостаточно хорош. Давайте проживем друг без друга – и вам покойно и уютно, и мне веселей. Ну очень уж вы пустые ребята.

Забудьте и не жалейте!

Покушайте плотненько и успокойтесь.

Ну да – здесь не сложилось, сорвалось, но это я виноват, я! Вы другого очкарика подцепите – обсуждать Шагала и Кафку, – вы найдете как заполнить досуг.

Главное, что шампанское, колбаса, беседы о ресторанах – ведь все у вас остается, – живите, радуйтесь!

Проблема буржуев

Состоит в том, что они употребляют те же самые слова, что и простые смертные. Буржуям все еще надо иногда разговаривать и описывать свои эмоции. Если бы они могли вместо слов «любовь», «красота», «дружба» говорить слова «маржа», «процент», «опция», то жизнь их была бы счастливой. Но порой (нечасто) в общении с детьми, подругами и даже за едой среди себе подобных буржуев – им нужно выразить чувство приязни. И тогда возникает потребность в таких понятиях, которые находятся в обращении у всего человечества, а не только принадлежат буржуям.

Это непривычно для буржуя и очень неудобно.

Особняк можно обнести оградой, счет в банке недосягаем, яхта плавает вдали от смердов, сам вознесен над толпой – но вот слова общие.

Мало этого, от слова «красота» прямая дорога к понятию «истина», а от слова «истина» к понятию «справедливость». Стоит произнести одно из сравнительно нейтральных слов, как оно тянет за собой всю историю человеческой мысли – от которой хочется отгородиться раз и навсегда. Зайдешь, например, покушать, захочешь описать вкусовые ощущения от вина и рябчика – и невольно вступишь на опасную территорию социальных проблем. Казалось бы: где социальные проблемы – и где рябчик, – а вот поди ж ты, оказывается, они объединены понятием «прекрасное». Надо бы запретить эстетику – но как же ее запретить, проклятую, если в список буржуйских удовольствий входит присвоение культуры. Нужен свой знакомый писатель, которого зовут на четверги, свой ручной художник, и вообще, культурная программка – мы с женой всегда ходим в театр на авангардное.

Однако оказывается, что культура – пресволочнейшая штуковина – принадлежит всем.

Это большая помеха.

Чтобы защититься от этой беды, буржуям надо переучить всю культуру, разрушить связь между красотой и истиной, истиной и справедливостью. Задача архисложная, но выполнимая. Всякий век вербуется компрадорская, салонная интеллигенция, которая обслуживает вкусы буржуя, – компрадорская интеллигенция пишет новейшую историю искусства применимо к представлениям заказчика.

И сделано в этом направлении очень многое. Есть свои салоны, где свои художники качественно чешут пятки, есть свои журналисты, которые вам как дважды два объяснят, что у буржуев самая красивая красота.

И можно считать, что победа над миром рядом, но ведь и у пьяного Ваньки, и у нищей Маньки тоже есть свой клок красоты – так себе, неказистый клок, а они его тоже считают красивым. И знать, что красота общая, – нестерпимо для буржуя.

Однако изменить словарь в принципе пока не получилось – буржуйского эсперанто еще не создали. И вряд ли создадут: проблема в том, что эсперанто должно питаться законами настоящего языка, а язык создается народом. И хоть тресни – ничего не изменить. Яхту купить можно, а язык купить нельзя.

И опасное слово «красота» (а как без него в красивой жизни!) остается взрывоопасным.

Буржую можно посочувствовать: он все барахло мира присвоил, чтобы обладать красотой, а оказалось, что красота – это истина, а истина – это справедливость. Ну что теперь делать! Хоть рябчиков не кушай. Расстройство одно.

Теория заговоров

Жил-был грек Бэзил Захарофф, дистрибьютор пулеметов и подводных лодок, один из основателей компании Бритиш Петролеум, владелец казино в Монако. Он продавал пулеметы в количестве, достаточном для ведения мировой войны – причем обеим сторонам. Собственник крупнейшей оружейной фирмы, принимал у себя Ллойд-Джорджа и Бриана, давал премьерам миллионные взятки. Захарофф – он один из тех, кто начинал Первую мировую. Если не верите, загляните в книжки, правда, про него написано немного.

Гораздо больше сведений сообщают про авантюриста Гельфанда-Парвуса. Ведь это Парвус организовал передачу германских денег Ленину и провоз германских денег в Россию в пломбированном вагоне. Солженицын описал отношения Парвуса и Ленина в книге «Август Четырнадцатого», отношения заговорщиков сделали октябрьский переворот возможным. А уж дальше – такое началось, ахнешь!

Правда, в реальности эти деятели никогда не встречались. И Парвус был мелким прохвостом. И германских денег у большевиков не было, есть специальное распоряжение Людендорфа: никаких денег на революцию в Россию не давать, поскольку это опасно для самой Германии. Да и «пломбированного» вагона тоже в природе не существовало – а было целых три железнодорожных состава, в которых амнистированные политические эмигранты всевозможных партий вернулись на родину.

Однако, чтобы узнать, как было на самом деле, надо специально вопросом заниматься – а вот если заглянуть в Википедию, то связь Парвуса – Ленина очевидна, а отношений Захароффа и Ллойд-Джорджа как бы нет.

Здесь важно то, что отношения Парвуса и Ленина представлены как исторически понятная, логическая связь: авантюристы, ненавидящие Россию, договорились, и это на руку германской военной машине. А зачем Бэзилу Захароффу договариваться с Брианом? Никакой видимой цели нет – ну, разве что много денег заработать. Но это несерьезно рядом со злодейскими фантазиями Парвуса.

Зачем захватывать Ирак – кто может увидеть в этом заговор? Зачем начинать войну на Ближнем Востоке? Зачем разваливать Россию? Заикнитесь об этом, и вам немедленно скажут, что вы верите в теорию заговоров, это свидетельствует о вашей неразвитости.

Есть объективные процессы! Есть История!

Распространенное мнение состоит в том, что история происходит согласно объективным социальным процессам, а подменять логику рынка, производства, экономики теорией заговора – значит не понимать реальности.

Реальность же состоит в том, что вся новейшая история есть череда заговоров.

«Теория заговоров» – крайне смешное выражение, поскольку заговоры – это не теория; заговоры – это историческая практика. В том и состоит настоящий заговор: надо так повести дело, чтобы представить реальный заговор – силой вещей, а небылицу – представить как заговор.

Все, что мы наблюдали в последние десятилетия, – есть заговор.

Соглашение в Беловежской пуще – заговор.

События 1991 года, комедия с Форосом и т. п. – заговор.

События 1993 года и узурпация власти Ельциным – заговор.

Приватизация государственной собственности – заговор.

Поддельные выборы 1996 года – заговор.

Вчерашние выборы – заговор.

И протест против фальшивых выборов, в защиту иного олигарха – заговор тоже.

Банковская деятельность – заговор.

Финансовый капитализм – заговор.

Ценообразование в современном искусстве – заговор.

Собственно, теория бескризисного развития капитализма, основанного на бесконечных кредитах, – есть не что иное, как теория заговора.

И в этот заговор мы верим как в объективную силу вещей – а сами вещи разучились замечать.

Вот, скажем, бессменный куратор Московской биеннале современного искусства Иосиф Бакштейн – одновременно состоит академиком в Академии искусств Зураба Церетели. То есть данный персонаж служит в революционных матросах и в правительственных войсках; совмещает новаторство и номенклатуру. Хотелось бы ввести объективный критерий новаторства – а то запутаемся с вангогами. Радикальное новаторство не противоположно коррупции, но становится возможным лишь в условиях хорошо организованного мздоимства. Это здравое положение отвращает нас от теории заговоров.

Такова сила вещей: когда надо, коррупция признается за новаторство, когда не надо – коррупция обличается как общественная язва.

Вот либеральная публика выражает недовольство тиранией. Режим раздает бюджетные деньги и государственную собственность; Сердюков – пример кумовства.

В целом дележ госимущества авантюристами осуществлялся под контролем Чубайса, который признался, что приватизацию вел с нарушениями закона. Любопытно, кого именно в правительстве критикуем? Сердюкова порицаем – понятно. А Чубайса порицаем или нет?

Хотелось бы избежать теории заговоров и понять объективный закон развития демократии. Чиновник, создавший коррупцию, является либералом и буквально входит в семью либералов, то есть тех, кто критикует коррупцию. Возможно, прогрессивная критика разделяет в правительстве тех, кто состоит в родстве с либералами, и тех, кто женат на мещанках? Или есть иная дефиниция? Уточнение необходимо для осознанной борьбы с произволом.

Таких примеров – тьма; примеры множатся в разрушенном сознании граждан, которым велено принимать противоречия за объективный характер вещей, а желание назвать вора вором приказано считать теорией заговора.

Уважаемые граждане, история – это действительно заговор.

История – это заговор, и если этого не понимать, то очень трудно вообще понять что-либо. История людей – это заговор богатых против бедных. Заговор жадных – против доверчивых. Заговор подлых – против униженных.

Это совсем не теория, это ежедневная практика.

Голубой период русской истории

От Белоруссии вплоть до Москвы (проезжаешь Барановичи, Минск, Смоленск, Вязьму, мелкие населенные пункты) – стоят бедные холодные деревни. Ничего не изменилось за тридцать лет капитализма: нищета и темнота. Вязьма как была дырой при царизме, так дырой и осталась. Орша не лучше. Бабки несут на перрон вареную картошку, стучат в окна вагонов, показывают кастрюлю, обернутую газетой, – купи, милок! Бессмысленные пацаны курят, провожая глазами состав.

Зато в Москве многие разбогатели, это должно утешать наблюдателя русской жизни: неудачники коротают век в Орше, личности зажигают в столице.

Горит, впрочем, неярко. Ждал увидеть баррикады у Кремля, ораторов в «Жан Жаке», Огюстов Бланки и Прудонов новейшей капиталистической истории – ничего этого нет. Зашел в книжный, познакомился с последними трудами писателей: Улицкой, Быкова, Акунина – Рубинштейна (совместное произведение) и прочих; более всего понравились детские стихи Веры Инбер «Сеттер Джек», остальное показалось не вполне осмысленным. Ряд кинотеатров и магазинов закрылся. Упадок или нет, а резвого бега в сторону просвещения, как прежде, не наблюдается.

Правда, на Арбате таджик-велорикша предлагает отвезти в эротический музей. Таджик, синий от холода, его повозка покрашена в желтый цвет, на повозке написано «Точка Г». И еще в бывшем кинотеатре «Ударник» владелец целлюлозного комбината Шалва Бреус дает парти по случаю вручения премии Кандинского – за инновации в изоискусстве. По щербатым ступенькам спешит гламурная публика, и замечено, что дамы уменьшили объем губ – прежде в губы закачивали силикон, нынче тренд изменился. Так что новации есть.

Еще рассказали про свадьбу дочки воротилы Хорошилова – событие справили в ресторане у Зураба Церетелли. Были гости: представитель президента Швыдкой, критик Гриша Ревзин, другие свободомыслящие лица. Еще в журнале мужской моды «Джей Кью» поменялся главред; или это уже давно? Еще в Третьяковке выставка с идеей: сравнили натюрморт XVIII века с натюрмортом XXI. Оригинальные русские натюрморты писали на рубеже XIX – ХХ веков, концепция удивляет. Но кто-то пыхтел, придумывал. Главная новость: четверо знакомых стали гомосексуалистами – сплетники сообщили на вернисаже в Третьяковке.

– А знаешь, концептуалист из группы «а+б» стал гомосеком.

– Не может быть! Ему пятьдесят пять лет.

– С серьгой в ухе ходит.

– Может, самовыражение?

– Нет, реально стал голубым.

– Однако.

– А знаете, что модный телеведущий тоже намедни стал голубым?

– Невозможно!

И еще про двоих рассказали шепотом. Несмотря на то что гомосексуализм легализован, разговоры об этом явлении по-прежнему секретны. Путина ругают во весь голос, а про гомосеков – шепотом. Выходят на демонстрации, шумят – а пользоваться правами не умеют.

Прекратите стесняться: педераст – это звучит гордо!

Один мужчина доказывает другому мужчине свое расположение путем внедрения в задний проход товарища своего детородного члена – зачем этого факта стесняться? Граждане, будьте последовательны! Связи с женщинами в литературе описаны детально. Говорите об анальном сексе джентльменов во весь голос!

Не скрою, меня удивило, что немолодой еврейский мужчина сделался педерастом, но я расценил данный факт как жест художника: авангардист сперва отказался от живописи, затем от женщин. Впрочем, он рисовать сроду не умел, и женщины его не любили – так что основания имелись. Но к чему застенчивость?

Видимо, всему виной агрессивная косность простого люда, связавшего педерастию с либерализмом. Возникло в народе оскорбительное слово «либераст», отражающее то обстоятельство, что либеральные демократы подчас являются гомосексуалистами. Что заставило избирателей обобщить частные случаи до символа?

Сомневаюсь, что «анчоусы» знакомы с историей античного социума – однако наблюдение верное. Древнегреческая традиция предъявляет пару – «демократия – мужеложство», и порой кажется, что одно без другого невозможно: ведь в колыбели античной демократии содомия была вещью обычной. Веришь в избирательную систему, в народных избранников? Тогда изволь подставить задний проход товарищу по избирательному участку.

Античность является для западной истории образцом: Ахилл и Патрокл, Сократ и Алкивиад, – мы не подвергаем сомнению достоинство этих людей; так зачем же стесняться Моисееву, Виктюку, Тимофеевскому? «Когда бы грек увидел наши игры», этот грек, возможно, и понял бы, что принципы либерализма влекут за собой потребность в содомии. Впрочем, Греция уже не та – и не только Греция изменилась.

Социальные и эстетические категории нашего времени по звучанию лишь имеют аналоги в античном мире. Если термин обществоведения схож с тем, что употребляли в эпоху эллинизма или в эпоху Просвещения, – это недоразумение.

Демократия сегодня – отнюдь не тот строй, который воодушевлял Перикла; либерализм – это совсем не то, что имели в виду либералы, боровшиеся с колониализмом; и авангард – давно уже просто обоз с кухней.

И либерализм – не либерализм, и педерастия – не педерастия.

Нетрудно сказать, что поменялось в основной посылке. Античный педераст алкал духовного тождества со своим партнером, а через это тождество прикасался к гармонии, не отягощенной прагматическим долгом перед обществом – потомством, семейным очагом и т. п.

Женщины – для воспроизведения рода и охранения домашнего очага, мальчики – для духовного сопряжения, чистого чувства. Современный педераст, напротив, – тщится доказать свое равенство с гетеросексуалом; педерасты доказывают, что они не хуже смешанных пар могут создать семью и растить детей. Античная педерастия не старалась предстать институтом, идентичным браку, – напротив, педерастия настаивала на том, что противоположна браку. А вот современная педерастия именно равенством с гетеросексуальным браком и озабочена.

Равенство утвердили, но пропал смысл явления.

В истории культуры произошло сходное. Вот, имеется страна Россия – у данной страны имеются культурные особенности, их надо учитывать. Но Россию представили «неудачной» Европой: мол, разницы нет, только у русских кириллица, снег, крепостничество, степь, миллионы бесправных жителей. Мы припудрим нос, глядишь, не заметят. В результате культурно-исторической фальшивки – и Россия Европой не стала, и европейские неурядицы не были поняты: их оценивали, исходя из российского опыта. В истории искусства, в экономике, в социальной философии, в литературе произошло ровно то же самое – два несходных меж собой явления выдали за одно и то же: авангард и декоративное искусство; средний класс и корпоративное государство; писатели и конферансье.

Бывает, что у пьяного двоится в глазах; но сегодня стараются убедить трезвого, что он видит не два предмета, но один. Вместо двух разных явлений возник мираж одного предмета, наделенного двойной моралью. Живи с кем хочешь: с мужчиной или женщиной – все равно будет семья, можно и католическая. Живи в Москве или Париже – все равно будет одна цивилизация; рисуй картины или кричи петухом – все равно выйдет искусство. Предъявлена вторая мораль, столь же качественная как первая, пользуйся какой угодно – результат будет один, он предрешен: это сводит общество с ума. Именно поэтому и появилось слово «либераст», выражающее сомнение в природе явления, – народ подозревает несостоятельность как либеральной, так и педерастической доктрины.

Стараясь оградить себя от двойной морали, народ также использует слово «пидарас» – это не эвфемизм слова «педераст», это попытка растожествления разных явлений, объявленных одним; «пидарас» – это обозначение точки отсчета. Вот едешь в поезде, смотришь в окошко на Вязьму, Оршу, Смоленск, на баб в ветхих платках, на пацанов в дермантиновых курточках, доезжаешь до столицы – и одно только слово хочется сказать.

Пидарасы.

Другая любовь

Я не гомосексуалист.

Не вижу надобности этого факта стесняться – равно как не вижу надобности стесняться тем людям, которые гомосексуалистами являются.

Кому что нравится.

Мне тут попались сообщения о том, что я – гомофоб. Это совершенная ложь.

В прежние времена сочиняли доносы: мол, клевещешь на партию. Сегодня – иная форма подачи материала.

Сегодня надо доказывать, что ты не гомофоб, если женат, – так в мрачные годы советской власти надо было доказывать, что ты не агент японской разведки, коль скоро не вышел на субботник.

Вероятно, процедура дегомофобизации необходима.

Граждане, я не вышел на субботник, но я не агент японской разведки. Я люблю традиционную семью и не мог бы совокупляться с мужчиной – но это не значит, что я гомофоб.

Скажу более, я сам едва не стал гомосексуалистом. Дело было так.

До тридцати двух лет я не знал, что педерастия существует в наши дни. То есть я знал про Уайльда, Нерона, режиссера Кокто – но эти артистические всплески не связывал с серыми буднями Советской власти. Гомосексуализм был далеко – в сатурналиях, историях про Гоморру.

Когда я (подобно многим пылким подросткам) совершал антисоветские акции, я не думал, что борюсь в том числе за права сексуальных меньшинств. Просто не догадывался об этом. Боролись за абстрактную свободу, а из чего свобода состоит, не ведали.

В тридцать два года я приехал в Западную Германию с выставками; меня пригласило правительство, а художник Гюнтер Юккер дал мне свою мастерскую на три месяца. Немедленно я получил приглашения в богатые дома, принялся ходить по гостям с энтузиазмом путешественника; в частности, стал посещать по средам один частный музей – именно частный, а не городской: то было публичное собрание современного искусства, приобретенное богатой семьей.

Каждую среду хозяева давали маленький бал, собирались интеллектуалы в пестрых нарядах. Помню, меня поразило, что в гости званы исключительно мужчины, а женщин не бывает – но удивляло в этом доме вообще все: посуда, картины, вино, музыка живых музыкантов. Удивило и то, что среди прочих картин музея я нашел свою – это был двойной портрет, я нарисовал себя с отцом.

Я очень люблю своего отца и, пока папа был жив, часто рисовал нас вдвоем, обнявшимися, щека к щеке. Одна из этих картин оказалась в собрании музея; мне было лестно.

Три месяца миновали, я стал собираться в Москву. Зашел проститься. Владелец галереи, господин с мягкими руками и тихим голосом, сказал, что это было его удовольствием – видеть меня у них дома. Он посетовал, что я приезжал один, без своего друга. Но в следующий раз (он надеется на это) я приеду вместе со своим другом, и вот тогда мы вчетвером (он со своим другом, а я со своим) что-то увлекательное предпримем для взаимного удовольствия.

Я ничего не понял. Он поцеловал меня в губы, и я вышел, шатаясь, подобно герою Ахматовой из одного душераздирающего стихотворения.

Мне все объяснил мой приятель Штефан, циничный фотограф, знавший жизнь.

– То есть они подумали, что я – и мой папа?..

– Ну да, а что такого? Теперь все так делают.

То, что Штефан прав, я понял очень быстро, когда увидел монографию, посвященную коллекции данного музея, в ней был воспроизведен и мой холст. Подпись гласила, что художник Максим Кантор борется в казарменной России за права гомосексуалистов – а на картине были мы с папой. Папа и я стояли, прижавшись щека к щеке, а внизу было написано, что мы с папой боремся за права педерастов.

Книга у меня сохранилась. Могу предъявить подпись, – возможно, это доказывает, что я не японский шпион. И совсем не гомофоб. Я даже принял пассивное участие в борьбе за права сексуальных меньшинств. Пожалуйста, зачтите мне это достижение.

Но – и таково мое убеждение – я ставлю любовь отца к сыну неизмеримо выше гомосексуальных отношений. Впрочем, такая любовь выше и гетеросексуальных отношений, направленных лишь на получение плотского удовольствия.

То, что скрепа отец-сын является скрепой всей истории вообще, – доказывать вряд ли надо: можно в Писание заглянуть. Если задаться целью разрушить вообще все в мире, то следует начать именно с дискредитации этой вот скрепы.

Мне не хотелось бы путать представление о частной свободе сексуальных отправлений с фундаментальными основами бытия. Только и всего.

Здесь нет никакой фобии – только осознанная любовь.

Каждый любит то, что хочет, не правда ли? Так вот – я люблю именно вот это: единение отца и сына – за этим существует брак. Я люблю это. А другим не указываю.

И прекратите врать.

Сонет

сочиненный на Готтардском перевале в размышлениях о подвигах Суворова и о судьбе Отчизны

Чубайс рвал зубы золотые

У безответных стариков

И девок косы молодые

Срезал для рыжих париков.

Вот как-то раз из каземата

Он шел по улице домой.

Лицо сияло как лопата,

Была ириска за щекой.

Мечтал он о добыче новой,

Смотреть под ноги недосуг,

И рухнул тушей стопудовой

В канализационный люк.

И больше нету его с нами —

Приватизирован червями.

Наш добрый знакомый

Мопассан изобразил «милого друга» – беспринципного журналиста, который делает карьеру аморальным способом, готов на бытовые мерзости, но в целом этот журналист не страшен. Противен он очень, но не отправит же вас милый друг на гильотину.

А добрый знакомый однажды отправит.

Когда мы произносим страшные слова ЧК – ОГПУ – НКВД – КГБ, то представляем себе жутких палачей: Ягоду, Ежова, Берию.

Недобрым словом поминаем основателя ЧК – Дзержинского, «пламенного рыцаря революции», но его идентифицировать с абсолютным злом сложнее – надо попутно развенчать миф о помощи беспризорным и т. д. Кстати, заявил о выходе из ЦК в связи с Кронштадтом, отказался стрелять в матросов. Словом, Дзержинский – это символ насилия, а конкретное зло воплощают именно эти изверги – Ягода, Ежов, Берия. Они ужасны – маньяки, вульгарные, необразованные, ненавидящие интеллигенцию, любящие унижать и мучить людей.

Любопытно здесь следующее.

Сталин придерживался политики ротации в руководстве карательными органами. На месте главного палача не засиживались.

Ягода руководил госбезопасностью всего лишь два года.

Ежов – полтора года.

Берия дольше, но его время – это время войны.

Реальным строителем аппарата госбезопасности является не Берия, тем более не Ежов, и совершенно не Ягода. Ежов ввел «разнарядки» на расстрелы, Ягода был первым, кто организовал «шарашки» и начал строить Беломорканал. Но это не принципиальная новация в общей конструкции.

Все они – убийцы, но совсем не они создавали репрессивную систему. Да и не мог бы балбес Ежов систему создать.

И Дзержинский не успел систему построить – он умер, отойдя от репрессивных дел, управляя ВСНХ.

Реальным строителем карательных органов Советской России был Вячеслав Рудольфович Менжинский.

Именно он организовал по миру агентурные сети и наладил работу осведомителей и стукачей по стране.

Все, что формировало наш страх и страх наших бабушек, – все эти ночные воронки и система доносов – это все разработано им, Вячеславом Рудольфовичем, человеком интеллигентным и внимательным.

Он был классическим интеллигентом, польским дворянином с петербургским университетским дипломом – ровно таким персонажем, каких мы очень сегодня жалуем: ни рыба ни мясо, больших идей нет, но весьма прогрессивен, подходящее образование, среднеарифметический литератор – публиковался под одной обложкой с Кузьминым, входил во все кружки и со всеми был хорош. И тут постоит, и здесь отметится и на вернисажи ходит, и рецензии пишет. Кажется нет его, он как дым незаметен – а он везде.

А потом вдруг оказывается, что его и в истории не заметили – а именно он и был главным.

Вот он и был главой карательных органов в течение девяти лет – самых главных лет, с 1926-го вплоть до 1934 года. А реально раньше, поскольку Дзержинский уже в 1924-м фактически отошел от карательных дел. Провокации и выманивание из-за границы эмигрантов, дело Савинкова, раскулачивание, карательные отряды, строительство всего здания от фундамента до крыши – это все он, это расписано было внимательно и тщательно.

Что там вульгарный дурак Ежов – или недалекий Ягода: их и держали-то всего лишь как исполнителей, а потом тут же самих пустили в расход.

Именно интеллигент, милейший человек, друг всех милых людей, всю эту репрессивную систему и выстроил.

Наш добрый знакомый, интеллигент.

Вы таких знаете очень хорошо.

Стукачи свободной России

Деятельность журнальных пройдох, равномерное жужжание среднеобразованных персонажей в Сети в течение последних лет нашло свою форму.

Жизнь страны описывается не в романах, не в поэмах, не в философских трудах – но в коротких заметках.

Их шлют все – по всем направлениям.

Заметки читают работодатели и начальство. Делают выводы.

Короткая заметка, пятьдесят строк, написанных жидкой кровью дряблого сердца, – оказывает нужное действие на общество.

За двадцать лет свободного предпринимательства страна нашла необходимую для себя форму самовыражения.

Форма – привычная.

Это – донос.

Все граждане пишут доносы.

Владельцы газет нанимают доносчиков в штат: колонка есть именно донос, деятельность стукача востребована.

Культурные, социальные, финансовые доносы строчат эмоционально и для блага коллектива. Корпорации требуются соглядатаи и стукачи – так положено.

Анонимные (вы никогда не поймете, кто этот щелкопер, но он про вас все знает), страстные (они будут отстаивать свободное право стучать), беспощадные (если они не настучат – настучат на них) стукачи нового времени стали культурной средой.

И больше того, стукачество – это форма духовной жизни общества.

Жанр, проверенный временем, востребован снова, но в куда большем, чем прежде, объеме.

Всех завербовали в стукачи, граждане. Мыслей особых нет, но настучать положено – и граждане стучат каждый день. Все – на всех, регулярно, страстно.

Бизнесмен и домохозяйка, субретка из культурного отдела, ваш сосед с верхнего этажа – все получили возможность писать доносы публично, а не тайком левой рукой.

Иногда возмущаются обилием букв в литературе («многабукаф», как принято говорить в нашей интеллектуальной Отчизне), это потому, что жанр доноса в многословии не нуждается. Коротко – о главном, а начальство разберется.

Начальство разбирается: наблюдает, как вся страна пишет доносы друг на друга – ничего нового со времен Иосифа Виссарионовича не придумали.

Всякому щелкоперу нашлось применение – это вовсе не Сталин придумал так управиться с тягой к свободе; это так устроено.

Гражданам необходимо право писать доносы – а прочие права не так уж и важны.

Товарищ Парамонова

Перед судом интеллигенции обыватель испытывает страх.

Прежде у служащих был ужас перед парткомами, где их прорабатывали; подробно описано в песне Галича «Гражданка Парамонова».

В наши смутные времена, когда парткомы отсутствуют, государство дискредитировано, а общественной морали нет – роль социального регулятора взяли на себя журнальные коллективы, по самоназванию – «интеллигенция».

Журнальные кружки чувствуют себя наследниками российской интеллигенции на том основании, что в домах зоилов сохранились дедовские библиотеки и в юности они немного читали. Потом времени на образование уже не было, светская текучка и самовыражение заменили все. Но послевкусие бесед осталось. Так народный заседатель в парткоме не всегда был знаком с трудами основоположников, но в коммунизм верил свято.

В последнее время меня часто вызывают на ковер, партком за парткомом. Судят за нелюбовь к либеральным ценностям и за нелюбовь к интеллигенции. Негодование в узких кружках я вызвал сильное, и парткомы проводят часто; прежде можно было бы сказать – травля. Но помилуйте, какая же это травля – если это прогрессивное разоблачение. А в прогрессивной травле участвовать не грех. Травят, это когда хорошего ругают, а когда плохого – это «выводят на чистую воду». И тут отметились все.

Прорабатывают меня журналисты – с апломбом академических профессоров и самоуверенностью больших поэтов. Вот колумнист А. Наринская опубликовала колонку в журнале «Коммерсант Викли», где подвергла автора романа «Красный свет» заслуженной критике – а провинностей не счесть: «поясок ей подарил параллоновый и в палату с ней ходил Грановитую», и в марксизме уличен и в нелюбви к Ханне Арендт. И вообще к интеллигенции.

У подследственного часто возникал наивный вопрос: «А кто такая гражданка Парамонова, чтобы меня судить?»

Что совершила в своей жизни Парамонова, чтобы ее голос считался значимым?

Подсудимому объясняли: «Парамонова не совершила ничего, кроме того, что она судит – вас, другого, третьего».

На основании того, что ей доверили судить, она и вас судит. Работа такая у Парамоновой, она идеологический работник.

Журналист А. Наринская – не совершила в жизни ничего; не написала и никогда не напишет ничего, кроме доносов; не ученый, не поэт, не философ, она – критикесса, бойкий журналист, а говорит от имени интеллигенции на том основании, что ей доверили говорить от имени интеллигенции.

Она интеллигенцию представляет, как Парамонова – коммунизм. Для этого не обязательно самому что-либо совершить.

– А вдруг ошибка? – восклицал подсудимый на парткоме. – Вдруг гражданка Парамонова ошиблась в приговоре? Она же про линию партии знает не твердо, Маркса с Лениным не читала!

Подсудимому объясняли:

– Читать основоположников теперь не надо, Парамонова – сама и есть партия, при чем тут Маркс с Лениным. Как Парамонова скажет, так и есть правильно в партийной идеологии.

Ровно так же жужжащие журнальные кружки стали представлять «интеллигенцию», не имея к таковой отношения. Народные журнальные заседатели сроду не совершили ничего умственного, однако освоили риторику, присущую интеллигентным людям. Когда новая Парамонова произносит имена Маркс или Хайдеггер, не надо думать, что она читала того или другого: но она, разумеется, знает человека, который встречался с тем, кто слышал лекцию о Хайдеггере. Правда, лекция была по-немецки, а слушатель с данным языком не знаком. Но в целом Рейна читали и Бродского любят – а этого достаточно для умственного суждения.

И я признаю полномочия судей, граждане! Большего не требуется, куда уж больше.

Признаю, граждане, что для работы парткома реальных знаний и не нужно.

Требуется соответствие линии партии, а поскольку линия партии – это сам партком, то вопросы излишни.

Граждане присяжные заседатели!

Голубчики!

Признаю вину.

Поскольку «бумажки, что я псих» у меня нет, чтобы зачитать собранию, скажу своими словами.

Я действительно псих. Недуг подробно описан в литературе, вами, возможно, читанной: в светских гостиных появляется такой неадекватный персонаж.

Однажды устал от вас, граждане судьи, устал от ежедневного бульканья, от корпоративного вранья, от полуфраз и четверьзнаний. Устал от того, что даже порядочный человек в вашей среде неизбежно делается соглашателем – ему надо ежедневно подтверждать, что вы не дураки. Поскольку долгие годы нахождения в вашей среде позволили мне составить мнение о ваших умственных достижениях, я из вашей среды однажды вышел, причем вышел добровольно. Но это не значит, что я порвал с интеллигенцией.

Дело в том, граждане, что я не считаю вас интеллигенцией.

Как не считаю представителей парткома партии – представителями марксизма.

Гражданка Парамонова, вы – совсем не Маркс, и даже не Ленин.

Вы – никто. Вас нет.

Я не против интеллигенции, и даже поэта Бродского люблю (судья Парамонова утверждает, будто не чту опального поэта, но это не так, граждане судьи!). Люблю поэзию, граждане судьи!

Прошу учесть и в протокол внести – люблю поэзию!

Я не люблю околобродскую манерную публику, кокетливых пустобрехов, не ценю стихи Рейна, они мне представляются очень пустыми. Не люблю корпоративные междусобойчики, прогрессивное жужжание посредственностей. Не люблю парткомы.

Я люблю настоящую интеллигенцию, граждане!

А таковая в России есть.

Только это – не вы.

Просто настоящей интеллигенции живется тяжелее, чем вам, пустобрехам. Вот мой друг, геолог Анатолий Павлович Акимов, умер вчера в Москве. Он умер в книжном магазине – хорошая смерть. Он очень много читал и много знал, он был глубоким и мудрым, не завистливым, деятельным. Он любил свой народ и науку. Он – интеллигент, такие, как он, – гордость культуры.

А к пузырям отношусь с брезгливостью.

Вы зачем живете, граждане? Чтобы участвовать в телешоу и жюри КВН? Чтобы писать либеральные доносы?

Дело того не стоит.

Воспоминание о рождестве 1989 года

Я приехал в Париж и первым делом отыскал художника Сергея Есаяна.

Есаян уехал в 1978 году – в Москве он был одним из самых ярких подпольных художников; помню, на его проводах мрачные концептуалисты обменивались ревнивыми репликами – тогда все ревновали ко всем: концептуалисты думали, что Есаян им перебежит дорогу.

Сергей никому дорогу не перебежал – тогда уже пришла мода на инсталляции и перформансы, а он писал картины маслом; жил Есаян бедно. Студия – она же жилье – была на бульваре Эдгара Кинэ (в последние годы Есаян получил крошечную мастерскую в 18-м аррондисмане, а это была квартирешка в мансарде – полторы комнаты). Все знают романтические истории про быт художников начала века – Утрилло, Сутина, Модильяни. Вот и Есаян так точно жил – в кино ходить не надо.

Меня убогий быт поразил. Когда Сережа уезжал, мы были уверены, что такой талант не может остаться незамеченным. Невозможно, чтобы человек такого дарования ютился под крышей. Оказалось, что возможно. Сам я остановился у знакомых французов, молодых юристов, – в просторной квартире в Сен-Жерменсокм предместье. Хозяин, молодой поверенный, был богат – я же, глядя на его достаток, наивно недоумевал: как же так, серый человек – богат, а тот, яркий, – беден. Почему?

Был канун Рождества, я пошел к Сергею Есаяну в гости, там собралась компания бедных эмигрантов, мы пили дешевое вино, потом все уснули на полу.

Утром эмигранты разбрелись, я остался смотреть Сергеевы картины.

Не заметили, как наступил вечер, я стал собираться – меня пригласили в богатые гости известнейшие люди Парижа. Сказал Есаяну адрес, он присвистнул.

Потом сказал:

– Пойдем, спустимся в бистро. Есть такое правило – когда идешь в богатые гости, надо плотно покушать.

– Зачем? – спросил я. – Это же очень богатый дом.

– Вот именно поэтому. Правило такое.

Мы спустились в бистро. Тогда еще в кафе курили. Есаян постоянно курил, а мне подкладывал картошки. Мы съели по огромной отбивной и по огромной тарелке картошки. Еще он мне свои полпорции отдал.

Потом я пошел в богатые гости к важным людям. Дом был крайне богатым – но еды никакой не дали. Это были довольно жадные люди.

Кто-то из гостей, возможно, и переживал, но у меня в запасе была жареная картошка с отбивной. И Рождество прошло неплохо. Есаян был мудрый человек и отличный друг.

Дай Бог каждому иметь тарелку жареной картошки и хороших друзей.

Пряники демократии

Дама, воспетая Бродским в «Набережной Неисцелимых», была дивно хороша и любима московской богемой; она появлялась у нас в квартире несколько раз с разными кавалерами: то с философом Мерабом Мамардашвили, то с Владимиром Кормером, писателем.

Я был юн, очарование зрелых женщин было мне недоступно; муза Бродского была меня старше лет на 20, то есть как понимаю теперь – находилась в возрасте, любимом Овидием, ей было 35. Тогда я ее почти не заметил. Меня волновала борьба с режимом, сопротивление тоталитаризму и либеральные ценности.

Об этом и шел разговор, а красота дамы была как бы бонусом к беседе – для особо отличившихся либералов.

Дама, Володя Кормер и папа расположились в папиной комнате, которую именовали кабинетом (она же спальня, она же гостиная, она же библиотека).

Папа велел мне сделать чай – ну, как это принято в домах, куда ходят иностранные гости. Папа бы сказал «кофе» – он понимал, что это еще элегантнее, – но кофе у нас не было.

Я вскипятил чайник, насыпал заварки, положил в миску пряники – были в доме пряники. А больше ничего на кухне не было. И все это я отнес в комнату к папе.

Надо сказать, что журнального столика (какое же чаепитие без культурного журнального столика) в кабинете отца не было. И стул был один, с ножкой, перемотанной изолентой. Делали так: подушки с дивана снимали и клали горкой – получался столик. Трое гостей садились на диван – а папа сидел на своем опасном стуле.

Я поставил на подушки три чашки (подкладывал книги для устойчивости) и миску с пряниками.

Миска упала, пряники рассыпались.

Я пряники собрал с пола – больше-то ничего не было – и положил пряники обратно в миску. Мне и в голову не пришло, что это неправильно – пряники выглядели недурно.

Папа покраснел, но сказал примирительно: «Не поваляешь – не поешь» – он знал, что других пряников не будет. И не пряники были главным в нашем чаепитии – свобода!

И Володя Кормер съел пряник. Неловкость прошла, и опять заговорили о свободе.

Вот и вся предновогодняя история.

Спустя двадцать лет я открывал выставку в российском павильоне Венецианского биеннале.

И на открытие пришла дивная венецианская графиня, правда теперь она была блондинкой – а тогда была брюнеткой. Дама была все еще хороша.

И вот на ужине она произнесла тост, посвященный очаровательным воспоминаниям советской жизни, – в частности, вспомнила и наше знакомство.

– И вот в комнату вошел юный Максим – и уронил поднос! И этот юноша воскликнул: «При виде такой красоты я не могу удержать в руках предметы!» Не правда ли, Максим? Я верно все помню?

– Ну конечно, – сказал я. – Все так и есть.

Вот и со свободой примерно так же вышло.

Были ведь когда-то и пряники, хоть и с пола.

А осталась увядшая красота.

По поводу Венесуэлы

Вообще давать советы по поводу чужой жизни – дело глупое. Однажды я попробовал. Дело было так. Знаю старика, он держатель флотилии танкеров, перевозит нефть. Богател постепенно, упорный капиталист, скандинав. Живет он в поместье на Лазурном берегу, у него огромная коллекция: скульптуры, картины (в том числе мои, потому его и знаю). У него постоянно обитает колония молодых интернациональных паразитов – месяцами жрут и пьют на халяву на свежем воздухе. Там, помню, жил какой-то популярный гитарист, который спился, некая дама, которая собиралась стать скульптором, один известный ныряльщик-спортсмен, который давно не нырял, – и все они ежедневно сидели с коктейлями в шезлогах. А я был у старика раза три, дня по два. Вот приезжаю однажды, а мне его приживалы говорят: слушай, ты же русский, поговори с ним! Надо вывести на чистую воду его новую пассию – русскую девицу. Ему восемьдесят, ей тридцать, она точно проститутка. Он собрался жениться, а она его отравит! Спасай старика! Представляешь, она уже здесь свои порядки устанавливает!

И так они это мне настойчиво внушают, что я почувствовал, что должен спасти человека, хотя какая мне, в сущности, разница? Девица красивая, длинноногая, едва за тридцать, ему и впрямь под восемьдесят. И говорит она – ну, скажем так, с некоторыми вульгаризмами, не очень чистая речь. Поскольку я единственный, кто может это понять (другие-то не русские), я испытываю некую ответственность, – мол, мне-то ясно, что дама не голубых кровей, а ему она возможно заливает, что бестужевские курсы заканчивала. И вся компания паразитов (а они боятся, что девчонка войдет в права и их турнет из поместья) мне ежесекундно внушает, что я должен спасти человека. Рассказывают, как это бывает, когда молоденькая вульгарная входит в доверие. И мне стало за старика страшно. Понимаю, что неловко, – но терять мне нечего, ничто меня не связывает с этим местом, перед отъездом я решился – позвал хозяина на прогулку в сад, выложил ему свои опасения. Мол, вас обманывают. Польстились, видать, на ваши триллионы. Берегитесь, а вдруг она – кокотка?

Старик выслушал, отвечает. Знаешь, говорит, мне скоро восемьдесят. Я был женат четыре раза: на французской графине, на профессорше Гарварда, на шведской домохозяйке и англиской журналистке. Видишь ли, я захотел перед смертью недолго побыть счастливым. Понимаю, что это всем неприятно. Но может быть, вы меня оставите в покое? Наверное, она проститутка. И было бы разумнее жениться опять на леди с толстой задницей. Но дайте мне перед смертью получить удовольствие.

Взял – и женился. Сейчас ему около ста лет, прошло ровно двадцать лет. Это счастливая довольная пара. Он здоров, она его не отравила, пылинки сдувает. И по-прежнему крайне красивая тетка. А приживал она действительно прогнала, тут их подозрения подтвердились.

Давайте порадуемся за народ Венесуэлы.

Технические инструкции

Умер Уго Чавес.

Чавес был, безусловно, храбрым человеком, в этом трудно усомниться. Он любил свой народ и переживал за независимость своего народа; это сегодня редкость. Он умел сохранить достоинство, будучи главой очень маленького государства, – перед лицом глобальной недружелюбной политики. В его государстве не было концентрационных лагерей и пыток, тюрьмы Гунтанамо, резерваций, заискивания перед корпорациями. Он не бомбил другие страны.

Мне приходилось встречать людей, для которых само существование Чавеса – индейца, умеющего говорить, не кланяясь с государством, которое однажды истребило индейцев, – было значимым. Он доказал, что можно быть смелым.

Чавес на короткий момент оживил риторику шестидесятых годов, показал, что свобода – это не только рекламный слоган, который говорят по телевизору перед точечной бомбардировкой.

Чавеса называли тираном – хотя никто из тех, кто называл его тираном, от Чавеса не пострадал.

В реакциях на смерть – много реплик обеспеченных граждан, они радуются так бурно, словно победили мировое зло. Любопытно то, что этим гражданам Чавес зла не делал, а называют они покойного монстром, сатрапом и чудовищем – из инстинктивного чувства угодничества перед своими работодателями и той идеологии, которая их кормит.

Чудовищем Чавес не был, он был просто храбрым человеком. Проиграл он не Америке, а просто болезни. Сражался он храбро. Снимите шляпу.

Понятно, что определенное общественное положение заставляет злорадствовать по поводу его смерти.

Вполне понятно, что работодателям надо показать преданность и показательно вылизать жопу.

Но так далеко высовывать язык никто не заставляет.

Единый учебник истории

Пожелание президента создать «единый учебник истории» стало поводом для шуток. Всякий высказался в том плане, что скоро Малюту Скуратова прославят аки Михайло Ломоносова, а протоколы Счетной палаты будут печатать на бересте. Сама мысль об унификации – пугает.

Между тем ничего угрожающего для свободной мысли сказано не было.

Вообще говоря, призыв к историкам взять на себя труд написать ответственную историю – как то делали Соловьев или Ключевский – прозвучал своевременно. Таких «единых» историй в России, увы, было не особенно много – а дискретных, по репликам рассыпанных, сочиненных в жанре доноса или анекдота – вот таких хватало.

У тех, кого Солженицын именовал «образованщиной», было не в чести читать Сергея Соловьева – да кто бы осилил такую махину, – но мало кто не ссылался на пикантности маркиза де Кюстина и колкости Герберштейна. В те годы мы принимали за историю Отечества – путевые записки иностранных путешественников, нам казалось, что вот французский маркиз нечто такое углядел, что Ключевский, Костомаров и Карамзин не отметили. И прятали под подушки сочинения разоблачителей режима – Авторханова и Конквиста, идеологические книги с фальшивыми цифрами, с тенденциозными сведениями. Это – считалось подлинной историей, хотя фактов истории в том было куда меньше, чем в унылых мемуарах советских военачальников, которые рассылали по провинциальным библиотекам: кому нужны перечисления полков и дивизий. Однако – это была поразительная по информативности история. В 1970-е годы в России был издан уникальный корпус литературы по истории века – в мемуарах людей, принимавших участие в событиях. Количество этих мемуаров идет на сотни, тысячи томов, и даже если в книгах имеются цензурные изъятия, простое сопоставление мемуаров Плиева и Сандалова, Конева и Жукова – даст интереснейшее поле для анализа; таких воспоминаний в других странах не столь много, все эти свидетельства – на вес золота. В английских антикварных магазинах попадаются воспоминания полковников и генералов – но весьма редко; в России таких книг – тысячи; это невероятная ценность. Но этими книгами не интересовался никто. Напротив, интерес вызывали безумные, с исторической точки зрения нерелевантные сочинения беглого шпиона Резуна или беглого писаря Котошихина. Интерес к теории, согласно которому одно секретное распоряжение тирана Сталина меняло весь ход мировой истории, можно объяснить коллективным безумием. Но это не точное объяснение.

Объяснение в том, что историю приватизировали, точно так же как нефть, газ или алюминий. Была наука, описывающая былое с точки зрения судьбы народа и страны – но это показалось тоталитарным. Возникли маленькие, верткие истории, трактующие события в приватном ключе. Можно рассмотреть ХХ век с точки зрения борьбы за права предпринимателя? Да, можно. Будет ли это релевантной точкой отсчета? Вряд ли.

Это, тайное и запретное, казалось именно историей – на том основании, что это было как бы разоблачением. Несказанной популярностью пользуется сочинение Мельгунова «Красный террор», написанное во время войны в эмиграции по заданию атамана Краснова. Таких примеров крайне много. Интеллигенты 1970–1980-х зачитывались Герберштейном и Котошихиным, как широко известно, а историческая наука в России находится в плачевном положении.

И вот когда было высказано пожелание вернуться от приватизированных, огороженных колышками участков приватизированной истории – к исторической науке – к большой истории, – это вызвало ураган иронических реплик.

Разве можно подвергать сомнению итоги приватизации? Нет уж, застолбили участок – теперь наше. И главное, какой дивный повод пошутить.

Ну что же вы все время зубоскалите, граждане? Как не надоест.

Вы довели себя до того уникального, вообще говоря, состояния, когда жизнь и биографии собственных отцов и дедов вами высмеиваются и презираются как недоевропейские. Любая попытка увидеть реальную историю России воспринимается как диверсия национализма; однако нет никакой среднеарифметической истории – у всякой страны есть история своя – особенная, ею самой прожитая. Знать ее – ничем не дурно. А мы много лет стараемся не знать ничего.

Сперва советская идеология, а затем антисоветская идеология – общими усилиями произвели много штампов, привычной фальшивой информации, которую никто не опровергает. Принято считать, что в сталинских лагерях погибло больше народа, чем на войне. Это не так. В сталинских лагерях погибло (за все время их существования) четыре миллиона человек, и четыре миллиона советских военнопленных погибло в гитлеровских лагерях – были сознательно замучены. Эта цифра не включает в себя убитых солдат, расстрелянных партизан и гражданских лиц, уничтоженных евреев. Цифра погибших по вине Гитлера – на порядок выше. Принято уравнивать сталинские и гитлеровские лагеря. Это сравнение лживо. Нигде и никогда в мире не существовало лагерей уничтожения, лагерей смерти. Аушвиц, Майданек, Собибор, Бухенвальд – это беспрецедентные в истории человечества образцы зверства. В некоторых лагерных комплексах отсутствовали бараки для жилья – людей привозили на уничтожение. Принято считать, что в убийстве советских военнопленных виновен Сталин – он не подписал Женевскую конвенция по обращению с военнопленными. Это не так. Предыдущая, Гаагская конвенция, не была аннулирована – а она содержала в себе все необходимые пункты. Женевскую (в отличие от Гаагской) не подписали, поскольку она предусматривала разницу в обращении с рядовыми и офицерами. Мало этого, даже если бы не было Гаагской, но лишь Женевская конвенция; значение имеет не то, кто не подписал конвенцию, а то, кто подписал данную конвенцию, – это норма обращения с пленными была подписана Германией даже на случай войны с марсианами. Принято считать, что террор среди командного состава РККА сделал советскую армию небоеспособной, что это – своего рода диверсия, обезглавившая армию страны перед войной. Это полная неправда. Армия была консолидирована перед войной, и данная акция (вне зависимости от правомочности ее проведения) способствовала укреплению армии. Принято считать, что заговора маршалов не было – полагаю, что он имел место; Тухачевский был германофилом и симпатизировал Гитлеру. Он был человеком авторитарным и крайне жестоким – нет никаких оснований умиляться его личности. Сходный заговор военных существовал в армии Германии, направленный против Гитлера. Я описываю в книге родственную природу этих двух заговоров военных. Вообще говоря, было сделано многое, чтобы представить военных на войне жертвами идеологии. Это, конечно, не так. Войну ведут военные – военные живут войной, это их работа. И эта бесчеловечная война велась военными – теми же, кто пришел недавно с полей Первой мировой. Они знали, что такое смерть. И опять пришли убивать. Военных после войны жалели, оправдывали. Принято считать, что была проведена полная денацификация в Германии. Это неправда – большинство виновных наказания избежали и мирно доживали свой век, я показываю в книге механизм освобождения нацистских преступников от суда. Многие из военных преступников были востребованы на службу в НАТО или в разведывательные органы стран западной демократии. Принято считать, что заговорщики, составлявшие план устранения Гитлера, хотели мира и свободы. Это не так: они хотели продолжения войны с Россией, но замирения с Западом. Это фактически было возвращение к пунктам, достигнутым на переговорах с английским министром Галифаксом в 1937 году. Германский нацизм рассматривался как оплот против большевизма и славянской расы, и на этом основании Германии предоставлялся ряд привилегий. Сторонниками Сталина принято считать, что он не знал о репрессиях. Это неправда, Сталин лично визировал большинство расстрельных списков и часто призывал к увеличению мер наказания. Он часто направлял следствие и упрекал прокуроров в мягкости. Сталин был исключительно жестоким человеком. Принято считать Хрущева противником репрессий. Это неправда. Хрущев входил в расстрельную «тройку» московских репрессий (Ягода – Хрущев – Успенский), и страх москвичей перед террором прежде всего адресован ему: именно хрущевские воронки ездили по ночной Москве тридцатых годов; Хрущев был палачом. Мифов чрезвычайно много. Систематизировать реальные факты трудно, но необходимо – вместо левой и правой истории надо получить просто историю фактическую.

Ворон

Как-то раз сидел над книгой,

Поглощен ее интригой:

Автор спрятанною фигой

Оттопыривал карман.

Вдруг сгустились в доме тени,

И сквозь теней тех сплетенье

Мне предстал в одно мгновенье

Призрак, злой, как басурман.

Репортер в журнале Weekly,

Где к диковинкам привыкли,

Я решил: бояться фиг ли?

Как пришел – так выйдет вон.

Но однако страх подкожный

Прошептал мне: «Невозможно!»

Жизнь предстала мне ничтожной,

Как заштопанный гондон.

Неужели? Папа, ты ли?

Нервы все во мне застыли.

Тишина – ну, как в могиле,

А потом раздался стон.

Протянул ко мне он лапы,

Точно собирался сцапать.

И, в черты вглядевшись папы,

Я подумал: точно – он!

Это он – отец народов,

Истребитель нас, уродов,

Разводитель корнеплодов,

Лидер сессии Васхнил,

Тот, кто брал Берлин со штабом,

Меерхольда с Мандельштамом,

Пересек страну каналом

И Бронштейна загубил.

Узнаю его по трубке,

По решимости поступка,

Эти плечики нехрупкие

Выдержат страну легко:

Всю – с комдивами, комбедами,

Урожаями, победами,

Вышками, деньгами медными,

Некомплектами полков.

Знать, не догулял папаша,

Не дослушал звуки марша,

Не согнал народ к параше,

Не допил, орел, стакан!

И до крика петухова

Будет куролесить снова —

Прошерстит всех до основы,

А чуть что – так за наган!

Снова хочет, как бывало,

Строить Беломорканалы,

Цинандали по бокалам,

До утра в Кремле гулять!

Эх, подумал я, не спится,

Несгибаемым партийцам

Крови надо им напиться!

И забрался под кровать.

Призрак, грозно завывая,

Наподобие трамвая,

Меня за ноги хватая,

Из-под койки поволок.

«Сослужи-ка ты мне службу, —

В ухо прохрипел натужно, —

Мне опять на царство нужно,

Так что пособи, сынок.

Знаешь, что тому причиной,

Что потряс я всех кончиной?

Ты не знаешь, дурачина?

Так изволь, могу сказать!

Демократ Лаврентий Палыч

Влил мне яду в ухо на ночь,

И державу стырил, сволочь,

И залез в мою кровать!

Или ты не мой потомок?

Я тебя растил с пеленок,

Хоть не ворон – вороненок,

Но клевать и ты горазд.

Воспитанья будь достоин!

Пробуждайся от застоя,

Из тебя не вышел воин —

Но не будь и педераст!

Подпоясан белой лентой,

Сокрушаешь монументы,

Собираешь дивиденды

И строчишь свою муру?

Ну-ка, вынь наган из шкапа,

Будешь, тряпка, слушать папу?

Станешь преданным сатрапу?

Или дачу отберу!

Вам, гагарам, недоступно

Наслажденье духом трупным —

Чуть кто ставит ставки крупно,

Вы кричите: «Ай-я-яй!» —

Но кружит над вами ворон,

Черны крылья распростер он,

Выметет отсюда сор он!

Всех зарежу, так и знай».

– А зарплата будет та же?

А попойки в «Экипаже»?

А концерты с эпатажем?

А шампанское в саду?

Милый папа, будь спокоен,

Хоть не так уж крепко скроен,

И страшусь немного боен,

Но тебя не подведу.

Привычное дело

Умер Василий Белов, его называли писателем-деревенщиком.

Было такое определение: «деревенская проза» – как будто в России есть какая-то проза, помимо деревенской. Чтобы уравновесить «деревенщиков», выдумали «городскую» прозу – хотя таковой в России сроду не было, по той элементарной причине, что никогда не было городского уклада. То есть можно было томиться душой в каменном колодце, можно было ужаснуться и поразиться размаху петровского строительства, можно было карикатурить свет и продажность чиновников, – а вот за любовью ехали в деревню.

«Черная роза в бокале аи» – это не городская жизнь, это декадентская открытка. Но когда для души надо написать – то «река раскинулась, течет, грустит лениво и моет берега». Не было никакого специального «городского» уклада у Трифонова или Ахмадулиной, была растерянность обиженных служащих.

Городские писатели в России имеются: это Достоевский и Гоголь, но их идеал – крестьянский. А уж про других и говорить нечего: Толстой, Чехов, Лесков, Пушкин, Тургенев, Есенин, Шукшин – это деревенская литература в самом чистом виде.

Россия вообще была страной деревенской, то есть крестьянской; это качество из нее старательно выкорчевывали – Столыпин, Троцкий, Гайдар, – выкорчевывали ради некоей высшей идеи: прогресса. Хотя зачем и куда торопиться, внятно объяснить не могли. Но в том сезоне носили этот фасон, и им хотелось, чтобы было как в лучших домах. Когда уничтожили деревню полностью, то выяснилось, что деревня есть жизненно важный орган в теле страны, – и без деревни Россия не живет.

Городской культуры, которой жива Европа, в России почти не было – не было сотен независимых городов, не было ни замков, ни университетов, ни миннезингеров, ни городских площадей, ни бродячих театров, ни университетских школяров.

Это отнюдь не значит, что не было культуры. Это значит, что культура иная. Было другое, свое, совершенно особенное – то, что Лермонтов даже и определить толком не смог, пытаясь описать свою странную любовь к отчизне. Народа стеснялись русские романтики: отечественные мужики не слагали упоительных германских баллад. Мужиков стеснялись живописцы, придавая им лирично-пейзанский вид. И родственного чувства к мужику стеснялись почти все, кроме Толстого, – и хотели взамен своей, мужицкой, обрести прогрессивную городскую культуру, но толком не знали, какой именно городской культуры им надобно. А в результате никакая не прижилась: ни петровская, ни сталинская, ни брежневская. Появился синтетический продукт городской культуры и сегодня, но любить в нем нечего – полиэтиленовая культура не создала героя, не слепила образа, не имеет лица.

А «крест и тень ветвей» потеряли. И даже не понимаем толком, что именно потеряли.

У Белова есть отчаянная страница: Иван Африканович сидит на могиле жены, которой при жизни внимания оказывал мало, и мужика «пластает горе» – без жены, как выяснилось, жизни нет. Эта сцена в точности воспроизводит (интересно, думал ли об этом Белов) стих Исаковского, в котором солдат возвращается с фронта на могилу жены Прасковьи.

Неважно, что солдат пришел с войны, а Иван Африканович – пьянствовал; уж как у кого вышло. Важно то, что главное было рядом, но жизнь прошла, и не случилось встретиться. И зачем жил – непонятно. Непонятно: за что воевал – если дома погост. Непонятно: за что пил – если, протрезвев, пришел на могилу. Непонятно, зачем строили лишнее – если при этом убили главное.

Так именно произошло с нашей страной.

Другая повесть у Белова называется «Все впереди»; мало есть на свете столь точных пророчеств. Повесть эту считали вульгарным пасквилем на прогресс. В книжке описывается, как патриархальную любовь променяли на ничтожную городскую дрянь. Тогда (это написано лет тридцать пять назад) казалось, что характеры ходульны, а конфликт неубедителен. В книге описаны фарцовщики и прощелыги, которые Родину променяют на пеструю дрянь, – это выглядело как агитка. Однако все произошло именно так, как описал Белов, – и с тысячекратным увеличением. Действительно, все, что любили, потеряли – взамен получили много пестрой дряни.

Впрочем, терять – для России дело привычное.

Русская правда

Через двадцать лет, когда плачевное положение Запада станет очевидным – особенно по сравнению с ростом Индии и, возможно, Китая, – российская мечта претерпит изменения.

Популярной сделается концепция «восточников», объясняющих как дважды два, что Россия – по сути азиатская страна.

Предпосылки у России замечательные: двести лет татаро-монгольского ига, четыре пятых страны принадлежат Азии, население обладает характерными физиогномическими особенностями (а если рассматривать бурят, алуетов, карелов, мордву – то все крайне наглядно).

Да как же мы раньше не замечали простого: скифы мы, азиаты мы!

Вот еще поэт когда сказал!

Непременно вспомнят калмыцкие корни Владимира Ульянова, а тот факт, что величайший строитель России – грузин, станет гордостью культурологов.

Откопают тех, у кого татары в анамнезе – Тургенева, Карамзина, Борисова-Мусатова. А уж когда вспомнят, что сам Пушкин – эфиоп, величие поэта станет очевидным.

Главным философом объявят Льва Гумилева. Станут Гумилева проходить в школе.

Героем Гражданской войны объявят барона Унгерна. Азиатская физиономия генерала Корнилова сулит ему почетное место в истории.

Слоганом правящей партии станет: «Хочешь жить как в Азии – голосуй за правых».

Придворные идеологи выпустят книги под названием «Есть азиатская держава!».

Гонениям подвергнутся теории славянофилов, ищущих (видали дураков!) «особый путь России». Какой еще особый путь! Разве не очевидно, откуда пришло христианство? С Востока! А кто изобрел колесо, порох, арифметику? Какими числами пользуемся? Арабскими! То-то! И после этого говорить о Евразии? Бред… Славянофилов и евразийцев будут высмеивать как ретроградов (точь-в-точь как сейчас). Взбрело же в голову Трубецкому и Данилевскому считать, что у России есть нечто общее с Европой! Даже и детали общей нет… Это надо же!

В школах будут проходить историю споров – очевидную принадлежность России к Азии порой оспаривали «государственники», служаки царской немецкой фамилии.

Да, на пути России были провалы, случались цивилизационные срывы – например: 300 лет Россией правили немцы! Эти триста лет германского ига отбросили Россию в ее развитии. Ну что ж, бывало такое, но влияние Романовых было незначительно, народ не поддерживал так называемых «учителей», штольцев всяких, и народ смеялся над ними.

Закономерный финал: германское нашествие 41-го года было отброшено. Народ России сбросил с плеч западное ярмо – теории славянофилов и евразийцев были посрамлены раз и навсегда, и никакого союза с Европой быть не может в принципе.

И уж точно никто никогда не вспомнит про безумных «западников» – этот вздор забудут в одночасье.

Наиболее успешные бизнесмены – Алекперов, Агаларов, Усманов – будут демонстративно покупать недвижимость в Бомбее, а правозащитник Чхартишвили вспомнит о том, что он и грузин, и японист.

И если кто-нибудь заикнется о том, что Россия – это Россия и писатель Толстой чего-то стоит – вне зависимости от конфуцианства, то такого человека сочтут опасным смутьяном.

Семантика мародера

Проблема современного языка, которого ждут, в том, что общий язык никому не нужен.

То есть нужен современный язык весьма, но без него лучше.

Диалектов появилось в последние десятилетия множество – каждый в свое время объявляли современным языком, но это были диалекты узкой группы заинтересованных лиц. Когда кураторы беседуют между собой, они используют некий усредненный жаргон, договорной эсперанто – принимаемый ими за язык современности.

Это именно эсперанто, а не лингва-франка, поскольку последний был живым языком, а этот – придуманный, на нем нормальные люди не говорят. Его можно выучить, но пока освоишь, словарь изменится. По сути, это технический жаргон, как у сантехников или моряков: компас, дискурс, вантуз, резьба, кильватер, герменевтика, стояк. В житейской реальности эти термины используются редко, и когда говорят специалисты, обыватель мало что понимает. Именно поэтому мы почтительно наблюдаем за работой сантехника и тихо ждем объяснений в музее современного искусства. Иные стараются своими силами ликвидировать протечку или пытаются отыскать привычный образный характер в актуальном искусстве – тогда эти люди выпадают из технической документации современности.

Сегодняшний эсперанто не нуждается в понимании, надо уметь использовать его, это не то же самое. Используя технический жаргон, договариваются между собой носители совершенно отличных друг от друга диалектов. Концептуалисты, поп-артисты, примитивисты и представители далекого племени абстракционистов говорят совершенно несхожие вещи – но даже не тщатся понять друг друга, основа их общения – взаимное непонимание. Гарантия взаимного непонимания очень важна. Ты не понят с полуслова, следовательно, утвержден в интеллектуальной автономии, следовательно, ты один из носителей актуального диалекта. Этот диалект не создан для того, чтобы излагать понятное (понятны и внятны лишь приказы), он создан, чтобы утверждать право на непонимание. Это существенно для сегодняшней культуры.

Я другой, чем вы, я не говорю на вашем языке, восклицает автор – я настаиваю на своем праве говорить то, что вы не поймете. Диалекты рознятся не только словарем, но даже и алфавитом, однако сегодняшний эсперанто смешал все наречия в общий винегрет взаимного непонимания, и этот винегрет долго казался искомым современным языком или, уж точно, основой будущего языка.

Принципиально важно было создать такой язык, в котором не было бы корневой системы – точнее, любая система – или никакой. В языке по определению содержится директивность, правила, последовательность. В современном языке этого допускать не собирались. Едва возникало подозрение, что кто-то из носителей того или иного диалекта заявляет об универсальности своих правил, как его диалект осуждали. Так осудили Солженицына или Зиновьева за их неэластичные убеждения.

Требования к художественному высказыванию таковы, что оно должно быть интересным, узнаваемым, но не покушаться на образование общего языка.

Общий язык уничтожали как субстанцию тоталитарного, его захватывали, как почту и телеграф, взрывали, как мост.

Общественное приравняли к тоталитарному, и главным врагом открытого общества оказался общий язык.

Кузькина мать зовет

Среди мифов ХХ века особой любовью в околотворческой среде пользуется миф о косной власти и бунтарях-художниках. Власть не понимает авангард, чиновник глумится над новаторами и запрещает самовыражение.

Злобный недоучка Хрущев кричит на авангардистов в Манеже, называя новаторов – «пидорасами», в то время как авангардисты – обходя запреты и барьеры, несут миру свободное слово.

На деле же, как и многие иные мифы, этот миф не соответствует действительности. Все обстоит прямо наоборот.

Авангардистом был сам Никита Хрущев – причем действовал в строгом соответствии с обязательными манерами авангардиста: хамил, нецензурно выражался, паясничал.

Когда в зале конференций ООН Генеральный секретарь компартии СССР снял башмак и стал им стучать по столу, выкрикивая: «Мы вам покажем кузькину мать!» – это был, безусловно, жест авангардиста, сопоставимый с черной мессой в Кафедральном соборе и превосходящий по резонансу испражнения новатора в Музее изящных искусств.

Любопытно, что матерщина Никиты Сергеевича была адресована не беспредметному творчеству (таковое на выставке представлено не было и создавалось в те темные времена не часто), но вещам совершенно классическим – образным скульптурам Эрнста Неизвестного, деревенской живописи Николая Андронова и «Обнаженной» Роберта Фалька, каковую генсек именовал «Обнаженной Валькой». Упомянутая Валька не понравилась генеральному секретарю, и он обрушился на художников с гневными матюками.

Равно было бы затруднительно отнести к сугубо авангардным произведениям злополучный роман Бориса Пастернака, каковой, как кажется, вовсе не содержит нецензурной лексики и удручающе мало туалетной эстетики.

Именно власть в России представляет тот малокультурный и прорывный авангард, рвущий с табуированием культурных ценностей, – а вовсе не интеллигенция.

Ни Мандельштам, ни Цветаева, ни Ахматова, ни Гумилев, ни Зощенко, ни Бабель – да в общем-то и никто из пострадавших от авангардной власти – не замечены в дерзновенном нарушении культурных табу, все обстоит прямо наоборот. Мандельштам с Ахматовой культуру как раз и оберегали от хамов и вандализма, Цветаева морщилась от вульгарного слова и неточного жеста – а вот нарушавший культурные табу и рушивший культуру Казимир Малевич благополучно комиссарствовал и умер своей смертью, пережив все возможные чистки – и выжав культурнейшего Шагала из Витебской академии.

Авангардный интеллигент наших дней более всего напоминает Никиту Хрущева – сегодняшний горожанин с претензиями – плоть от плоти сановного Хряка; но проблема в том, что либеральному интеллигенту хочется быть похожим на Осипа Мандельштама.

И он стучит башмаком по столу, требует, чтобы его признали правонаследником культуры.

Эта несообразность поведения и претензий рождает страннейший перекос в мозгах и раскол в обществе.

Авангардист стучит башмаком по столу и вопиет: «Пидорасы! Я вам покажу кузькину мать!» – однако вопль этот долженствует представлять культуру в столкновении с чиновным варварством и начальственным произволом.

Демократический интеллигент восклицает, подобно Лазарю Кагановичу: «Задерем подол матушке Руси» (по преданию, сказано в момент взрыва храма Христа Спасителя), и демократа не смущает, что он в точности воспроизводит и логику, и лексику кровавых большевиков. Однако современная ненависть к Церкви Божьей и ненависть большевиков – абсолютно одной природы: это ненависть авангардистов к культуре.

В начале века именно большевики и были авангардом.

Затем авангард представлял Хрущев и коммунистическая партия.

А нынче авангардом является демократическая либеральная публика.

И крайне ошибочно думать, что большевики, или хрущевское политбюро, или сегодняшние демократы – говорят от имени культуры.

Отнюдь нет. Все авангардисты, во все времена, в любой культуре говорят только от имени власти – или той власти, которая уже воцарилась, или той власти, которая еще не пришла, но непременно придет. В этом и есть задача авангарда – представлять власть, ради этого стучат башмаком по столу и орут в Храмах.

Ради власти рисовал властный и тщеславный Малевич, ради торжества и власти стучал башмаком и бранился Хрущев – и разницы нет.

Роль культурного человека в России (это очень отчетливо понимали Цветаева с Пастернаком) состоит в ином. А именно в ограждении культуры от хамства власти, от хрущевского авангарда.

Проблема власти в России всегда одна и та же – власть авангардна, но вовсе не культурна; власть в России не тождественна культуре никак. Иные пытались власть воспитывать и просвещать, иные выбирали более легкий путь: стать еще большими хамами, нежели чиновный держиморда.

Это и происходит сегодня.

А иные просто уходили из того дома, где орут и матерятся, – затыкали уши и закрывали за собой дверь.

Сокрытый двигатель

Самое поразительное в истории человечества то, что любовь сильнее всего: страха, расчета, смерти. В дурные моменты истории находится человек, который любовью превозмогает опасность. Христианство выбрало любовь в качестве главной скрепы общества; любовь, по замыслу Спасителя, именно та субстанция, что объединяет ближних и дальних. А христианин Данте полагал, что любовь движет Солнце и светила.

«Сокрытый двигатель», пользуясь выражением Блока, имеется у всех социальных движений и во все эпохи – вычленяется энергия события легко. Если брать крупные события истории, а не только продвижение компании на бирже, то энергия движения, безусловно, будет положительной. Например, революциями движет справедливость, иногда ложно понятая, ее часто именуют «социальной справедливостью». Солдатами движет долг, а союзами и народами – верность. Потому и возникает слово «предательство», когда солдат, или муж, или Гай Марий Кориолан переступают через присягу. Многое совершалось по зову чести, который часто перекрывал голос разума. Честь двигала дворянами и офицерами, честь препятствовала девице совершить опрометчивый поступок. Честь могла быть превратно истолкована, но то, что честь определяла последовательность поведения – безусловно. Даже у эсэсовцев, весьма несимпатичных людей, на пряжке форменного ремня было выбито: «Честь – в верности». Мотивом безнадежного сопротивления часто выступало чувство достоинства. Вы все забрали, но не в силах отнять у меня право умереть честным человеком.

Для того чтобы понять характер сегодняшних событий, хорошо бы обозначить энергию, которой питаются протесты. Имя у вещества обязательно имеется, надо найти.

Очевидно, что двигатель волнений – не любовь, поскольку любовь исключает презрение к себе подобным, стоящим на нижней ступени социальной лестницы.

И это – не справедливость. Справедливость, в сущности, последнее слово, которое мы хотели бы слышать. Пришлось бы не только пересмотреть итоги приватизации, но и происхождение трех рублей в кармане стало бы сомнительным. Кто их туда положил и за что конкретно – лучше не выяснять.

И верность – не относится к числу уважаемых свойств натуры. Не только потому, что мы за свободу сексуальных меньшинств и добрачные половые связи, но прежде всего потому, что хранить верность – нечему: ни стране, ни народу, ни культуре, ни общей истории хранить верность никто не собирается.

Долг – такое слово забыто прочно, и возможно, навсегда. Формулой взаимоотношений с косным народом является фраза, в целом убедительная: «Я тебе ничего не должен». Мы родились в одной местности – но взаимных обязательств у нас нет. Существуют, разумеется, долг корпорации и верность работодателю, но это локальные чувства – большие движения питать не могут.

Честь – совсем не то слово, которое приходит на ум, когда думаешь о борцах за капитализм. Честь – понятие дворянское, совсем не купеческое, и в капитализме – неудобоприменимое. Честь – в делах помеха. Невозможно сегодня организовывать избирательную кампанию продажного министра, а завтра становиться в ряды оппозиции; нельзя вчера баллотироваться на мэра города Сочи, а сегодня говорить о коррупции; честь, как и описанная Булгаковым осетрина, – имеет одну лишь степень свежести.

Можно говорить о феномене «достоинства» – мешает то, что массового достоинства в природе не бывает. Бывает честь у полка и у знамени, даже у армии есть честь; бывает общечеловеческая любовь, о ней молятся в храме; бывает общественная справедливость; есть гражданский долг – по отношению к обществу себе подобных. Но вот общечеловеческого достоинства – в природе нет, оно выдается индивидуальными пакетами. Повзводно достоинство не распределяется. Бывало так, что отдельный большевик хранил достоинство – в то время как у партии не было ни совести, ни ума, ни чести. Бывало и так, что боец французского Сопротивления (Марк Блок, например) хранил достоинство – а Сопротивление было в целом не очень значительным. Так что достоинство приходится измерять по индивидуальным пробиркам. Представляется, что распускать слух о беременности 57-летней жены премьера, – такое с понятием «достоинство» не сочетается никак; но это отдельный случай, описание отдельного оппозиционера.

Общее вещество, дающее энергию борьбы, – иное.

Для определения этого вещества существенны два фактора.

Первый фактор – это разумное и в какой-то степени законное презрение к нижестоящим. Общая масса российского народа образованна плохо, больших успехов в накоплении денег не имеет, талантами коммуникаций не обладает. Эту массу есть за что презирать, особенно если масса мешает прогрессу.

Второй фактор – это пылкое уважение к богатым. Крайне любопытную картину можно было наблюдать в предвыборном штабе олигарха Прохорова: собираясь в комнате, где обычно сидят спортсмены-биатлонисты, свободолюбивые журналисты очень смешно шутили: «Раздайте нам винтовки, мы сейчас смажем лыжи» и т. п. Они обсуждали, какую фотографию богача выбрать на плакат – с широкой улыбкой или с менее широкой. «Мы, конечно, не повесим эту фотографию в деревне Гадюкино!»

Вообще говоря, почтительное подхихикиванье в общении с богачом является нормой поведения креативного класса – до той поры, разумеется, пока Лужкова, или Путина, или Слуцкера, или Бута – не разрешат ругать всем сразу. Но я не наблюдал ни одного случая (прописью: ни одного), чтобы отчаянный оппозиционер написал или публично сказал, что Абрамович – вор. Вот, хозяин Челси уже и в суде Лондона рассказал о том, что он – мошенник, а никто из окармливаемых им деятелей искусства никогда, ни единого разу, нигде не скажет, что этот богач – вор. Напротив, вьются у фалд, в глаза заглядывают.

И презрение к бедным, и уважение к богатым – являются понятными, и даже во многом естественными качествами.

Сочетание этих качеств – вот что интересно. Мы легко поворачиваемся спиной к несостоятельному человеку (для лузеров принято употреблять эпитет «товарищ» – не «господин» же!), но к господам повернуты лучезарной улыбкой, точно подсолнух к солнышку. Смотришь на корпоративные посиделки – сколько шуток, сколько понимания, сколько взаимной приязни!

Лебезить перед вышестоящим и грубить нижестоящему – такое сочетание имеет свое название. Такое поведение называется хамством.

Хам – это тот, кто улыбается, глядя вверх, и оскорбляет, глядя вниз.

Тот, кто скажет Абрамовичу: вор, а тете Маше улыбнется – этот человек не хам, он просто грубиян, и он совсем не понимает момента. Теперь грубить не принято, теперь хамить принято.

Именно хамство является сегодня движущей энергией поиска лучшей жизни.

Хамство движет новейшей русской историей. Не забота о народе, не поиск истины, не справедливость и не честь. И на достоинство это не похоже.

Достойно было бы задуматься о судьбе страны. Власть – отвратительна, правящая мафия – мерзостна. Система олигархии в целом не дает и тени шанса изменить структуру власти. До тех пор пока будут ловить улыбки директоров корпораций и дерзить необразованной тете-анчоусу, ничего лучше у нас не будет. И это правильно. Так и надо.

Путин – единственный президент, которого мы заслужили.

Стансы

Сражаться в строю – не доблесть.

Попробуй-ка против строя.

Я вышел один, не горбясь —

Как учит Франциско Гойя.

Мне чувство плеча и локтя,

Братство зуба и когтя,

Союзы застольных тостов —

Обрыдли. Уехал на остров.

Под Тулой или на Кубе

Жить надо, чтоб не ослеп ты.

А то, что должен Гекубе,

Отдам до последней лепты.

Акула

(рассказ островитянина)

I.

Вокруг острова кружит гигантская тигровая акула. Аномальных размеров, ископаемое чудище – 12 метров. Акулу уже сфотографировали с вертолетов, фото во всех местных газетах, доисторический зверь, темно-коричневая, с зелеными пятнами.

Как водится, я узнал новости случайно: зашел сосед, старик Бенуа, принес розовое вино и газеты. Знаете, говорит, что далеко плавать нельзя? Акула тигровая кругами ходит.

Вы шутите, говорю. Я как раз утром плавал. Двенадцать метров, говорит – и фото показывает. Плавник на полтора метра из воды торчит. Таких акул, говорю, не бывает. Это Голливуд кино снимает про путинский режим.

Вот, говорит, ученые комментируют. И точно: пишут, что аномальное явление – в этих водах акул быть не должно, таких размеров вообще не бывает, однако вот есть такая и плавает.

Конец европейскому миру, говорит мсье Бенуа, Армагеддон.

И правда. Впрочем, он к Армагеддону готов: ему 92 года, а бутылку розового осилил легко. Жена постарше, ей сто лет, крепкая.

Но акула кружит.

II.

На берегу много жандармов, что странно: в городке их всего трое, все – барышни. А тут человек десять.

Я забрался на высокую дюну, установил мольберт и трехметровый холст – писать океан. Жандарметка ко мне забралась наверх – местная, Присцилла.

Говорит, нельзя на дюне стоять – это способствует ее осыпанию, и впрямь, символические ограждения есть, веревочки.

Я ей сказал: Авек соси, мадам?

Это не грубость, так по-французски будет: что-нибудь еще?

И тут она возбудилась: Тре гран реквин пелерин! – Большая акула пилигрим!

Говорит, что огромная 12-метровая акула курсирует вдоль острова, купаться нельзя. Принимают решение, как быть, – убивать ее ученые не позволяют.

Рассказала, что таких вот акул «пилигримов» аномальных размеров всего семьдесят особей в мире, называются они «пилигримами» потому, что никто не знает их место обитания. Эти акулы – гиганты, аномальных размеров. В нашей около 12 метров и, видимо, 5 тонн, в других замеченных – до 10 метров. Они одиночки, у них стай нет; но приходят в новое место всей популяцией сразу, – видимо, съедают где-то все, что им хочется, и плывут дальше. Последние десять лет эти акулы кружат в районе Ирландии – Шотландии, а недавно стали доплывать до Бретани и вот теперь – до Аквитании. Они якобы неопасные, едят планктон, но тогда, спрашивается, зачем акуле вдоль берегов острова курсировать – тут только рыбаки. За офисным планктоном надо в Москву или в Нью-Йорк.

Непонятно.

Показала фотографии, у нее в планшете штук десять снимков. Акула серо-коричневая, словно каменная статуя из кургана, с огромными жабрами, жабры просто невероятных размеров, они раскрываются розовой плотью – внутри видно акулье розовое тело – оттого акула похожа еще и на нарезанный ростбиф. Морда несимпатичная.

Присцилла сказала, что кордоны будут держать на берегу, пока акула не уйдет – или ее не поймают: что именно сделать, решают.

Рисовать на дюне разрешила – все так взволнованы, что уже не до правил.

III.

Пришел друг, рыбак Мишель Лабан. Он только что вернулся из больницы, ему в Бордо делали шунтирование. Перед тем как лечь на операцию, он оставил у нас гидрокостюм, самое свое дорогое, – мало ли что, а костюм государству отдавать жалко. Пришел костюм забирать.

Сам он в океан не выйдет, ему пока тяжело – но костюм нужен его товарищу, Эдуарду Перлузьяну.

Эдик Перлузьян – не армянин, как можно было бы подумать, но гасконец, как д'Артаньян. Он был в Норвегии гарпунщиком, а здесь на острове стал кровельщиком и в летнее время – рыбаком.

Они рассказали, что с Маяка Китов видно еще три плавника.

Тут, километрах в двадцати от моего дома, есть такое место – Маяк Китов. С него зимой видно, как киты играют, – они сюда приходят в феврале. Почему именно в феврале, не знаю. Я видел один раз что-то далекое черное, мне сказали, что это кит. Но я – береговой, а те, которые океанские, они понимают.

Так вот, Эдик Перлузьян и Мишель Лабан сегодня поднялись на маяк и увидели еще три огромных плавника.

Теперь Перлузьян хочет загарпунить гигантскую акулу. Он возьмет катер Лабана и свой верный гарпун.

Я говорю: ты сошел с ума, Эдуард. Во-первых, она тебя съест. Или прихлопнет хвостом. Во-вторых, ты нарушишь волю властей. Ты же законопослушный француз. Или она тебя прикончит, или ты пойдешь в тюрьму. Тут тебе не Карабах, Эдик. Законы есть.

Но у Перлузьяна сумасшедшие глаза и южный азарт. Ребята забрали гидрокостюм и ушли. На дорожку выпили, естественно.

IV.

Сходил на берег океана, поговорил с рыбаками – вернувшись из ночной экспедиции, не ушли домой, толпятся у лодок, говорят с жандармами.

Обнаружилось, что наличие акул в территориальных водах острова способствует гражданской активности населения.

Прежде всего, акула – это отличный повод выпить с утра: рыбаки вернулись замерзшие, мокрые, надо согреться – у каждого в руке фляга. Пьют или кальвадос, или пино, это местный эквивалент портвейна: сухое пополам с коньяком. Любопытные слушают рассказы и прикладываются к флягам.

Никто акулы не видел. То ли зверюга ушла в глубину, то ли рыбаки были на другой стороне острова – противоположной той, где дрейфует акула. Но это уже и не важно. Обсуждают саму возможность встречи и необходимость таковой.

Это примерно как изучение квартирного вопроса Собянина: в сущности, генезис жилплощади мэра не изменит сложившегося строя, не отменит приватизации ресурсов, но вопрос поставлен остро. Говорят страстно и спорят бурно, запивают и закусывают – хоть «жан-жаков» тут и нет. Но когда нравственное волнение, то можно и из горла.

«Какая разница, что она только плактон ест? – орет рыбак Мишель. Сам он в океан не ходил, но пьет с утра. – Она тебя, может, по ошибке проглотит, а потом выплюнет. Тебе от этого легче?»

А может, не проглотит? Ей же не вкусно.

Нет, ты скажи, тебе легче, если акула тебя жевать не станет, а проглотит и потом выплюнет? Вот скажи!

Мишель нарисовал на песке примерный план акулы – в натуральную величину. Все стоят, вздыхают. Многим хочется поймать.

Мишель принес из дома старую газету, там фотография с ним на первом плане – он поймал десять лет назад гигантского тунца, три метра.

Так это ж тунец, ему говорят.

Мало ли что!

Так в ней же двенадцать метров, а не три!

Мало ли что!

Постоял с рыбаками, пошел домой. Мне пришло в голову, что образ государства в виде морского чудища Левиафана – точная метафора. Пойду рисовать, а то еще сопьюсь, если останусь с митингующими.

V.

Домашние вернулись из деревни, ходили на рынок, наслушались сплетен.

Вот последние новости; впрочем, я ждал такого поворота событий – просто не знал, откуда именно придет удар.

Подле рынка проживает бывший пожарник, он два часа в день торгует открытками с океанскими видами, а в остальное время дрейфует от столика к столику на площади в ожидании дармовой выпивки. К вечеру напивается вдрызг. Его из пожарной части прогнали за пьянку.

Так вот, этот алкаш считает, что все беды от социалистического правительства Олланда; взгляды бывшего пожарника ориентированы на те столики, за которые он подсаживается – Олланда костерят те, кто побогаче. Замечу, что Олланд и впрямь не производит впечатления как политический мыслитель. Но это к сегодняшней истории отношения не имеет.

Так вот, бывший пожарник, оказывается, распространяет версию, что акула – это диверсия левых, с целью оправдать повышение налогов. Какое дело попрошайке до налогов, понять трудно, но версия имеет успех.

Трудовой рыбак Мишель грозится расправиться с бывшим пожарником, набить ему рожу за клевету на акулу.

Пожарник просит защиты у жандармов, требует свободы слова.

В самом деле, почему ему затыкают рот, если ему есть что сказать? И налоги свирепые, тут он прав.

Многие разделяют его взгляды.

До протестных куплетов в Барвихе пока не дошло, но ждем.

VI.

Над береговой линией вертолеты, людей гонят с пляжа. Не понимаю, что случилось. Кажется, какой-то рыбак все-таки добрался до акулы, и акула перевернула лодку. Рыбака спасли, прочих просят воздержаться от выхода в океан. Но возможно, я что-то неправильно понял. Акулу решено поймать. Исторический момент. Рыбаки добились своего. Пришел рыбак Мишель, довольный, он и передал автору новости. Выше я пересказывал романтические детали, а жизнь сложнее. На митингах много орут; выделить того, кто кричит по существу, – дело нелегкое, что в Москве, что в среде рыбаков. Ну, например, на Болотной площади многие говорят страстно, а про что, не поймешь; так и тут. Оказалось, что дело в следующем: четыре года назад прошел ураган (название «Ксинтия»), пострадало много домов. В Париже приняли решение строить дамбу, ограждающую остров. Жители подписали петицию: дамба лишит остров рыбы, а население – работы. Островитяне привыкли жить автономно: рыба своя, устрицы свои, картошка своя. Приезжих богачей называют «версальцы» (см. историю Франко-прусской войны). Дамба разрушала хозяйство. Отбились. Раз нет дамбы – чиновники ввели законы: налог на укрепление берегов, запрет на стройку в дюнах, всякое строительство под вопросом – скоро все запретят. Заботливо, но что работягам острова делать, жить на что? Закрываются ремонтные мастерские: лодок нет, ремонтировать нечего. Причалы вдоль берегов ликвидировали, оставили в пяти местах. Новых домов не строят. Плотники, кровельщики, каменщики закрывают лавочки. Приплыли гигантские акулы. Не одна акула, как думали, – а четыре. Трогать акул нельзя. Рыбаки законы знают. Ввели ограничения на рыбалку: акуле раздолье – а рыбакам ограничили акваторию. Выручка меньше. Рыбаки поняли: акулы пришли надолго. Ученые объяснили, что акулы выбирают место обитания, где еще не все съедено, когда съедят – уплывут прочь. Акулы съедят рыбу, которую рыбаки могли бы поймать, а та рыба, которую акулы съесть не смогут, будет обходить остров стороной. Обидно, но акулы неприкосновенны. Тогда все рыбаки вышли в океан – чтобы ранить или убить акулу. Есть еще и такой закон: если акула нападает, ее можно убивать. Значит, надо, чтобы напала. На что рыбаки рассчитывали, непонятно. Это доисторическое чудовище. Не думаю, что кто-то хотел рисковать жизнью. Я Мишелю говорю: вы что, акулу спровоцировать хотели? Мишель говорит: так все решили. Рыбаки вышли в океан все вместе – включая толстую рыбачку Франсуазу и вертлявого парня Дидье. Я спросил Мишеля, как был выбран тот, кто рискнет собой. Он говорит, что каждый мог оказаться жертвой. Один из рыбаков до акулы доплыл. Жандармы уверены, что рыбак, которого выловили в воде, перевернул лодку сам. Дескать, акула не атаковала, рыбак увидел зверюгу и перевернул свою лодку. Впрочем, доказать нельзя. Важно, что акулы объявлены вне закона, и рыбацкий бизнес спасен. Акул уведут из акватории данного залива, решение принято, завтра приступят к работам. История поучительная; в частности, интересна борьба мнения рыбаков – и позиции экс-пожарного. Последний считал, что шум вокруг акулы подняли рыбацкие профсоюзы, чтобы не платить налоги по дамбе. Попрошайка искренне не понимает, что за право на труд можно рисковать жизнью – для него правом является безделье.

VII.

Приехали ребята, которые занимаются акулами, – приехали они прямо с острова Реюньон, где только что была акулья история. Выглядят парни убедительно – от местных рыбаков отличаются, как, допустим, революционер Камо от оппозиционера Навального. И на спасателей Малибу тоже не похожи. Не жирные качки и не грудастые блондинки, а сухие черствые парни с волчьими лицами. Сели в местном баре, крепко пьют. Их специальность – не убивать акул, а изгонять. Своего рода экзорцисты. На Реюньоне за последние месяцы акулы убили (погрызли до смерти) десять человек; однако акул убивать и ловить запрещено. Акул уводят в иные воды – вот такие парни работают. Уточняю у них, чтобы ничего не перепутать: то есть, говорю, акула может убивать людей, а саму акулу убивать нельзя? Ну да, говорят, нельзя. Тогда акула, говорю, еще кого-нибудь сожрет. Ну да, говорят, обязательно сожрет. Это ведь, говорю, безответственно. Они переспрашивают: чего это? Мне их суждения показались равнодушными; все же есть пределы. Однако Фабрис (так зовут главного) разъяснил доходчиво. Вот, допустим, президент Олланд живет. Он полный болван; все катится к чертовой бабушке. Мы же его не убиваем? Или, скажем, банкиры. Я же их не убиваю. Или вот взять, например, педиков. Мы же толерантны. (Он так и сказал: «толерантны», хотя, по виду судя, он этого слова знать не обязан.) А чем акулы хуже педиков и президента? Так он сказал – а я согласился. И верно, я подумал. Вот современное искусство – говоря по совести, надо поро́ть прохвостов на площади. Или, например, журнальные колумнисты – гуляют, пройдохи, на свободе, и ничего. И в самом деле, думаю, чего мы к акулам прицепились.

Триумф боцмана

Анекдот про боцмана и торпеду имеет две концовки.

Оригинальная версия: на корабль идет торпеда, крушение неизбежно, надо избежать паники. Боцман выходит на палубу: спорим, сниму штаны, пукну, и корабль расколется? Все спорят. Боцман пукает, корабль раскалывается, выплывает пассажир и говорит: дурак ты, боцман, и шутки у тебя дурацкие.

Вариант второй: выплывает капитан и говорит: дурак ты, боцман, торпеда-то мимо прошла.

В чем разница между двумя шутками?

Разница в том, что в первом варианте реплика пассажира уже содержит в себе второй вариант анекдота: выплывший пассажир как раз именно поверил в то, что боцман, испортив воздух, попутно взорвал корабль.

Собственно говоря, вторая шутка не нужна: она была произнесена выплывшим пассажиром. Именно выплывший пассажир второй анекдот и сочинил. Но пошлое сознание не может этим удовлетвориться, надо довести шутку до буквализма, недостаточно намекнуть, надо, чтобы было сказано в полную силу: торпеда прошла мимо, а боцман пернул, и корабль взорвался. Вот как смешно получилось! Пукнул – и торпеды не надо!

Помилуйте, это не смешно. Смешно как раз то, что один из пассажиров подумал так. Юмор состоит в наивной вере в силу ветров боцмана. Но нет, это слишком тонко: так людям недостаточно смешно.

Две разные концовки демонстрируют разницу в понимании комического.

В первом анекдоте смеются над конспирологическим обывательским сознанием. Во втором случае обывательское сознание торжествует – смеются над тем, что сила пука такова, что может взрывать пароходы. Смеяться над этим столь же уместно, как над словом «жопа» на стене туалета.

Написано «жопа» – смотришь и хохочешь: забавно очень.

В первом анекдоте смеются над тем, что можно всерьез думать, будто туалетная логика существует; во втором случае смеются именно по сценарию туалетной логики. Что считать комическим? Но как раз туалетный юмор и сформировал наше чувство комического.

Именно так мы интерпретировали всю мировую культуру. Авангард по отношению к классике – и есть торжество логики второго анекдота, торжество обывательского буквализма. Сложное высказывание пришлось препарировать до простейшего, до самого примитивного, чтобы стало смешно – поскольку смеяться мы умеем только над примитивным.

Писсуар Дюшана, проказы Пригова, кич Джефа Кунца – это и есть второй вариант анекдота про боцмана. Пригов действительно дрянной поэт, Кунц действительно плохой скульптор, Дюшан действительно пустой человек – предлагается смеяться над тем, что этого никто уже не стесняется. Торпеда (искусство, философия, здравый смысл) прошла мимо – теперь мы просто смеемся над словом «жопа».

Платон утверждал, что у всякого искусства (врачевания, политики и т. д.) существует тень – угодничество, потворствующее вульгарным вкусам (кулинария – у врачевания, ораторское мастерство – у политики); авангард и наше понимание прогресса и есть угодничество, которым мы подменили историю.

Художнику сегодня не надо рисовать, писателю думать, а политику отвечать за поступки по той уважительной причине, что торпеда прошла мимо – нет исторической реальности, нет классов, нет закономерностей, нет культур, есть лишь сегодняшний жест.

Мы действительно поверили в то, что сила боцмана превосходит мощь торпеды. С этой верой живется спокойней: торпеды отныне как будто не опасны. Боцмана представили к награде.

Однако торпеды никто не отменил.

Попутчики демократии

(Тюрьма на острове Ре)

Есть знаменитая тюрьма на острове Ре для особо опасных преступников, уголовных и политических. Построена еще Вобаном, который проектировал бастионы, а он строить умел. Стена вокруг шестиметровая, проволока, вышки с прожекторами, тюрьма стоит на каменном берегу.

В казематах содержались после Алжирской войны мятежные генералы, количеством 300 человек, – им всем дали по 12 лет, некоторым 17. Предание гласит, что генералы вырыли подкоп – продолбили стену толщиной метра два, проковыряли песчаник и ракушечник в грунте, вырыли тоннель длиной двадцать восемь метров; копали черенками ложек, каменную крошку выносили под рубахой во двор; работа длилась шесть лет – потом заговор раскрыли; тоннель залили бетоном. Одним словом, солидное учреждение, и люди там содержатся неслучайные.

Чтобы добраться до острова, надо долго ехать на автобусе, если на такси, то, конечно, быстрее – но дорого получается. Дорога красивая, но никак не проехать, чтобы миновать тюрьму, – дорога там всего одна.

Стою на автобусной остановке, жду. Подходит милая дама, лет сорока, говорит:

– Вы на остров? Давайте в складчину такси возьмем?

– Давайте, – говорю. – А вам куда?

– А мне до тюрьмы.

Это ориентир такой у местных, понятное место. Поехали, говорим с водителем и меж собой – путь неблизкий.

Говорим про дурня Олланда, про то, что Саркози еще хуже, про то, что Стросс-Кана очевидным образом подставили, что это все ЦРУ, а может, и спецслужбы Саркози, и вообще все эти органы охраны порядка на одно лицо, и кстати, довольно душить свободное слово, и доколе, и вообще, куда ни посмотри – произвол.

Дама говорила крайне дельно, обнаружила знание политических реалий. Я было заикнулся, что знаком с Меленхтоном, она тут же высказала конкретные замечания к программе. Видимо, парижанка: так в провинции не одеваются, есть этакий выверт. И кругозор. И взгляды. Непонятно, что даму осенней порой в глушь привело – ну да не мое дело.

Впрочем, водителю тоже любопытно. Спрашивает аккуратно:

– А вас по какому точно адресу доставить?

– А прямо к тюрьме.

Обратили внимание: у дамы в руках корзинка с едой, плетеная такая корзинка, буколическая, как у Красной Шапочки. И салфеткой прикрыта. Но выглядывает багет, горлышко бутылки. Поняли: передача.

У меня слово «передача», конечно, ассоциируется с мрачным советским режимом – но ведь и помимо советских тюрьмы имеются.

Едем дальше. Водитель спрашивает, так, между прочим:

– А кому продукты? Начальнику тюрьмы? Ха-ха.

– Да нет. Себе.

Едем, думаем. Еще о политике поговорили, свобода, то-се. Мы все трое – за прогресс.

Потом она говорит:

– Вообще-то я в тюрьме отбываю срок.

Водитель говорит:

– Помиловали?

– На три дня отпустили по подписке.

Тут мы приехали.

Тюрьма солидная; часовые с карабинами. Так странно – ехать полтора часа рядом с человеком, говорить, а потом попутчик уходит в тюремные ворота.

Не удержался, спросил: «Вас за что?»

Назвала номер статьи и пошла.

Поехали дальше, по дороге спросил у водителя, что номер означает. Убийство, говорит.

Конфуз с цивилизацией

Читая Гегеля, вождь революции Ленин сделал пометку на полях: «Тот, кто не знаком с «Философией истории» Гегеля, ничего не понял в Марксе. Ergo: 90 % читавших «Капитал» ничего не поняли».

Иными словами, ничего не понял в «Капитале» и сам Ленин, поскольку пропагандировал марксизм задолго до знакомства с трудами Гегеля. Заметка на полях сделана им в 1920 году, когда пролетарская революция уже совершилась – так что же, выходит, революцию устроили по ошибке, ведомые невежеством?

И это даже не самый вопиющий из выводов. Стоит предположить, что наша жизнь приходит в негодность из-за начальной ошибки государственных строителей (необразованности, поспешных выводов, самонадеянности) – и ужас берет: а что, если вождям надо было читать не только Гегеля? Что, если требовалось начать с Декарта? Или с Аристотеля? Допустим, Маркс знал Гегеля великолепно, но вдруг в самого Гегеля вкралась ошибка? Ведь Гегель настаивал на том, что Китай выпал из истории навсегда, а колонизация Индии есть неизбежная миссия цивилизации. И Маркс воспроизвел эту гегелевскую константу в точности – в нем уживались призывы к пролетарскому интернационализму и оправдание колонизации. Более того, вся система западной философии (включая сюда и марксизм) строится на европоцентричной карте мира – и вдруг оказалось, что в карте есть погрешности. Китай проснулся (а Гегель считал, что бодрый дух истории ушел из Китая навсегда), Индия сегодня – это грозная сила, – и, глядя на Восток, западный обыватель, свободный демократический мещанин, столп цивилизации – пребывает в растерянности. Он уже свыкся с благородной миссией колонизатора, готов с достоинством нести «гордое бремя белых», а вдруг оказалось, что его услуги не требуются. Позвольте, а как же теперь быть с выводами, сделанными на основе всей западной философии? Зря, что ли, Гегель с Декартом старались? Ведь это мы – наследники великого духа Средиземноморья, мифов и преданий античности, мы самые передовые, мы самые свободные, это мы – образец для истории! Мы – не они!

С западной цивилизацией приключился конфуз. Новой философской системы у нее нет, а старая, похоже, основана на неверных допущениях. Однако эти неверные допущения и были мотором нашей с вами истории – истории ХХ века.

Все лидеры западного мира прошлого века только и занимались тем, что старались удержать европоцентричную модель мира в неподвижности – причем удержать любой ценой. Наблюдая историю с короткой дистанции (размером в жизнь), мы видим борьбу непримиримых противников: английских демократов и германских нацистов, например, – но стоит отойти на шаг, и схватка выглядит уже иначе. Сражаясь на Марне, в Кале, под Арденнами, противники были непримиримы, но, в конце концов, они воевали на своей собственной земле – это понятно. Любопытно то, что они были непримиримы и в Африке – хотя коренному населению их непримиримость была непонятна: жизнь туземца не менялась от победы Роммеля или Монтгомери. Дрались насмерть – за мир, за цивилизацию, за свободу, но никто и никогда не говорил, что цивилизация и свобода будут распределены поровну. Фашизм, нацизм, централизованная демократия, корпоративное государство – сегодняшняя молодежь уже не слишком разбирается в этих терминах. Не стоит обращать внимание на ярлыки и самоназвания: все это лишь скороговорка впавшего в отчаяние человека, который сам не знает, на что опереться, чтобы остаться у власти. Что угодно, как угодно, невзирая ни на что – только бы продлить торжествующее мгновение, остановленное Фаустом. И цивилизованный западный мир, однажды воскликнувший: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» – готов был отдать все – без преувеличения, буквально все, – лишь бы мгновение торжества длилось вечно. Как откровенно заметил однажды Черчилль: в сущности, мы не делаем секрета из того, что воюем за сохранение привилегий. Стоит взглянуть на вещи в этой перспективе, как фигуры Гитлера и Франко, Муссолини и Салазара, Черчилля, де Голля, Рузвельта – несмотря на разные взгляды, диаметрально несхожие декларации и т. п. – оказываются родственны в одном: в фанатичном желании торжества западного мира. Последние сцены мы наблюдаем сегодня в Ираке и Афганистане, но вся драма «Фауста», состарившегося человека, решившего вернуть молодость любой ценой, писалась добрых полтысячи лет.

Собственно, еще Гете предупреждал (устами Мефистофеля), что стоит лишь пожелать остановить мгновение – как ты пропал, душу утащат черти. Не успел Фрэнсис Фукуяма провозгласить «конец истории», как стало понятно: конец истории действительно наступил – но не всеобщей, а локальной истории западной цивилизации.

Вероятно, был допущен кардинальный просчет при возведении башни, самый главный камень, положенный в фундамент, был кривой – а именно представление о Личности как венце развития мира. Концепция Ренессанса, питающая одновременно и таможенного брокера (он же ворует, чтобы самоутверждаться), и художника, рисующего полоски (он невежда, поэтому искреннее самовыражается), и генерала, шлющего людей на убой (он же отстаивает рубежи прогресса от варваров), – эта концепция не выдержала проверки временем. Оказалось, что так называемая свободная личность и «сверхчеловек» – это одно и то же лицо, и лицо это выглядит несимпатично. Следовало бы говорить о какой-то иной личности, о личности религиозной – о которой Павел знал не более, чем Конфуций, а Эразм не более, чем Ду Фу. Следовало говорить не о победителе, но о брате, не о цивилизаторе, но о товарище. Так не сумели. И ренессансная традиция завершилась пустым авангардом – контрренессансом, им и закончилась западная эпопея.

В этом выводе нет ничего трагического; просто завершен очередной цикл, рассыпалась еще одна Вавилонская башня – и только. Из ее обломков станут строить новые здания – и, будем надеяться, не хуже, а лучше прежних. Возможно, будут строить не элитное жилье, а дома для сирот и больницы, возможно, будут возводить не музеи современного искусства, а детские сады. Искусство возникнет новое, и только тогда, когда Запад сумеет посмотреть со стороны на свои сатурналии и вакхические буйства, на то, чем завершилась эпоха его торжества. Подобно тому как Рим рассыпался в прах под звуки лютни Нерона, в буйном веселии правящего класса, в языческих празднествах и кривлянии – так и новейшая цивилизация Запада, некогда родившая Гегеля и Маркса, уходит в историю под звуки эстрадных шлягеров, в блестках сервильного салонного авангарда, и даже оплакивать ее не хочется.

Жалеть не стоит. Собор Святого Петра в Риме был построен из камней Колизея, так произойдет еще раз, и еще, и еще. И вечно делается шаг от римских цирков к римской церкви, сказал однажды Пастернак, – и если у западной культуры остались силы, этот шаг сделают когда-нибудь снова.

Робин Гуд и абажуры

В глухих собянинских лесах

Скитался Робин Гуд

И вдруг узнал, что через лес

Навального везут.

Когда схватили мужика,

Не ведал он о том,

Но вот сегодня в гнусный Кремль

Везут его тайком.

Чтоб кожу заживо содрать

И сделать абажур —

Жестокости такой не знал

Ни КГБ, ни МУР.

Вставай, брат Тук, бери свой лук,

Вперед, Малютка Джон!

Лютует Путин, злой шериф,

Но будет поражен!

Я с детства ненавижу Кремль

И планы Гоэлро!

Нет, абажуру не светить

В их мерзкое дупло!

За то, что бедным лес раздал,

Навальный осужден,

Сирот и вдов согреть готов

Последней веткой он!

Пилил на нужды бедняков

Навальный темный бор,

И здесь, среди последних пней,

Шерифу дам отпор.

Людей расставил Робин Гуд,

Есть план для молодцов:

Кох сзади – бац, а в бок – Альбац,

А из кустов – Немцов!

Их было сорок удальцов,

Привыкших воровать,

Переть, душить, тащить, пилить, —

Чтоб бедным помогать.

И каждый горемыка знал:

Коль не поможет Бог,

Придет Собчак, сопрет безнал,

А крошки стырит Кох.

И вот шерифовы стрелки

Вступили в темный лес,

И Робин Гуд подал сигнал

Идти наперерез.

Последний бой! И головой

Ручаюсь – победим!

Немцов ни с места,

Верный Кох остался недвижим.

И видит Робин: злой шериф

Скрываться не спешит,

А пленник, тот, скрививши рот,

Хохочет от души:

Ты, Робин, стал с годами плох.

Решил мне волю дать?

Ты Робин – лох! Простой подвох

Не можешь разгадать!

Ты окружен, попал в капкан

В собянинских лесах!

Спилили их, чтоб вас двоих

Связать за полчаса.

Малютка Джон взглянул вокруг

И произнес: «Ого».

И Робин Гуду он сказал:

«Их сто на одного».

Ему ответил Робин Гуд:

«К тому не привыкать —

Так повелось, что тот один,

За кем приходит рать».

Малютке Джону он сказал:

«Прицелься, мон амур, —

Кому охота получить

Дырявый абажур!

Не порти шкурку, – он сказал, —

Держать пари готов,

Что в глаз Альбац я попаду

За пятьдесят шагов.

Ты бей шерифовых стрелков,

А я – навальный сброд,

Считать, кто больше перебьет,

Не будем наперед.

Подмоги нет, пощады нет,

И правды нет вокруг,

Но я оплот тебе, ты – мне,

Есть пара крепких рук.

Учить, как Родину любить,

Совета не прошу:

За этот лес, за общий лес

Я с каждого спрошу».

С тех пор в собянинских лесах

Сияет яркий свет,

И с каждой ветви абажур

Свисает – ярче нет!

И гонит прочь дурную ночь,

И до конца времен

Лес охраняет Робин Гуд,

А с ним Малютка Джон.

Робин Гуд и барон

(часть первая)

Приехал в Лондон Робин Гуд

На спор о королях:

Уж много лет Плантагенет

Не жил в родных краях.

Страною правил Иоанн,

По виду злой дебил.

Хоть ростом мал и нравом вял,

Но Англией рулил.

При нем утроился оброк,

Страна поделена:

Что ни барон – то свой закон

И личная казна.

Слух шелестит: к нам Ричард мчит,

И легче станет гнет,

Когда на трон вернется он,

Баронов припугнет.

В Вестминстере собрали знать

Решать судьбу страны:

В аренду сдать? Французов звать?

Что делать мы должны?

Мужик скучает по кнуту,

Прогресс недостижим.

На новый срок? О, злобный рок!

О, сталинский режим!

Барон барону говорит:

«Я так скажу, братан,

Люблю я власть, коль с ней вась-вась,

Мне ни к чему тиран.

Давай-ка спросим у людей,

Кому отдать престол».

Он Робин Гуда подозвал,

И Робин подошел.

«А ну-ка, подойди, мужик,

Ты с виду не дурак.

Скажи, что лучше для страны —

Права или Гулаг?

Тебе примером поясню,

В чем заковыка тут.

Представь себе торговый ряд,

Где брюкву продают.

Пусть ты анчоус, даже ты

Не можешь не понять,

Получишь больше в сотни раз,

Коль всю страну продать.

В ней много брюквы, в ней леса,

Рудой хоть завались.

Все на базар, снимай навар,

С лохами не делись!

Страну пускаешь ты в обмен,

Теперь сказать изволь:

Когда страны в помине нет,

Зачем тебе король?

В глухом лесу среди болот

Местечко есть одно,

Там короля подстережем —

Ты с нами заодно?»

Робин Гуд и барон

(часть вторая)

И вот въезжает Ричард в лес

Там, посреди болот,

Стоит заслон – лихой барон

И с ним бухой народ.

Свобода! Хартия! Права!

Мы жаждем перемен!

Сегодня весь народ умрет

За рынок и обмен!

Верхи все могут, все хотят,

Низы забили болт!

Дороги нет, Плантагенет!

Умрешь среди болот!

Барон кипит, народ шумит,

И Ричард окружен,

Вперед выходит Робин Гуд

И с ним Малютка Джон.

«Позвольте пару слов сказать

По поводу верхов.

Меня достала эта власть

До самых потрохов.

Как не ценить свободы прыть,

Но раз на то пошло,

То ты меня забыл спросить,

Болотное мурло.

Не брал я в долг, я вольный волк,

А не дворовый пес,

И никакому королю

присяги не принес.

Но вот досада, господа:

На рынок я не вхож.

А если загляну туда,

Тошнит от ваших рож.

Король – тиран и пидарас,

Об этом речи нет.

Но в рынке том, который ждем,

Есть маленький секрет.

Кто брюкву вам продать желал,

Остался без штанов —

Такого хитрого ворья

Не встретишь средь воров.

Распухли хари ваших дур

От пьянства и вранья,

А ваш столичный трубадур

Жирнее, чем свинья.

Король английский – психопат,

Но ты, барон, – гандон.

И если я чего забыл,

Пускай добавит Джон»

Малютка Джон добавил так:

«Я хил и низковат —

Семь футов лишь без дюймов трех,

Как люди говорят.

Стрелок и вовсе я дурной,

Прошу иметь в виду.

Бывает, целю в правый глаз,

А в левый попаду.

Поэтому прошу простить,

Худого не желал:

И сам не рад, что бью порой

Не сразу наповал».

Взглянул вокруг и поднял лук:

Следите за стрелой!

И рухнул с лошади барон

В болото головой.

Махнул рукой Малютка Джон:

Опять попал впросак!

Все время – в левый! В правый глаз

Не попаду никак.

Руки и мыло

Леонардо писал, что отличительной чертой художника является опрятность.

Особенно везет живописцу: он не испачкан в каменной крошке, подобно скульптору, и он не перемазан глиной. Но всякий художник, вне зависимости от ремесла, одевается в чистое, сообразно своим мыслям и убеждениям.

Вы наверняка слышали о том, что иконописцы переодевались в стираные рубахи перед тем, как начать работать над образом.

Это не выдумка, так именно и было.

Так же вел себя, например, Эжен Делакруа, который, перед тем как приступать к подготовке палитры, – одевался во все чистое.

Сезанн был маниакально требователен к тону одежды человека, находящегося у него в мастерской, не хотел, чтобы вульгарное пятно отвлекало его от мысли.

Французский художник Марке, когда собирался с женой в гости к Матиссу, всегда просил жену надеть бледно-розовое в сочетании с холодным зеленым – он знал, что это сочетание Матисс считает божественным.

Я уж не говорю о правилах бургундцев – Ван Эйка или Мемлинга; Карель ван Мандер оставил нам не только рецепты приготовления бургундской палитры – но и правила этикета в одежде художника.

Гойя был человеком своенравным, но вообразить его в грязной рубахе перед мольбертом – невозможно. Понимаете, искусство – оно о ясности и чистоте, о звонком цвете и ровном свете; с грязью в одежде занятия изобразительным искусством не сочетается. Это так же трудно представить, как и вообразить себе Пушкина, выпивающего спирту, перед тем как сесть за Онегина.

Это все – штрихи, детали, символы.

Символизируют эти детали простейшую вещь: чистоту помыслов художника.

Это только в последний век, странный век и не особенно хороший, авангард внедрил неряшество как стиль жизни и работы. Причем неряшество немедленно стало как внешней, так и внутренней чертой.

Даже наблюдать со стороны за этим не всегда приятно.

Я не особенно пристально слежу за текущими уголовными процессами, мне не кажется, что это – оселок нравственности общества.

Но вот мне прислал запрос о дружбе художник Тер-Оганян, известный тем, что он топором рубит иконы. Ныне, как сообщают, он продвинулся вперед и просто ставит на образах печать «осквернено, Тер-Оганян». Я запрос отклонил, мне данное поведение не кажется ни смешным, ни совместимым с искусством.

Это неопрятное поведение.

А искусство – вещь чистая.

Стена

В русском искусстве есть трагические эпизоды.

Любят рассказывать о «бульдозерной выставке». Правда, никого не раздавили. Демонстранты держали в руках однодневные поделки, их никто под бульдозерные гусеницы не швырял. Сами художники не были ранены. Бульдозера присутствовало два. Это было насилием над свободной волей, однако произведения искусства не пострадали, по причине отсутствия таковых на выставке – а реклама получилась. Про бульдозерную выставку знают во всем мире.

Историю, которую расскажу ниже, не знает никто.

Киевские художники Ада Рыбачук и Владимир Мельниченко не были представителями андеграунда – и не были секретарями Союза художников.

Они работали упрямо и построили Стену Памяти. Есть такие фанатичные хохлы в истории России – Вернадский, Костомаров.

Это стена монументальных рельефов из бетона высотой от 4 до 6 метров и длиной около трех километров. Стена опоясывает Байково кладбище и крематорий в Киеве. Вся стена покрыта глубоким рельефом – изображение сотен людей, лиц, рук, переплетенных тел. Бабий Яр, война, голодомор и просто плач. Задача состояла в том, чтобы увековечить общество.

Мы все – люди, и все – смертны. Так давайте соединим наши душевные усилия, чтобы стать единым целым, хотя бы в общей памяти. Это было религиозное произведение, православное, общинное, пафосом родственное книге Федорова «Философия общего дела». Стилистически рельефы напоминали – это неизбежно для работы в бетоне – фрески Сикейроса или скульптуры Неизвестного. Впрочем, Сикейрос и Неизвестный ничего столь масштабного не делали. Стена Памяти похожа на собор Гауди – это советский аналог собора Саграда Фамилия. Причем во всех аспектах: портрет общества; воплощение той религии, которую данное общество исповедует; отражение социальной жизни страны.

Работали Рыбачук и Мельниченко над своей стеной пятнадцать лет – никто им денег за это не платил. Нет, они были весьма известными художниками, все в Киеве знали, что есть такие подвижники. И некие разрешения местного свойства они получили. Время от времени районные власти помогали – то с песком, то с бетоном, то с арматурой, то с бригадой рабочих. По сути, это было строительство, напоминающее то, что затеял Гауди. То есть к строительству время от времени подключались волонтеры и доброхоты. Только в Барселоне помогал весь город, а потом вся Испания, а потом собор стал гордостью страны – а здесь помогали единицы, а городу и стране было все равно.

Однако потом, когда Стену закончили, – стало не все равно.

Это было грандиозное произведение по всем параметрам: многокилометровая скульптура надрывного пафоса.

В Киеве есть Владимирский собор, фрески Врубеля, Васнецова. Так вот, Стена Памяти значительна более – потому что это была воплощенная буквальная «философия общего дела», советская Саграда Фамилия. Сделали это два человека: маленького роста женщина и тихий вежливый мужчина. Не диссиденты. Не секретари Союза художников.

Когда закончили работу, их Стену запретили. Донесли, разумеется, коллеги. Так бывает всегда. Партии дела не было, а коллеги возмутились. Существование такого произведения сравнивало с землей их поделки. Решением члена Политбюро, первого секретаря украинской компартии тов. Щербицкого – стену залили бетоном.

Это надо сказать еще раз, чтобы понятно стало: несколько километров уникальных скульптур признали нехудожественными (заседал худсовет) и скульптуры залили спецраствором бетона. Еще раз: у нас в стране было многокилометровое произведение монументального искусства. Его уничтожили. Не талибы. А жители этой страны.

У нас в стране бывают случаи вандализма. Однодневные выставки запрещали. Группа свободолюбивых юношей (называлась «Мухоморы») писала «Брежнев – мудак» – эту вещь не везде выставляли. Картину с целующимися милиционерами чуть было не запретили для выставки в Париже. Разрешили, конечно же, куда денутся! Но крови мастерам попортили. Или вот, свободу панк-группе не дают. Дмитрий Быков написал, что ему жить не хочется, оттого что девушки в тюрьме. Потом поправился – хочется дожить до того времени, когда девушки станут министрами культуры. И поэт, несомненно, увидит рассвет. А вот еще художник Бреннер на вышке бассейна онанизмом занимался, а под картиной Ван Гога в ГМИИ им. Пушкина насрал – это тоже встретило непонимание властей. Было много надругательств над свободной мыслью.

Но, согласитесь, это – нечто иное. Это было произведение титаническое. Головокружительное. Я не хочу умалить славы авторов целующихся милиционеров (группа «Синие носы», если не ошибаюсь). Но Стена Памяти была значительнее. Во много миллионов раз.

И ее уничтожили.

До того, как стену залили бетоном – это было уже в восьмидесятые, и дух свободы витал над страной, – добровольцы-защитники обошли все пороги. Среди защитников был мой отец, поэтому историю знаю в деталях; ходил вместе с ним в Союз художников к тогдашнему первому секретарю Салахову (отцу современной галеристки-художницы) и председателю Союза Понамареву. Полагаю, ясно, что решение члена Политбюро Щербицкого оспорено быть не могло. Понамарев был (как говорят) незлой человек, но трусливый до одури. А Салахов хотя тяготел к новациям (дочь его в ту пору уже вынашивала замысел картины «Стальной оргазм»), но предпочитал чувства прятать, очень любил власть. Киевлянам указали на дверь.

Ходили защитники также в круги андеграунда – новаторы могли присоединиться к протесту. Но помилуйте! Авангардисты боролись за прогрессивный дискурс, а не монументальное реалистическое искусство! Какого же, простите, хрена, будут они отвлекать внимание иностранных корреспондентов от собственных бед. Кабаков в те месяцы работал над вещью «Жук»: на фанере мастер изобразил жука и сделал подпись «Я поймал себе жука, черный жук, блестящий, для коллекции моей самый подходящий». Эта вещь была продана на Сотби за два миллиона, кажется. Кабаков в вежливой манере сказал киевлянам, что данная проблема относится к сфере реалистического советского искусства, и он от нее далек. И улыбнулся.

Журналы и газеты про это не писали. Не пишут и до сих пор.

Стену рельефов залили бетоном. Равного преступления русское искусство не знает. Впрочем, и про само преступление не знает тоже. Ни один из прогрессивных кураторов про это никогда не сказал ни слова. Демонстраций как не было, так и нет. Когда я рассказываю об этом случае директорам музеев и кураторам западных стран – они мне верят. Да, прискорбных случаев самодурства властей, увы, много. Вот, например, гонения на арт-группу «Война» – художники пиписку нарисовали, а их преследуют. Конечно, надо сплотить ряды людей доброй воли, ряды правозащитников – и не дать тоталитаризму победить искусство.

Реставрации не поддается

Флорентийское Возрождение – то есть то, на что ссылаются гуманисты всех времен и народов, – существовало крайне недолго, каких-нибудь пятьдесят лет, и возникло благодаря кризису неплатежей.

Демократической республикой фактически правили богатые семьи, их называли олигархами, – Пацци, Пицци, Барди. Они были богаты настолько, что ссужали деньгами английскую корону, рассчитывая на несметные барыши. Надо представить предметно: деньги, выданные Англии флорентийскими банкирами, превышали бюджет самой Англии втрое. И жители Флоренции имели основание гордиться своими богатыми согражданами, ну, примерно, как мы сегодня гордимся Потаниными и Дерепасками: эвон что творят – далекую страну содержат. Даром, что мы ходим в рванине, и на улицах дерьма по колено (улицы Флоренции убирали плохо), зато банковские бумаги в полном ажуре. Про то, что демократия – это такой метод правления, когда депутаты Советов представляют интересы денежного воротилы, – про это уже тогда отчетливо понимали. Во Флоренции было превеликое количество разнообразных Советов и Представительств, и у граждан вольного города голова кругом шла от привилегий – куда ни кинь взгляд, везде одни права и свободы, просто рехнуться можно от обилия свобод, но сходились все концы в банке. Когда же англичане денег не вернули, в республике начался финансовый кризис – и народ ахнул. Так, может, не стоило деньги в рост давать незнамо куда, может, мостовые мостить дальновиднее? И вообще – доколе? Народ привел к власти середнячков, семью Медичи. Что другой демократии никакой не существует, помимо власти финансистов, – флорентийцы знали без всякого Ленина и Платона, их жизнь научила. Непонятно, на что они рассчитывали, когда вносили на руках Козимо Медичи в город, – вероятно, просто устали от власти безнаказанных богатых мерзавцев и надеялись, что мерзавец победнее обратит внимание на людей, займется нуждами городских общин. Так и получилось. Медичи – хоть и стремительно богатели, строили дворцы, из середнячков делались вельможами – город приукрасили и вложили кое-что в ремесла и искусства.

Именно политике семейства Медичи (самого Козимо и его внука Лоренцо, банкира, купца, мецената, поэта) мы и обязаны появлению Боттичелли, Гирландайо, Вероккио, Микеланджело, Фичино, Полициано, Мирандола. Возникло то, что потом назвали Возрождением, – возникла Академия неоплатоников в холмах Тосканы, мастерские живописцев, библиотеки, дворцы, расписанные снизу доверху. И мир этот жил вольготно и счастливо – с чем бы его сравнить? Разве что с Россией 1913 года – по степени прочности сравнение подходит.

Для флорентийских интеллектуалов не существовало той проблемы, что язвила сознание российской интеллигенции. Иными словами, сочувствия униженным и оскорбленным никто выказывать не собирался, и казалось, что народа за стенами палаццо Медичи не существует вовсе. Однако народ присутствовал, а предположение Мандельштама о том, что «флорентийские погонщики распевали канцоны Данте» действительности соответствовало не вполне: распевали канцоны Данте буквально единицы среди погонщиков, остальные просили есть. Жила Флоренция банковскими барышами, да еще ткацкими мануфактурами, – впрочем, гениальный политик Медичи (умудрялся избегать войн довольно долго) финансистом оказался слабым. Лопнули филиалы банка в Льеже и Брюгге, взятые кредиты отдавать было нечем. Он, пирующий за одним столом с гуманистом Марсилио Фичино, решился на грабеж Вольеры, соседнего города с хорошей ткацкой промышленностью. Нанял кондотьера Малатесту, не своими же руками кромсать женщин с деточками, – да и вырезал город к чертям собачьим. Впрочем, кровопийцу Малатесту преданный живописец Пьеро делла Франческа уже изображает как сильную и противоречивую личность, а Боттичелли так и вообще увековечил на фреске казнь конкурентов Медичи – семьи Пацци. Ну и что с того, с кем не бывает? Да, искусство обслуживает заказчиков: Репин, тот тоже писал заседание Государственной думы, а уж на что был свободомыслящий гражданин. Есть противоречия в демократии, не скроем, но лучше нее все равно ничего не бывает.

Медичи растратил деньги Попечительского совета города, отложенные на девушек-сирот (освоил пенсионные фонды, как сказали бы сейчас), закладывал и перезакладывал имущество свое и городское – одним словом, вел себя, как любой современный премьер, и к тому времени, как в обитель Св. Марка приехал новый настоятель, доминиканец Савонарола, грешков у правительства накопилось изрядно.

Проповеди Джироламо Савонаролы взбудоражили город. Проповедник говорил страстно: он действительно верил, что воровать нехорошо, что стяжательство – порок, что негоже искусству прославлять богатых и не замечать бедных. Ему отвечали: глаза разуй, поп! Войны нет, конвергенция идеологий, разумный обмен. Богатеет город, вот, например, соседи евроремонт сделали. На картины Боттичелли полюбуйся! Вон сколько симпатичных девушек изобразил мастер! Чего тебе, долгополый, неймется?

Савонарола говорил, что изображать соблазнительных девушек – паскудно, в том самом городе, где обворованные девушки пошли в бордели, чтобы выжить.

– Пошли в бордели, говорите? – возражал ему Лоренцо Медичи. – Ну и что с того? Может, девушкам в борделях нравится? У нас, извините, демократия: кто хочет, идет в бордель, а кто хочет – работает прачкой. Я, например, банкир, а вы – священник. Я, что ли, девушек в бордель за руку привел?

Савонарола говорил, что ворованное впрок не пойдет. Награбленное вкладывать в искусство – значит превратить искусство в склад краденного.

Разумные люди возражали:

– А как выжить демократии в неправом мире? Крутимся, как можем. Республик в Италии всего две – Флоренция и Венеция, тучи вокруг сгущаются! Миланское герцогство, Франция, Феррара – такие соседи, что, если зазеваешься, горло перегрызут. Демократия в опасности!

– О душе думайте, не о демократии!

– Так мы о душе думаем, создаем бессмертное искусство!

– Голодных сперва накормите.

Связались с Ватиканом (надо как-то утихомирить крикуна), Папа обещал настоятелю монастыря Св. Марка – красную кардинальскую шапку, если тот замолчит.

– У меня может быть только одно красное платье – кровь, которую пролью за Господа!

Нельзя сказать, что именно Савонарола развалил Флорентийскую республику: она была обречена. Монах сыграл роль того неприятного свидетеля, который рассказывает отцу семейства об адюльтере супруги. Муж и так все знал, но предпочитал молчать – и в семье был мир; а что прикажете делать теперь, когда ославили прилюдно? Художники должны были догадываться, что Лоренцо берет деньги не из воздуха, но они вопроса такого не задавали – а Маркс еще не родился. Философы должны были примирить свои незыблемые категории с относительностью методов, обеспечивающих их покой при обдумывании категорий, – ну так прецедентов для сравнения не было.

Савонарола горланил на площадях Флоренции, точно Ленин на Финляндском вокзале, подстрекал толпу; всегда найдутся те, коим не хватило ваучеров. Они, пожалуй, сами виноваты в нерасторопности – но склонны пенять начальству за разграбленные приюты. За доминиканцем ходили толпы, а тем временем финансовые дела Медичи окончательно пришли в негодность, а сам Лоренцо умер от нефрита, который тогда не лечили.

То, что произошло во Флоренции следом за смертью Лоренцо, невероятно: горожане учредили Республику Иисуса Христа, провозгласив правителем – настоятеля монастыря Св. Марка, отца Джироламо Савонаролу. Монах продолжал говорил с народом, его некоторое время слушали восторженно, как и прежде. По городу горели костры – жгли «суету», то есть предметы роскоши и картины. Есть предание, что Сандро Боттичелли пришел к костру на площади Синьории и бросил в огонь некоторые из своих картин – художник раскаялся. Вероятно, Александр Блок, рассказывая Маяковскому о своей сгоревшей библиотеке, не испытал и сотой доли тех эмоций, что пережил Боттичелли, бросая свои картины в огонь собственноручно. В целом обстановка была похожа на семнадцатый год – люмпены вламывались в дома, срывали с пальцев богачей перстни, раскалывали античные бюсты. Демократии всего мира всегда утверждают себя в пламени – жгли костры в Берлине и Мюнхене, жгли костры в Петербурге и в якобинском Париже, жгли костры и во Флоренции.

Скоро начался голод – и как ему было не начаться? Дела запустил еще Медичи, поэтические состязания устраивал и пенсионные фонды закладывал, а попу экономику было не поправить. Савонарола надеялся, что братство и солидарность обеспечат равное распределение тех крох, что имелись. Проповедь должна была научить делиться немногим. В монаха стали кидать камни. Фаина Каплан еще не стреляла, но Папа римский Савонаролу от церкви отлучил.

Народ устал. Караул устает не только охранять Учредительное собрание, караул устает вообще всегда, если его регулярно не кормить. Позвали обратно Пьетро Медичи, сына Лоренцо, пора было покаяться в разрушениях, учиненных фанатиками и вандалами. Сын банкира призвал сверстников, прогрессивную молодежь, – надо спасать демократию! Чикагская, то бишь Венецианская, школа экономики – во Флоренции по некоторым причинам не прижилась. С темпераментом современных нам правозащитников (сами подставьте недостающие имена) новые купцы кинулись латать прорехи республики, растаскивая то последнее, что было еще не раскрадено предшественниками. Смешно говорить, что в бедах и нищете Флоренции повинен фанатик Савонарола, как смешно сказать, что фанатик Ленин довел Россию до нищеты. Воровали все и всегда, на то она и демократия, чтобы воровать: семейства Пацци и Пицци, банкирский дом Медичи, толпы нищих, кондотьеры и депутаты – каждый сделал, что мог. И новые демократы стали воровать также. Еще что-то завалялось по сусекам, можно было поскрести. И скребли усердно. И воровство гуляло по республике, пока Пьетро в отчаянии от того, что никакого плана развития страны нет (да и откуда бы ему взяться?) не позвал французов.

И вот тогда в город вошли войска Карла VII. Особо не резали, скорее припугнули: немного постреляли, порубили, провели несколько показательных казней. Сожгли Джироламо Савонаролу на главной площади. Навели порядок, построили население. И демократы Медичи продолжали править своим покорным народом, возродили банки, устраивали референдумы, проводили нужных людей в Советы – но Возрождение закончилось.

С тех пор не было ни одного мыслителя, который не мечтал бы Возрождение возродить, вернуть это чудо на грешную землю. И заламывали руки: ну отчего бы не прямо сейчас? Что мешает? Небоскребы мы строим, в космос летаем, зубы рвем безболезненно – с чего бы нам еще и Возрождение не учинить? Стипендии, что ли, платить гуманистам? Так будем, долго ли! Отстегни, Вася!

Возрождение, конечно, возможно, но до чего же трудно достижимо! Совершенно особое, исключительно хрупкое состояние души ведет к подобному взлету творчества – надобно верить в ряд вещей труднодостижимых, куда более нереальных, нежели полеты в космос. Причем надобно верить искренне, а то Возрождения не получится. Надо верить, что у твоего патрона деньги берутся сами собой из тумбочки; что знания даны не для того, чтобы унижать народ, но чтобы его просвещать; что искусство радует немногих, но нужно всем; что голодные, коих мы не видим, счастливы и сыты; что наши друзья-буржуи – порядочные люди и никого не убили. Надо верить, что журналистика – не метод оболванивая населения, но способ донести истину, что равные права обеспечивают и равные возможности, что красота – красива, а правда – правдива. Такое количество неудобных вещей требуется принять на веру, чтобы художник взмахнул кистью, – что поневоле задумаешься: а нужно ли что-то возрождать? В конце концов, и так неплохо живем. Демократия!

Цвет кардинальской шапки

Человек из семейства Борджиа (семью представлять не надо, люди знаменитые) стал Папой Римским под именем Александра VI и немедленно направил письмо во Флоренцию – фанатичному доминиканцу, настоятелю монастыря Св. Марка, фра Джироламо Савонароле.

Савонарола к тому времени фактически стал правителем Флоренции – добился власти исключительно проповедями.

Начал с проповедей в Ферраре, затем Пико делла Мирандола обратил внимание на истового попа, привез его в качестве забавной диковинки к Лоренцо, затем попа сделали настоятелем монастыря, а уж там он развернулся, стал каждый день обличать неправду власти. На проповеди к нему ходила вся знать, богатым было любопытно постоять на баррикадах, послушать, как правдоискатель борется с роскошью паразитов. Возвращались с проповедей к себе в палаццо, наливали бокал тосканского, любовались картинами Боттичелли. Удовольствия должны быть разнообразны – и это острое удовольствие входило в общее меню тогдашней Флоренции.

Белых ленточек на рукава и дверцы машин не вязали, но исключительно по причине того, что белые ленты носили гиббелины, сторонники императора, а цвет флорентийских гвельфов (папистов) был красным. Но в целом пестрая толпа напоминала, скажем, Болотную площадь. Что ни день обменивались впечатлениями:

– А вы ходили на Савонаролу?

– Мы были и придем еще!

И, надо сказать, ходили на проповеди регулярно, и толпа росла. Говорил монах страстно и по делу. Воруют ведь? И еще как воруют.

Савонарола боролся, как сказали бы сейчас, с коррупцией. Он рассказывал, во что обходятся народу флорентийские праздники и бессмысленная роскошь палаццо; он определил конкретно, в чем состоит разница классов, как живут ремесленники и как живут нобили; он рассказал о том, какую роль играет искусство, ставшее декоративным, в развратной жизни двора; он сказал, что искусство перестало быть христианским – стало языческим; он перечислил преступления папской семьи.

За короткое время Савонарола фактически сагитировал город на борьбу – произвел этакий «оккупайсиньория», если иметь в виду главную площадь города. Перелом наступил тогда, когда слушателями стали не только нобили: народ, то есть те, которые к процессу Ренессанса отношения не имели никакого, тоже пришли послушать. Народ-то всегда имеется, даже если он никому особенно и не нужен. И хотя в дебатах Платоновской академии Фичино (это флорентийская академия так называлась) этот самый народ принять участия не мог, но про несправедливость народ понял довольно быстро. Народ и без того подозревал, что высокий Ренессанс создается дорогой ценой – а когда узнал, какой именно ценой и что там, за стенами палаццо, происходит, народ очень расстроился.

Досадно для власти было то, что многие интеллектуалы, как бы это помягче сказать, – пошли с революцией. Примкнули к анчоусам и заговорили в один голос с быдлом. Боттичелли, например, расчувствовался и сжег некоторые картины. Жители Флоренции стали устраивать на площадях города «костры суеты»: швыряли в огонь все, что представлялось им образчиком общественного паразитизма. Представляете, это как если сегодня бы палили инсталляции, или меню ресторанов молекулярной кухни, или, скажем, дорогие автомобили. Вот и Боттичелли бросил в огонь картины. «Весну» он, кстати, не сжег – а другие вещи сжег, и я склонен доверять его выбору. До того в огне уже погибла одна из его работ – по заказу Медичи он написал казнь семьи Пацци, изобразил, как заговорщики висят с высунутыми языками – рисунок сохранился. Мне всегда казалось, что костром суеты он уравновесил спасительный для своей посмертной репутации пожар.

Затем события развивались стремительно: умер папа Иннокентий, умер Лоренцо – и монах-обличитель стал на короткое время буквальным правителем Флоренции, он успел провозгласить город республикой Христа. Это была безумная затея. В отличие, скажем, от большевистской России, эта республика не располагала ни войсками, ни природными ресурсами, а окружена была врагами, в относительном превосходстве более сильными, нежели английский мурманский десант или корниловские батальоны. Это было столь же самоубийственно, как и Парижская коммуна, – только там версальцы позвали пруссаков Бисмарка, а тут папа воспользовался услугами императора, с коим до того враждовал.

Однако, исходя из практики соглашений и альянсов, первое, что сделал новый папа Александр, было попыткой уладить миром. Борджиа написал любезное письмо. Предложил Савонароле стать кардиналом (ну, допустим, директором Аэрофлота или губернатором Повольжья – как у нас обычно оценивают либеральные усилия). Он предложил ему за хорошие деньги выступать с проповедями в богатой церкви в Риме (скажем, давать в Лондоне перед избранной обеспеченной публикой концерты «Гражданин поп»), он объяснил попу, что гонорары за кафедральный конферанс вполне могут выражаться в миллионах, и хранить деньги не надо в медичийских банках – можно и дома в конвертах. В то время, как и теперь, власть быстро срасталась с оппозиционерами: как и сегодня, заключались браки между семьями папистов и имперцев, династические союзы скрепляли дележ провинций, а кардинальская шапка венчала карьеру смутьяна, который выступал против папы.

«Мою голову может украсить только одна красная шапка. Это будет кровь от мученического венца, который я одену по примеру Господа нашего», – ответил папе Савонарола.

Символика католической церкви связана с реальными событиями жизни Иисуса, – например, красный рубин, вставленный в перчатку епископа, есть обозначение кровавой дырки от гвоздя, а красная кардинальская шапочка – это намек на кровь от тернового венца. К этому так же привыкли, как и к тому, что словом «демократия» обозначается символическое равенство, а не буквальное.

Сила любой революции состоит в том, что символы революция переводит в реальность, а бумажные деньги требует обналичить. Джироламо Савонарола поступил единственно возможным образом: в совет директоров не вошел, на концерт не поехал, в брак с дочерью князя не вступил – но это и понятно: за ним уже был народ, каковой он не считал быдлом или анчоусами. Для монаха было принципиальным то, что эти люди его слышат и идут за ним. И к тому же он верил в Бога – современному оппозиционеру, который верит в демократию, которая сама про себя не знает, что она такое есть, – значительно легче.

Савонарола отказался от кардинальской шапки, вскоре в городе был стараниями папы спровоцирован мятеж, затем вошли войска императора Карла VIII, и мятежного монаха сожгли на площади. Это был бесславный конец флорентийской революции, республики Христа и Высокого Возрождения – все завершилось одновременно.

Анчоусов в процессе подавления поповской власти поубивали довольно много – но и в живых оставили изрядное количество: начиналась пора капитализации городов, открывали новые банки, вкладчики новой власти были нужны.

Зачем нужно искусство

20 июня у меня открывается ретроспектива в Русском музее, и это лестно. К искусству это не имеет ровно никакого отношения.

Тешит самолюбие, но к искусству не относится.

Вообще говоря, феномен выставок возник в то время, когда искусство утратило свое значение – Микеланджело, работая над Сикстинской капеллой, не тяготился отсутствием выставок, а Мантенья писал свои «Триумфы» в течение десяти лет, живя при дворе д’Эсте, и про то, что именно он пишет, не знал никто. Более того, эти «Триумфы», не оцененные семейством д’Эсте, пылились без надобности, пока их не приобрел английский Чарльз II и не запятил их в Хэмптон Корт, где их развесили в темном павильоне и где их по сей день не видит практически никто.

Вот спрошу вас: знаете вы о картине «Триумфы» Андреа Мантеньи, почти уверен, что никто из вас даже не представляет о наличии данного произведения – а это полиптих из девяти холстов, каждый длиной шесть метров, и это – одно из самых значительных произведений Ренессанса. Не преувеличиваю, это не для того, чтобы добиться читательского удивления, это просто так и есть: Мантенья в течение десяти лет работал над вещью, проясняющей концепцию Платона, – закончил ее, умер, картина не понадобилась, потом тщеславный англичанин купил, повесил ее в загородном поместье, и про картину забыли.

Но картина не перестала существовать и отдавать свою энергию в мир. Картина спрятана, и мы ее не видим, но эффект от ее присутствия в мире – огромен.

Искусство существует для того, чтобы дать нашему не всегда осмысленному бытию энергию подлинности. Это такого рода энергия, которая сообщает людям способность сострадать другим; испытывать чувства, им до того неведомые; сравнивать присущие им самим эмоции с непонятными эмоциями себе подобных, острее чувствовать мир вокруг. Это своего рода узнавание мира, однако это не то знание, которое дает людям наука, это скорее экстатическое переживание. Это переживание искусство конденсирует и отдает в мир – причем подлинное искусство обладает способностью производить данное действие постоянно на протяжении столетий. Вот картина Мантеньи существует, и это действие происходит регулярно, вне зависимости от того, видит кто-то картину или не видит.

Понимаете, я уверен в том, что эманация духа есть объективное физическое явление.

Вы, вероятно, обращали внимание на группы туристов, которые маршируют по Эрмитажу или Лувру, не поворачивая голов в сторону живописи, – над такими принято трунить.

Я же считаю, что над ними смеются напрасно: эти люди получают невероятной силы заряд искусства, мощную инъекцию подлинности бытия. Картины отдают им свою энергию, даже если люди на картины и не смотрят.

Потребность в выставках искусства возникла в том обществе, которое стало производить вместо искусства, рассчитанного на вечность, однодневные поделки. Мантенья писал в расчете на века (как и Платон, которого он расшифровал), но журналист пишет на злобу дня, куплетист сочиняет к дню пожарника, а современный художник, если не покажет свои произведения до обеда, – уже перестанет быть современным, вот в чем катастрофа. Риск «не успеть заявить о себе», опоздать с самовыражением, появился в разрушенном сознании; это следствие психического расстройства, привитого всему обществу вируса журнализма.

Искусство, как и сама жизнь, – либо существует, либо нет, и так называемая «правда искусства» в том и состоит, что эту правду не надо доказывать. Желание соответствовать «правде момента», так называемая «актуальность» – уже тем безумно, что момент по определению никогда не может быть прав. Выставки бабочек проходят по всему миру каждый день, парады мод потрясают просвещенное человечество каждый сезон, а журнальные зоилы всякий день должны заново шутить и щелкать зубами. Это сторожевая деятельность, это происходит в фойе театра, но само искусство – оно про другое.

Одним из моих учителей был московский художник Евгений Андреевич Додонов, умерший в конце 1970-х годов. Это значительный русский художник, хотя вы о нем никогда не слышали. Впрочем, о «Триумфах» Мантеньи вы ведь тоже не слышали.

Евгений Андреевич внешне напоминал Заболоцкого: аккуратный человек в пиджаке, в круглых очках, дома ходил в ботинках. Есть такие люди (университетские профессора или отставные военные), которые сохраняют выправку, выйдя на пенсию, – вот он такой и был. Ходил по комнатам блочной двушки у Киевского вокзала неторопливым покойным шагом – всегда с прямой спиной, всегда в начищенных ботинках.

Он не употреблял алкоголя, не курил, не умел ругаться матом – на пестром фоне художников тех лет выглядел бухгалтером. Тогда (впрочем, всегда) художники своим обликом подчеркивали неординарность своего естества, а брань и пьянство были необходимой декорацией – и декорации занимали три четверти сцены. Впрочем, вскоре вышло послабление: жанр перформанса произвел бытовые безобразия в творчество.

Додонов ничего этого не любил и не умел, и ни в какую вольнолюбивую компанию войти не мог.

Он и не хотел ни в какую компанию. Он был упорный рисовальщик – всю жизнь рисовал то, что с ним и с его поколением произошло: он рисовал лагеря и пересылки, очереди за едой, странные сцены на провинциальных площадях, плачущих людей, беженцев, нищих. Додонов провел более десяти лет в лагере, вышел уже после войны, а следующие годы рассказывал, что со страной было.

Он рисовал на бумаге – карандашом и темперой – по той причине, что мольберт с холстом в комнатку бы не поместились. Рисовал Додонов долго, смакуя странные детали, вырисовывая подробности, а потом картины складывал под кроватью. Ни выставок, ни продаж не ждал. Стиль Додонова скорее всего следует назвать «экспрессионизмом», если иметь в виду, что линия напряженная, а черты персонажей трактованы гротескно. Все подобные определения условны, а феномен экспрессионизма в русском искусстве определяют неточно. В сущности, стилистические приемы экспрессионизм наследует от иконописи: в русском случае от Новгородской иконы, а в испанском, например, случае – от греческой иконописи, через критянина Эль Греко. Русскими экспрессионистами были Филонов, Гончарова, Шагал, Фальк, Древин – но, повторяю, дело не в приеме, не в ходе руки. Иконописная истовость, от которой и произошел данный стиль, кому-то присуща, а кому-то нет: мы с равным основанием именуем экспрессионистом Ван Гога, Жоржа Руо и Эгона Шиле. Додонов был человеком истовым, фанатичным, и это тем удивительнее, что в быту он был сдержанным и скучно-аккуратным. Но ведь и картины Ван Гога помещены в аккуратные рамы.

Очень часто мы видим как раз обратные примеры: бурная личность, производящая обликом своим сокрушительный декоративный эффект, в действительности не создает абсолютно ничего – а Евгений Андреевич был человеком воспитанным и вел себя сдержанно, но вот картины его были крайне бурными.

Посмертно у него была одна выставка – в Третьяковке, в 2000 году. Посмотрели, изумились даже, многим понравилось, но забыли тут же – «правда момента» была в преодолении кризиса 1998-го, в новых кредитах, в приходе Путина, в соответствии мировым брендам и трендам – страсти такие, ахнешь! Выставки актуальных художников катились по галереям мира, это такой непрекращающийся марафон амбиций – успеть туда, а потом сюда: Венеция, Базель, Лондон, скорее кто не успел, тот опоздал! При чем тут Додонов! Так и лежали его вещи под кроватью. Правда, недавно его картины приобретены Волжской картинной галереей, появился такой новый музей; горжусь тем, что этому способствовал. В экспозиции будет сразу около двадцати вещей Додонова.

Однако и это ничего не значит. Приобрели чудом, могли не заметить – все-таки в прославленные группы он не входил, в нужное время с нужными людьми не встречался.

Принято говорить: его время придет. Это чепуха, не стоит в это верить. Это не должно никогда являться утешением. Время может прийти, а может и не прийти – понятое как момент, как актуальность, как статья газетного щелкопера, как «пятнадцать минут славы» – такое время может не наступить никогда. Но такое время и не имеет значения. Время художника, единожды наступив, пребывает всегда – искусство никуда не торопится, оно просто есть, оно пребывает, даже забытое, даже неизвестное, оно изменяет мир – в этом его сила.

Эта сила непобедима.

Клеветникам России

Современного искусства нет. Нет искусства, которое бы описывало современность и то, что с нами происходит. Есть декораторы, они украшают интерьеры богатых домов; есть хулиганы, они верят, что самовыражение – это обнажение того дрянного, что обычно в обществе прячут. И это все. Хотя термин «совриск» так же популярен, как слово «газпром» – толку нет ни от того, ни от другого.

Современного искусства нет. То есть его на рынке много, но это не наша с вами реальность. Вот реализм объявили явлением отсталым. Нет более ругательного выражения, чем «набросок с натуры» – и тот провинциал, который этим балуется, недостоин звания художника. Между тем набросок с натуры и натуральная школа – единственный способ узнать о том, что происходит. Сегодняшний день кричит: нарисуйте меня! расскажите про меня! объясните меня! найдите слова и образы! А художники в ответ делают бессмысленные инсталляции. Те, кого именуют художниками, не желают смотреть. Они не умеют видеть. Их не научили, что быть современным художником – это значит видеть жизнь и ее проблемы. Они обязаны быть языком мира – а они, лентяи и бездари, занимаются рыночным искусством, петушков на палочке продают буржуям. Некогда Маяковский написал: «Улица корчится безъязыкая – ей нечем кричать и разговаривать». И сегодня именно так и происходит: улица корчится, просит помощи, хочет крикнуть – и не может: ей вложили в гортань чужой язык, чужие слова. Улица сама не понимает, что она кричит. Искусство, которое клянется тем, что оно говорит на языке наиновейшей реальности – давно стало декоративным.

Поговорите с таксистом: вы от него больше узнаете о современном мире, чем в музее современного искусства. Поговорите с деревенской бабкой – то, что скажет она, актуальнее «актуального искусства». Поговорите с таджикским разнорабочим – он острее чувствует жизнь, чем столичный авангардист. Разнорабочий, бабка и таксист – они живут подлинной жизнью, больной, горькой. Они – настоящие. А современный художник – фигурант рынка, девушка на подиуме, – он про жизнь не знает ничего. Но ведь было же наоборот! Ведь задумано было иначе! Это художник должен рассказать главное про жизнь бабке и таксисту! Художник должен глаголом жечь сердца людей! Но это в прошлом. Сегодняшнее искусство жизнь знать не желает; оно вообще про другое – и называется оно «современным» не потому, что оно про современность, а потому, что оно сделано для «современных» людей. А «люди современные» – это люди особые! Это класс победителей. Есть люди продвинутые – а есть отсталые, есть люди прошлого, и вот современное искусство – не для них. Хочешь просветиться, быть с веком наравне – изволь понять Ворхола и Бойса. Что же это такое? – вопрошает несчастный пермяк, глядя на свободолюбивые загогулины. Ему втолковывают: терпи и учись, дурень! Ты – никто, а современность – все. Просто это современность высшего толка – недоступная твоему пониманию. Ты живешь, ну как бы начерно, не вполне осмысленно, можно сказать – живешь зря. Влачишь пустые дни. Это не современно. А ты попробуй понять, что такое современное существование. Вот, миллиардер осваивает новые месторождения, катается на яхте, слушает протестные концерты, собирает коллекции загогулин. Это современно. Вот, концептуалист Кабаков сказал: «В будущее возьмут не всех» – понимаешь? В будущее возьмут только тех, кто живет современной жизнью, а отсталых – на свалку. Есть жизнь современная, и есть жизнь несовременная. Как убогому дикарю стать современным? Бедолага страдает, пыжится. Но ведь – и эта мысль постепенно доходит даже до дикаря – та жизнь, которая происходит со мной сегодня, это ведь и есть современность. А то, что происходит не с нами, – это не современность, это происходит в каком-то ином, не нашем времени. Это противоречие пытались осознать люди в Перми, они рассуждали так: у нас каждый день происходит жизнь, тяжелая и несправедливая – расскажите про эту нашу современную жизнь – а то, что вы называете «современным искусством», – это не про нас, это не наша современность! Посмотрите, как нам худо, как мерзнет наш край. То, что вы показываете, – это пирожные вместо хлеба, это передовица в «Правде» нового типа, это вранье и мусор. Потому хулиганы-пермяки испражнялись в архитектурной поделке, выставленной на мерзлой площади, – хоть на что-то эта дрянь должна пригодиться.

Так называемое «актуальное» искусство устарело давно, это совсем неактуально – это в брежневские времена было протестным – да и то не шибко, – а сегодня это салон.

Демократией назвали общество, в котором у народа нет никаких прав, а современным искусством – деятельность, которая современность знать не желает. А современность, вот она: беспризорники и нищие старики – общественное неравенство – вновь возникшие классы – новая номенклатура – скурвившаяся интеллигенция – войны на востоке – национализм – яхты миллиардеров – проституция – наркомания – сокращение населения. У людей отняли их страну и разрушили их города – взамен им дали много дорогих кафе и курорты в Турции: вот это и есть современность. Иной нет. А теперь скажите: каким должно быть современное искусство?

Сезанн – Ван Гог – Гоген

То, что в просторечии именуется «постимпрессионизм» (конкретнее: прочная связка Сезанн – Ван Гог – Гоген) – было не чем иным, как ревизией мещанства и, говоря конкретнее, ревизией Просвещения.

То, что импрессионисты усердно мельчили и растолкли до состояния пудры, требовалось привести обратно в статус Собора, а это было непросто сделать. Сходную задачу в XVII веке выполнил Рембрандт, опровергнув мещанство малых голландцев. Говоря коротко, Рембрандт развернул домашний уют и частные права на красивое – в противоположную сторону; сытого обладателя голландского натюрморта повернул лицом к общечеловеческой драме – рассказал, что, помимо селедки и бутылки, есть горе бедняка и величие единения, что мир крепится состраданием – а совсем не самостоятельностью. Это только кажется очевидным, такой вывод сделать непросто: если ты своими руками выстроил домик и поймал рыбку – понять про равенство в любви и горе тяжеловато.

Так вот, Сезанн, Ван Гог и Гоген делали то же самое, что и Рембрандт, в Новой истории – с ценностями Просвещения, и сравнительно недавно.

Каждый выполнил свою задачу (это как Первый и Второй Белорусский и Украинский, если кто понимает): Сезанн вернул мир к общему строительству, сказал, что нет частного, а есть только общее: строится все кирпич к кирпичу, достоинство к достоинству – не побеждая, но братаясь. Гоген понял и внятно произнес, что христианская цивилизация и христианство существуют уже отдельно друг от друга, и можно вполне быть христианином вне христианской цивилизации. Ван Гог показал, что можно отдать все, вообще все, – и таким образом все приобрести, это уникальный урок в век капитализма.

Все, сделанное этими тремя, – прямая противоположность импрессионизму, мещанству и, главное, эстетике Просвещения.

То есть чтобы сказать конкретнее – это противоположно эстетике Гегеля, которая учит последовательности в приобретении и употреблении красоты. Помните, были такие плакаты в советское время: румяный паренек стоит в обнимку с сервантом и говорит: накопил и купил!

А эти трое показали, что накопить ничего нельзя, и сервант не нужен вовсе – есть вещи гораздо важнее. Античность (читай: личность, собственность, право, эстетика) – это не цель, это не святые мощи, подумаешь, эка штука – красота! Античность нужно всякий раз строить заново – из той самой дряни, что лежит сегодня под ногой. Можешь – делай. В конце концов, и мрамор в Греции был обычным булыжником.

Каждый из них был последовательно извращен и вывернут до наоборотности.

Клялись в верности – и делали ровно противоположное. Из Ван Гога сделали поверхностный экспрессионизм, спонтанную самодовольную мазню; из Гогена сляпали языческий югендштиль, а он менее всего любил язычество – он-то показывал, что таитяне большие христиане, чем французы; а из Сезанна соорудили так называемый авангард, декоративный салон для избранных. Авангард только помечтал о том, чтобы стать радикальным строительством, – в качестве такового он не прожил и пяти лет.

В дальнейшем слово «авангард» стало синонимом пошлости и коллаборационизма, а авангардист сделался лакеем.

Это был реванш Просвещения, произошла повсеместная оранжевая революция в искусстве. Искусство снова стало липким и сладким.

В этой патоке мы сегодня и живем; перемазанные в ней, работают журналисты, правозащитницы, художники, писатели.

Но понимаете, это лишь липкий слой, который отделяет нас от настоящего. Возьмите мыло и мочалку – и сотрите.

Звездочки на погонах

Есть такое убеждение – и это одно из достижений нашей демократии второго призыва (после античной), что в искусстве все равны. Принято считать, что Сезанн столь же великий художник, как Микеланджело, Мондриан так же прекрасен, как Тициан, Ворхол столь же значителен, как Рембрандт. Все хорошие – просто всякий по-своему. Каждый говорит свое, один, например, захотел сказать об устройстве человечества (как Микеланджело), а другой провел выразительную трепещущую полоску – но трепет этой полоски суть выражение горнего духа, который проявляет себя и в устройстве мироздания, и просто вот в такой вот малой черточке.

Это стало весьма распространенной точкой зрения.

Опровержение ее столь же губительно в условиях политкорректности – как замечание о том, что цвет кожи у белых и африканцев различен, а одноглазый близорукий человек с астигматизмом видит не так, как обычный гражданин с двумя глазами. Следует считать, что всякий видит по-своему.

Так говорят часто, это мнение сделалось правилом, оно уравнивает в правах всех художников.

И положить конец этому безобразию необходимо.

Художник не равен художнику.

Сезанн – художник меньшего калибра, чем Микеланджело, поскольку сказал меньше, подумал о меньшем, и роль сыграл в истории мысли – меньшую.

Он значительный художник – и он первый оскорбился бы за армию искусств, если бы услышал, что он в субординации приравнен к Микеланджело. Известен случай, когда Сезанн пошел с поднятыми кулаками на Эмиля Бернара, когда тот сравнил его с Делакруа.

Для военного (реального, не карикатурного) не может быть большего оскорбления, нежели неуважение к военной дисциплине.

Искусство – это армия, так к нему и следует относиться. Маяковские «приказы по армии искусств» они написаны в полном соответствии с обстоятельствами дела.

Искусство – это армия, и сражение ведется бесконечно. А с кем это сражение, понятно гораздо более отчетливо, нежели в случае бомбардировок Ирака. Искусство ведет бой против интеллектуальной и моральной неполноценности, против небытия.

Есть маршалы и генералы, полковники и адьютанты, есть штабная сволочь – кураторы, есть обозная публика – спекулянты, есть тыловые крысы – знатоки, и есть еще мародеры, дезертиры, вредители. Все как и положено.

И вот вообразите себе распустившуюся, расхлябанную армию – точно французы на Березине, точно армия Валленштейна после убийста герцога, точно румынские войска под Одессой – вот эта самая расхлябанная армия и есть искусство наших дней.

В кабаках дезертиры хвалятся медалями, которые купили на базаре, а тыловой снабженец доказывает что он боевой генерал, потому что однажды стоял недалеко от пушки.

Знаете ли, в искусстве есть правила и законы, которые знать необходимо и надо выполнять. Например, художник обязан уметь рисовать – так же точно, как солдат обязан уметь стрелять. А если он не умеет рисовать, пусть идет на кухню чистить картошку.

Художник должен уважать и чтить старших по рангу, иначе он не уважает искусство как таковое – а если он не соблюдает субординацию, ему место в гарнизонной тюрьме.

Современная армия мародеров и дезертиров постановила считать охоту на кур и воровство в деревнях – действием, равным по значению операции на Курской дуге: вот так им видится миссия солдата, так они видят правду момента. Но оттого, что среди дезертиров принято считать, что воровство – норма, воровство нормой не становится.

В гарнизонной тюрьме давно находится Малевич с Родченко, а Ворхола военно-полевой суд давно приговорил к расстрелу за мародерство. И никакого снисхождения не будет никакому лентяю, никакому взволнованному своей значительностью поэту, который вообразит, что трех штрихов довольно, чтобы попасть в главнокомандующие. Сражение никто отменить не в силах – а уклонившийся считается дезертиром, вот и все.

И хватит врать. Мондриан неизмеримо хуже, чем Тициан, а Клее в тысячу раз менее значителен, чем Рембрандт.

Вопрос в другом: сможем ли собрать армию снова, разбежавшихся по соседским дворам мародеров?

У Бодлера есть стихотворение о художниках, «Маяки», в котором он говорит про «пароль, повторяемый цепью дозорных, сигнальные вспышки на крепостях горных, маяки для застигнутых бурей пловцов» – так, через века, отдаются приказания по армии искусств.

Их следует выполнять.

И солдату требуется знать свое место. И не претендовать на лишние звездочки на погонах, пока их не заслужил. Докажешь в бою – со временем дадут, и медалями в кабаках хвастать – это для штабной сволочи.

Генералиссимусом был Микеланджело, маршалом – Леонардо, командовал фронтом – Брейгель, генерал-майором является – Рембрандт, генералом – Ван Гог, полковником – Мунк; эта субординация необходима. Нет равенства, понимаете? Нет никаого равенства – потому что это работа и бой.

И никаких претезий на то, что я не полковник, быть не может. Зато я капитан бронетанковых войск и ни минуты не сидел в тылу.

Звезд – не существует, есть звездочки на погонах. И это гораздо более почетно.

Любовь к геометрии

Мне повезло, я застал многих: Мамардашвили, Ракитова, Зиновьева, Аверинцева, отца (то есть Карла Кантора). Ильенкова не видел, но разговоры о нем были живы – а также западных мыслителей – Мальдонадо, Негри, Хобсбаума (с двумя последними сдружился отдельно – с Мальдонадо через отца) – список можно еще продолжить.

Здесь важно вот что: некоторые были, как теперь сказали бы, левыми, другие правыми – но тогда этого игрушечного деления не существовало: ценилась мысль, а не бирка.

Они были разными и равными: Зиновьев был логиком, отец занимался философией истории, Левада социологией, Мераб был картезианцем (загадочное тогда слово), Пятигорский вовсе буддистом, Щедровицкий занимался методологией. Иногда вспоминали, что Щедровицкий и Мераб были учениками Зиновьева, впрочем, тут же оговаривались, что Мераб знает много больше своего учителя собственно в истории философии.

Понимаете, дело было не в этом. Дело было не в предмете.

Знаний в мире много, знания надо знать, это необходимо. Но еще важнее уметь знания думать. Эти люди умели думать по-разному – и каждый делал и думал свое. Это была компания удивительных людей, живущих не регалиями, но долгими мыслями. И они ценили только мысль – а не застольный треп. Каждый в компании знал, что познание составляется из многих знаний, и они ценили подлинность друга. Философия истории, которую написал отец, была дисциплиной, неведомой Александру Александровичу, а логика Зиновьева не могла бы быть оспорена Левадой и так далее. Видите ли, табели о рангах стала сочинять интеллигентная шпана, которая никогда не умела ни думать, ни знать, – и эти табели о рангах не имеют ничего общего с подлинной иерархией мысли, о которой я писал давеча.

Попробую объяснить, что такое иерархия мысли. Это важно понять. Мысль – это субстанция, которая по определению длится вечно: размышление – процесс, протяженный в бесконечность. Вы не можете прервать процесс думанья без того, чтобы мысль перестала быть мыслью. Она размысливается, размыливается. Мысль важно все время держать в режиме думанья. Причем, когда вы перестаете ее думать, это вы выпадаете из процесса мышления, а не наоборот. То есть (применимо к изобразительному искусству, например) художник, решивший, что мир состоит из полосок и квадратов, додумал до этой стадии, а дальше думать уже перестал. С этих пор он стал ремесленником по изготовлению квадратиков. Но от этого субстанция идеи не прекратила свое бытие – эта субстанция по-прежнему есть – просто некий субъект остановил думанье.

Так происходит часто: мы подменяем процесс мышления ремесленным, идеологическим, бытийственным началом, мысль прекращает течение, ее заменяет практика.

Подчас эту подмену называют самовыражением.

Однако наше бытие стоит того, чтобы его понимать непрерывно.

И есть люди (как те, о ком я говорил выше), которые отобрали друг друга в собеседники по принципу умения длить мысль всегда.

Самовыражение в данном случае приобретает характер как бы побочного эффекта, делается неважным.

Как и в случае платоновской Академии, и в случае флорентийскрой академиии Фичино, и в случае аббатства Телем, описанного Рабле, сообщество думающих людей – есть сообщество равных. Потому что сфера мысли не знает царей («в геометрии нет царских путей», как говорил Эвклид).

Важно понять простейшую вещь. Неравенство в искусстве, философии, науке – наступает только тогда, когда прекращается ход мысли и наступает пора ее идеологического воплощения, материального интереса, стилистической завитушки. Пока мысль думается, один мыслитель равен другому мыслителю. Не равны люди становятся лишь тогда, когда они делаются рупорами идеологии, носителями узких неполных знаний. Когда они рабы ремесла и профессии, социальной роли и материального воплощения, когда они идеологи и практики – вот тогда наступает неравенство. В сфере мысли и духа – неравенства нет в принципе.

Это вполне геометрический принцип. Платон, например, употреблял понятие «тождество», – скажем, в процессе думанья «прекрасное» может быть сближено с «истинным», но в тот момент, когда идеи перестали быть идеями, а стали их чувственным воплощением (декоративной живописью и газетой «Грани»), в этот момент они перешли в разряд «нетождественного», стали продуцировать неравенство.

На дверях платоновской Академии было написано «не геометр, да не войдет».

Улыбка Джоконды

объясняется очень просто, никакой загадки в этой улыбке нет.

То есть улыбка ее и впрямь загадочна – но вы эту улыбку видели не раз, просто отчета себе не даете.

Женщина, изображенная на картине Леонардо, – беременна. Женщина ждет ребенка, на ее устах – улыбка, характерная для женщины в интересном положении: так все беременные иногда улыбаются. Женщина знает и предчувствует то, что, кроме нее, никто и не может почувствовать.

В данном случае она предчувствует, что ее сын спасет мир.

И она этому улыбается.

Согласитесь, тут есть чему улыбнуться.

Картина, которую мы все именуем Джокондой (причем всем известно, с кого этот образ писался, имеется – как у всякой картины – бытовая история создания вещи), – эта картина изображает Мадонну, ожидающую рождения Спасителя.

Это и есть та самая загадка – которую с поразительной наивностью обсуждает крещеный мир. Тысячи людей силятся спросить у Мадонны: ты чему там улыбаешься? – и, не получая ответа, зрители начинают подозревать подвох.

Так возникло много шпионских версий. Вдруг эта картина – автопортрет Леонардо? Или эта женщина замышляет что-то роковое? Один деятель пририсовал Джоконде усы, карикатур на нее нарисовано несчитано – а что она там замышляет, так и не разгадано.

А она действительно замышляет – и это очень значительный замысел.

Впрочем, удивление зрителей перед улыбкой Богоматери – подтверждает, что мир все еще способен удивиться христианству; мы все еще удивляемся тому, что Спаситель рожден смертной женщиной, что его рождение было не торжественным – а случилось в хлеву, и сам Христос тоже смертный – хоть и не совсем простой смертный.

Сколько над ней, бедной, потешались (совсем как над Мадонной и Христом), превратили ее в конфетную обертку (совсем как христианство), опошлили и растиражировали в фальшивых копиях (совсем как веру Христову), и всякий хулиган норовил заявить о себе – высмеивая Ее.

А она все улыбается, готовя миру спасение – и принося себя и плод чрева своего – в жертву.

Это очень хорошая картина. Это очень твердая картина – сделана на века.

Таким, в сущности, и должно быть искусство: говорить о главном, отбрасывать пустое, не реагировать на суету.

Искусство – и Джоконда – заняты важным делом.

И хорошо, что самое важное дело можно делать с улыбкой.

Русский интеллигент

Умер Виктор Топоров – и стало пусто. Фронт оголился – а ведь Топоров был один.

Трудно сказать, что он был совестью русской интеллигенции, поскольку у постсоветской постинтеллигенции нет совести – вместо совести у них корпоративная этика. Топоров просто в одиночку замещал собой целую страту – замещал сразу всю интеллигенцию, которая перестала существовать, хотя потребность в интеллигенции осталась.

Виктор Топоров был русской интеллигенцией в одиночку. Так можно. Ровно так поступает лейтенант, идущий в атаку один, – если взвод невозможно поднять в атаку. Так вели себя все русские интеллигенты; так вели себя Александр Зиновьев и Петр Чаадаев, Чернышевский и Салтыков-Щедрин. Лежащий в укрытии взвод прежде всего ненавидел именно выскочку-лейтенанта, живой упрек в трусости. Идущего поперек корпоративной этики ненавидят больше, чем саму власть, при которой интеллигентам живется недурно. Никакого конфликта с властью у постинтеллигенции на самом деле нет; имеется спектакль, актеры заучили гражданственные роли. За кулисами остается бюджет постановки, обсуждение гастролей, критика в прессе. Спектакль играют давно; но важен не сам спектакль.

Борьба круглоголовых и остроголовых, борьба так называемых либералов и так называемых охранителей – давно символическая. Борьбы реальной нет, – соответственно, невозможно солидаризироваться с борьбой или оппонировать ей; можно лишь отметить фальшивую игру актеров. Имитация протеста дурна тем, что дискредитирует настоящий протест. Если ради забавы кричать «волки», когда волков нет, то в присутствии реальных волков окажется, что крик о помощи истрачен впустую. Так постинтеллигенция израсходовала гражданский протест в отсутствие реальных гражданских чувств, истратила право на свободолюбие, променяла роль интеллигента на суесловие. Гламурные оппозиционеры не тем противны, что читают протестные частушки богачам в Барвихе, но они противны тем, что опозорили самую суть протеста. Ряженые фрондеры не тем мерзки, что говорят слова «совесть» и «права человека» на посиделках в кафе, – но тем, что истратили слова, которые пригодились бы настоящим людям для настоящей жизни. Постинтеллигенции потребовалось позаимствовать риторику у интеллигенции – но зачем слова, забыли. Прежде этими словами защищали народ – теперь оправдывают свое существование. Фразы, которые когда-то жгли сердца, нынче обесценились. А слова нужны. И Топоров оказался в положении человека, который отвечает за украденные слова, – ведь он писатель. Надо вернуть опозоренным словам смысл. Как быть, если пришли волки, а крик «волки» истрачен на карнавале? Как быть, если обществу нужен интеллигент, а интеллигенты нарядились гондонами?

И Топоров работал. Фактически в последние годы он стал сатириком – писал дневник писателя, критику нашего времени. К данной форме он пришел, уже будучи признанным переводчиком и литературным критиком; в конце жизни он стал сатирическим писателем; Зиновьев тоже сперва был логиком.

Топоров в коротких эссе изобразил всю литературную и общественную жизнь России – он высмеял светских мещан так, как их высмеивали Зиновьев и Эрдман, Горенштейн и Грибоедов, Салтыков-Щедрин и Зощенко. Это традиция русской литературы, и Топоров добавил к традиции необычный жанр – воплотил сатиру в дневниковых заметках. Это и литературная критика, и поэзия, и обществоведение – всё сразу; это человеческая комедия.

Символом пустобреха для него стал журналист Быков, а затем Топоров придумал собирательный персонаж – молдавского правозащитника Обдристяну, существо, воплощающее фальшь наших дней. Обдристяну был героем ежедневных заметок – подобно Свифту и Зиновьеву, Топоров умел короткой фразой выявить моральное ничтожество субъекта.

Топоров презирал не оппозицию режиму, но карикатурную оппозицию режиму; он ненавидел не сам протест, но имитацию протеста. Стадное свободомыслие, групповое прозрение – именно это вызывало у него презрение. То, что мы наблюдаем в последние годы, есть голливудский фильм, снятый по мотивам гражданской позиции интеллигента. В массовке попадаются неплохие лица – но это кино, а реальная жизнь отношения к этому не имеет. Есть проданная страна, олигархия, капитализм без профсоюзов, народ, который обокрали. Не интеллигентов обокрали – постинтеллигенцию как раз пригласили в обслугу, – обокрали народ. Требуется тот, кто будет говорить от имени обездоленных, – как требовалось и прежде, исторически нужда в интеллигенции потому и возникла. Но интеллигентов больше нет – есть рассерженные менеджеры, статисты из голливудского фильма про русскую жизнь.

Вслед за рафинированным гуманистом Эразмом образованный Топоров принял простой моральный императив: «Народ тебе должен многое, но ты должен народу всё». Феномен Топорова в том и состоял, что он имел все основания не разделять судьбу народа – а он захотел разделить. Он так и жил – наотмашь, навылет, до отказа, – как живет народ. Некогда это был императив интеллигенции; потом про него забыли. Топоров вспомнил заново. Он так писал, словно писал от имени всех – но писал ярко, как только он и мог писать.

Проблема, которую изучал Виктор Леонидович Топоров, крайне серьезна. Вопросы он формулировал ясно. Что есть демократия в мире, где демократия потеряла лицо? Что представляют из себя традиционные «западные ценности» в эпоху кризиса западной цивилизации? Как можно войти в европейский дом, если этого дома нет? Что есть Родина – если той родины, которую мы знали, уже нет?

Топоров на протяжении 20 лет умел идти против течения; в те годы, когда все говорили и делали глупости и подлости, участвовали в разграблении страны словом или делом, он говорил трезво и храбро.

Так Виктор Топоров стал русской интеллигенцией в одиночку; он продержался довольно долго. Тяжелая работа, и он ее делал хорошо.

У него была репутация человека грубого; кто-то считал его злым – поскольку Топоров не прощал морального ничтожества. Это, вообще говоря, нормально: тот, кто упорно говорит нелицеприятную правду, считается сумасшедшим, вздорным. Светская чернь не прощает насмешки, они хотят, чтобы их воспринимали всерьез. Они потешались над Чаадаевым и плевали в Зиновьева, а потом включили Чаадаева и Зиновьева в пантеон – и записали их себе в корпорацию. Но ведь Топоров – это же не Чаадаев, ну он же не Зиновьев, он – просто грубиян. А Топоров был именно классическим русским интеллигентом, как Зиновьев и Чаадаев. В нашем восприятии искусства очень властна иерархия: мы не можем никак поверить, что лейтенант, идущий один в атаку, замещает собой армию и становится генералом естественным образом; ему ведь это не положено. Ладно, Зиновьев – к нему привыкли. Но вот Топоров? Однако это происходит само собой – так было некогда и с Зиновьевым, и с Чаадаевым. Надо просто быть смелым: попробуйте, дело того стоит. Топоров вышел вперед и стал непримиримым человеком – прежде всего к тем, кто проституирует категорию разума. Он всех приучил к тому, что каждый день дает зажравшейся сволочи пощечину – еще и еще. Ты сплясал в Барвихе, жирдяй? Получай. Ты притворился правозащитником, лицемер? Получай. Его называли шутом, хотели унизить. Он был шут в той же степени, что Свифт или Рабле: читатели хохотали над теми, кого он высмеял. Думаю, жанр короткой шутки Топоров выбрал случайно, взял то, что пришлось по руке.

Его суждений боялись: он смеялся над самым святым – над корпоративной этикой.

В течение последних позорных десятилетий постинтеллигенция оформилась в корпорацию – такую же корпорацию, как «Газпром» или «Норильский никель», хотя и с меньшим обеспечением. Корпоративные правила выдаются за нормативы русской интеллигенции, решено считать сегодняшнюю корпорацию правопреемницей моральных заветов Мандельштама и Чехова. От имени Чехова и Мандельштама поддерживали расстрел парламента и разграбление страны – с именами Короленко, Толстого и Достоевского на устах идут в обслугу к олигархии. О, служение вполне необременительное! Главная задача сегодняшней корпорации – казаться, имитировать существование интеллигенции. Страна переживает беспрецедентное горе, но требуется объяснить, что это не горе, а заслуженное наказание за недостаточную просвещенность. Основным правилом современной корпорации является круговая порука – и, соответственно, трусость: нельзя усомниться в легитимности корпорации. А Топоров – усомнился. Вы полагаете, суд Диогена или экзамены Сократа были приятны? Дежурная грубость Диогена бесила приличных обывателей – вот и Топоров был именно таким Диогеном.

Среднеарифметический постинтеллигент заглядывал на его страницы с любопытством, но и с опаской. Топоров писал так, что выжигал дрянь каждой фразой, – а ведь это оскорбительно для дряни. Так опасались афиняне Сократа – за то и приговорили к смерти. И Сократ сказал афинянам: вы можете убить меня, но будьте уверены, что вы повредите больше себе, чем мне.

Теперь Топорова нет. И может жирный правозащитник назвать Топорова государственником и охранителем, так будет спокойнее. А он не был государственником, он не государство охранял, а честь. Он был русским интеллигентом. Это трудная должность, но кто-то должен ее исполнять.

Всё, что здесь написано, – вещи объективные; всё это я говорю не от себя – есть много людей, знавших Топорова ближе; его близким принадлежит право рассказать, какой он был. Мы подружились два года назад – времени на дружбу было мало, но, как это случается с единомышленниками, подружившимися в зрелые годы, мы говорили ночи напролет. Поэтому добавлю несколько слов – не для общественного некролога, а от себя лично.

Сегодня трудно дышать от горя, но многие – вздохнули с облегчением. Ушел человек, который не давал покоя.

Ушел человек, который напоминал пустобреху, что он – пустобрех. Можно вдохновенно врать – пузырь сойдет за вольтерьянца. Можно продавать Родину – и тебя не схватят за шиворот.

Так вот, говорю – и надеюсь, что меня слышно. Смерть Топорова сплотила многих. Русская интеллигенция не умерла. Там, где Топоров говорил слово, теперь скажут два. Ваше время прошло. И это он сделал так.

Принцип Сирано

Некоторые мечтают о временах, когда Россия станет наконец Европой, есть такие, кто надеется на евразийскую идею и этническое возрождение.

Я считаю, что в России все имеется: и суд какой-никой присутствует, и религия не хуже, чем в других странах, чиновников и правозащитников столько, что в глазах темно. Есть даже своя Европа и своя Азия; не хватает русской культуре лишь одного – не хватает Сирано де Бержерака.

Нет независимого поэта, который сказал бы: я не с белыми и не с красными, не с Фрондой и не с Мазарини, я не с левыми и не с правыми – я сам по себе.

Пушкин остро ощущал нехватку такого героя – независимого и беззаконного – и написал «Дубровского». Однако от Дубровского всего полшага до Котовского, а Сирано разбойником не был, он был поэтом. Просто независимость Сирано де Бержерака была настолько вопиющей, что воспринималась столь же опасной, как разбой.

Сирано жил в те годы, когда Франция раскололась на партию мазаринистов и Фронду, когда (в точности как и сегодня) обывателю предлагали выбрать – вы за Конвент или за Пале-Рояль? Словно этот выбор менял что-то в жизни бедолаги – словно кукольная пьеса была взаправдашней. Отвечайте: вы за Конде или за Мазарини? Вы слышали последюю проповедь Скаррона? Вы ознакомились с памфлетом Шендеровича? Вы были на Болотной площади? Вы придете еще? Вы защищаете королеву и дофина? Вы солидарны с указом Магницкого? Тогда, в точности как и сегодня, возбужденным горожанам казалось, что свобода состоит в том, чтобы идти не слева направо – но справо налево. Шли в колоннах – и нравственное сознание волновалось.

Сохранить ясный разум в общем опьянении непросто; Сирано де Бержерак толпу не выносил – от природы был бретером и со всеми вступал в спор. Он не умел соглашаться – есть такие неуживчивые характеры, вечно им что-то не так. Все – люди как люди: перетерли – договорились, а у него не получалось.

Сирано в 1649 году написал памфлеты против Мазарини (называется «Мазаринады»), а в 1650-м написал «Письма против фрондеров». Мазарини он ненавидел, а гламурную оппозицию – презирал; это было совершенно против правил. Сегодня ему бы сказали так: ах, ты хочешь чистеньким остаться? Ты уж определись – с кем ты! Он отвечал честно: я с Дон Кихотом и Сократом – а с паяцами быть не умею. Этот ответ многим показался высокомерным. Ишь какой, с Дон Кихотом! А с герцогом де Лонгвиль кто будет стоять на ратушной площади? А Пусси Райот кто поддержит? Если не ты, то кто же?

Сказать, что Сирано избегал скандала, трудно: напротив, он как раз на скандал нарывался – просто это был скандал не конвенциональный. Он искренне считал фрондеров – прохвостами, а Мазарини – жуликом; согласитесь, при таких убеждениях трудно разделить радости баррикадной борьбы. Ему говорили: необходимо выбрать! Или эти жулики – или те! А он отвечал: хорошо бы что-нибудь еще.

Его называли выскочкой, а то, что он был поэтом, – ему друзей среди светских краснобаев не добавило. В те годы всякий маркиз полагал себя непревзойденным в эпиграммах и в салонных виршах – сочиняли все. Что ни танцор – то поэт, что ни фрейлина – то философ; обилие дарований соответствовало количеству сегодняшних колумнистов из интернет-изданий. Всякий салон рождал своих острословов, тогдашнее опенспейс не уступало нынешнему. Сирано на этом блистательном фоне смотрелся неважно: поэтом, как и сегодня, считался тот, кто вписан в определенный круг.

Не фрондер, и не роялист, и даже не поэт – кому такое понравится? К тому же наличие Сирано мешало противникам разрешать споры полюбовно: ведь на баррикадах мы от двух до пяти, а потом пора и на ужин. Мазаринисты чудесно уживались с фрондерами, противники (в точности как и сегодня) встречались на балах в Тюильри и на лыжных прогулках в Альпах, оппоненты были званы в те же самые дома, на те же самые выставки. Сирано ставили в упрек то, что он не соблюдает светских приличий, – ну да, мы все здесь непримиримые борцы, но на именинах у спонсора едим из одной общей тарелки. Вы что же, мсье Сирано, даже на лыжах в Куршевеле не катаетесь? И не стоите в очереди на прием во дворец? Вы вообще хоть кого-нибудь уважаете? Мы все за свободу, мсье, но не до такой же степени! Согласитесь, это дурной тон: политические убеждения своим чередом, а приличия надо соблюдать.

Вдобавок Сирано был социалистом – считал себя последователем Кампанеллы и Томаса Мора – это в ту пору, когда храбрые принцы боролись за барыши от налогов с жадным кардиналом Мазарини. Наивные булочники и бакалейщики, которые обороняли вместе с маркизами парижские баррикады, полагали, что борются они за отмену налогов, – ведь программы революции (как и сегодня) никто внятной не предлагал – однако в планы Фронды отнюдь не входило облегчить жизнь баррикадных борцов. Тогда, ровно как и сегодня, протестные демонстрации и митинги поддержки – набирались без всяких обязательств; толпу собирали легко – толпа вообще легко собирается.

Боролись фрондеры за то, чтобы сословные привилегии (сравни: независимые права корпораций) не ущемлялись государственными интересами – чтобы оброк с крестьян не делить с жадным двором. Вот ради этой благородной цели и звали умирать на баррикадах – мол, долой тирана в сутане, доколе терпеть иго временщика! Временщик Мазарини и алчная оппозиция рвали Францию на части, парламент кипел в бунтарских страстях, население собиралось под знамена сословных мятежников, и в это самое время Сирано, вернувшись с войны, написал про Государство Луны. Это было продолжение утопии Кампанеллы (см. Город Солнца), описывалось такое справедливое общество, где все распределяется поровну; данная утопия никому не понравилась.

Сирано относился к путешествию на Луну не менее серьезно, чем авторы космических программ нашего времени. Он считал, что требуется начать сначала, на новой почве. Земная несправедливость и земное неравенство находили разрешение на Луне, и Сирано описал, каким образом; для начала он предлагал способ, как отменить войны. В годы Тридцатилетней войны, точно как и сегодня, перманентная война была необходима для поддержания иерархии в обществе: рабочий корпорации потому ниже менеджера, что солдат всегда ниже офицера, а Сирано высмеял принцип армейского неравенства, внедренный в общество как двигатель прогресса. Сирано показал, как алчность аристократов (тогдашнего креативного класса) отлично уживается с алчностью временщиков двора (тогдашних коррупционеров) – это два агрегата угнетения, и бороться надо с обоими. Книга «Государство Луны» никому не понравилась. Вообще идеи социалистического устройства общества редко кому представляются разумными – и особенно когда автор соглашается с тем, что равенство возможно при ограничении потребления. Эта деталь, по мнению экспертов, свидетельствует о неразвитом сознании: зачем равенство, ведь всегда лучше иметь больше, чем у соседа! Собственно, ради этого и собиралась Фронда, за это и бился с аристократией Мазарини.

К дурной репутации бретера, скандалиста и выскочки – прибавилось определение «безумец». Сирано стал гордским сумасшедшим: читал стихи в кабаках, дрался с наемными убийцами у Нельской башни. Одному долго не простоять: надо иметь какие-нибудь тылы. А у него тылов не было.

Убили Сирано де Бержерака по заказу обидчивого вельможи-фрондера, разозленного эпиграммой. Фрондеры вообще гораздо мстительнее монархов: у монархов бывает задета гордость, а у фрондеров болит то место, где была совесть; мелкий интриган всегда опаснее крупного.

Впрочем, если бы Сирано не убили по приказу фрондера, его бы рано или поздно прикончили по приказу двора – он многих раздражал. Ему размозжили голову бревном – сбросили бревно с крыши дома.

Образ Сирано для европейской культуры важен потому, что черты Сирано де Бержерака – это родовые черты гуманистического искусства вообще. Образ Сирано – это образ свободного художника. Другого свободного искусства в природе не бывает.

Подлинное искусство, оно не с левыми и не справыми, оно само по себе; с языком; с рифмой; с природой.

Таким же точно, как Сирано, – то есть безумцем и выскочкой – был Винсент Ван Гог. Он был и не с академической школой, и не с импрессионистами, поэтому был неудобен сразу всем. Таким же был и Поль Сезанн, затворившийся в Эксе во время тщеславной Франко-прусской войны; таким же был Франсуа Рабле, поп-расстрига, высмеяший сразу всех – от королей до оппозиционной камарильи, и Франсуа Вийон был тоже таким. Франсиско Гойя, презиравший испанский двор и ненавидевший революционные войска Наполеона, – вот вам еще один Сирано. Таким же был и Жан-Поль Сартр, и Эрнст Хемингуэй – это тоже Сирано.

Это не стоффажи сословных баррикад, не члены кружка и секты, не поголовье протестных бдений. Это не клевреты двора, не чиновники, не академики. Они умеют встать поперек толпы – не за короля, не за принцев, но единственно за честь. Из умения стоять в одиночку, стоять самому по себе и вырабатывается осанка художника – и прямая спина гражданина.

Иным кажется, что это высокомерие.

Чем я занимаюсь

Я пишу картины и романы.

Роман и картина – вещи похожие, это сложносоставные большие произведения, описывающие устройство мира и судьбы героев.

Произведение обязано иметь общую концепцию истории; единый сюжет, который сплетен из множества частных; образный строй, связанный с общим представлением о мире; особую интонацию рассказа, происходящую от убеждений автора.

Вот именно это и есть роман; именно это и есть картина.

Надо думать долгую мысль, додумывать и выкручивать ее до конца.

Теперь романом называют сочинение на двести страниц с легким взволнованным ощущением бытия. А картина умерла, так принято считать, все адекватные люди заняты инсталляцией. Но мне интересно другое.

То, что я пишу романы и картины, – невежливо по отношению к окружающим.

Мое присутствие неудобно, сам чувствую, что мешаю.

Возникает неприличный в свободном обществе морализаторский тон: что же это получается, ты картины пишешь, а остальные? Уж не хочешь ли ты показать, что у нас не романы, а повести?

Вышло так, ничего не поделать. Притвориться маленьким у меня не получается. Когда написаны тысячи картин и тысячи страниц, трудно прикинуться, что ты пришел поиграть в буриме.

Отлично понимаю, что веду себя невежливо. Не обижаюсь, когда принимают контрмеры.

Художники постановили считать, что не существует такого художника. Зануда, закрашивающий пятиметровый холст человеческими фигурами, – это недоразумение. Договорились, что я – писатель, испытали облегчение. Просто есть писатель, который рисует.

Равным образом писатели договорились считать меня художником. Есть художник, который, между прочим, пишет толстые книжки, любопытный случай. Он не настоящий писатель, конечно. Потому что, если признать, что это вот – роман, то как же называть поток сознания про детство?

А потом появилось спасительное определение – оказалось, что я публицист. Но если спросят профессиональных зоилов, они растолкуют, что я не умею писать статьи.

В союзе писателей состоят писатели, в союзе художников варятся художники. Возможно, кружки единомышленников нынче иначе называются. Это системы договоренностей: сегодня считается, что три полоски – картина. Вам так удобно? Ну и хорошо.

Я ни в какой союз не вхожу, просто рисую и пишу.

Большие холсты, много красок. Толстые книги, много букв. И мыслей много, что совсем неприлично. Упрекают в длине романа и в размерах картины, хотя пишу сжато: просто очень о многом надо сказать, а никто не говорил.

Видите ли, способность писать картины и романы – это специальное свойство сознания, умение видеть мир цельно. Данное свойство сознания выражает себя, как платоновский эйдос, то красками, то словами, то звуками – если человек композитор. Действительно, редко бывает, чтобы один человек писал одновременно и картины, и романы. Видимо, от недостатка картин и романов в современном мире, мне было поручено заняться и тем, и другим одновременно.

Я рисую картины и пишу романы.

Вы – художники и писатели. А я пишу романы и рисую картины.

Content

Максим Кантор
Хроника стрижки овец

История стрижки овец

Памяти России

Люди второго сорта

Мораль среднего качества

Покаяние отменяется

Коллективизация 2

Кто выбирает

Рукопожатные

Мой аргентинский папа

Сосед по убеждениям

Креативный класс и его парки

Правило раскачивания лодки

Белая ленточка

Гандонизация всей страны

Суд идет

Горсть бабла

Одинокая старость менеджера

Вязкое сознание

Оппозиция нового типа

Размышления у парадного подъезда

Новые вялые

Школа холуйства

Мораль прогульщика

Белые комиссары

Смешные жеманницы

Игры шарлатанов

Авангард задним числом

Неодегенеративное искусство

Дом престарелых авангардистов

Закон стаи

Простые вещи

Тевтобургский лес

Права большинства

Климактерическая боязнь левизны

Балдеешь, падла? (несколько слов о левом дискурсе)

Как формируется оппозиция и зачем она нужна власти

Прогрессивная толпа

В глубоком поппере

Любовь к чужой тарелке

На партсобрании

На смерть поэта

Чума вместо Сифилиса

История одной борьбы (Папа и поэты)

Право быть нулем

Мост

История одной лошади

Колокол после бала

Люмпен-элита

Приватизированный мир

Западный проект России

Особый путь России

Мотор Российской истории

Седьмое ноября

В день Победы

Памяти коммуны

Годовщина битвы при Лепанто

Разговоры в Оксфорде

Бульварные писатели

Новое слово

На смерть проекта

Пауки в банке

Марш беспризорников

Марш миллионеров

Чикатило. Его борьба

Районные будни

Записки все еще не сумасшедшего

Тост нового 2013 года

Что будем делать?

Лики России

Русская народная сказка

Некрасивая правда

Война с собственным телом

Мера истории

Смерть евреям или смерть шпионам?

О прощенном фашизме

В ожидании фюрера

Умер Эрик Хобсбаум

Урок труда

Кооператив «Гапон»

Семейный подряд

День правды

На вокзальной площади

Щи из топора

Гастон и Гийом (правдивая история)

Зиновьев в Германии

Вспоминая Зиновьева

Баранам на заметку

Их победа и наша победа

Горсть морали

Динарий кесаря

Вера в трамвай

Заявление о выходе из комсомола

Левая идея сегодня

Нам не страшен серый волк

Право на гражданскую войну

Риск охотника

Жертвы чужой борьбы

В защиту обряда

По поводу молитвы

Сказки Бажова

Совокупный эффект реформ

История падения Древнего Рима

Пупс земли

Городские романсы

Дом с мезонином

Скованные одной цепью

Лабазники

Проблема буржуев

Теория заговоров

Голубой период русской истории

Другая любовь

Сонет

Наш добрый знакомый

Стукачи свободной России

Товарищ Парамонова

Воспоминание о рождестве 1989 года

Пряники демократии

По поводу Венесуэлы

Технические инструкции

Единый учебник истории

Ворон

Привычное дело

Русская правда

Семантика мародера

Кузькина мать зовет

Сокрытый двигатель

Стансы

Акула (рассказ островитянина)

Триумф боцмана

Попутчики демократии (Тюрьма на острове Ре)

Конфуз с цивилизацией

Робин Гуд и абажуры

Робин Гуд и барон (часть первая)

Робин Гуд и барон (часть вторая)

Руки и мыло

Стена

Реставрации не поддается

Цвет кардинальской шапки

Зачем нужно искусство

Клеветникам России

Сезанн – Ван Гог – Гоген

Звездочки на погонах

Любовь к геометрии

Улыбка Джоконды

Русский интеллигент

Принцип Сирано

Чем я занимаюсь