Эвелин Энтони

Валентина

Глава первая

Июнь тысяча восемьсот двенадцатого года как нельзя лучше подходил для военных действий. Стояла ясная теплая погода, дороги просохли, и вода в реках словно замедлила свое течение. Тихая сельская местность напоминала цветущий сад, разделенный рекой Неман на две части, две страны — Польшу и Россию. На русской стороне стояла полумиллионная армия царя Александра I, а на польской ждали приказа к наступлению прошедшие всю Европу полки Наполеона Бонапарта, императора Франции. И в этих полках насчитывалось не менее полумиллиона воинов, и среди них — стотысячная кавалерия, Всю весну Европа затаенно ждала, поведет ли Наполеон свое войско против давнишнего противника — русского царя, но все то время, как наполеоновские войска подтягивались из самой Франции к русской границе, сами русские, казалось, пребывали в безмятежном спокойствии. В действительности же Россия хотела, чтобы Франция ввязалась в войну, и наконец к июню война стала неизбежной.

Единственной страной, которая испытывала искреннюю симпатию к Франции и ожидала выгод от грядущей войны, была Польша, перенесшая три раздела за последние двадцать три года. Все, что осталось от некогда могущественного королевства, — это Княжество Варшавское, к тому же управляемое саксонским королем. Саксония, а следовательно, и Польша, находились под французским протекторатом, и поляки всецело следовали за Наполеоном в его устремлениях и сражались в его рядах, надеясь, что с окончательной победой Наполеон возвратит им утраченную независимость и восстановит единство страны.

Город Данциг к лету превратился в передовой плацдарм, поскольку война была делом решенным; сам Наполеон прибыл в Данциг кружным путем через Дрезден вместе со своей второй женой, австрийской принцессой Марией-Луизой.

Польские магнаты собрались в Данциге, который сейчас, когда он стал отправным пунктом грядущего французского похода, был переполнен дворянством. Этот городок, вообще говоря, вовсе не был сколько-нибудь великосветским, и местные жители, радуясь знаменательному событию, украсили его, как могли, в честь прибывшего императора. Среди приехавших магнатов был и один из самых богатых и влиятельных людей в Польше — граф Теодор Грюновский, оставивший свое львовское поместье, чтобы представиться французам; при этом он рассчитывал, что высоким сановникам могут потребоваться его услуги, и готов был оказать необходимое содействие. Ранним вечером восьмого июня Грюновский, откинувшись в кресле, наблюдал за тем, как его жена одевалась к приему в честь Наполеона Бонапарта.

Ему нравилось подолгу смотреть на нее, ибо она была красива, а граф обладал незаурядным эстетическим вкусом. Точно так же он любил все красивое — будь то картины или дорогая мебель; он получал наслаждение от музыки, от утонченных блюд за обедом, от редких вин. Его коллекция китайского фарфора была поистине бесценной. По натуре он был заядлым коллекционером, собирателем красоты, и его молодая жена, в сущности, тоже представляла собой очередной прекрасный экспонат, довольно дорогой, хотя китайский фарфор обошелся ему все же несколько дороже, а с лошадями он проводил чуть больше времени, чем с ней.

В молодости он не особенно жаждал жениться, поскольку пользовался неизменным успехом у женщин, которые всегда оказывались ниже него по положению и не смели даже исподволь выказать свое недовольство, если ему вздумалось бы обращаться с ними дурно. За много лет он вполне свыкся со своим собственным образом жизни, и только мысль о неизбежной необходимости оставить наследника своего титула и своих владений принудила его со вздохом отказаться от холостой жизни и начать поиски достойной его жены.

Валентину он впервые встретил, когда ей было шестнадцать лет. Он остановился у ее отца в поместье Чартац, намереваясь для вида заняться охотой, тогда как настоящей целью его приезда туда было желание выяснить, не подойдет ли ему в жены старшая дочь графа Прокова, которая все еще была не замужем.

Александре исполнилось двадцать семь, что было отнюдь не блестящей рекомендацией для невесты в эпоху, когда девочек старались выдать замуж лет с четырнадцати. Однако когда Теодор навел о ней кое-какие справки, то выяснил, что эта дочь от первого брака графа имеет за собой в качестве приданого огромное состояние, унаследованное от матери — русской княжны. Это обстоятельство очень привлекало Теодора. Кроме сведений о наследстве, он узнал тогда только то, что младшая дочь — от второй жены, высокородной польской аристократки, далеко не столь богата, как ее старшая сестра. Обе жены графа умерли, недолго прожив в браке, и теперь старик остался один с двумя дочерьми в своем обширном поместье. Во время одной из своих поездок в Варшаву он послал Теодору любезнейшее приглашение на охоту, также, очевидно, думая о замужестве дочерей.

Графский дом, большой, сумрачный, заполненный массой старомодной рухляди, произвел на Теодора самое невыгодное впечатление. Кроме того, будучи строгим сторонником соблюдения этикета, Теодор был несколько раздражен, когда только за обедом он наконец встретил обеих дочерей графа. Ни одна из них не была ему представлена по его приезде в поместье, что он расценил как проявление вздорности и негостеприимства со стороны старшей. Конечно, он ожидал, что она будет ждать его прибытия с затаенным дыханием. Однако, когда он занял свое место за столом прямо напротив нее, он понял, в чем, собственно, дело. На него смотрела особа, напоминающая своей уверенностью и независимым взглядом мужчину; черты ее лица были приятны, но резки, а в глазах неугасимо горел своевольный огонь Тартара[1]. Теодор сразу же отвратился от нее; ничто не было ему так неприятно в женщинах, как малейшие признаки независимости, и одного этого было достаточно, чтобы она перестала его интересовать, да к тому же, насколько он мог судить по ней, она, безусловно, успела потерять невинность.

И вот тогда внимание Теодора на весь остаток вечера, да и на все время «охоты», оказалось сосредоточено на младшей дочери. Она была прелестна: свежесть ее светлой кожи и особенно сочетание больших светло-голубых глаз со струящимися черными прядями придавали ей неповторимую грацию. Граф с трудом заставлял себя отвести от нее взгляд хоть на минуту.

Он осторожно начал ухаживать за ней и был сразу же вознагражден, найдя ее мягкой и хорошо воспитанной, а главное — совершенно не замутненной излишним интеллектом. Слово «любовь» отсутствовало в его лексиконе, он неспособен был испытывать искренние чувства в отношении какого-либо человеческого существа, за исключением снисходительности — к мужчинам и физического влечения — к женщинам. Так и его желание обладать Валентиной просто-напросто превысило стремление заполучить невесту с богатым приданым, которое было бы отличным прибавлением к его достатку и престижу. Он уехал из Чартаца, уговорившись о том, что его свадьба с младшей дочерью графа Прокова состоится в течение месяца по достижении ею семнадцатилетия. Кроме того, ему удалось получить с Прокова в качестве аванса тридцать тысяч рублей. Взамен Прокову было обещано содействие в получении страстно им желаемого места в Совете Великого Княжества, что не представляло для Теодора особого труда при его связях. Таким образом, обе стороны оказались удовлетворены достигнутым соглашением, кроме, впрочем, несчастной невесты, которая с рыданиями умоляла отца найти кого-нибудь помоложе и поласковее… Старшая сестра тоже была одного мнения с нею и отчаянно поссорилась с отцом, пытаясь склонить его к отмене решения. Если бы Теодор знал, до какой степени точно он оценил злонравную Александру и от какой ужасной жены уберег его Господь, он, возможно, сгоряча вообще дал бы обет безбрачия и удалился в монастырь.

Однако все было тщетно. Отец был непреклонен. В сравнении с выгодами, которые он усматривал в родственных отношениях со столь могущественной персоной, как Теодор, в его глазах выглядели смешными слезы и сантименты неопытной девочки, а уж тем более — яростные нападки весьма опытной женщины, поведение которой и дома и в обществе отец вообще не одобрял.

После церемонии бракосочетания, состоявшейся в местной церкви, граф настоял, чтобы он и молодая жена сразу же отправились во Львов. Первую свою ночь они провели в маленькой придорожной гостинице. Граф выдержал все требования куртуазности, дав невесте спокойно пообедать, а затем галантно проводив ее по узенькой лестнице вверх, в спальню. Однако дальше он не стал особенно стеснять себя светскими условностями и взял ее чуть ли не силой, нимало не смущаясь отсутствием у нее хоть малейшего желания. Он спешил удовлетворить себя, и кроме этого ничто не имело для него значения. Другое дело, что после, когда он поостынет, он готов был обратить внимание и на нее, но только не сейчас. Он был крайне раздражен ее рыданиями вечером, а утром был положительно взбешен тем, что ей удалось ускользнуть из постели до его пробуждения.

По приезде во Львов она была окончательно сломлена и опустошена, глаза ее, казалось, навсегда опухли от бессонницы и тихого плача. Во Львове муж поручил Валентину бойкой молодой вдове, вывезенной из поместья, наказав сделать из старомодной провинциалки настоящую графиню Грюновскую. Лучший варшавский портной занялся созданием ее гардероба. Но не только гардероб, а весь уклад ее жизни теперь определялся не ею. Любое проявление самостоятельности, на которое натыкался граф, приводило его в искреннее возмущение, а несчастной Валентине было не так-то просто вдруг подчиниться чужой беспощадной воле. И самое ужасное — у нее не было ни выхода, ни малейшей возможности к сопротивлению. Тем не менее граф написал письмо ее отцу, в котором негодовал по поводу своеволия и вздорности молодой жены и намекал, что его, должно быть, обманули при заключении брачного договора. Его искренняя обида была столь велика, что выслать Валентину домой и расторгнуть все соглашения помешала только смерть старого отца Валентины, который и года не прожил после свадьбы дочери.

Смерть отца оставила Валентину наедине с неблагосклонной судьбой, и всякая надежда покинула ее. Она смирилась. Ее служанка Яна сделалась ее советчицей и наперсницей. Яна быстро прониклась к госпоже теплыми чувствами, ведь Валентина ни разу не подняла на нее руки и не грозила ее высечь, что было совершенно естественным в домах знати. Эта простая добродушная женщина сочувствовала своей несчастной госпоже, вполне понимая ту боль, которую испытывает нежное существо при внезапном столкновении с беспощадным миром. Что такое нелюбимый муж, будь он раб или господин, она успела сполна ощутить на себе. Ее муж, грубиян и пьяница, жестоко избивал ее все семь лет их брака, пока с Божьей помощью не перепился и не умер. Яна опекала Валентину, сообщая ей о всех тайных пружинах жизни барского дома, о привычках ее мужа и о его слабых местах.

И Валентина постепенно привыкала. Теперь, после пяти лет брака, она все еще оставалась чуть-чуть ребенком, часто втихомолку плача о своей судьбе; но теперь эта боль притупилась. В свои двадцать два она была прекрасным, едва распустившимся бутоном, но в то же время — и хозяйкой дома, умудренной светской дамой, хорошо знающей свои неписаные права. Муж считал, что теперь у него прекрасная жена. Правда, она оказалась бесплодной, и он часто попрекал ее этим, но всякий раз наталкивался на ее загадочное молчание. Кроме неудачи с проектом рождения наследника, она была холодна в постели, но это не очень беспокоило графа, поскольку она сохраняла ему верность. Мужчины вообще не интересовали Валентину, ей было с лихвой достаточно одного мужа.

Она отвернулась от зеркала, пока Яна закручивала ей волосы в тугие локоны — в стиле императрицы Франции Марии-Луизы, и мельком взглянула на мужа. Да, он был в своем духе приятный мужчина, но, по мере того как он старел, в лице его все более проступали отталкивающие черты крайнего себялюбия, чванства и скупости… Иногда ей доставляла утешение мысль, что, быть может, лет через десять он умрет. В общем-то она не слишком отличалась от прочих женщин. Мужчины правили миром и создавали его законы, и с этим ничего нельзя было поделать. Но терпеть это было легче, получая удовольствие от тех немногих вещей, которые дарованы Богом: природа и прекрасные лошади, печально-кровавые краски заката и свежая зелень рассвета, и спокойный свет луны над сумрачными львовскими парками.

— Яна! — неожиданно сказал граф. — Убери эти локоны прочь. Мадам наденет свои рубины.

Служанка проворно достала драгоценности из кожаной коробочки.

— Рубины как нельзя лучше подойдут к этому пурпуру, — заметил он. — А ты, Валентина, могла бы позаботиться о своем наряде и без моего вмешательства. Ты прекрасно понимаешь, как важен этот прием. Вся Польша будет там. Поворачивайся скорее, Яна, застегни это и оставь нас наедине. Ты позволишь, дорогая?

— Конечно, — Валентина взглянула на него, не понимая еще, к чему он клонит. — Иди, Яна. Только дай мне сперва пелерину.

— Я сам ее застегну, — заявил граф, как только Яна удалилась, — хотя это — потом. Мне надо сказать тебе кое-что важное, дорогая. Сегодня меня призвал к себе сам Потоцкий. Наполеон уже в Данциге, причем он объявил, что собирается присутствовать на приеме. С ним, надо полагать, будут все маршалы и весь штаб. Теперь, когда Россия, по сути, отказалась от мира, французы готовятся со дня на день выступить в русский поход. Конечно, весь свет ждет исхода этой схватки, но более всего война важна для Польши. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду, дорогая?

— Да, я знаю, — отвечала она. — Мы все молимся о том, чтобы Наполеон разгромил Россию и мы обрели бы наконец свою Польшу.

— Браво, — заметил граф. — Мы все действительно на это надеемся. Но нам не помешала бы маленькая гарантия, ведь кто знает, чего на самом деле желает Бонапарт? Сейчас он раздает обещания, потому что ему нужен прочный тыл в войне с Россией и ему нужны польские рыцари, Но обещания, моя детка, недорого стоят. Ведь он — всего лишь маленький корсиканский выскочка, а положиться на человека, который… Положиться можно только на джентльмена, да и то с оговоркой. Если он проиграет, Валентина, Польша будет отдана русским на поток и разграбление. Поэтому нам надо знать, как далеко можно следовать за Наполеоном в его намерениях. Сейчас я не стану утомлять тебя этой высокой политикой, которую ты все равно неспособна осмыслить. Ты знаешь, Потоцкий оказался поклонником твоей красоты. Так вот, он считает, что столь прелестная дама, если она еще и умеет слушать, может оказаться полезнее для Польши, чем дюжина дивизий. Сейчас Данциг переполнен элитой Великой армии Наполеона. Если бы тебе, милочка, удалось найти общий язык с кем-нибудь из них, послушать и к тому же запомнить кое-что из услышанного, то ты принесла бы Польше неоценимую пользу. Знать, как собирается действовать император, — что может быть важнее? Потоцкий объяснил мне все это, и мне оставалось только согласиться. В ответ я от твоего имени предложил польскому правительству твои услуги, гм… в области разведки. Мне бы хотелось, чтобы этим вечером ты нашла возможность сказать ему о том, что ты счастлива столь высоким доверием, оказанным тебе.

Валентина не сразу ответила. За последние шесть лет, прошедшие с заключения Тильзитского мира между Наполеоном и Александром I, она привыкла думать о Наполеоне как о защитнике свободы Польши и ее единства. А теперь ее муж предлагает ей следить за людьми, готовыми насмерть драться на войне, в которой Польша надеется найти свою свободу…

— Если ты колеблешься, — продолжил граф, не дожидаясь ответа, — я могу указать тебе на то жалкое положение в глазах света, в которое мне суждено попасть, если я откажусь — то есть ты откажешься. Могу напомнить также о твоей наполовину русской сестре, из-за которой тебя могут заподозрить в измене интересам Польши. Разве ты подвергнешь такому позорному подозрению имя своего отца? Или, может быть, мое имя?

— По крайней мере, ты не предоставляешь мне ложного выбора, — невесело улыбнулась Валентина. — Я сделаю все, как ты сказал. Хотя это и отвратительно.

— Подумай о будущем Польши, — холодно изрек граф, — если уж мое будущее тебе безразлично. Если тебе так удобнее, можешь считать себя еще одной жертвой, принесенной на алтарь свободной Польши.

— Кстати, о первой жертве, — усмехнулась Валентина. — Разве мадам Валевской не удалось выведать планы Наполеона? Неужели можно найти лучший источник информации?

Шесть лет назад прекрасная графиня Валевская была брошена к ногам Наполеона теми же людьми, которые теперь подбирались к Валентине. Валевскую предполагали сделать любовницей императора, чтобы посредством ее влияния защищать интересы Польши. Однако далеко идущие планы польской знати были разрушены тем, что Валевская без памяти влюбилась в Бонапарта, После рождения внебрачного сына она последовала за императором в Париж, после чего ее сообщения становились все менее и менее правдоподобными. При одном лишь упоминании ее имени граф желчно и презрительно захохотал.

— Да, я могу себе представить нечто получше истеричных сообщений этой безмозглой курицы! Все, что ей доступно, — это пересказывать сказки, которыми ее усыпляет в постели Наполеон! С самого начала было видно, что она совершенно не подходит для дела! — Граф нервно взглянул на часы, сунул их в жилетный карман и поспешно встал. — Впрочем, нам пора, дорогая. Позволь застегнуть тебе твою накидку. Я велел подать карету через полчаса.

Граф обернул ее шею и открытые плечи бархатной пелериной, пальцы его скользнули по ее шее, потом ниже, влажнея от прикосновения к ее шелковистой коже на груди и ниже… Эти ласки заставили ее вздрогнуть. Его прикосновения почти всегда были ей отвратительны, и единственное, что ее спасало, — так это не очень частые приступы желания у мужа. За последние два года он едва ли беспокоил ее дважды. Она знала почти наверняка, что у него есть любовница.

И сейчас она резко отстранилась от него:

— Нам пора, Тео, иначе мы опоздаем.

— Да, пожалуй. Но ты не обижайся, дорогая, я приду к тебе ночью.

— Да, конечно, — сказала она. Она могла притвориться больной раз или два, но граф всегда разоблачал эти вынужденные обманы, и теперь ей не хотелось что-то придумывать и лгать.

Он открыл перед нею дверь, и они вышли на широкую мраморную лестницу парадного входа, перед которой их ожидал экипаж, сопровождаемый двумя верховыми с факелами. Через двадцать минут их прибытие уже объявили у входа в большую залу во дворце Калиновских, где цвет польской шляхты давал прием в честь Наполеона Бонапарта. Там собралось не менее четырех сотен людей, которые перемещались круговоротом по трем огромным комнатам. Убранство залов было великолепно — обивка золотистого шелка и массивные серебряные канделябры словно светились сами, наподобие театральной рампы освещая военных, блещущих нашивками и эполетами, и дам, сверкающих бриллиантами на роскошных нарядах. В двух комнатах поменьше располагался буфет, где гостей ожидал великолепный ужин, а в укромном уголке был обставлен кабинет, предназначенный специально для императора и тех особ, с кем он пожелал бы уединиться. Данцигские вельможные пани собственноручно украсили изящные алебастровые вазы цветами, выдержанными в гамме французского и польского флагов, а маршал Понятовский преподнес золотое блюдо для личного пользования самого императора. В конце большой комнаты, выходящей на галерею, играл оркестр. Атмосфера была пропитана десятками чарующих теплых запахов, и мягкий отсвет навощенного до сияния пола делал движения людей чуть странными, словно отраженными в огромном зеркале.

Появление графа и графини Грюновских привлекло всеобщее внимание. Они не часто показывались в городе, но о необычайной красоте Валентины уже ходили слухи. Сам граф, вероятно, наслаждался произведенным впечатлением, искоса поглядывая в сторону жены от дверей, где он беседовал с графом Потоцким. Черные локоны Валентины и пурпурный бархат платья оттеняли свежесть ее светлого лица, а на ее груди и в ушах каплями темного вина горели тяжелые рубины. Ее платье могло бы показаться сдержанным в сравнении с обильно разукрашенными одеяниями остальных женщин, но его утонченный покрой и стиль были словно неотделимы от стройной, изящной фигурки владелицы, а в изысканном абрисе линии груди и плеч виделась рука великого творца, так точно совместившего соблазнительное тело с прекрасным платьем. С ее плеч ниспадала на спину длинная газовая накидка, окаймленная у самого пола широким золотым кантом.

Даже видавший виды граф Потоцкий был несколько смущен ее красотой. Впрочем, она показалась ему не только обольстительной, но и достаточно развитой, чтобы сообразить, что интересы ее патриотизма могут завести гораздо дальше простого подслушивания, но мучиться соображениями морального плана Потоцкий решил предоставить ее мужу. Потоцкий хотел бы объяснить все это и ей, но не мог выбрать момента. На сей раз в планы магнатов не входило свести Валентину с самим Наполеоном, чтобы не повторять ошибки с Валевской, которая не смогла устоять перед обаянием властелина половины Европы. И кроме того, император был уже занят…

— Мадам, вы меня покорили, — учтиво сказал он. — Я никогда еще не видел чуда, подобного вам. У меня такое чувство, что этой ночью цветут все цветы Польши!

Валентина с улыбкой поблагодарила его. Ей показалось, что пришла пора самой заговорить о том, о чем ей твердил сегодня муж. Она была права. Потоцкий был, несмотря ни на что, человеком чести. И хотя необходимость разведки против французов была крайне насущной и дело не допускало колебаний, он понимал, что все просто в теории, а отнюдь не в жизни.

— Я рада служить вам, Ваша Светлость, — сказала она, собравшись с духом. — Мой муж рассказал мне о ваших заботах, и… я сделаю все, что могу, для своей страны. Вы можете положиться на меня.

— Да, теперь я вижу, — произнес он, целуя ее руку. — Польша всегда была счастлива в детях своих.

Они разошлись и смешались с толпой. Муж похвалил ее поведение, но тут же отвлекся для разговора о политике с друзьями. Валентине оставалось изредка вставлять слово в необязательную и пустую беседу пышных разодетых дам, в остальное время разглядывая убранство комнаты. Прибытия Наполеона ожидали с минуты на минуту, все его приближенные уже собрались. Если ей предстояло вступать в контакт с кем-нибудь из них, то терять время со знакомыми поляками, вероятно, незачем. Но она не хотела предпринимать что-либо без особого указания графа. И неожиданно она почувствовала на себе чей-то взгляд. Человек, который смотрел на нее, казалось, находился слева. Когда она повернулась туда, то сразу же столкнулась глаза в глаза с французским офицером, стоявшим в окружении воодушевленно воркующих женщин и польских военных. Он был высок и держался надменно, на что давали ему право погоны полковника Императорской гвардии на плечах и орден Почетного Легиона на груди. Его короткие черные волосы с легкой проседью не были расчесаны на пробор, как это принято было у французов. Глаза его были странного цвета, цвета сабельной стали, и сабельный же шрам рассекал его породистое лицо, слегка загрубевшее под ветрами заморских стран. Как и большинство мужчин, офицер смотрел на Валентину с нескрываемым восхищением. Его взор скользнул ниже и охватил ее всю, от головы до ног, и он слегка усмехнулся, отметив ее негодующий ответный взгляд. Валентина повернулась к мужу, готовая взять его под руку и удалиться, но в эту минуту тяжелые двойные двери в торце зала распахнулись, и Потоцкий с несколькими магнатами заторопились наружу. «Прибыл Наполеон, — шепнул ей муж. — Нам надо поторопиться, иначе мы не попадем на подобающее нам место». Толпа быстро задвигалась, освобождая широкий проход для императора. Благодаря проворству графа они попали в первый ряд слева от прохода. Запели фанфары, и в дверях появился церемониймейстер Франции. Он трижды ударил в пол тяжелым жезлом и провозгласил:

— Его Императорское Величество Император Наполеон! Графиня Валевская!

Валентина видела его портреты, хранящиеся у многих поляков. Она помнила его гордый профиль Цезаря на монетах, орденах и дамских медальонах. Но все эти изображения имели мало общего с истинным обликом Наполеона, несгибаемого бойца, которого англичане обвиняли в поедании детей, а его собственные солдаты обожествляли, Он оказался небольшого роста, чуть выше пяти футов, на нем был свободный темный плащ и белые лосины. Единственным украшением его наряда был большой крест ордена Почетного Легиона — высшая награда за отвагу на поле брани, утвержденная им самим. Рядом с ним шествовала одна из прекраснейших женщин, каких только видела Валентина в своей жизни. Сияние, исходящее от ее лица, придавало ей почти колдовскую красоту. Ее рука лежала на локте императора, и улыбка ее была подарена только ему… Так значит, вот она, Мария Валевская, верная жена польского магната, которую ее муж сам убедил согрешить с императором во имя Польши и которая затем пала жертвой собственной, не подотчетной более никому страсти… Говорили, будто Наполеон отвечал ей любовью, однако это не помешало ему разлучаться с Марией на долгие месяцы, а затем, разведясь с Жозефиной, жениться на австрийской принцессе Марии-Луизе, совершенно его не любящей. При этом он имел сына и от Марии-Луизы, которого сделал наследником итальянского трона. Сына Валевской он почти не видел. И все-таки она продолжала пребывать в его тени, всегда готовая терпеливо сносить унижения, обиды или просто невнимание к себе… И это была женщина, которую называли Белой Розой Польши, которая позабыла о себе в лихорадке любви и которую граф Грюновский считал просто глупой.

По мере того как Наполеон приближался, толпа гостей готовилась склониться перед ним. Валентина, перед тем как припасть на одно колено в глубоком поклоне, успела бросить быстрый взгляд на лицо Наполеона Бонапарта и на мгновение встретилась с ярко-голубыми глазами на оливково-темном лице корсиканца. Ощущение от этого касания взглядами было сродни вспышке, от Наполеона исходил могучий магнетический ток, что, подобно чародейской силе Месмера[2], притягивал значительно сильнее, чем властность и положение этого человека… В низкорослом корсиканском капрале, за четырнадцать лет завоевавшем Европу, было столько прирожденного величия, внутренней мощи, сколько не было во всех поколениях жалких Бурбонов с их ветвистым тысячелетним генеалогическим древом. Нет, не Мария Валевская была дурой — люди, выставившие против такого противника обыкновенную слабую женщину, — вот кто был лишен разума.

Император, пройдя мимо, описал небольшой круг по комнате, обменялся краткими приветствиями с теми, кого представлял ему Потоцкий, и затем скрылся в приготовленной комнате для ужина. Чинное молчание было тут же нарушено сперва негромким шепотом толпы, быстро переросшим в ровный гул голосов. Некоторые наименее церемонные гости заинтересованно крутились возле дверей, за которыми император со своей любовницей вкушали ужин. Прошло уже около трех часов с начала приема, а Валентине не удалось еще и бокала вина пригубить — так плотно был заполнен гостями буфет. Можно было предположить, что Его Величеству вряд ли захочется еще раз проходить через эту толпу, а посему гости были заняты поисками стульев, вина и закусок, многие сидели уже где попало.

— Тео, дорогой, не могли бы мы пойти домой? Я ужасно устала и к тому же умираю от голода! — обратилась Валентина к мужу.

Граф тоже неважно выглядел, на его бледном лице проступали капли пота, однако он следовал требованиям этикета.

— Еще не время, — отвечал он. — Потоцкий сейчас подойдет к нам. Нельзя уходить, не повидавшись с ним еще раз.

Действительно, им не пришлось долго ждать. Потоцкий, с трудом проложив к ним путь сквозь толпу, сразу же обратился к Валентине:

— Пойдемте, мадам, маршал Мюрат, Неаполитанский король, хотел видеть вас. Ты извинишь меня, дорогой Теодор? Я ненадолго уведу от тебя жену, не дольше, чем потребует ее представление маршалу, — добавил он, шутливо подмигнув Грюновскому.

— Помилуйте, граф, — заметил Грюновский, — я думаю, маршал составит моей жене гораздо более интересную компанию, чем вконец уставший да и уже немолодой супруг. Если бы вы взяли на себя труд позаботиться о моей жене сегодня, я без всякого сомнения отправился бы домой отдохнуть от этой светской суматохи.

Валентине стало ясно, что перед нею разыгрывается спектакль, правда, не очень умело. Очевидно, все было уговорено заранее и именно этого момента они ждали…

— Положитесь на меня, — сказал Потоцкий. — Я должным образом позабочусь о мадам Грюновской. А теперь, моя дорогая, следуйте за мной! Нам не пристало заставлять маршала ждать.

Иоахим Мюрат родился в Гаскони и в полной мере унаследовал пылкость и отвагу, присущую гасконцам. Свою карьеру в армии он начал с участия в наполеоновском походе в Италию в тысяча семьсот девяносто шестом году. Беззаветная преданность восходящей звезде Бонапарта вскоре позволила ему также стать если не звездой, то метеором. Наполеон женил его на своей сестре Каролине, приложив в качестве приданого небольшое Королевство Неапольское.

Сейчас, приближаясь к нему, Валентина сразу выделила его из окружающей толпы. Прежде всего он был очень высок, на полголовы выше стоящих рядом мужчин, при этом он носил одежду особого, им самим придуманного покроя, состоящую из накидки цвета кровавой киновари, продернутой золотом и покрытой таким количеством украшений, что рябило в глазах. Его пристрастие к красивеньким нарядам никто не смел бы высмеивать, однако Его Императорское Величество такие шуточки отпускал, утверждая, что если они с Мюратом идут рядом, то народ принимает за императора Мюрата, потому что на нем висюлек побольше. Однако он был действительно хорош собой, этот любимчик Наполеона, с открытой, обаятельной улыбкой и блестящими глазами. О нем говорили как о самом отчаянном кавалеристе во всей императорской армии, что он доказал своей бешеной атакой с саблями наголо при Маренго. Стараясь извинить его в своих глазах, Валентина подумала, что его цветистый наряд, возможно, тоже имел значение, когда он скакал во главе своих полков и своею яркой одеждой приковывал внимание всадников и лошадей и увлекал их за собой.

Однако не менее известны были публике и его подвиги в спальнях, причем злые языки утверждали, что он с поразительным успехом заменял Жозефине императора во время его отлучек.

Приветствуя графа Потоцкого с его очаровательной спутницей, Мюрат сделал шаг вперед. Валентину ему представили с предположением, что в ее лице он встретил самую прекрасную женщину из имеющихся в Данциге, с чем Мюрат охотно согласился. Он любил развлечения. Кроме того, император был в обычной своей предвоенной лихорадке, всех тормошил, и Мюрату хотелось расслабиться. Едва он познакомился с Валентиной, ему тотчас пришла в голову счастливая мысль о том, что она именно из тех полячек, которым чувство патриотизма повелевает услаждать французский генералитет.

— Боже! Как вы чудесны! Вы просто вне всяких сравнений! Считайте, что с этого момента я ваш верный слуга! — заявил Мюрат и немедленно предложил ей свою руку. Всякий, кто заглянул бы в его горящие весельем глаза, не усомнился бы в том, что ему не пристало терять времени и что время не ждет.

— Мне кажется, вам так и не удалось поужинать? Нет? Ну и черт с ним, не ужинайте здесь! Я тоже голоден как черт, так что предлагаю вам не страдать, а отужинать со мной. Заодно вы расскажете мне о себе.

Пока они шли в комнату, предназначенную для приватного ужина, сотни глаз следили за ними, а Валентина заметила, что сам император бросил из-за приоткрытой двери быстрый взгляд. Мюрат тоже заметил и засмеялся. Его смех был так заразителен, что Валентина сразу наполовину простила его вульгарность.

— Бог ты мой, я впервые вижу такое прелестное смущение! — заявил он, — Оно вам чертовски к лицу! Так как же вас зовут, а то я не очень-то силен в произношении польских фамилий?

— Валентина, сударь, — сказала Валентина и, помолчав, продолжила: — Мой скромный титул не позволяет мне сидеть здесь, я видела, как император взглянул на меня, он был недоволен.

— К чертовой матери, — без стеснения заявил Мюрат. — Ваша красота — это ваш титул, и он это должен прекрасно понимать, если вообще что-нибудь смыслит в женщинах. Ну, ну, что это за печальные глаза? Я этого не перенесу! Сейчас мы сотворим веселье! Арман, не стой здесь с тупым видом, а лучше налей нам вина. Принеси нам еще какой-нибудь пищи, ради всего святого! Мадам в конечном счете страшно проголодалась!

Ужин был отличный: цыплята под соусом с вишнями, множество паштетов и фруктов не по сезону, явно привезенных специально из заморских стран. Мюрат поглощал все это с большим аппетитом, призывая Валентину во всем следовать его примеру.

— А где ваш муж? — вдруг спросил он, вытирая рот салфеткой.

Как поняла Валентина, в этом месте ей предназначалось предложить себя… Собственно, так поступали многие женщины, которые оказывались в его постели, еще не успев отложить салфетки. Собственно, сама императрица Жозефина не устояла перед его ясным и наглядным подходом к любви, который так отличался от нервной, глухой, изломанной страсти ее великого мужа…

— Мой муж утомился, — ответила Валентина, — и отправился домой спать.

У Мюрата на языке вертелось сказать что-нибудь о необычайном такте ее смирного сонного супруга, но ему удалось удержаться от шуточек армейского образца. Он побоялся, что такое нежное существо, совершенно невинное, может сразу же отвратиться от него, если он будет слишком бесцеремонным.

— Тем лучше для меня, — заметил он. — Благодаря этому я сижу за ужином с самой очаровательной женщиной на приеме… Да, в чем дело, Арман? — Он обернулся к своему адъютанту, молодому офицеру в сине-красной парадной форме. Адъютант пригнулся, и, шепотом объяснив что-то на ухо маршалу, передал ему записку. Мюрат, улыбнувшись, извинился перед Валентиной.

— Опять записка, — смущенно сказал он. — Вот они, тяготы солдатской жизни! Извините, но я вынужден ненадолго покинуть вас.

Записка была краткой, без подписи. В ней говорилось: «Будь осторожен: это именно то, чего мы опасались. Оставь ее, я сам разберусь». Прочтя это, Мюрат поморщился. Тем не менее он сунул записку в карман и непринужденно произнес:

— Увы, долг преследует нас везде! Император скоро отбудет, и мне надо сопровождать его. Позвольте мне поручить вас моему доверенному человеку… Арман, найдите полковника Шавеля!

Валентина узнала полковника сразу: это был тот самый человек, который смотрел на нее в зале. Сейчас, когда он поцеловал ей руку, его серо-стальные глаза снова встретились с ее глазами…

— Я был очарован вами издалека, еще в зале, мадам, — сказал он Валентине.

— Не подумайте только, что с того времени вы сократили дистанцию, — заметил ему Мюрат, вставая и прощаясь. Когда он поцеловал ей руку, она ощутила, какие у него горячие и жадные губы.

— Прошу вас, не обращайте особого внимания на мсье Шавеля, — шепнул он ей. — Он всего лишь обычный пехотный полковник. До свидания, мадам!

С минуту она сидела, молча следя за фигурой Мюрата, который уверенно прокладывал путь к столу императора, а потом вдруг села рядом с полковником.

— Прошу вас простить меня, — вдруг заговорил он. — Я так и не осмелился бы представиться вам. И я так благодарен маршалу, что он сам помог мне…

— Он очаровательный мужчина, действительно, — сказала Валентина отстраненно. Что-то в его голосе подсказывало ей, что полковник подсмеивается» над маршалом и над ней. — Но я еще не успела ни съесть ни кусочка, ни выпить даже бокала вина с ним. На меня так сильно подействовало его приглашение, что смущение не позволило мне…

— Да-да, маршал любит приглашать и очаровывать прекрасных дам, — усмехнулся полковник. — И вы можете не объясняться… Все понятно, мадам. В любом случае я счастлив заменить его для вас. Быть может, выпьете немного польской водки, зубровки, как она называется?

— Нет, спасибо, я ничего не буду, — она отвернулась от него, закусив губу от обиды. — Скоро ли вернется маршал, как вы думаете?

— Трудно сказать, По некоторым признакам, император скоро уедет. Если он пожелает увезти с собой Мюрата, то, следовательно, тот сюда больше не вернется. Если, конечно, вы не договорились особо на этот счет? — Это было сказано таким тоном, что краска сразу прихлынула к ее лицу.

— Я не совсем понимаю, о чем вы, полковник. Будьте любезны проводить меня в салон, где я могу отыскать кого-нибудь, способного отвезти меня домой.

Она вскочила с кресла, но пожатие его уверенной руки заставило ее сесть снова.

— Прошу вас, — сказал он мягко, — найдите в себе силы простить меня за то, что я сделал вам больно. Я ведь всего лишь никчемный полковник инфантерии, как очень верно заметил маршал. Вероятно, я слишком долго был в разных кампаниях и походах и успел позабыть те немногие манеры, которые я имел… Прошу простить меня.

Она медленно высвободила свою руку, оставаясь сидеть в кресле. Она вовсе не собиралась прощать его и отнюдь не верила его извинениям, но в этом человеке было что-то, что не позволяло так легко отвернуться от него. Он налил вина себе и ей, они отпили из бокалов безмолвно. Он смотрел на нее с какой-то скрытой мыслью, с какой-то оценивающей грустью, которая заставила ее почувствовать себя неуютно еще там, в зале, когда она впервые заметила его взгляд.

— Послушайте, полковник де Шавель, — сказала она внезапно. — Отчего вы так странно смотрите на меня? У меня какой-нибудь беспорядок в туалете?

— Еще раз прошу меня простить, мадам, — холодно ответил он. — Я думал исключительно о том, как вы прекрасны. Но, кстати, где ваш муж?

— Он ушел раньше. Он очень устал… — Это объяснение прозвучало столь наивно, что она снова покраснела. — Собственно, мне тоже, вероятно, пора идти. Уже довольно поздно, — добавила она.

— К сожалению, нам надо подождать, пока уедет император, уходить раньше него нам нельзя, — заметил полковник. — Мне очень неприятно, что я оказался такой негодной заменой маршалу. А я-то надеялся добиться вашего благосклонного внимания.

— В таком случае вы потерпели полное фиаско, — отрезала Валентина. — Итак, мне все-таки хочется уйти. Когда же это будет возможно?

— Ждать, я думаю, не слишком долго, — сказал полковник. — Император никогда не ест очень много, он поклонник умеренности за столом. Да к тому же, по-моему, мадам Валевская уже отужинала…

Валентина бросила взгляд поверх стола в сторону Наполеона; Мюрат, глубоко наклонившись к нему, о чем-то говорил, и Валевскую было хорошо видно.

— Она выглядит такой печальной, — вдруг вырвалось у Валентины. — Бедняжка… Интересно, обращает ли он на нее хоть какое-то внимание?

— Сомнительно, — заметил полковник. — Он любил только одну женщину — Жозефину. А жаль Валевскую — это вы правы, кроме нее, кажется, ни одна женщина не была с ним так искренна, хотя Бог знает, что у нее внутри…

— Чувствуется, вы не особо высокого мнения о женщинах вообще, — холодно сказала Валентина. — А напрасно, потому что в мире гораздо больше верных женщин, чем достойных их мужчин!

— Я уверяю вас, что я в высшей степени уважительно отношусь к женщинам, — сказал полковник спокойно. — Мне просто кажется, что всякое мое слово раздражает вас. Но мне очень хочется исправиться.

Она не отвечала, ее ноздри чуть раздувались от гнева. Она находила крайне отвратительными манеры этого человека, этот цинизм, сдобренный насмешкой. Ей просто хотелось плакать от ощущения идиотизма ситуации. Однако показать свою слабость перед этим чужестранцем было бы непростительной глупостью, и она сдержала себя. Она заставила себя повернуться к нему:

— Полковник Шавель, простите, но я вижу, что император готовится отбыть. Не могли бы мы пройти к графу Потоцкому, чтобы он проводил меня домой? Я отнюдь не доверила бы себя вам в других обстоятельствах, но я еще менее привыкла быть одной в общественных местах, а граф обещал позаботиться обо мне…

— Я уверен, что он выполнит обещание, — отвечал полковник. — И, конечно же, мы найдем его. А вы действительно никогда не бывали в одиночестве? Ваш муж никогда не оставлял вас… на время?

— О нет, — быстро ответила она, но запнулась, потому что опасно было лгать человеку, который не только сразу же различал ложь, но мог и посмеяться над этим.

— Он не знал, что мне придется сидеть… — начала она.

А он продолжил:

— В компании такого буки, как я! Понимаю вас, мадам. Позвольте предложить вам вина — вы выглядите очень бледной.

Она выпила вино почти залпом, боясь его долгого насмешливого взгляда, но глаза его внезапно потеплели.

— Могу ли я спросить, мадам, — сказал он другим тоном, — сколько вам лет?

— Двадцать два, — тихо ответила она.

— Император уходит, — произнес он, вставая. Он взял ее под локоть, чтобы помочь подняться, и ее рука безвольно повисла в его руке. Рука эта была теплой и твердой, пальцы были крепко сжаты. Как только Наполеон вышел, вся компания загудела, загомонила свободно, а Мюрат с другого конца стола делал ей извиняющиеся знаки.

— Маршал не вернется, — сказал полковник. — И я боюсь, что вас оставили со мной.

Они стояли друг напротив друга по две стороны стола. Сейчас она хорошо разглядела его. Несмотря на борозду сабельного шрама поперек лица, он был, пожалуй, одним из самых очаровательных мужчин, каких ей приходилось встречать. Он улыбнулся впервые за весь этот вечер.

— Голубушка, сударыня, бедняжка, — сказал он тепло. — Вы провели чудесный вечер. Сперва от вас уехал муж, потом великолепный маршал ушел по своим важным делам, и вот вам остается коротать время с солдафоном вроде меня. Ну, что бы мы могли извлечь из нашего знакомства? Я ведь чувствую, что мы вряд ли встретимся еще раз.

— Да, я сомневаюсь, что вам представится случай, — сказала Валентина. — Однако в вашу защиту можно сказать, что вас приставили ко мне приказом. Вы пошли на это не добровольцем.

— Мадам, — воскликнул он, — вы заблуждаетесь! Я следил за вами целый вечер, мечтая о возможности познакомиться. И только маршал или император могли бы мне помешать, и им это почти удалось. А разве вы ожидали беседовать и сидеть за столом сегодня вечером с маршалом Франции?

— Конечно, нет. Потоцкий сказал мне, что маршалу захотелось познакомиться со мной. Конечно, я была польщена, но и несколько удивлена. А почему вы спрашиваете об этом?

— Я просто любопытен. Людские истории, знаете, сами по себе интересуют меня. А как долго вы замужем?

— Пять лет.

Он подставил ей наконец локоть, и она положила на него ладонь. Они вместе направились к двери, В главной зале оркестр заиграл вальс. Кружащиеся пары, черные фраки мужчин и бело-красно-голубые, в тон французскому флагу, платья женщин, при свете канделябров создавали колдовскую картину сказочного бала…

— Позвольте пригласить вас на танец, — прошептал он. — Только один, это не задержит вас надолго.

Он осторожно подхватил ее для вальса, хотя она слабо сопротивлялась.

— Мне следовало бы найти графа… Надо идти… — бормотала она.

— Только один танец, мадам, — сказал он еще тише, увлекая ее в кружении. Он вел ее в вальсе с той же твердостью, с какой удержал ее немного раньше в кресле. И она расслабилась, предоставив себе маленькое, но сладостное счастье быть ведомой. Граф Грюновский не танцевал с нею вальса: в его кругу этот танец считался слишком вызывающим. Ритм танца показался Валентине неожиданно быстрым, и, положась полностью на ведущего ее мужчину, она подспудно ощущала, что вся отдается движениям этого крепкого мужского тела, следует им безотчетно, повинуясь лишь власти движения танца, а ее душа словно отделилась от тела. Они не разговаривали, они только танцевали, не один раз, множество раз подряд, а потом вдруг она заметила, как сильно сократилось число танцующих пар, и тогда он увел ее к стене и усадил в брошенное кем-то кресло. Спинка кресла была обращена к высокому окну, за которым виднелся ночной парк.

— Позвольте, я принесу шампанского. А вы выглядите уже много лучше, мадам… Видимо, я танцую лучше, чем веду беседу… Подождите, я сейчас же вернусь.

Он тотчас вернулся с двумя полными бокалами. Глядя на нее, он с грустью подумал, что напротив него сидит прекраснейшая женщина из всех, кого он только встречал в своей жизни, красивая и в гневе, и в радости… И она вовсе не то, что он заподозрил с самого начала. Она вовсе не была слепым орудием польских магнатов. И он танцевал с ней, думая о двух вещах: о том, не станет ли она провоцировать его, и о том, что она просто безумно привлекает его. Боже мой, какое несчастье, что она обладала этой способностью — волновать его кровь…

— Бог ты мой! — вдруг воскликнула она. — Послушайте, уже бьет два часа! Полковник, я ужасно опаздываю! Мне, право, необходимо срочно найти графа Потоцкого!

— Он уехал час назад, — сказал полковник. — Но я провожу вас домой, если вы беспокоитесь об этом.

— О нет, — поспешно сказала она. — Меня ждет мой экипаж, и… вам нет никакой нужды так беспокоиться обо мне.

— Вы меня вовсе не побеспокоите, — спокойно возразил он. — Вам не пристало ехать через весь город ночью одной. Я довезу вас. Это решено, Пойдемте, мадам.

Они сели друг напротив друга в прогулочной коляске. Он не взял покрывала на колени, как Валентина, а, скрестив ноги, откинулся на сиденье в позе дремлющего. Сквозь тьму до него доходил слабый аромат ее духов, и по колебаниям этого призрачного эфира он даже с закрытыми глазами угадывал движения ее тела. Когда он только подсел за стол к Мюрату в начале вечера, ему виделось совсем другое завершение этого приема. Он ожидал встретить опытную женщину, умеющую тонко управлять мужчинами, а нашел молодую девочку, едва удерживающуюся от слез при малейшем уколе. Ему стало противно от того, как он вел себя с нею весь вечер, терзая ее своими полупрозрачными и оскорбительными намеками. Если бы она отвечала ему иначе, с сомнительной и столь часто встречающейся податливостью женщины, желающей быть совращенной, то сейчас она уже трепетала бы в его настойчивых руках и ее мягкие губы были бы слиты с его губами в поцелуе. Он мог бы овладеть обычной женщиной сразу же, но первоначальный план был разрушен столь непосредственным гневом девочки, с которой он столкнулся. Несмотря на пять лет, проведенные замужем, она оставалась тем же ребенком, не приемлющим всей грязи и обманов жизни…

И все же он был убежден, что она была приставлена шпионить. Его удивляло только то, сколько возможностей она упустила, как много ей не удалось по ее явной неопытности! Бог ты мой, да ведь она была всего лишь невинным существом, наивно воодушевленным польским патриотизмом, а ведь была направлена людьми, на которых пробу, казалось бы, ставить негде. Будучи резидентом разведывательной службы в Польше, де Шавель был предупрежден, что именно на этом приеме поляки попытаются приставить к Мюрату шпионку. Действительно, все получилось именно так. Не сходилось только одно обстоятельство, один персонаж, а именно — графиня Валентина Грюновская.

— Ну, вот я и дома, — сказала она, и он открыл глаза. Напротив него раскинулся большой дом на улице Кучинского; сонный и величественный швейцар отворил ворота и впустил во двор коляску. Де Шавель вышел первым и помог сойти Валентине. Мгновение они еще постояли вместе, он держал ее руку у своих губ, а она смотрела ему прямо в глаза. И здесь, словно прохваченный неясным лунным светом насквозь, уставший от неожиданностей и ожиданий, он сделал то, чего бы никогда не стал делать в других обстоятельствах, — он попытался ее предостеречь.

— Я благодарен вам за этот вечер, — сказал он. — И позвольте дать вам совет. Вам не следует иметь ничего общего с Мюратом. Вот и все. И доброй ночи, мадам.

Он не поцеловал ей руки и не проследил, как она зайдет в дом. Резко повернувшись, он влез в стоящий позади него экипаж.

— Отвезите меня до площади Малиновского. Потом вернетесь назад, — велел он кучеру. Она осталась стоять у парадного входа, и сонный швейцар рядом с ней зевал и почесывал плечо. Экипаж проехал по узкой улочке и, свернув за угол, пропал из виду.

Валентина медленно поднялась по мраморной лестнице. Она чувствовала себя страшно усталой и в то же время ощущала странную радость. Поравнявшись со спальней графа, она на секунду остановилась. Она вспомнила, что он обещал дождаться ее ночью. Но огонь в его спальне был потушен. Она, поблагодарив мысленно Бога, прошла дальше в свою комнату. Никогда ей не были бы так противны его ласки, как этой ночью.

Яна дремала на стуле у погасшего камина, когда она вошла в спальню. Служанка тут же вскочила, извиняясь и спеша помочь Валентине раздеться.

— Граф, знаете ли, приходил уже разок, — сообщила Яна негромко. — Да я сказала, что вас еще нет, и он ушел восвояси.

— Он был этим рассержен? — спросила Валентина.

— Да нет, мадам, не похоже на то. Ну да куда там, уже четвертый час… А видели вы императора?

— Видела. Там была и графиня Валевская.

— Ох ты, Боже мой! — Даже для слуг и простых крестьян Мария Валевская была чем-то вроде неофициальной святой. — Дай ей Бог здоровья! Она-то уж сохранит нас от русских, как вы думаете, мадам? А император-то на ней женился? Ее небось скоро коронуют?

— Не знаю, Яна, — мягко сказала Валентина, а про себя вспомнила подавленную, печальную возлюбленную императора, с ее незаконнорожденным сыном и таким непрочным положением… Только в сказках, да еще в наивных мыслях простых людей императоры женятся на своих любимых и жалуют им царства… — Впрочем, — улыбнулась Валентина, — может быть, ее коронуют после этой кампании. Посмотрим, все может быть.

Она юркнула в постель, и Яна заботливо укрыла ее одеялами, подоткнула их под бочок, и, наконец, задула свечу, оставив Валентину одну в темноте. Казалось бы, она устала настолько, что сразу же должна была уснуть, но сон упорхнул, и она снова и снова вспоминала прожитый вечер и особенно его, этого человека с сабельным шрамом и сабельно-серыми глазами… Полковник Императорской гвардии де Шавель, кавалер ордена Почетного Легиона… Она больше ничего о нем не знала, даже его имени. Не знала она также, женат ли он, но сразу же с негодованием отвергла эту возможность. Она чувствовала что-то неуловимо холостяцкое в его облике, хотя ему было, конечно, далеко за тридцать. Нет, он не мог принадлежать ни одной женщине, хотя он хорошо их знал… Он понимал, когда и как нужно сблизиться с женщиной. Так их сблизил вальс и еще больше — тот краткий и искренний совет при расставании, смысла которого она не разобрала… Все это вдруг с ясностью встало перед нею, резко и отчетливо, как бритвой полоснуло. И ей пришлось признать вслед за этим волнующим и болезненным ощущением, что продолжения, вероятно, не будет никакого. Они вряд ли увидятся когда-нибудь еще…

В восемь часов утра Яна разбудила ее, принеся в постель горячего шоколаду. На серебряном подносе рядом с дымящейся чашечкой лежал маленький букет белых роз. Скосив на букет глаза, Яна сказала, смеясь:

— А это принесли с утра пораньше. И записка к ним есть, мадам.

На твердой белой визитной карточке была вытиснена золотом корона и ниже — герб Неаполя. Валентина была в таком замешательстве, что едва не забыла прочесть короткую строчку письма: «От поклонника Вашей красоты, сожалеющего, что не пробыл с Вами дольше». Это было послание Мюрата, короля Неаполитанского, и оно ей было безразлично. Но секундой раньше, еще не разглядев надписи, она почему-то надеялась, что розы присланы человеком, о котором она думала перед сном и во сне…

— Вы уж извините, мадам, мне так любопытно… А от кого это?

— От одного человека, с которым меня познакомили вчера на приеме. Впрочем, это неважно. Поставь это сюда, Яна, а карточку сожги.

Служанка повиновалась. Она инстинктивно почувствовала (правда, в ее представлении это выглядело чересчур романтично), что некий прекрасный принц рано или поздно увезет с собой ее милую госпожу от ненавистного графа, а заодно с нею поедет и Яна… Яна искренно верила, что Бог все понимает по-житейски, словно старый добрый ксендз в ее родной деревне. Уж, во всяком случае, он не лишит счастья такую прелестную и порядочную женщину, как Валентина, из-за нескольких пустяковых обещаний, данных ею в церкви… Ведь, такой ужас, у нее все еще нет любовника! Но ведь кто-то послал ей белые розы, цветы настоящей любовной интриги, но кроме того, Яна была убеждена, что госпожа ждала цветов от кого-то другого, а вовсе не от некоей коронованной особы! Нет, ее интересовал кто-то другой, без этих золотых финтифлюшек на визитной карточке.

— Не печальтесь, мадам, — просто и добродушно заметила Яна. — Могут поступить цветы и еще от кого-нибудь.

— Я не жду никаких цветов, — сказала Валентина, качая головой. — Это была просто глупость, Яна. Я ждала цветы от того, кто вовсе не собирался, должно быть, слать их мне. Да обо мне, наверное, и не вспоминали вовсе.

Яна не сразу ответила, занятая поисками и выбором платья для Валентины в огромном гардеробе.

— Если это так, мадам, — глухо пробормотала Яна из чрева гардероба, — то побей меня Бог, если это настоящий мужчина!

У Валентины раскалывалась голова, и она заказала легкий фаэтон для небольшой прогулки по окрестностям.

Только во второй половине дня, когда Валентина собралась на прогулку, появился граф. За весь день они не виделись ни разу, он не послал ей, как обычно, даже записку к полднику, и она решила, что уж сегодня она избежит беседы с ним. Граф вошел сразу же за лакеем, объявившим о нем. На нем все еще был цилиндр и перчатки, прежде чем заговорить с женой, он небрежно скинул все это в руки слуге. Он бросил на нее оценивающий взгляд, который обычно отнюдь не предвещал ничего хорошего. За этим взглядом мог последовать либо двусмысленный комплимент, либо едкий упрек, либо, что хуже всего, приглашение в постель. Раньше, помнится, постель всегда начиналась с такого взгляда…

— Я вижу, ты собиралась уезжать — нельзя ли спросить, куда?

— Всего лишь на прогулку, — сказала Валентина устало. — У меня болит голова, и я чувствую себя разбитой.

— Это вполне объяснимо, — заметил граф. — Вчера ты явилась довольно поздно. — Он сел на козетку напротив нее и скрестил вытянутые ноги.

— Отошли экипаж. Мне надо поговорить с тобой.

Она позвонила и, когда явился лакей, велела отменить поездку.

— Сядь, пожалуйста, ты страшно раздражаешь меня, ходя взад и вперед, — сказал граф желчно. Что-то явно тревожило его. Лицо его было бледно, губы сжаты в узкую напряженную дугу. Валентина села напротив него, слегка сжав руки, чтобы сдержать их дрожь.

— Ну и как далеко ты продвинулась в общении с маршалом Мюратом прошлой ночью?

— Я ужинала с ним. Он был со мной очень мил. Мы отбыли вслед за императором, вот, собственно, и все. Отчего ты так зол, Тео? Что-нибудь случилось?

— А чем ты занималась с момента, когда уехал маршал, и до трех часов ночи? — Он не смотрел ей в глаза, а избрал для обозрения некую точку много выше ее головы, и словно адресуя туда свои вопросы.

— При мне был полковник Императорской гвардии де Шавель, и он же отвез меня домой. Тео, но я считала, что мне надо попробовать найти общий язык с французскими офицерами и сообщить потом обо всем, что я слышала от них. По-моему, именно об этом говорил граф Потоцкий. Почему же теперь ты допрашиваешь меня в таком тоне?

Он наклонился вперед, и его взгляд наконец встретился с ее глазами. Она была поражена, сколько ненависти выражал этот взгляд.

— Конечно, я не ожидал от тебя сколько-нибудь разумного поведения, но все же я надеялся на твою природную сообразительность и некоторую хитрость. Большинство женщин обладают этими качествами и даже получают удовольствие от них, и я не считал, что ты можешь быть исключением. Но, похоже, тебе вздумалось выполнять доверенное тебе задание таким образом, что при первой же возможности ты заменила маршала Мюрата, зятя самого императора, на какого-то гвардейского полковника! Как ты думаешь, кто из них был важнее? Но, может быть, полковник тебе просто больше понравился'? Ну конечно, так! Знаешь ли, чего я ждал от тебя этой ночью?

— Да, — сказала она тихо. — Но Яне показалось, что ты не был особенно недоволен…

— Конечно, нет, — заявил он с саркастической усмешкой, способной оскорбить сильнее, чем простая брань. — Но мне представлялось, что ты с пользой проводишь время рядом с Мюратом.

— Я же уже сказала, он уехал без меня.

— Очень не похоже на него. Вероятно, ты не выказала достаточной любезности в общении с ним. А ведь ты могла бы и сделать исключение из твоей обычной холодности… Ну да ладно. Он собирается быть у нас к обеду. И тебе, моя дорогая, следует уделить ему максимум внимания. Только ему, моя дорогая, и никому более, тем паче, что присутствия разных милых офицеров, способных сбить тебя с толку, на сей раз не ожидается. О прошлой ночи мне все известно, вплоть до времени, которое ты потратила на танцы с этим полковником. Надеюсь, ты получила удовольствие. Однако хотелось бы надеяться также, что тебе не придет в голову встречаться с ним снова и вести пустые разговоры, даже если к этому представится случай! Могу я на это рассчитывать?

— Конечно, — медленно произнесла она, — это так. Но в этом, собственно, нет нужды. Ты ведь оставил меня одну на приеме, а полковник де Шавель всего лишь довез меня до дому в моей же коляске. Так что по вопросам соблюдения приличий тебе надо бы обратиться к кому-нибудь другому, например к Мюрату…

— Еще бы, — он гаденько засмеялся. — Не беспокойся, моя дорогая, речь идет вовсе не о твоей репутации. А что касается Мюрата, то тебе следовало бы проявить побольше заинтересованности. План наш сложился уже много времени назад, и тебе не нужно отклоняться от его исполнения, даже если тебе подвернется по пути какой-нибудь бравый полковничек, чья репутация, если уж об этом говорить, отнюдь не лучше репутации Мюрата. Потоцкий взбешен. Мне пришлось выдержать пренеприятнейшую беседу с ним сегодня поутру. В конечном счете я пообещал ему, что ты исправишь свою ошибку. Я дал слово чести!

Его холодные глаза словно давили на нее, но она вдруг ощутила в себе силы сопротивляться этому давлению.

— Тео, ты, кажется, был со мной не совсем откровенным? Что это за план, о котором я впервые слышу? Что же мне надо все-таки делать с Мюратом?

— То, что делали женщины и более высокого положения, чем ты… Нам нужны сведения с самого высокого уровня. К сожалению, идиотка Валевская оказалась совершенно бесполезной. Следующим ходом должна быть женщина, связанная с кем-то в окружении императора. Взять, например, Мюрата, — когда он напьется, то болтает и хвастает без удержу. Тебе, милочка, надо войти к нему в доверие. Если это потребуется, ты можешь и переспать с ним. Главное, чтобы ты подробно рассказывала мне, о чем он говорил. Ну так что же, это достаточно почетное задание для тебя?

Он снова гаденько улыбнулся. Она встала, лицо ее резко побледнело.

— Бог да простит тебя, — сказала она, сдерживаясь. — Но если бы мой несчастный отец был жив, он убил бы тебя, узнав об этом.

— Твой несчастный отец продал тебя мне из собственных политических выгод, — заметил граф лениво. — Неужели ты думаешь, что он не продал бы тебя и Мюрату и самому дьяволу… тьфу-тьфу… если бы его устроила цена?

— Я не пойду на это! — Она пыталась говорить спокойно, но голос ее предательски дрожал от навернувшихся слез. — Я не стану заниматься проституцией, что бы ты ни говорил! Ты или Потоцкий! Не скажу про тебя, а Потоцкому должно быть стыдно…

— Ты слишком грандиозного мнения о себе, милочка, — протянул граф. — Ты женщина, а всякая женщина имеет два рода счастья — отдаваться мужчине и рожать для него детей. М-да… А твое тело выглядит очень аппетитно, несмотря на твое бесплодие… Так послушай же меня. Ты сделаешь то, что я тебе велю, ты сама уже готова это сделать. Ты очаруешь Мюрата, ты будешь ласкать его в постели так, как ему захочется, и собирать по крошкам все сведения, какие только он случайно выронит из своих штанов… Ты можешь плакать и рассуждать о своей чести, но ты сделаешь это, потому что ты уже готова ко всему!

— Нет, — сказала она бесцветным, усталым голосом. — Никто и ничто на земле не принудит меня к этому.

— Ты сделаешь это, — повторил он, вставая и беря ее за подбородок. — Сегодня утром Потоцкий вспоминал про твою сводную сестру, русскую аристократку. Так вот, если ты откажешься, она будет арестована по обвинению в шпионаже в пользу русского двора. Если пожелаешь, мы можем обеспечить твое присутствие при ее казни. Повешение — обычно прекрасное зрелище. Короче, хватит тратить время на бесплодные разговоры. Я предвидел твое дурацкое упрямство и поделился с Потоцким. Граф сказал мне в ответ, что за жизнь твоей сестры никто не даст и гроша ломаного, если ты попробуешь отказаться.

— Ты будешь гореть в аду, Тео! — крикнула она ему в лицо.

Презрение и ненависть перехлестнули в ней страх. Пять лет унижений, запретов и насилия вспыхнули вдруг при угрозах в адрес любимой сестры. Повесить ее… Боже мой, он способен на все! Звериная жестокость, проступавшая сквозь его благопристойные черты, словно грубый костяк мужлана из-под холеной барской кожи, заставляла верить, что он способен командовать казнью при ней… Она попыталась поднять руку для пощечины, но рука не слушалась ее…

— Правильно, — заметил граф. — Если бы ты осмелилась, я, пожалуй, отстегал бы тебя хлыстом. Ну а теперь ты отправишься к себе и успокоишься перед своим заданием.

— Нет! — Валентина отступила от него. — Не прикасайся ко мне!

Но его цепкие руки уже обхватили ее, и она почувствовала, что ей не совладать. Он с силой вывернул ей руку, так что она вскрикнула от боли. Грубо развернув ее, он рывком подтащил ее к двери, проволок по коридору и швырнул в спальню. Она упала ничком на ковер. Он два раза с силой ударил ее по плечам ручкой своего стека, потом, с побелевшим от злости и напряжения лицом, запер дверь с обратной стороны на ключ и произнес громко:

— Ты напомнила мне об одной кобыле, которая прекрасно шла рысью, но иногда начинала взбрыкивать. Тогда ее приходилось учить, чтобы напомнить о том, кто ее хозяин. Но я надеюсь, что ты свой урок усвоишь раз и навсегда!

Когда граф вышел из апартаментов жены, он немедленно вызвал к себе дворецкого. Граф велел никого не впускать к графине, не отвечать на ее звонки и крики, не приносить никакой пищи и питья. Ключ от двери спальни оставался у графа. За нарушение приказа кем-нибудь из слуг граф распорядился давать тридцать плетей.

* * *

— О, мой милый де Шавель! — воскликнул Мюрат, привстав с кушетки и подавая руку полковнику. Мюрат был в отличном расположении духа. Он только что получил депешу о прибытии лошадей, поставленных для его кавалерии из Германии. Пятнадцать тысяч прекрасных лошадей. Ничто не нравилось Мюрату так, как хорошая лошадь, исключая, конечно, хорошеньких женщин, и он рассчитывал уже завтра осмотреть свои новые конные резервы.

— Присаживайтесь, дружище, — продолжал он. — Взгляните: вот они, пятнадцать тысяч лошадок — как это вам? Все высоки в холке, пяти-семилетки, самое то, что надо! Мы загоним русских в самую Сибирь с такими лошадьми! Чем могу быть вам полезен?

— Я хочу доложить вам насчет польской красотки. Если вы, конечно, о ней еще помните за этими пятнадцатью тысячами дохлых немецких скакунов…

Мюрат засмеялся:

— Да, они для меня поважнее, точно! Но не надо так скучно — о лошадях! Все-таки вы закоренелый пехотинец, полковник!

— Я служил как в пехоте, так и в кавалерии, — заметил полковник.

На самом деле именно интрижка Мюрата с его женой сделала необходимым переход де Шавеля из кавалерии в Императорскую гвардию. Но Мюрат предпочел не заметить намека. Впрочем, он неплохо помнил мадам де Шавель — маленькая изящная кошечка, игривая, с томными глазками… Мюрату всегда казались ужасными проблемы женского целомудрия. Если бы все женщины были верны мужьям, мир превратился бы в ад. Мюрат сменил тему:

— Так что же польская красотка? Это вы о той самой, которая…

— Да, именно так, — подтвердил де Шавель. — Я провел с ней весь остаток вечера. Нет сомнений, что они хотят подсунуть ее вам. Все эти реверансы были не более чем маскировка — и то, что муж как бы внезапно прихворнул и уехал домой без нее, оставив жену с вами…

— Или с вами! Не думаю, что они ожидали вашего вторжения! Ну так как, удалось вам научить чему-нибудь эту паиньку? — Мюрат откинулся на спинку козетки и захохотал.

— Я ее не трогал, — сухо сказал полковник. — Моей задачей было предотвратить ваш с нею совместный поход в спальню, а вовсе не самому тащить ее в постель. Я уверен, что она была приставлена шпионить. Но мне показалось, что она не понимает всех нюансов ее миссии, о которых вы сами так хорошо знаете.

— Неужели? — приподнял бровь Мюрат. — Этакая невинность, надо же… Просто чертовски интересно! Ваша служба меня всегда умиляла… Так какой же дьявол шепнул вам, что она шпионка?

— У нас есть доверенные люди в польском правительстве, — заявил де Шавель. — И от заслуживающего доверия лица у нас были сведения, что поляки хотят ввести свою женщину в круг близких императору людей, а вы, простите меня, показались им самым… э-э… подходящим человеком. Наш источник не знал, кто именно будет эта женщина, но уверял, что знакомство ее с вами состоится именно на том приеме в честь императора. И все так и произошло, не правда ли? Сам Потоцкий подвел ее к вам.

— Да, он еще объявил, будто я очаровал ее издалека… — Мюрат усмехнулся. — Прекраснейшая женщина Польши — так он ее называл, и я сказал себе: «Эге, дружище, да они хотят сделать тебе подарочек! Они знают, как ты устал и одинок вдали от своей маленькой женушки… — Он скорчил гримасу при упоминании о Каролине Бонапарт. — И они хотят согреть мое захолодавшее на ветрах сердце…» И все же вы — жандарм, жандарм! Как можно было увести ее у меня из-под носа! Но я надеюсь, не навсегда? — И Мюрат бросил на полковника лукавый взгляд.

— Боюсь, что так, — отвечал де Шавель. — Я строго предупредил ее, чтобы она не имела с вами дела.

— Это вы сделали ради ее безопасности или все-таки ради моей? Неужели вы могли быть так сентиментальны с женщиной, я не узнаю вас, де Шавель!

— Вы прекрасно знаете, что я думаю о женщинах, — спокойно возразил полковник. — И что я знаю им одно применение, но только когда речь не идет о моем служебном долге. Мне кажется, ее подготовили к миссии, но на кокотку она не очень похожа. Может быть, конечно, что я ошибаюсь. Ведь все они этим кончают рано или поздно. — Де Шавель метнул на Мюрата едкий взгляд. — Ну а официально, маршал, я должен предупредить вас, что она польская шпионка, и вам опасно общаться с нею.

— Ее почтенный супруг пригласил меня на завтра ужинать, — в некотором смятении произнес Мюрат. — И опять там будут все эти насморочные поляки, они опять будут жаловаться на несчастья своей любимой Польши и выдавливать из тебя слезу. Наверно, это приглашение — тоже часть их плана сделать из мадам Грюновской мою любовницу. А жаль, черт возьми, она ведь прелестна — что вы скажете?

— Она не оставила у меня никакого определенного впечатления, — сухо сказал полковник.

— Ну, как скажете… — пробормотал Мюрат. Он хорошо знал полковника де Шавеля с этой стороны. В свое время он позволил себе со смехом утверждать, что полковник — единственный верный муж во всей армии, не знающий о похождениях собственной жены то с одним, то с другим офицером. И Мюрату показалось, что страшная боль и обида от этого открывшегося де Шавелю понимания сделала его постепенно циничным, презрительным ненавистником женщин. Жена его, продолжая свои распутства, вскоре заболела и умерла. Де Шавель не вспоминал о ней, и никто не пытался ему о ней напомнить. Он вел одинокую жизнь офицера разведки; никто не знал, как часто он видится с самим императором и сколько знает важнейших секретов империи. Конечно, у него были женщины, но к ним он относился так же, как к еде за обедом, — важно было только утолить голод. Мюрат считал, что этим самым полковник как бы мстит своей жене за измены… Сколько же их было… И при всем том Мюрат не хотел бы ссориться с полковником.

— Так как же мне быть с приглашением? — спросил он. — Отказаться вроде неудобно.

— Разумнее все-таки отказаться. Но не могу же я вам запретить. Во всяком случае, я вас предупредил, чего следует опасаться.

— Вот незадача с этими шпионами, — вздохнул Мюрат. — Мало было русских — вчера, кстати, один был пойман и повешен, — так теперь еще и поляки повадились следить. Наши люди в постоянном напряжении! Скорее бы выступить в поход! А насчет Польши — я не думаю, чтобы император собирался сделать из нее независимое королевство, а вы как считаете?

— Пожалуй. Цель Наполеона — найти противовес силам Австрии и Пруссии. Но сомнительно, что для этого ему придет в голову создавать из Польши третье королевство. Великий герцог, я уверен, не знает этого. Хотя многие магнаты весьма проницательны, да и Потоцкий далеко не глуп. У него просто сохраняются надежды, только и всего.

— Они храбрые бойцы, — сказал Мюрат. — Дерутся как львы. Да и женщины у них красивы.

Он помолчал и добавил:

— У меня рвется сердце от мысли, что такой лакомый кусочек пропадает без толку… Глаза как фиалки. Волосы роскошные — мне хотелось бы посмотреть, как она их распускает…

— У меня еще дела, сударь. Разрешите идти? — сказал полковник.

— Конечно, конечно. А сколько ей лет, года двадцать три?

— Двадцать два, — ответил де Шавель уже у двери. — Но если вы все же решили пойти к ним на обед, то прошу вас сообщать мне обо всем, что произойдет вслед за этим. Мне нужно составить полный отчет для Фуше[3] — я отправлюсь к нему в конце месяца.

Выйдя наружу, он вскочил в седло и поскакал к себе домой на площадь Кучинского. Ему показалось важным, что Мюрат не упомянул о белых розах, посланных мадам Грюновской. Мюрат был встревожен, но опасность еще отнюдь не миновала. Однако де Шавель не собирался идти с докладом к императору, кроме того случая, если маршал совсем потеряет голову и попадет в переплет.

Мюрат не может устоять перед женщиной. Де Шавель сомневался, что маршал сможет забыть о прелестной графине, с которой он провел прошлый вечер, и главное, произвел на нее такое впечатление. Маршал понимал, что она пешка, но приятно удивился, что это пешка невинная, не знающая всего хода партии. Она, вероятно, все-таки отдастся Мюрату, потому что женщины всегда забывают о долге и чести ради одного — ради любви. Полковник многое знал о ненасытной, алчной страсти женщин. Он видел, как разгоралась его собственная жена, с кем бы она ни танцевала, к кому бы ни прижималась в вальсе. У де Шавеля не было иллюзий относительно женской природы. И очаровательная девочка, танцевавшая вчера с ним, ничем не отличается от остальных, Похоть или тщеславие — а может быть, то и другое вместе. Женщинам доступны только примитивные, врожденные чувства.

Де Шавель постарался выкинуть мысли о Валентине из головы. У него оставалось слишком много забот. Войска постепенно собирались на неманском плацдарме, за ними подтягивались артиллерия и обозы. Пятнадцать тысяч лошадей, которые так обрадовали Мюрата, доведут численность конницы до ста тысяч. Много хлопот доставляли ночные грабежи обозов и иногда попадавшиеся прорусски настроенные польские агитаторы, посланные по наущению князя Адама Чарторыского, друга Александра I.

Поляки разделились на два лагеря: на приверженцев Наполеона, верящих в искренность его намерений воссоздать самостоятельную Польшу хотя бы в виде Саксонской монархии, и сторонников Чарторыского, который полагал, что в награду за поддержку России в предстоящей войне царь Александр I предоставит полякам широкие привилегии хотя бы в рамках его империи. Наполеон, считали они, заслуживает доверия еще меньше, чем царь Александр.

Де Шавель уважал поляков и симпатизировал им, зная их по тем сражениям, когда они дрались плечом к плечу с ним. К сожалению, страна их находилась в весьма уязвимом географическом положении, не имея естественных границ в виде гор или непроходимых лесов. Из-за этого она всегда была яблоком раздора для ее соседей: России, Австрии и Пруссии. Шавелю казалось вообще удивительным, что поляки сохранили свою самобытность, язык, культуру и традиции, несмотря на долгие века беспрерывных войн с соседями. На Наполеона они возлагали свои надежды прежде всего потому, что им казалось очень выгодным (для Франции) положение Польши как буфера между французскими владениями в Европе, с одной стороны, и Россией и Пруссией — с другой. Потому бесчисленное множество молодых поляков сражалось в рядах французских войск, поэтому и польская шляхта не жалела денег, где надо, на военные расходы. Польша безоглядно поддерживала Францию в ее борьбе против Англии, надеясь на щедрую награду.

Как считал де Шавель, не время сеять сомнения в сердцах поляков. Сейчас Франция нуждалась в поляках так, как никогда не нуждалась ни в ком.

Де Шавель преклонялся перед императором, он был с ним рядом начиная с войн, которые вела еще Республика. Он понимал, что Наполеону предстоит последнее испытание, в котором он утвердит свою власть над миром, — это война с Россией. Конечно, основным врагом Наполеона оставалась Англия, но Англия была неуязвима за Ла-Маншем, и план Наполеона состоял в том, чтобы поставить Англию на колени, разрушив ее морскую торговлю. Порты почти всей Европы были закрыты для английских судов, и только Россия, Испания, Голландия и Швеция не соблюдали континентальную блокаду, а продолжали тайно или явно торговать с Англией. Стратегия Наполеона в предстоящей войне заключалась в том, что он не мог обратить всю мощь своей империи против Англии, пока у него за спиной оставалась грозная и враждебная Россия. Если Наполеон победит, Англия падет к его ногам, и вся Европа попадет в полную зависимость от Франции на добрую сотню лет. Это было мечтой Наполеона, и платить за эту мечту предстояло сотням тысяч молодых мужчин, собранных сейчас вдоль русской границы. Вторжение было назначено на июнь, и де Шавель уже приватно просил императора дать наконец приказ о приведении полков в боевую готовность. Де Шавель, несмотря на свое скромное звание, пользовался полным доверием императора, который отнюдь не склонен был полагаться на лояльность главы тайной полиции Франции, вездесущего мсье Фуше. Уже год полковник не бывал в настоящем сражении. С того дня, как его личная жизнь рухнула, его единственной целью стала война, а единственным наслаждением — опьянение битвы. Первое время после того, как у него раскрылись глаза на собственную жену, он подумывал о самоубийстве. Ненависть и презрение, которые он носил в себе, сделали его жизнь тяжелым испытанием, но всякий раз во время боя, когда справа и слева падали под ударами его товарищи, он, больше всех готовый умереть, выходил невредимым. Потребовалось довольно много времени, чтобы его любовь умолкла и наконец умерла в нем, ведь были терзания, и надежда, и прощения, и измены: одна, вторая, десятая, причина которых была едина — ненасытность похоти своевольной дряни, опозорившей имя и надсмеявшейся над любовью своего мужа. Он возненавидел свою жену, но частью этой ненависти была память о прошлой любви, и без той трудной любви не могло бы быть и ненависти.

Теперь он был уверен, что ему не суждено больше испытать любовь. Да и от самой любви больше всего ему помнился скандал с разводом; это было ужасно, тем более что в свое время его семья, гордящаяся родовитостью и традициями, вынудила его устроить пышную свадьбу. Такая свадьба не заслуживала такого финала. Все два года после развода и до смерти жены они прожили в одном доме, но он ни разу не то что не прикоснулся к ней, а просто избегал разговаривать. Когда она буквально за несколько недель сгорела от лихорадки, он сам закрыл ей глаза и, глядя на ее лицо, рыдал. Но это были слезы по его собственным мечтам, иллюзиям, по своей любви, но отнюдь не по жене; никто не услышал от него ни упоминания о ней, ни сожаления, как будто бы ее и не существовало никогда. Он взял себя в руки. Он был суровым человеком, он крепко жил и крепко воевал, и уважал себя за свое умение сопротивляться сентиментальным чувствам, связанным с женщинами.

Придя домой, он разложил перед собой бумаги, но помимо воли мысли его вернулись вновь к женщине, о которой он говорил с Мюратом. Конечно, он покривил душой, заявив, что она не оставила впечатлений. Ее тело вызывало в нем сильное желание обладать ею. Грешным делом, он надеялся, что маршал найдет в себе силы отказаться, если она открыто предложит ему себя. Впрочем, эти надежды были не слишком основательны… И кроме того, у нее ведь были специфические функции, а де Шавель хорошо знал, как легко дается женщинам вытягивать признания из уст любовника в постели и как они любят играть мужчинами… Правда, графиня Грюновская еще не прибегала к подобным штучкам, и только это смягчило его, когда он ехал с ней в карете. Ему вовсе не хотелось оскорблять невинность, в существование которой он, правда, мало верил. И все-таки он уже был достаточно осведомлен, что собой представляет эта женщина, и склонен был предположить, что она падет. Но гораздо большее презрение он испытывал к ее мужу, пославшему свою жену в чужую постель, осквернившему себя, ее и союз, заключенный перед Богом. Вдобавок поведение Грюновского имело корыстные мотивы, что также не внушало полковнику никакого уважения. Дело в том, что, по сведениям де Шавеля, Грюновский находился в сомнительном положении. Его верность герцогу Варшавскому была под сомнением, но, пока не находилось точных доказательств его связи с прорусски настроенным князем Чарторыским, он все еще оставался в фаворе. Это был опасный человек, способный использовать свою жену в нечистоплотных интригах и достаточно амбициозный для того, чтобы в любую минуту изменить своему патрону ради собственных выгод.

Де Шавель вытащил папку с материалами этого дела и обвел имя графа Грюновского красным карандашом. Это значило, что граф будет находиться под постоянным наблюдением французской тайной полиции с того самого момента, как войска Наполеона пересекут русскую границу.

* * *

Уже давно рассвело, а Валентина все еще была заперта в своей комнате. Прошло двенадцать часов ее заточения. Она давно уже встала с постели и звонила так долго, что заболела рука, но никто из слуг так и не явился. Ни звука за дверью, ни шороха за окнами, ни скрипа половиц в коридоре — ничего. Она была измучена голодом и невыносимой жаждой. Время шло, за окном постепенно смеркалось, в комнате становилось все холоднее, а свечи нечем зажечь. Иногда она принималась отчаянно биться в запертую дверь. Потом, отступая от нее, хотела разрыдаться, но слез у нее уже не было. Она вся дрожала от унижения и от холода. Это был самый страшный момент во всей ее пятилетней брачной жизни, и теперь она ненавидела своего мужа глубоко и бесповоротно. Этот грубый зверь решил сломать последнее, что в ней оставалось нетронутым, — ее душу. Но эта жестокая выходка ни к чему не приведет. С этой мыслью она наконец свернулась калачиком на постели и постепенно погрузилась в сон.

На следующее утро появился граф. Как только он показался в открывшейся двери, она, привстав с подушек, закуталась в простыни до самого подбородка. Он вошел и стал рядом с кроватью. Волосы Валентины были растрепаны, под глазами наметились зеленоватые круги, но граф подумал, что именно эта истомленность и беспорядок в туалете очень ей идут и вызывают желание.

— Ну-с, я пришел повидать тебя, милочка, — сказал граф. — К сожалению, я появился только сейчас, но ведь ты понимаешь, как я занят нынче. Так как же ты решила? Надо ли мне слать Потоцкому депешу, которая сразу же вызовет арест и суд над твоей сестрой, или как? Ответь мне, будь так добра!

Валентина, высвободив из-под простыни руку с иссиня-черным синяком у локтя, отвела волосы со лба. Она отвечала ему спокойно, она сама удивилась тому, как свободно и беззлобного она сказала это:

— После того, что ты сделал со мной вчера, я поняла, что ты способен на все. Даже на убийство моей сестры. Ты чудовище. Я лягу в постель с каждым, кого ты укажешь, при условии, что ты больше не будешь прикасаться ко мне никогда. А теперь пойди прочь от меня, — она перевернулась на другой бок.

— Я был уверен в твоем здравом смысле, — ничуть не смутясь, заявил граф. — Сейчас я пошлю к тебе горничную, и надеюсь, уже к вечеру ты будешь восхитительна, как всегда.

Когда через несколько минут вошла Яна, Валентина уже причесывалась.

— Мадам, простите меня, но граф не велел входить к вам… Мне стыдно признаться вам… Но граф велел дать плетей каждому, кто войдет…

— Не надо об этом, — сказала Валентина мягко. — Ведь я не сомневаюсь, что ты мне предана. И я знаю, что он вполне мог высечь тебя. Не плачь. Я знаю, что ты бы помогла мне всем, чем могла. А сейчас помоги мне принять ванну и одеться. Мне нужно хоть немного привести себя в порядок.

Девушка присела на колени перед ней, и Валентина поцеловала ее в губы, мокрые от слез.

— Он ненавидит вас, — прошептала Яна. — Бог ты мой, кто бы знал, как я ненавижу его. Ну да Бог простит меня.

— Тебе не следует так говорить, Яна, — сказала Валентина, вздохнув. — Это все не стоит даже упоминания — ты поняла меня? Более того, он не сможет обидеть меня еще раз.

— Я помню моего Евгения — он каждый вечер стегал меня розгой… Я была покорна ему… Но мой сын умер, и после того я стала просить Бога о его смерти. И Господь Бог услышал мои молитвы, и услышал бы он ваши, моя несчастная пани, он бы помог вам… и не дал бы вам так долго мучиться, Позвольте помочь вам, мадам. Вот так…

Она обращалась с Валентиной осторожно, как с ребенком, стараясь не волновать понапрасну, но слезы то и дело капали из ее глаз. Наконец Валентина остановила ее.

— Когда ты начинаешь меня жалеть, Яна, мне самой становится себя жалко, так что не надо, не надо меня расслаблять. Мне нужно быть сильной, а тебе надо помалкивать и понимать, что к чему. Но… может быть, мне понадобится помощь сейчас, в ближайшие дни. Кроме тебя, мне не на кого рассчитывать в целом мире.

Кругленькое личико Яны засияло.

— Вы можете доверять мне, мадам. Клянусь вам, чтоб я сдохла! Что мне надо делать?

— Пока ничего, — сказала она. — Но ты знаешь, что вечером здесь намечен большой прием. Но я решила, Яна… — Из зеркала пристально смотрело лицо, со всей надеждой, со всей безнадежностью; но в этом лице горела и пробудившаяся ненависть к насилию и жестокости. — Яна, я буду на этом приеме, но послезавтра мы покинем этот дом. Навсегда.

Глава вторая

За столом собралось человек тридцать гостей. Среди них были и высшие французские офицеры, включая двух маршалов — Даву и Бертье, — и, конечно, король Неаполитанский Мюрат. Почетный гость сидел по правую руку от очаровательной хозяйки; с самого начала обеда Мюрат откровенно упивался собой и своим нарядом. На нем была малиновая куртка, сверкающая золотом, белые лосины и шелковые чулки, а башмаки были украшены крупными бриллиантами. Пальцы его были, казалось, скованы цепью из червонных колец, игриво завитые каштановые кудри с нарочитой небрежностью ниспадали на щеки. Никогда еще он не выглядел в собственных глазах так мощно, так неотразимо, и нравился он сам себе безмерно. Он полностью развернул свой стул в сторону графини Грюновской, предоставив созерцать свою широкую спину даме, сидящей по другую сторону от него. Очень хорошенькая дама была на самом деле женой некоего уездного помещика, но Мюрат так и не удосужился заметить ее присутствие.

Это было, впрочем, неудивительно; взгляды всех мужчин в комнате были обращены на Валентину, сидящую во главе стола. Только ее муж сохранял уныло-презрительную гримасу на лице.

Графиня была одета во все белое, прозрачный шифон овевал ее плечи, слегка прикрывая огромное декольте, чуть не на три четверти обнажавшее ее груди, между которыми одинокою звездой блистал алмазный медальон. По тому, как плотно облегала материя ее тело, графу показалось, что она поступила в соответствии со старым обычаем французских проституток натягивать на себя влажное платье. В ушках ее сверкали бриллиантовые серьги, а от запястья до локтя вся рука была в звенящих браслетах. Под высоко поднятыми волосами пламенели румянами щеки; глаза ее возбужденно блестели, а смех звучал неприлично громко.

Она спустилась в гостиную поздно, за минуту до прибытия гостей, и когда граф успел заметить ей, что она выглядит не совсем пристойно, она расхохоталась:

— Ты же хотел, чтобы я изображала шлюху! Я рада, что это мне хоть чуть-чуть удалось!

Теперь граф следил за ней и не верил своим глазам. Если бы ему раньше сказали, что его жена способна на такой отъявленный флирт, он бы просто не понял шутки. При этом зрелище душа его колебалась между раздражением от того, что он выставлен на посмешище французской знати, и удовлетворением от ее полной поглощенности Мюратом.

Наклонясь к ней, Мюрат встряхнул своими кудрями, отчего Валентину обдало тошнотворно сильным запахом его духов.

— Не могу поверить, мадам, это просто невозможно, — сказал он, сияя от предвкушения.

— Что же вызвало ваше недоверие, сударь? — прошептала она томно.

— Чудесная перемена в вас, вот что! Прошлую нашу встречу вы были как розочка, прекрасная, стройная, но колючая, и оттого мой приятель де Шавель… ах, забудем Шавеля, ну его к чертям, ладно? А этим вечером — вы просто колдунья и будто стали даже пышнее… — Его глаза скользнули ниже, под декольте, и Валентина ощутила желание плеснуть ему в лицо вином. Но вместо этого она коснулась пальчиком его рукава и провела по нему до открытого запястья, легонько погладив кожу.

— Я думала о вас всю ночь, — сказала она. — Мне казалось, что у меня разбито сердце! Но когда мне доставили от вас те чудные розы, я словно ожила… А правда, что вы не можете отказать женщине, как о вас говорят?

Мюрат приподнял брови, и нагловатая усмешка тронула его рот; зубы, обнажившиеся под густо-красными толстыми губами, вызвали у нее в памяти какие-то животные сравнения.

— Я думаю, это женщины не способны отказывать, вот что я вам скажу, — хмыкнул он. — Но это не про вас. А вы ведь так прелестны — и недоступны… И вы, возможно, не пожелаете утешить солдата, который уйдет скоро на войну и там и погибнет? Скажите, так ли вы жестоки, как красивы?

Валентина взглянула в его жадные глаза, полные желания обладать, и подумала, что она исполняет свою роль совсем неплохо, Но она чувствовала сильное отвращение от запаха его духов и другого, особого запаха мужского пота, от смеющегося мясистого лица… При одной мысли о его близости ей становилось дурно. Но весь ее план был построен на этой гадкой игре; ей нельзя было дать ход подозрениям своего мужа раньше времени.

— Разве я смогу обойтись с вами жестоко, сударь, ведь вы солдат Его Величества. И если только в моих силах сделать для вас что-нибудь…

— О да! — заявил он и без тоста выпил полный бокал. — Вы угостили меня великолепным обедом. Позвольте мне отплатить вам ужином.

— Когда же? Завтра? — пролепетала Валентина.

— Нет, — сказал он, вытирая рот, — сегодня, сейчас. Я все устрою.

— Но я не могу… — Валентина постаралась сдержать испуг, и голос ее не дрогнул, только лицо залила вдруг бледность. — Нет, только не сегодня. Сегодня невозможно. Но завтра — завтра я приду, когда вы скажете…

— Почему же сегодня невозможно? — мягко спросил он. — Зачем же мне умирать от страсти до завтра, когда и сегодня все получится?

— Но есть одно препятствие: я ни в коем случае не могу оставить гостей.

— Я уверяю вас, — заявил он самодовольно, — что все разойдутся, как только я сам поднимусь. Ваш муж не в счет — он ведь свой парень, к тому же, как мне известно, в полночь он принимает любезного графа Потоцкого. Он сам сказал мне. Так что в мире нет ничего, что помешает вам скромно поужинать с одиноким солдатом… Я просто настаиваю!

— Я подумаю, — отвечала Валентина. — Я не могу вам сразу ответить. Вы слишком нетерпеливы!

Мюрат успел уже: выпить огромное количество вина и коньяку, но он отнюдь не был пьян и примечал малейшие оттенки ее тона. Он заметил, но не показал этого, как слетела с нее маска кокотки. Он уже немного устал от игры. Ему оставалось сделать последнюю пробу перед тем, как окончательно решить, как ему быть с Валентиной.

Мюрат взглянул через стол на мужа Валентины, угрюмо следящего за тем, как соблазняют его жену, и про себя обозвал его непристойным гасконским словечком. Ему до смерти надоели эти проклятые поляки и их развратные жены, ложащиеся под бравых французов с видом невинных и жертвенных дев! Этим идиотам выпало счастье биться под знаменами величайшего полководца мира и счастье спать с лучшими мужчинами мира, и они все чем-то недовольны! Ничтожества, кого они хотели обмануть этими глупыми интригами? Мюрата, который был когда-то простым солдатом, а стал королем Неаполя и зятем императора Франции? Ему захотелось встать и бросить в лицо этим людишкам все, что он о них думал, но его удержала от этого мысль повести свою игру против них. Эту милую графиню он все-таки хотел затащить в постель и поучить ее там хорошим манерам. Он не держал на нее зла за ее штучки. Если она сейчас поддастся ему, то он не прочь попасться на крючок. Но только на одну ночь и на его собственных условиях.

— Что ж, дорогая моя, — сказал он. — Я подожду вашего ответа.

Чуть позже Валентина пригласила гостей в соседнюю комнату. Там был небольшой зал, уставленный вычурной французской мебелью, с роялем и арфой. По обыкновению гостей развлекали после обеда музыкой, и граф Грюновский специально нанял для этого пианиста. Мюрату было приготовлено почетное место рядом с хозяйкой, но он сел подальше, в заднем ряду. Он терпеть не мог музыки и решил подремать. Граф воспользовался этим и сел рядом с Валентиной.

— Ну как? — спросил он негромко. — Далеко ли ты продвинулась?

— Он пригласил меня на ужин, — не поворачиваясь к нему, отвечала Валентина.

— Отлично! Этой ночью, я не сомневался… Я ведь ему уже намекнул, чтобы он не брал меня в расчет. Так ты дала согласие?

— Пока нет, — сказала она сквозь зубы. — Отойди от меня, он приближается к нам и может слышать.

— Соглашайся, — сказал граф почти нежно. — Он не станет спрашивать еще раз, но отказа не простит. Ты пойдешь с ним сегодня — помни о своей сестре… О, сударь, позвольте освободить для вас место! — воскликнул он, вскакивая перед Мюратом. — Надеюсь, эта легкая пьеска позабавила вас?

— Ну да, — согласился Мюрат. Отдав шутливый поклон Валентине, он продолжил:

— Вы очаровательная хозяйка, а вы — такой услужливый хозяин! Пышный стол, прекрасная музыка, я просто тронут, дорогой граф! Но, отдав должное вашему хлебосольству, через час мне придется откланяться. На рассвете мне назначено быть у Его Величества, а император не терпит, когда перед ним зевают. Так что, увы, мне надо будет идти. Через час.

Последние слова он произнес с явственной усмешкой, полной смысла.

— Так вы принимаете мое приглашение? — тихо спросил он Валентину, когда музыка заиграла вновь. — Да или нет? Неужели вы откажете мне?

— Нет, сударь, — сказала Валентина, содрогаясь внутри себя. — Разве можно устоять перед храбрым маршалом Франции…

Он слегка пожал ее руку и всерьез поправил:

— Спасибо на добром слове, мадам. Только я, пожалуй, маршал всего мира…

Уже через пару минут он дремал, и звуки музыки, не затрагивая, словно осторожно обтекали его. Когда минул час, граф подал знак прекратить музыку. Маршал сразу же встал без малейших признаков сна на лице, и, наклонясь к Валентине, прошептал, что хотел бы осмотреть сад перед отъездом. Валентина извинилась перед гостями, и они с маршалом вышли через высокие стеклянные двери на террасу. Терраса открывалась в густой свежий летний сад, освещенный полной луной. Он тронул Валентину за рукав:

— Пройдемте дальше, мадам, мне хочется осмотреть весь сад.

Ей стало ясно, чего он добивается. Она была вся натянута, как тонкая струна. Сделав несколько шагов, она вдруг почувствовала его горячие губы на своих губах и его жадный язык, силившийся разомкнуть их… Так же неожиданно он выпустил ее из объятий.

— Мне надо идти. Ровно через час я пришлю за вами экипаж. А теперь нам бы надо выйти к гостям для прощания. А вашего любезнейшего мужа мне хочется еще и поблагодарить отдельно…

Действительно, не прошло и нескольких минут, как гости разъехались. Не ожидая мужа, Валентина кинулась наверх, в спальню. Яна ждала ее.

— Дать вам попить чего-нибудь тепленького, мадам? Вы выглядите такой усталой! Слава Богу, гости не стали засиживаться!

Яна принялась стелить постель, что-то бормоча себе под нос. Она втихомолку негодовала, что графине пришлось развлекать гостей за столом после целого дня таких испытаний.

— Я уезжаю, — сказала Валентина, садясь к зеркалу. Она взглянула туда и вдруг, повинуясь неясному импульсу, стерла со щек румяна. Теперь лицо ее стало неестественно бледным в колеблющемся свете свечи.

— Уезжаете? Но как же, мадам, ведь время спать! Вам надо отдохнуть!

— Это королевский приказ. Или полукоролевский, в зависимости от того, считать ли Мюрата полным королем. Мне предстоит ужинать с маршалом. Знаешь ли, Яна, кто это такой? Боюсь, что не знаешь. О, это большой человек! Полководец, храбрец, да к тому же женат на сестре императора! Белые розы были от него — вспомнила теперь?

Яна не сразу откликнулась. Она не была дурочкой и прекрасно понимала, что означают приглашения на ужин без мужа. А ведь по всему было видно, что господин, пославший цветы, не стал бы брать в такую компанию графа Грюновского.

— Он вам нравится, мадам? Как он, приятный мужчина?

— О да, — едко заметила Валентина. — Надеюсь, он еще и способен понять женщину… Впрочем, сомнительно. Ну ладно, подай мне голубое вельветовое платье, то, закрытое до горла. Мне надо переодеться. В этом платье я сама себе противна.

— Если вам не хочется ехать, — осторожно сказала Яна, — я, пожалуй, скажу внизу, что вы заболели. Может, вы передумаете? Не надо делать это через силу. Ей-Богу, я пойду и скажу за вас…

— Ты мне не сможешь помочь, милая, — невесело улыбнулась Валентина. — И никто мне не поможет, за исключением, быть может, самого Мюрата. В конце концов я могу просить его о поддержке. Он достаточно могуществен, и для него нет препятствий…

— О чем же вы станете ему говорить, мадам? — спросила Яна, борясь с застежками на платье Валентины.

— Я попрошу его защитить меня и сестру от графа, — бросила Валентина. — Неужели ты думаешь, что мне Мюрат нужен как любовник? И что я делаю это втайне от мужа? Нет, моя дорогая, он сам подложил меня, подло подложил Мюрату, чтобы я в постели выведывала разные вещи и передавала графу и его честным друзьям! Я отказалась сперва, и ты видела, к чему это привело — вчера… Он угрожал смертью моей сестры, и я знаю, что он выполнит угрозу. Еще утром я собиралась бежать из этого дома послезавтра. Но сейчас уже нет времени. Мне казалось, что до рандеву с Мюратом у меня есть еще день-другой. За это время мы добрались бы до Чартаца, до Александры. Вдвоем с ней мы сумели бы избежать преследований графа. Я только не думала, что все произойдет так скоро. Но я сделала свой выбор. Я поеду этой ночью к Мюрату и отдамся на его милость. Если в нем сохранилась хоть капля чести или милосердия, он сжалится надо мной!

— На этом свете все имеет цену, мадам, — вздохнула Яна. Своим крестьянским умом она хорошо понимала, что вряд ли кто станет помогать ближнему своему задарма. Ее несколько приземленные представления о целомудрии и чести базировались на практическом подходе. Всю свою жизнь она видела, как торгуют крепостными крестьянами, отбирают у них детей, наказывают розгами или просто барину захочется позабавиться с девкой…

— Я заплачу, если потребуется, — просто ответила Валентина. — Торопись, скоро за мной приедет карета.

И вот тряпье кокотки уже свалено в кучу на полу; снят медальон с бриллиантом, и вместо него на шею ложится жемчужное ожерелье, оставшееся Валентине от матери. Темно-голубое платье наглухо закрыто, и прекрасные плечи и грудь Валентины спрятаны под плотной материей. Длинный плащ цвета сапфира покрывает фигуру, оставляя лицо ее в строгом обрамлении высокого воротника…

Валентина чувствовала себя ужасно измученной. Ломило виски, а невыплаканные слезы жгли глаза и, казалось, от любого неосторожного слова готовы были хлынуть ручьем. Что он собою представляет, этот грубый, со звериными ухватками мужчина, который бесцеремонно набросился на нее с поцелуями, так, как будто она была девкой-горничной? Какой помощи она может ждать от него, кроме как самой помочь ему — утолить его плотский аппетит? Она не знала, с чего же ей начать. Она ведь ничего не знала о любви, вся любовь помнилась ей в форме чего-то унизительного, болезненного, грубого, не приносящего ни нежности, ни наслаждений. Она вся сжималась от отвращения при одном лишь грубом, властном прикосновении Мюрата. Он обращался с женщиной как мужлан. И она собиралась отдаться этому мужику и готовилась вынести с ним все то же, что перенесла с мужем, за исключением (она Бога молила об этом) тех извращенных штучек, которыми он так часто любил забавляться и превращал этим их ночь в кромешный грех… При одном воспоминании об этом ее решимость несколько поуменьшилась. Она в изнеможении прислонилась к высокой спинке кровати… Но миг слабости прошел. «Вперед, или Александру убьют!» Да, граф Грюновский пойдет на все… Оставалось только ехать на этот конфиденциальный ужин, и все, что в ее силах, — это вызвать к себе сочувствие Мюрата. Может быть, он окажется столь благороден, что ничего не потребует взамен своей поддержки. На это была вся надежда.

— Яна, — велела она, — сходи вниз и посмотри, не подъехала ли карета маршала. Уже время.

Девушка вернулась скоро. Она замешкалась в дверях, как бы нехотя оставляя проход для госпожи.

— Карета стоит внизу, — тихо сказала Яна. — Я сказала, что вы сейчас спуститесь. Граф стоит у входа, — добавила она в недоумении от происходящего.

— Спасибо, Яна. Не жди меня сегодня ночью, а лучше собери свои вещи. Если все пойдет так, как я задумала, я за тобой пришлю.

— Доброй ночи, мадам. Бог вам в помощь, а я буду готова.

Валентина сошла вниз по скрипучей лестнице. В холле внизу горели все свечи; посреди холла стоял граф Грюновский в плаще и шляпе, словно тоже собираясь наружу. Услышав скрип ступенек, он взглянул снизу на Валентину.

— Запомни, — сказал он отчетливо, — что тебе надо постараться получить удовольствие от всего этого. Он парень грубоватый, как я думаю, но ты не смей показывать и вида, что ты такая ледышка. Одним словом, завтра я жду от тебя отчета об этой ночи. Тебе надо будет побольше с ним разговаривать, слышишь, побольше!

Валентина прошла мимо него, не повернув к нему лица и ничего не ответив. Граф проследил, как она вышла во двор и французский офицер посадил ее в экипаж. Карета тронулась и выехала со двора, сопровождаемая двумя верховыми.

Граф кликнул карету для себя. Теперь можно было ехать к Потоцкому с докладом об успешно пройденном первом этапе этого дельца.

* * *

— Какого черта вам надо! Я занят!

Обычно де Шавель не был резок с младшими офицерами, но сейчас он был утомлен, а предстояло еще закончить обстоятельный рапорт и отослать его в Париж. Сегодня он обедал в одиночестве и побыстрее вернулся к себе на квартиру работать. И вот около полуночи его побеспокоили.

— Ах, Фонесэ, это вы! А я уж думал, это опять какой-нибудь идиот из штаба. Что там у вас?

Фонесэ, адъютант Мюрата, хладнокровно поклонился. Он давно привык не только к крепким выражениям, но даже к летящим в голову ботинкам, которыми Мюрат часто швырялся в приступах гнева.

— Его Величество маршал Мюрат велел передать вам поклон и просить вас сейчас же явиться к нему на дом. Он просил передать, что это очень важно и связано с его сегодняшним приемом.

— Неужели? — заметил полковник, уже застегивая плащ. — Я поеду с вами, если у вас экипаж.

— Нет, сударь. Но Его Величество велел мне скакать верхом.

— Черт бы вас подрал с потрохами! — выругался полковник. — Пойдите, скажите олухам на конюшне, чтобы седлали мою гнедую.

— Я, простите за дерзость, уже сделал это, — ответил Фонесэ.

— Браво! — одобрил полковник. — В таком случае я готов ехать.

Стояла тихая летняя ночь, просвеченная ясной луной, и дорога до дома в центре Данцига, где жил Мюрат, оказалась очень короткой. Сам дом представлял собою роскошную и просторную башенку, в которой свободно разместился весь штаб Мюрата. В войсках ходила шутка, что отдельная комната была отведена под склад одежды маршала.

Полковник нашел Мюрата в полуподвальной комнате, которую маршал использовал под кабинет для приема. Мюрат был аккуратно одет и задумчиво курил трубку. На столе за ним стоял графинчик с коньяком.

— Садитесь, дружище, — пригласил маршал. — Налейте себе бодрящей жидкости из этой посудины. Представьте себе, это польский бренди, и следует отдать должное гостеприимному хозяину, который его сохранил для нас.

Полковнику стало ясно, что маршал не в духе. Он всегда отпускал добродушные шуточки тогда, когда ему хотелось стереть кого-нибудь в порошок.

— Спасибо, однако я думаю, в этом доме немного останется спиртного к началу нашего похода в Россию!

— Пожалуй, я сам об этом позабочусь! Мне до смерти надоели эти проклятые поляки!

— Вы послали за мной срочно, — напомнил де Шавель. Он отпил польского бренди и поморщился. — Боже мой, маршал, как вы пьете такую гадость — ею только сапоги начищать!

— Вот он, весь вред от аристократического происхождения, — хихикнул Мюрат. — Ну что ж, садитесь. У вас хорошая память, и повод для вашего приезда действительно срочный. Надеюсь, вы сегодня обедали?

— Было такое, — ответил полковник. — Чувствуется, что и вы пообедали, и теперь у вас небольшое несварение от этого обеда, не так ли?

— Вы правы, — заявил Мюрат. — Все это оказалось уловкой. Я поехал сегодня на эту вечеринку к Грюновским, где меня обхаживала мадам, в платье с вырезом до пупка, которая изображала из себя похотливую козочку, мечтающую усладить собой бравого французского тигра. Было совершенно ясно, что ее послали меня подцепить, и похоже, все эти мерзкие поляки знали об этом. Я назначил ей свидание этой ночью.

— Она обещала прийти? — У полковника не дрогнул ни один мускул.

— Да, после некоторого колебания. Я уже говорил вам, полковник, что мне опаскудели эти дружественные шпионы, которые нас продадут, как только им предложат хорошую цену. Их надо попросту проучить. Эта история — прямое покушение на меня, а покушения должны быть наказаны!

— Достаточно того, что покушение провалилось, — спокойно возразил полковник. — Само по себе это отличный урок. Видите ли, император не может позволить накануне похода заводить себе новых врагов в тылу. А поляки — это наш главный тыл. Но, с другой стороны, нам надо избавляться от таких наглецов, как этот Грюновский, и избегать их ловушек. И что же вы думаете делать с этой женщиной? Где вы встречаетесь?

— Здесь, — сказал Мюрат. — Примерно через полчаса. Она-то приготовилась, что ее ждет здесь ужин, за которым она даст себя соблазнить, а дальше игра у нее пойдет сама. А вы уверяли, что она — воплощенная невинность!

Мюрат бросил недокуренную сигару в вазу.

— Вы бы ее видели сегодня ночью! Видели бы ее со мной в саду! Вот уж чего я терпеть не могу, так это шлюх, которые строят из себя девственниц!

Он не мог ни забыть, ни простить ее испуганной дрожи в его объятиях и сопротивления поцелую. Он был смертельно обижен и готов был придумать любое наказание для этой шлюшки, оскорбившей его мужское достоинство.

— Мне не следовало быть здесь, — сказал Мюрат. — Но я решил поиграть немножко и по своим правилам. И вот что я вам хочу предложить, мой дорогой де Шавель. Займите мое место. Делайте с ней что хотите, она вам покорится. А что там у вас произойдет — это уж ваше дело. Скажите ей, что вы тоже договорились с ее мужем.

Де Шавель пригубил бренди, думая над ответом. Он мог поклясться, что Валентина не замешана в этой игре. Он не мог представить себе воочию ту картину, которую нарисовал ему Мюрат, с ее распущенным поведением и вызывающей наготой… И все же это могло быть правдой, — ведь женщины непревзойденные обманщицы. Безусловно, она пыталась сыграть свою роль так, чтобы завлечь намеченную жертву в расставленные силки.

— Она вас совсем заморочила, — сказал Мюрат. — Еще немного, и вы сами попались бы на дешевые уловки этой девчонки.

— Может быть, лучше, если ею займетесь вы? — спросил де Шавель.

— Нет, у меня другие планы. Через пятнадцать минут мне нужно быть у другой дамы. Однако я не хотел бы просто так выпускать отсюда и эту, Валентину; Займете мое место или мне пригласить для этой приятной процедуры кого-нибудь из слуг? Если вдуматься, то это получится даже эффектнее…

— Нет, — сказал де Шавель, и, взглянув в глаза Мюрату, нехорошо улыбнулся. Он действительно чувствовал себя круглым болваном, и это ощущение напомнило ему о жизни с супругой… — Нет, этим вечером я свободен и вполне мог бы развлечь дамочку в ваше отсутствие. В форме допроса, естественно.

— Ну да! — захохотал Мюрат, Он представил себе вытянутое лицо этой девчонки, когда наедине с полковником ей придется заниматься совершенно не предусмотренной любовью. Эта хладнокровная и расчетливая сучка заслужила именно такое наказание — быть изнасилованной совершенно посторонним человеком. Это будет ответом на ее содрогания в его объятиях и ее сомкнутые губы! Мюрат позвонил в колокольчик, вошел слуга, неся маршальский шлем и куртку, отороченную мехом.

— Adieu[4], дружище, — подмигнул Мюрат полковнику, одеваясь. — В спальне на первом этаже все готово для встречи. Там шампанское, закуска и вообще все, чего душа пожелает! Развлекайтесь!

— Спасибо, — сказал де Шавель. — Я постараюсь.

* * *

— Сюда, мадам, — ординарец маршала поклонился Валентине. Гладкое молодое личико мальчика горело недавним восторгом: минут десять назад он самолично провожал маршала Мюрата до кареты. Слуги легли спать, а ему маршал велел встретить даму и проводить ее в столовую, а также не совать туда нос, что бы там ни происходило. Валентина следовала за молодым человеком по коридору, и сердце ее немело от стыда и ужаса. Наконец ее провожатый подошел к большой двустворчатой двери и открыл ее со словами: «Пожалуйте сюда, мадам». Это была небольшая комнатка, обставленная уютной мебелью в стиле эпохи ранней Директории[5], с круглым столом посредине. Стол, накрытый крахмальной скатертью, был сервирован на две персоны великолепной серебряной и хрустальной посудой, а в серебряном ведерке со льдом стояла бутылка шампанского. Свечи ярко пылали красноватым огнем, и в этом свете пышные белые розы в вазоне казались вылепленными из теплого телесного мрамора.

— Будьте любезны, мадам, подождите минутку, — сказал юноша, слегка поклонясь, и прикрыл за собой дверь. Валентина услышала его удаляющиеся шаги. Оставшись одна, она подошла к софе и скинула свой плащ. Она постояла, прислушиваясь. Казалось, во всем доме — ни звука, ни шороха. Потом она шагнула к камину и протянула озябшие руки к пламени, продолжая поглядывать на дверь, в которой должен был появиться Мюрат. Еще в карете она снова и снова повторяла про себя то, что она скажет маршалу. Кинуться на колени перед ним, рассказать о тех угрозах и унижениях, которые вынудили ее впутаться в эту интригу, умолять его взять под защиту ее и сестру. Сейчас, за мгновение до встречи, все эти слова показались ей совершенно неубедительными.

— Добрый вечер, графиня. Позвольте налить вам шампанского?

Она обернулась. У другой, незаметной двери в смежную комнату стоял человек. Но это был не Мюрат. Человек шагнул вперед к свету, и она узнала насмешливое лицо со шрамом на щеке…

— Полковник?!

— К вашим услугам, — поклонился он и подошел к ней вплотную. — Вы, кажется, чем-то удивлены? Вы не ждали меня?

— Но… я думала… Меня пригласил маршал Мюрат… — Она беспомощно замолкла, а в стальных глазах полковника появилось нечто, заставившее ее отшатнуться.

— Увы, — заметил полковник. — Его Величество вынужден был уехать. Позволите мне заменить его? Я ведь тоже французский офицер и даже знаю чуть больше секретов, чем маршал.

Глядя в ее фиалковые глаза, широко раскрытые от ужаса и неожиданности, он боролся с желанием дать ей пощечину за подлую ложь. Да, у нее оказался прекрасный актерский дар, но он не принадлежал к тем зрителям, которые по два раза смотрят один спектакль.

— Я не понимаю, что вы имеете в виду, полковник. Я приехала на ужин к маршалу Мюрату. А что вы здесь делаете?

Он шагнул к ней.

— А что вас во мне не устраивает, мадам? В тот вечер я вам, кажется, очень понравился. Уверяю, что ужинать со мной ничуть не менее приятно, чем с маршалом. Успокойтесь, вам не нужно разыгрывать буффонаду со мной. Как вы предпочитаете, сперва поужинать или ужин немножко подождет за другими делами?

— Не понимаю, что это значит, — сказала она резко. — Я хочу выйти! Дайте пройти!

— Вам не нужно цепляться за вашу игру, — повторил он. — Вы хотели секретов — вот же они, тяните их из меня, вы же владеете методой?

Он обхватил ее за талию, зажав руки. У Валентины не оставалось возможности сопротивляться — он был силен и в своей жизни целовал множество женщин, иных — против их желания. Он запрокинул ее голову и крепко поцеловал ее в губы. Она отчаянно пыталась увернуться и оттолкнуть его голову:

— Нет! — воскликнула она. — Нет, не надо! Вы не знаете причины, почему я здесь!

— Отчего же… — говорил он, покрывая мелкими сильными поцелуями ее шею и сжимая Валентину так, что она не могла двигаться. — Вы же пришли к любовнику?.. И теперь вы его получите — в моем лице!

Она пронзительно вскрикнула, на что полковник только усмехнулся и, слегка приподняв ее, почти понес в соседнюю комнату.

— Вас никто не услышит, а если кто и услышит, то не придет! Бросьте сопротивляться, мадам! Лучше вообразите себе, что я — Мюрат.

Она кричала не переставая; в какой-то момент ей удалось ударить его в лицо кулаком. Это только разъярило его. Но то, что началось с желания подшутить над шутником, теперь превратилось в злобное желание обладать ею. Крепко держа ее, он усиливал натиск своих поцелуев, ожидая, как обычно, рано или поздно ощутить ответное движение. Был миг, когда он приостановился, приподняв голову и увидев ее залитое слезами лицо с зажмуренными глазами. Но колебался он недолго, потому что бешено хотел ее. «Она готова была делать это с Мюратом, — подумал он. — Так что же, пусть делает это со мной». Он распутал голубую ленточку, стягивающую платье на груди, и обнажил ее плечи. На секунду он застыл. Валентина открыла глаза; она была измучена так, что больше не могла бы сопротивляться.

— Кто это сделал? — прошептал он, глядя на нее в растерянности. — Откуда у вас эти ужасные синяки?

— Мой муж… — ответила она и отвернула голову.

— О Боже! — пробормотал де Шавель. — Когда это было?

— Вчера. Это все произошло после того, как я отказалась спать с Мюратом.

— Господь милосердный! — У де Шавеля задрожал голос. — Что же вы не сказали?

— А это могло что-то изменить? — спросила она язвительно. — Что же вы остановились, полковник? Чем вы отличаетесь от моего мужа?

— Мне никогда в жизни не доводилось бить женщину, — медленно произнес полковник. — Я готов убить этого негодяя. Погодите, я помогу вам подняться.

Он подхватил ее, посадил на подушки, и она сразу расслабилась и позволила ему поддерживать себя. И вдруг, как от толчка, она бросилась ему на шею и горько зарыдала. Он накрыл ее покрывалом.

— Простите меня, — сказал он. — Я, должно быть, сделал вам очень больно.

— Неважно… — Она наконец вытерла глаза. — Мне больше ничего не известно, полковник. Я пришла к маршалу Мюрату, чтобы рассказать обо всем. Я надеялась, что он, быть может, поможет мне.

Де Шавель взял ее ладонь и гладил ее, словно она была ребенком.

— Я очень сомневаюсь, — сказал он, — что маршал стал бы вас слушать. Он считал, что это вы все затеяли. Он думал, что вы хотите быть с ним. Только поэтому я позволил себе так обойтись с вами. Простите меня. Я очень виноват. Прошу, дайте мне возможность помочь вам. Расскажите, что все-таки с вами произошло?

— Мой муж велел мне шпионить за французскими офицерами, — сказала Валентина бесстрастно. — Он утверждал, что это мой долг.

Де Шавель кивнул:

— Мне это вполне понятно. Продолжайте.

— Когда он пришел ко мне ночью накануне приема, он был безумно зол. Он страшно негодовал, что я упустила из рук Мюрата и предпочла вас ему.

Неожиданно легкий румянец нежно окрасил ее щеки, и она стесненно отвела взгляд в сторону.

— А вы?.. — спросил он с неясным ожиданием в голосе.

— Ну да… Да, но, я думаю, это не так важно… С вами, мне казалось, это было безобидно…

— Да, — подтвердил полковник спокойно, — вполне безобидно.

— Более того, он запретил мне видеться и беседовать с вами. Тогда я спросила, что же мне надо делать. Он объяснил все без обиняков. Мне нужно было… переспать с Мюратом. Все было запланировано и устроено графом Потоцким. Я отказалась. Полковник, я не проститутка, не думайте обо мне так…

— Я был идиотом, Просто круглым болваном, вот и все.

— Если бы речь шла только обо мне, — продолжала Валентина, — то я бы отказалась, несмотря ни на что. Но у меня есть сестра — сводная сестра, она живет в Чартаце, нашем поместье. Ее мать была русской княжной. Отец наш умер. И вот Теодор пригрозил мне, что он устроит так, что сестру обвинят в шпионаже в пользу русского двора и повесят ее на моих глазах. Я знаю его, это не пустые угрозы. Он способен на все. Я рассчитывала, что у меня будет случай бежать, — и если бы я добралась до моей сестры, Александры, то мы могли бы спастись вместе. Она старше меня и много опытнее, она ничего и никого не боится… Но все произошло так стремительно… Вечером прием — и сразу приглашение на ужин. У меня не оставалось выбора, мне надо было хоть как-то охранить мою сестру от этой опасности…

— Я понимаю вас, — сказал де Шавель. — Я знал об этом плане. Я знал также и то, что именно вас намечено подослать к Мюрату. Но я был уверен, что вы не представляете, как далеко может зайти дело. И я все-таки оказался прав. Не стоит вам надеяться получить помощь от Мюрата. Так уж получилось, что скорее я вам помогу. И гораздо больше.

Он поцеловал ей руку. Он с трудом сдерживался от того, чтобы покрыть поцелуями все ее бледное лицо и дрожащие губы.

— Позвольте, я помогу вам подняться. Нам необходимо составить продуманный план, как действовать дальше.

Она стояла теперь вплотную к нему, и он не мог больше противиться невыносимому желанию — неожиданно она почувствовала на лице нежное прикосновение его губ. Это было впервые в ее жизни — она почувствовала наслаждение в объятии. Она сама потянулась губами к его губам… Но он отпустил ее. Он отодвинул ее осторожно, но твердо. Он сам чувствовал стыд и отвращение к себе от того, что сделал с этой женщиной, и от того, что он чуть было не оскорбил ее самым ужасным образом. Он понимал, что его напор и навык едва не вынудили несчастную девочку сдаться… Это было непростительно для него, дворянина, и ему была отвратительна безобразная ситуация, в которой он имел все козыри перед женщиной и всеми ими воспользовался… В то время как она была всего лишь несчастным орудием в руках грязных людей.

— Присядьте, я дам вам выпить, — сказал он.

Он усадил ее напротив камина и поднес бокал с шампанским.

— Выпейте, — посоветовал он. — И не надо говорить, пока вы не почувствуете себя полностью в порядке.

Он ненавидел женские слезы — они всегда вызывали у него неловкость и определенные подозрения. Его покойная жена, Лилиана, любила от души, в голос поплакать, и всегда выглядела при этом восхитительно. Через минуту она могла как ни в чем не бывало захохотать, небрежно вытирая лицо. Но Валентина плакала молча, и слезы ее текли ручьем в страшном безмолвии. Ее напряжение было безмерным, и когда оно спало, успокоиться сразу она просто не могла. Но у де Шавеля оказалось внутри не меньше нежности, чем снаружи было грубости; он заботливо укрыл ее плащом и деликатно оставил в покое. Она вдруг почувствовала себя ребенком и со вздохом прильнула к нему…

— Бедная малышка. Успокойтесь, все позади… Вы в безопасности, я вам это обещаю. Я сам обо всем позабочусь.

Он поднес бокал к ее губам и заставил допить его. Потом он вытер ей лицо и неожиданно отвел назад волосы с лица, схватив их сзади в пучок наподобие детской косички.

— Что мне предстоит делать? — прошептала Валентина, пытаясь по выражению его лица угадать свою судьбу. — Мне нельзя возвращаться. Теодор окольными путями узнает все, что сейчас было.

— Вы не вернетесь к нему, — сказал де Шавель. — Я не позволю ему еще хоть раз прикоснуться к вам, даю слово дворянина. Если бы не было того, что случилось сегодня, я завтра дрался бы с ним на дуэли. Но император не простит мне этого. Ваш муж имеет влияние на польское общество, и убийство его французом, хотя бы и на дуэли, может оскорбить польское дворянство, особенно если после этого мы с вами вместе скроемся.

Подойдя к столу, он налил себе бокал вина. Он действительно хотел убить графа Грюновского, это доставило бы ему большое удовлетворение. Но делать этого сейчас нельзя. Когда закончится эта война и он вернется в Польшу, у него будет возможность напомнить графу, что дворянин не смеет так поступать с женой.

— Во-первых, вас надо спрятать в безопасном месте. Как далеко отсюда живет ваша сестра?

— Около двухсот миль — Чартац совсем рядом с русской границей.

— Мы можем добраться туда дня за два-три, если поспешим. Но главное, что мне надо сделать, — это определить вас под покровительство Французской короны. Вас и вашу сестру.

— Но как? — спросила Валентина. — Ведь я пыталась следить за вами. Зачем же император станет защищать меня?

— Вас возьмет под защиту тайная полиция Франции, — неохотно пояснил он. — Иногда бывает легче обвести вокруг пальца императора, но не нас, — он слегка улыбнулся. — Да, я своего рода полицейский. По крайней мере, до тех пор, пока армия стоит в Польше. Я уже говорил, что могу помочь вам гораздо больше маршала.

— Так вы знали с самого начала?! — воскликнула Валентина. — И Мюрат знал, что и зачем я делаю?

— Конечно, — отвечал де Шавель. — И более того, он подарил вас мне на эту ночь, Я могу только благодарить Бога, что все так обошлось, А теперь я приказываю вам поесть, пока буду писать докладную Его Величеству императору с объяснением создавшегося положения и депешу в мой штаб с повелением занести ваши с сестрой имена в специальный список охраняемых особ.

— Ее имя — Александра Шувалова.

— Мне знакомо это имя.

— Ее предок по материнской линии был блестящим генералом при дворе Екатерины I, — добавила Валентина. — Она всегда называла себя материнской фамилией, и отца это всегда страшно злило.

— Да, ваша сестра, должно быть, необычная женщина, — задумчиво произнес де Шавель. — А как давно вы не виделись?

— Пять лет, с момента моего замужества. Теодор ее возненавидел и не позволял мне встречаться с нею, Он рассказывал мне, что собирался жениться на ней, до того как увидел меня. Она очень, очень богата.

— Ну хорошо, — улыбнулся де Шавель. — Займитесь ужином, пока я сделаю необходимые распоряжения. В частности, я пошлю сейчас за вашими вещами.

— Ах да, и за моей служанкой! — в голосе Валентины была мольба. — Позвольте ей следовать со мной!

— Если пожелаете. Я сейчас привезу ее.

— Вы? Вы хотите сказать, что сами поедете в мой дом?!

— Да, — отвечал он. — Мне надо сказать пару слов вашему супругу. На тот случай, если он решит, что сможет вас вернуть. Потом я вернусь, и к рассвету мы уже будем по дороге к Чартацу.

— Мне в это не верится, — призналась Валентина. — Не могу представить себе, что я избавляюсь от него.

Она встала и подошла к нему, протянув руку:

— Как мне вас благодарить?

Он стоял спокойно, решив не прикасаться к ней сейчас. Если он притронется к ней, она ответит, и тогда они пропали.

— В таком случае простите меня за мое поведение этим вечером, — сказал он.

— От всего сердца, — она вспыхнула и отвернулась.

Что-то произошло в ней, когда она была в его объятиях, что-то словно растаяло в ней, как ледок под весенними лучами. Неважно, как и отчего это случилось, но она понимала, что ей нравится его любовь… Она согласится не колеблясь, если он предложит ей…

— Сейчас я напишу необходимые бумаги, — сказал он. — Отдыхайте, а я вернусь за вами в течение часа. У ваших дверей я поставлю часового, так что не бойтесь ничего и никого. Даже маршала, — добавил он.

* * *

— Позвольте поинтересоваться, что привело вас ко мне в три часа пополуночи?

Граф Грюновский спал, когда его подняли с постели. Он спросонок не сообразил сразу же послать непрошеного гостя ко всем чертям. Вместо этого он встал и поплелся выяснять, по какой причине его посмели так нагло тревожить. Он сразу вспомнил имя де Шавеля, дерзкого вояки, который проявил такое заметное внимание к его жене.

Граф ложился спать в прекрасном настроении: Потоцкий рассказал ему, что сам герцог Варшавский был извещен о неоценимых услугах, оказанных супругами Грюновскими Отечеству. Со своей стороны, Грюновский уверил почтенного графа, что Валентина еще не возвращалась, так что все идет согласно планам. Мысль о том, что Валентина спит с Мюратом, никоим образом не помешала его крепкому сну. Он презирал Мюрата как простолюдина, волею Фортуны вознесшегося к небесам, и чувствовал, что для его церемонной жены ночь с Мюратом будет тяжким испытанием. Он только надеялся, что она не успеет наскучить Мюрату за одну-единственную ночь.

Лишь взглянув на высокого, хорошо сложенного человека в шинели и шлеме Императорской гвардии, он сразу же почувствовал к нему резкую неприязнь.

— Я спросил вас, сударь, какого черта вам надо? Отвечайте, или мои слуги вышвырнут вас вон!

— Я хотел видеть вас по одной причине, — ответил де Шавель. — Мне интересно было взглянуть на образчик мужчины, который бьет свою жену потому, что она не хочет ложиться в постель с другим. Теперь я увидел вас и имею об этом полное представление. Ничтожный, трусливый пес — это первое, зачем я пришел сюда. Хочу добавить, что в будущем я намерен сопроводить это и известным действием. К несчастью, граф, я не имею возможности сейчас же вас убить, это дело придется отсрочить. А во-вторых, ваша жена находится под моей защитой и в полной безопасности. Я уверен, что вы будете рады это слышать.

— Если моя жена сбежала с вами, то я верну ее назад, поверьте, — заявил граф. — И если ей оказался не по вкусу тот маленький урок, который я преподал ей на днях, то мне непонятно, зачем она станет изменять мне?

— Разве что она изменяет вам с другим человеком, — парировал де Шавель. — Позвольте объяснить вам: мадам вовсе не стала любовницей маршала. В данный момент она находится в моем доме, под охраной французской тайной полиции, к которой я имею честь принадлежать сам. Мадам вместе с ее сестрой будут находиться под нашей защитой и в будущем. Существует подписанное повеление на этот счет, и если вам или кому-нибудь угодно будет причинить им вред, то за это последует наказание именем императора. Теперь они государственные особы, дорогой граф. Думаю, даже граф Потоцкий не станет вмешиваться в их судьбу. Что же касается вашей бесчестной методы использовать женщин для шпионажа за вашими союзниками, то надо отметить, что вы делаете это весьма неуклюже. Мы давно уже знали о намеченной вами интриге. Будьте добры распорядиться, чтобы служанка вашей жены собрала вещи и спустилась вниз. Меня ждет карета.

— Скорее я увижу вас в аду! — вскричал граф. — Ей не достанется ничего из вещей, а что касается девки — то она моя рабыня, и я волен запороть ее розгами до смерти! Так и передайте моей жене!

— Император отменил крепостное право, — заметил де Шавель. — Так что она свободная женщина. Кроме того, около входа ждет дюжина моих людей, и никто в этом доме не посмеет помешать служанке собрать вещи ее госпожи и уехать с нами.

Как из-под земли выросли два солдата Императорской гвардии и стали по обе стороны от графа. Когда он попытался сопротивляться, они приставили штыки ему к горлу. На верхних этажах слышны были осторожные шаги других солдат, которые собирали вещи и сходили с ними по лестнице. За последним из них следовала Яна с завязанным в узелок небогатым своим имуществом.

Де Шавель вышел из дома последним и подсадил ее в экипаж. Он пустил вперед своих солдат, и граф теперь решился подойти к нему.

— Вы еще пожалеете об этом, — прошипел он, брызгая слюной. — Вы прикрыли очень ловко блуд с моей женой, не правда ли? Не сомневаюсь, что она избежала постели маршала, чтобы этой же ночью попасть в вашу!

Граф не успел отреагировать на удар, который де Шавель нанес с молниеносной быстротой. От пощечины граф отлетел к стене и сполз по ней вниз.

— Это отнесите на счет маршала, — вежливо попросил де Шавель. — Мой ответ вам будет вылит в форме пули после моего возвращения из России. А если вы вздумаете приблизиться к Чартацу ближе чем на двадцать миль, вас арестует местная полиция.

На рассвете большой дорожный экипаж отъехал от ворот дома маршала Мюрата на площади Кучинского. Перед этим Мюрат сам зашел в комнату, где собирались к отъезду Валентина и Яна.

Маршал поклонился и пожелал ей удачи. У него еще оставались кое-какие сомнения, но основную их часть рассеял своим рассказом де Шавель. Маршалу совсем не по сердцу было, что эту девчонку бил и стращал ее супруг. Но это обстоятельство во многом объяснило ее странное поведение и сопротивление его ласкам. Но у маршала вытянулось лицо, когда де Шавель объявил ему, что и сам отправляется в Чартац.

— Нет ли у вас, дружище, личного интереса к этой даме? — спросил он подозрительно, хотя и поверил сперва, что между ней и полковником ничего не было. Это казалось весьма удивительным, но он все же склонен был верить.

— Никакого, — отвечал полковник. — Но мне думалось, что я обязан сделать это, после всего происшедшего. Я доставлю ее к сестре и, убедившись в ее безопасности, сразу же вернусь. Я уже пообещал убить ее мужа, и будьте уверены, я это сделаю. Но вовсе не потому, что я влюблен в нее!

— Ну уж если вы так говорите… — протянул Мюрат. — Впрочем, мне все равно. Хотя она и дьявольски хороша собой.

— И совершенно беззащитна. Я не особенно щепетилен, но это первая женщина в моей жизни, которую не хочется подчинять себе. Бедная девочка и так уже вынесла достаточно. Adieu, сударь! И будьте бдительны, когда ласкаете хорошеньких полек! Не смогу же я спасать их всех!

Первые два часа они ехали быстро, а потом дороги пошли дрянные, покрытые камнями и изрытые глубокими ямами, в которых застоялась с весны зацветшая вода. К полудню они остановились на почтовой станции, где пообедали сами, напоили лошадей и задали им корма. Они почти не разговаривали в дороге; Яна почти все время дремала. Он был очень внимателен с Валентиной и из деликатности старался молчать. Пообедав и отдохнув, они снова тронулись в путь и ехали до самых сумерек, когда лошади стали постепенно замедлять свой шаг. Тогда полковник велел распрячь лошадей, чтобы укладываться на ночлег. Они с Валентиной улеглись бок о бок на медвежью шкуру, которая служила постелью. Через некоторое время Валентина, осторожно поглядев на него, спящего, прильнула к его плечу и наконец заснула. Ночью она проснулась. Его рука обнимала ее за шею, и щека со шрамом шершаво касалась ее щеки.

Глава третья

Валентина с трудом проснулась после тяжелой ночи на третий день пути. По дороге они ночевали в маленьких сельских гостиницах, обставленных весьма убого. В последней из них постель была так грязна, что Валентине пришлось спать, завернувшись в свой плащ, а де Шавель лег на подстилку за дверью. Сейчас они находились уже во владениях Александры, и Валентина выглянула из окна, силясь узнать полузабытые места. Де Шавель и Яна еще спали, — дорога была утомительной, а кроме того — опасной, и не будь полковника, двух беззащитных женщин ограбили бы уже посредине пути. Почти всю ночь де Шавель бодрствовал на страже, пока они с Яной спали. Валентина осторожно встала, и, стараясь не разбудить, накрыла его подбитой мехом курткой. Впервые за последние пять лет она ощутила, что значит находиться под чьей-то заботливой опекой, когда любое ее желание исполнялось еще до того, как она решалась об этом попросить. Ей казалось удивительным, что мужчина может быть настолько нежен и добр. И еще — было мучительно спать порознь с человеком, который еще недавно встревожил ее существо своими крепкими поцелуями и сильными мужскими объятиями… Удавалось только тихонько прислониться к его спине, когда он уже спал… Он заботился о ней так, словно она была малым ребенком, и не давал ни малейшего повода заподозрить, что он может воспринимать ее как женщину. Глядя на него спящего, Валентина пыталась примириться с той болью и томлением, которые принесла ей эта любовь, первая любовь в ее жизни. И у нее сжималось сердце, когда она разглядывала его лицо, жесткое, бесстрастное лицо военного, с глубоким шрамом, пролегшим через щеку. И еще ей невыносимо хотелось лечь рядом с ним и медленно, осторожно целовать и гладить его лицо, пока он не проснется… И все-таки счастьем было уже то, что он был рядом, напротив нее, то, что былая пустота ее жизни вдруг оказалась переполненной им… Она запрещала себе думать о том, как долго продлится это счастье и чем оно закончится.

Карета давно уже катилась по ухабам, тяжко кряхтя и словно переваливаясь с ноги на ногу, когда Валентина вскрикнула, отчего оба ее спутника проснулись:

— Вот он, Чартац! Впереди, на холме перед нами!

Де Шавель дернул за шнурок, привязанный к локтю возницы, и, высунувшись из окошка, приказал:

— Давай, нахлестывай, добрались!

Дом был изначально задуман как крепость; цепь таких фортификаций была построена вдоль всей границы с Россией — для отражения возможного нападения воинственного соседа. Так что здание не отличалось особенными архитектурными изысками: башенки были сложены из квадратных серых глыб, и столь же ненамеренная рустика бросалась в глаза при взгляде на угрюмый фасад. Предки Валентины жили здесь уже три столетия, и лишь совсем недавно дед ее придал этому дому некоторые черты добропорядочного помещичьего дома. Чартац был выстроен на крутом пригорке, окруженном садами и рощами. Всё поместье простиралось на пять тысяч акров, что по тем временам было вполне средним размером владений.

Когда карета остановилась посреди двора, к лошадям сразу же подбежали слуги в ливреях, взяли лошадей под уздцы и помогли путешественникам выбраться из экипажа. При виде Валентины мажордом упал на колени, со слезами целуя ее руку и повторяя:

— Ах, мадам, мадам… После стольких лет, и в первый раз… Боже мой… Ладислав! — крикнул он младшему слуге. — Ступай доложи ее сиятельству! Да побыстрей!

У Валентины так затекли ноги в долгом пути, что теперь она с трудом преодолела крутую каменную лестницу, ведущую ко входу в дом. Поднявшись туда, она с высоты окинула взглядом родные места, лежащие перед ней как на ладони, потом медленно рассмотрела слуг, лица которых она помнила еще с младенчества… В ее глазах стояли слезы счастья.

Они уже прошли в мрачный непобеленный вестибюль, когда Александра выбежала им навстречу.

— Сандра!

— Валентина!

Они кинулись в объятия друг друга и в молчании долго не размыкали рук, не в силах оторваться… Де Шавель стоял, терпеливо ожидая, пока наконец старшая сестра не подняла голову и не встретилась с ним взглядом. Тогда она осторожно отстранилась от Валентины.

— Кого ты привезла с собой? — своим низким хрипловатым голосом спросила Сандра у сестры.

Де Шавель сделал шаг вперед и поклонился:

— Позвольте представиться, де Шавель, полковник Императорской гвардии. Я сопровождал вашу сестру из Данцига.

Графиня Сандра была несколько высока для женщины. Одетая в платье из черной саржи, с черными кудрями, обрамляющими пытливый лоб, и пронзительными карими глазами, она, пожалуй, не была красавицей. И в то же время в ней было причудливое обаяние.

Александра обняла сестру, и взглянув на нее сверху вниз, рассмеялась. Материнское чувство, промелькнувшее в ее лице, сделало ее черты мягче.

— Вы оба, должно быть, устали после долгой поездки, — сказала она. — И особых удобств, я думаю, не испытали. Так что я не задам вам ни единого вопроса, пока вы не примете ванны, не переоденетесь и не закусите с дороги. Это относится и к вам, полковник. Мой дом в вашем распоряжении. Ладислав! Януш! Помогите господину прийти в себя после дороги. А ты, Валентина, пойдешь со мной наверх. И кто-нибудь там, расседлайте мою гнедую, я не поеду сегодня на прогулку!

Все еще обнимая сестру за плечи, Александра повела ее по лестнице вверх. Де Шавель последовал за ними; Валентина обернулась к нему;

— Если вам что-нибудь понадобится, только спросите! — сказала она. — Ладислав все сделает.

— Да, спасибо, — кивнул он. Он устал до такой степени, что с трудом мог двигать языком. Все, чего ему хотелось, это теплой ванны — и проспать весь остаток дня.

Через полчаса он улегся на пуховой постели, и изрядная доля его усталости была уже смыта горячей ванной. Он заснул, едва коснувшись головой подушки. Его миссия была выполнена. Она была в безопасности. Насколько он мог заключить после знакомства с Александрой, она была куда как способна обеспечить неприкосновенность сестры. Он мог уехать со спокойной совестью. Он мог наконец забыть об этом деле и спокойно спать.

В это время Александра беседовала с Валентиной.

— Я уже решила, что ты забыла обо мне навсегда, — укоряла она сестру. — Ни весточки за последние два года. Мне казалось, что ты все позабыла за львовскими развлечениями.

Она наклонилась вперед и похлопала Валентину по руке. Они сидели в гостиной. Комната была выдержана в женском стиле, несколько неуместном для столь энергичной женщины, как Александра, везде расставлены были вазы с цветами; мебель в комнате была русской работы, та еще, что была привезена сюда матерью Александры, графиней Наталией Проковой. Валентина полулежала на софе, но спать ей вовсе не хотелось, она возбужденно всматривалась в сестру, сидящую напротив нее, невольно сравнивая ее с той, что пребывала в ее воспоминаниях. Валентина уже успела взахлеб рассказать ей всю свою историю. Только настойчивость ее сестры заставила ее сесть к завтраку, но когда подали яйца, зелень, сметану, и, наконец, дымящийся шоколад, она вдруг почувствовала зверский аппетит и с удовольствием позавтракала.

— Он не давал мне писать тебе, — ответила Валентина сестре. — Одно мое письмо он сумел перехватить, и несчастного слугу, с которым я посылала, высекли. И я не стала пробовать еще раз.

— Я его сразу возненавидела, — сказала на это Александра. — Говорила же я несчастному отцу, что это жестокий и коварный человек, который принесет тебе только несчастье! Какая жалость, что он не выбрал в жены меня, — попробовал бы он со мной шутить подобным образом!

— Ты не устояла бы перед ним, милая сестра! — воскликнула Валентина. — Он бы и тебя запугал. Ты же видела мои плечи…

— Видела! — черные глаза Александры налились ненавистью. — Если бы он сделал это со мной, я бы его отравила. Бедная ты моя… Как ему нравилось, наверное, терзать тебя! — Она презрительно скривила губы. — И толкать тебя в постель этих французов! Какое у поляков, однако, извращенное чувство юмора!

— Ты ведь тоже наполовину полька, — сказала Валентина. — Не можешь же ты отрицать это?

Это был один из тех вопросов, по которым они никогда не соглашались друг с другом.

— Никакая я не полька, — сухо сказала Александра. — Я просто живу в Польше. Живу сама по себе. Больше мне ничего не надо от Польши.

— И тебе будет все равно, даже если начнется война? — спросила Валентина. — И что мы будем помогать французам против России? Чью ты займешь сторону?

— Ничью, — отвечала Александра. — Что мне война? Чартац так далеко от этого всего. Пусть они там убивают друг друга, а у меня есть гораздо более интересные занятия. Да и у тебя они найдутся, раз уж тебе удалось бежать от этого чудовища. А скажи мне, — продолжила она обыденным голосом, который, правда, отчего-то вздрогнул, — а каков действительный интерес в тебе к этому полковнику?

— Да никакого, Боже мой, — сказала Валентина, краснея. — Я же рассказала тебе — и это все.

На самом же деле в своем рассказе Валентина опустила ключевую сцену в спальне у Мюрата, поскольку убедить после этого сестру в том, что полковник так и не тронул ее, было бы невозможно. На ее месте Валентина и сама бы в это не поверила.

— Ну что ж, если ты не хочешь говорить, не надо, — мягко сказала Александра. — Я не настаиваю, моя малышка. Ты можешь, в конечном счете, иметь любовника, если пожелаешь. Ты сейчас как раз в той поре, когда начинаешь понимать, что не все мужчины свиньи, а некоторые вполне приемлемы, скажем так! — Она засмеялась снова и встала.

— Но он не любовник мне, Сандра, — попыталась возразить Валентина. — Ты же совершенно его не знаешь. Он мало похож на других мужчин.

— Ооо! Что ты знаешь о мужчинах, моя миленькая, что так судишь о нем? Ты права, я не знаю его, но мне знаком такой тип мужчин. Этот господин не из тех, кто повезет женщину за двести миль просто так. Да еще к тому же похлопочет о ее защите перед самим императором! О нет! Я думаю, ты поразила его сердце, моя мышка. Кстати сказать, я тоже весьма благодарна ему за то, что он укрыл мою голову своим могучим полицейским крылом. Видишь ли, я мало сомневаюсь, что твой благоверный Теодор предпримет попытки тебя вернуть. И кроме того, я думаю, полякам доставит удовольствие повесить кого-нибудь из Шуваловых — хотя бы женщину!

— Но мы в безопасности! — воскликнула Валентина. — Никто не осмелится тронуть нас теперь! Боже мой, Сандра, ты не представляешь, как я счастлива, что я наконец дома и свободна! И не могу поверить, что больше не увижу этого негодяя! Но постой — я все время говорю о себе. А что происходит в твоей жизни? Как ты живешь, ты совсем-совсем такая же, как раньше.

— Ты тоже, — отвечала сестра с улыбкой. — За исключением того, что ты стала еще обольстительнее. А теперь, когда ты рассказала мне все или почти все, — она усмехнулась, — про историю с полковником де Шавелем, тебе следует все-таки поспать. У меня есть еще дела по хозяйству, и, рано ли, поздно ли, мне надо садиться на моего нового жеребца и объезжать угодья. Да ведь никто из этих мужланов так и не смог его объездить! Я тебе завтра его покажу.

— Может быть, и я смогла бы на него сесть, Сандра?..

— Ну уж нет! — отрезала Александра. — Во-первых, он поляков на дух не переносит, это раз. Тадеуш уже сломал себе руку, попытавшись взобраться на него, а ведь он лучший объездчик во всем моем имении! Нет, дорогая, занимайся собой. А сейчас ступай-ка спать. Мы отметим ваш приезд этим вечером, мы с тобой да этот бравый полковник!

Валентине пришлось объяснить де Шавелю, что столовая в замке слишком велика и будет смотреться ужасно угрюмой в присутствии всего трех персон, а поблизости не было соседей, которые стоили того, чтобы их пригласили на обед. Исходя из таких соображений, Александра велела подать обед в кабинете отца. Это была теплая комната по средневековым меркам Чартаца. Там были настелены персидские ковры и висели на стенах гобелены, которые все же удерживали немного тепла, исходившего от весело горевшего камина и от многочисленных канделябров, усаженных свечами. Столовое серебро и изысканная скатерть были русского происхождения, что де Шавель сразу же отметил про себя. Он спустился к обеду в сером костюме и ослепительно белых лосинах, и даже язвительная Александра вынуждена была признать, что он очень хорош собой. Он был мужчина не того типа, который ее привлекал; в нем чувствовалась властность. Это был не петушиный задор графа Грюновского, но все же неосознанная магия силы, исходившая от него, вызывала у нее стремление противостоять этому загадочному человеку.

Полковник вошел в комнату, поклонился и поцеловал Александре руку. Ее руку украшал перстень с огромным рубиновым кабошоном[6], таких камней он не видел в своей жизни. Оттенок камня удачно гармонировал с колье на ее шее и с цветом платья, которое также было выдержано в густо-красной гамме. Платье приоткрывало ее высокую грудь, и полковник подумал, что, несмотря на свой высокий рост и свою угловатость, эта женщина, безусловно, соблазнительна. Взглянув в ее темные глаза, он с удивлением обнаружил там вполне откровенный вызов… Человек, который смог бы покорить эту женщину, должен быть сделан из того же редчайшего материала, что и она. Полковнику с трудом верилось, что Александра и Валентина были сводными сестрами.

— Вы достаточно отдохнули? — спросила Валентина, войдя в комнату, и полковник развернулся к ней. Целуя ей руку, он приметил, как напряженно дрожат ее пальцы. На ней было желтое шелковое платье, а шею покрывал газовый платок продернутый золотой нитью. Единственным украшением на ней было небольшое жемчужное ожерелье, то самое, которое она надела для того вечера, в доме у Мюрата. Она была очень красива, и когда де Шавель взглянул на нее, она сразу вспыхнула.

— Я превосходно себя чувствую, мадам, — отвечал он. — Но я уже не верил, что вы перенесете эту ужасную дорогу. Никогда не чувствовал себя более счастливым, — повернулся он к Александре, — чем когда наконец отдал должное качеству кровати, на которой я проспал сегодня с утра.

— Надеюсь, что вы также отдадите должное и обеду, — сказала Александра. — Мы здесь живем по-простому, но наш покойный отец держал неплохой винный погреб и к тому же научил меня разбираться в винах. Прошу садиться!

Обед оказался весьма непростым. На горячее была подана оленина в винном соусе с кореньями и травами, и де Шавель мог бы поклясться, что и у лучших поваров Парижа ему не приходилось есть так вкусно. Изобилие польских и русских закусок и прекрасных вин. Он обратил внимание, что графиня пила не менее его, но имела, очевидно, крепкую голову. Более того, она показала себя блестящим собеседником, она развлекала и поддразнивала, обладала незаурядным, хотя и несколько крепковатым для дамы, юмором. Так, она в совершенно шутливых иносказаниях ясно дала понять полковнику, что очень благодарна ему за помощь ее сестре и желает ему всяческих благ, но если он посмеет недостойно поступить с Валентиной, в ее власти будет дать приказ перерезать ему горло. Де Шавель слегка задумался над этой угрожающей шарадой, пока происходила смена блюд и подали десерт с коньяком. Он и Александра пили его из хрустальных бокалов, выточенных в форме букета цветов, а Валентина потягивала шампанское.

— Если желаете курить, полковник, я могу предложить вам сигару из запасов моего отца. К сожалению, в табаке он очень мало понимал и вообще имел отвратительный характер, но его вкус был гораздо лучше в отношении других вещей — я думаю, моя покойная мать развила в нем это особенное мужское чувство! — Александра засмеялась без стеснения.

— Не шокируй полковника, моя дорогая, — сказала Валентина. — Я уверена, он не привык к тому, что о родителях говорят в таком тоне. Но Александра права, — повернулась она к де Шавелю. — Я помню тот день, когда отец сообщил мне о моей скорой свадьбе с Теодором. До этого дня я думала о нем как о своей главной защите и опоре, я восторгалась им, просто восторгалась! И вот он говорит мне: это прекрасная пара для тебя, а я буду заседать в Высшем Совете. И даже не стал слушать моих возражений и не обратил никакого внимания на мое горе…

— Меня он тоже все время пытался удачно пристроить, — добавила Александра. — Но, к счастью, ни один кандидат не продержался вблизи меня достаточно времени, чтобы успеть перейти к предложению руки и сердца! Только я их и видела!

— Ну что ты, — засмеялась Валентина. — Я уверена, что ты составила бы чудесную партию любому мужчине, который только способен был бы с тобой справиться! Но у меня, к сожалению, нет никого на примете. А у вас, полковник?

— О нет, — полковник прокашлялся со смехом. — Но я думаю, что такой прекрасный принц существует, хотя он должен быть недюжинным человеком во всех смыслах — вы уж меня простите!

— Замужество! — фыркнула Александра. — Это всего лишь контракт о совместной жизни, в котором предусмотрены все преимущества для мужчины. То и дело ко мне являются с поклоном эти ничтожные создания, и все пытаются привлечь к себе внимание богатой девушки, каковою я являюсь. У меня иногда появляется желание просто их разогнать! «Ты останешься старой девой, одинокой и несчастной!» — говорил мне отец… Ваше здоровье, полковник! — Она допила коньяк. — Но отец меня побаивался. Он понимал, что я заколола бы Теодора в первую брачную ночь, и потому, должно быть, не стал делать со мной того, что он проделал с бедной Валентиной. В конце концов он оставил меня в покое. И мне очень нравится жить так, как я живу. Мне совершенно не нужно выходить замуж!

— Знаете ли… — де Шавель взглянул на нее с огромным интересом; вино и коньяк гораздо больше подействовали на его сознание, чем ему казалось, и теперь ему уже было не до Валентины, а привлекала все больше эта необычная женщина с таким ясным и рациональным, почти мужским отношением к жизни. Но все эти рассуждения о браке, должно быть, приоткрыли только давно затянувшиеся старые раны души… — Знаете ли, — повторил он, — я впервые в своей жизни вижу женщину, чьи взгляды на проклятый институт брака совпадают с моими собственными! Но я думаю, что вы не совсем верно расставили акценты! Именно женщина получает в браке все преимущества, графиня! Женщина, способная в лучшем случае стать только дорогой игрушкой для мужа, да! — И, скосив глаза на Валентину, он добавил: — Конечно, речь не идет обо всех женщинах. И среди мужчин встречаются негодяи, подобные Грюновскому, но, слава Богу, их мало, гораздо меньше, чем женщин, которые только лгут, изменяют своим мужьям и в конечном счете убивают в них все святое! Да, графиня, брак создан для идиотов. Мы с вами это понимаем. Давайте же выпьем за это наше понимание!

— За нас, полковник! За нашу глубокую мудрость! — Усмехнувшись, Александра осушила очередной бокал; краешком глаза она успела заметить, как побледнела ее сестра, когда полковник произносил свой тост.

— Выпей же с нами, Валентина, — обратилась она к сестре неожиданно нежным голосом. — Свобода лучше всего на свете, моя маленькая, и теперь ты имеешь эту свободу. Мы вам бесконечно признательны, полковник, я должна это вам особо сказать! Да хранит вас Господь, вы вернули мне сестру!

— Я счастлив, — заявил де Шавель. — Счастлив тем, что она в безопасности. Никто не посмеет беспокоить вас здесь. Я вам это обещаю.

— Пока французский орел реет над Польшей, нам нечего бояться, — сказала Александра, потянувшись через стол и беря Валентину за руку. — Мы обе будем молить Бога о победе для французской армии, несмотря на то, что утром я заявила сестрице о своем нейтралитете!

— Я тоже буду молиться за это каждое утро, — слабо улыбнулась Валентина.

Он и не думал обернуться к ней. Он был занят чем-то другим, может быть, от вина, а может, оттого, что атмосфера в комнате, где они сидели, была слишком зыбкой, предательски теплой. Но когда он все-таки встретил ее взгляд, он увидел, что глаза ее полны слез.

— Я буду молиться за вас всякую минуту, — сказала Валентина тихо. — За то, чтобы вы вернулись с войны живым и невредимым.

Они выпили, и, выдержав паузу, Александра спросила:

— Как долго вы можете оставаться здесь, с нами?

— Не больше, чем на ночь, — отвечал полковник. — Я взял отпуск только для того, чтобы доставить мадам домой, и теперь мне необходимо спешить назад. Приказ о наступлении может быть отдан в любой момент. Так что завтра я уеду; сам император уже в дороге на пути в Труро, где сосредоточена основная часть армии.

— Завтра? — переспросила Валентина. — Вы собрались ехать завтра? И вы не можете подождать хотя бы еще денек?..

— И даже ни часа, — сказал он хладнокровно. — Поверьте, ничто так не прельщает меня, как проводить время здесь, у вас. Но я солдат, мадам, и мне не пристало искать себе удовольствий.

— Надеюсь, у нас будет возможность попрощаться поутру, когда вы уедете? — спросила Александра.

— Да, я собираюсь выехать, как только рассветет…

— Сандра! — вдруг воскликнула Валентина. — Милая Сандра! Позволь мне сказать несколько слов наедине полковнику. Мне ведь еще надо поблагодарить его за все, что он сделал для меня, и пожелать ему счастливого пути… Не оставишь ли ты нас?..

К ее удивлению, старшая сестра широко улыбнулась. На ее лице на мгновение мелькнуло озорное и зловещее выражение…

— Конечно, дорогая, попрощайтесь конфиденциально… Увидимся завтра на рассвете, полковник. Доброй вам ночи.

Уже у двери она задержалась.

— Моя сестра все еще не сбросила усталость, это чувствуется, — сказала она. — Я надеюсь, полковник, что вы не станете утомлять ее долгой беседой.

Когда она вышла, де Шавель спросил слегка заплетающимся языком:

— Не мог бы я сам подлить себе этого великолепного коньячку?

— Конечно, — Валентина встала из-за стола и отошла к камину; неожиданно она повернулась, и глаза их встретились.

— Вы, конечно, думаете, что я взбалмошная женщина, раз попросила о конфиденциальном разговоре с вами вот так, сейчас?

— Нет, — отвечал он в странном стеснении. — Но я думаю, что вы глупы. Как можно было забыть то, что произошло, когда мы оставались с вами вдвоем в доме Мюрата?

Она вскинула голову. Завтра он уедет. Уедет, возможно, навсегда. Завтра.

— Я хотела бы забыть это, — сказала она. — Я хотела бы спокойно попрощаться с вами завтра утром, вместе с Сандрой, и не думать о вас больше… Но я не могу. Что-то между нами есть…

— А вот в этом вы не правы, — возразил он. — Между нами ничего не произошло и ничего не произойдет. Я сейчас допиваю коньяк, и вы, моя глупенькая сентиментальная девочка, отправитесь вместе со своей сестрой в объятия Морфея…

Она подошла вплотную к нему и взглянула ему в лицо. Она чувствовала странное спокойствие. Завтра он уезжает, и она никогда не увидит его…

— Я люблю вас, — сказала она. — Я даже не знаю вашего имени… Но я полюбила вас еще той первой ночью, на приеме. И даже после, когда вы чуть было не овладели мною силой, я хотела вас… Я хочу вас и теперь, любовь моя, если вы только снизойдете до меня…

Он совершенно не собирался трогать ее; непонятно было, как она вдруг оказалась в его объятиях и кто из них сделал первый шаг навстречу… Но тем не менее в следующий миг они прижались друг к другу и их губы слились… Он чувствовал ее дрожь, когда укладывал на софу ее, раскрасневшуюся, с закрытыми глазами… Теперь для этого не потребовалось усилий. Их страсти столкнулись и смешались. Ее уста словно сами по себе повторяли все напряженнее: «Я люблю тебя, люблю, как же я тебя люблю…»

И именно это остановило его вдруг, тогда, когда еще не поздно было остановиться и когда рухнули бы последние преграды. «Я тебя люблю». Это были слова, которые в страсти шептали все женщины и которые не означали ничего более, как просто стон наслаждения… Да, Лилиана любила постонать: «Я люблю тебя, желанный мой», — а ведь еще пару часов назад она обнимала другого, о котором он ничего не знал… Неисчислимое количество женщин твердили ему эти слова в постели, и вот теперь эта девочка, одурманенная страстью, шептала ему на ухо то же самое. Но из всех них поверить он мог только ей.

Она открыла глаза. Ее сердце заходилось в стремительном беге.

— Но почему… — прошептала она, — почему…

— Я не люблю вас. — Слова застревали в его горле. — Я не хочу вас трогать, вы должны благодарить меня за это. Завтра я уеду, и мы с вами не должны видеться больше никогда. А теперь, ради всего святого, идите наверх, спать!

— А мне казалось, что я что-то значу для вас. — Слезы градом катились по ее лицу, но она их не замечала. — Я думала, что вы хотя бы немного испытываете ко мне то, что я испытываю к вам… Я не могу поверить, что это не так…

— Я хочу вас, — сказал он. — И я не могу иначе этого сказать.

Он почти грубо отстранил ее от себя. Она не могла сдержать своих слез — они катились словно сами по себе. Но он был еще слаб, и искушение еще наполняло его сердце.

— Вы красивы, Валентина, и я хотел бы быть с вами. Но это не любовь, дорогая моя, а вам ведь нужна любовь. Я не смогу вам ее дать. Я больше не могу любить никого. У меня когда-то была жена. Я любил ее, а она изменяла мне с моими же подчиненными офицерами или с моими друзьями, какая, к черту, разница, с любым, кто бы ее захотел, — да с тем же Мюратом. У меня с любовью покончены счеты. Но я не настолько низок, чтобы взять молоденькую девочку, которая вообразила, что любит меня, и потому считает, что я ее тоже люблю… Идите спать, девочка, ради Бога, я ведь тоже имею предел… И забудьте всю эту чушь про любовь ко мне.

— Нет, я не могу, — проговорила Валентина сквозь рыдания. — Я не смогу забыть вас и не забуду. Если вы задеты — я понимаю вас — я удалюсь… Спокойной вам ночи, Бог да благословит вас и да поможет вам вернуться назад, любовь моя…

Он почувствовал ее слезы на своей щеке и ее теплый, влажный поцелуй… Она ушла. Он встал и подошел к столу, где оставался нетронутым его стакан с коньяком. Он осушил стакан залпом и, повинуясь непонятному всплеску, вдруг швырнул его со всей силы в горящий камин.

* * *

— Надеюсь, вы хорошо выспались, полковник?

В проеме двери стояла Александра, зашедшая к нему явно без приглашения. На ней был черный костюм для верховой езды и старомодная треуголка под мышкой. Рассвет уже разгорался, и по ярко-зеленым полосам на небе было ясно, что солнце с минуты на минуту появится из-за горизонта.

— Отлично, графиня. Однако я не ожидал увидеть вас здесь так рано.

— Я провела бессонную ночь, слушая плач моей сестры, — сказала она тихо. — Что это вы с ней сделали, полковник? Неужели вы думаете, что она недостаточно настрадалась?

Он закрыл дверь и пригласил ее:

— Присядьте, нам надо это обсудить откровенно. И прежде всего поверьте, что я ничего не сделал дурного Валентине. Ничего. Слава Богу.

— Почему же она так надрывается? — Александра закинула ногу на ногу, садясь в кресло. — Она не отвечает на мои вопросы и только рыдает, рыдает уже всю ночь, как будто у нее разбито сердце. Вы… не занимались с ней любовью?

— Во всяком случае совсем не в той форме, что вы предполагаете. Ваша сестра удивительно красива, графиня. Когда я увидел ее в первый раз, я повел себя так, что теперь мне стыдно об этом вспоминать. Но, слава Господу, я вовремя увидел свою ошибку. Я только пытался искупить свою вину перед нею тем, что привез ее сюда, к вам. Но прошедшей ночью она сказала мне, что любит меня.

— По-моему, это может заметить последний дурак! — заявила она. — Но могу ли я знать, что вы ей на это ответили?

— Я ответил ей правду, — сказал он. — Для ее же собственного блага. Поверьте мне, что ее благо было единственным моим резоном, Любовь и желание — вещи куда как разные. Я попытался убедить ее забыть обо всем этом.

— Вы меня несколько удивили, — заметила Александра. — В вашем отношении к моей сестре проглядывает столько нежности… Но, может быть, это мне только кажется?

— Вы, во всяком случае, ошибаетесь, если думаете, что это значит что-либо, кроме жалости и уважения, — ответил полковник. — У меня чистая совесть, княгиня. Валентина не стала моей любовницей, и более того, я ее не люблю. У меня нет ни малейшего желания связываться с неопытной девочкой, готовой все на свете отдать из-за любовного приключения. Ваша сестра — сущее дитя в таких вопросах. Дело в том, что она вышла замуж за человека грубого и нечувствительного, и этим-то человеком исчерпывается все ее представление о мужчинах вообще. Я ничего не хочу сказать более этого. Я вовсе не желаю, чтобы ее разочарование в любви и целомудрии в конечном счете привели ее в какой-нибудь монастырь, где она будет до конца жизни замаливать свои несуществующие грехи. Если бы я не сказал ей правды этой ночью, я боюсь, что все так и получилось бы. Будет лучше, если она поплачет и забудет обо мне… Я уверен, что так и произойдет.

— Вы в этом совершенно уверены? Вы так хорошо нас знаете? Вы говорили об этом прошлым вечером. Как там это звучало — лгуньи и притворщицы, наставляющие рога своим глупым мужьям? О, я думаю, вы говорили, исходя из своего богатого опыта. Да, моя сестра настолько же женщина, насколько и ребенок. И она любит вас. Заметьте, это ее первая любовь, которая, боюсь, может стать и последней. Есть женщины, для которых всю жизнь существует только один мужчина. Если же говорить о Валентине, то, без сомнения, она никогда в жизни больше не будет счастлива. Для мужчины, который так глубоко запал в женское сердце, вы, кажется, ведете себя чересчур фатально… Смотрите, как бы первый же встреченный вами русский солдат не подстрелил вас! Так что берегитесь, полковник!

— Спасибо, — поклонился он, и Александра, засмеявшись, встала.

— Вы мне нравитесь, — заявила она. — Жаль, что моя младшая сестра так мало на меня похожа. Она не обучена извлекать удовольствия из того малого, что нам дано, и не полагаться при этом на вечную любовь!

Темные глаза ее вдруг сузились, как у кошки перед прыжком.

— Как я понимаю, мы больше не увидимся с вами?

— Думаю нет, графиня, — отвечал де Шавель с усмешкой. — Особенно если сбудется ваше последнее доброжелательное предсказание.

— Но ведь моя сестра действительно может не опасаться Теодора? — продолжала Александра. — Я знаю его, он способен на все, чтобы вернуть ее себе, особенно когда ваши войска будут заняты войной в России. Он редкостный негодяй и без подлой борьбы не позволит Валентине так просто скрыться.

— Я сделал все необходимые распоряжения на этот счет, — сказал полковник. — Вы и Валентина внесены в специальные охранные списки тайной полиции. Пока Валентина остается здесь, в поместье, она недосягаема для Теодора. То же относится и к вам. Что бы ни было, постарайтесь удержать Валентину здесь до окончания нашей русской кампании.

— А что же потом? — спросила Александра. — Имея в виду, конечно, вашу победу над Россией?

— Это будет именно так, — заметил сухо де Шавель. — Я считаю, что до триумфального возвращения нам остается месяцев шесть. Если я окажусь среди тех счастливых, кто оттуда вернется, я, безусловно, убью на дуэли этого милого господина. Это самое меньшее, чего он заслуживает после такого обращения с вашей сестрой, а в вашей семье не осталось мужчин, которые могли бы сделать это. Ну а если я не вернусь с войны, я постараюсь предусмотреть, чтобы это сделал кто-нибудь из моих друзей.

— Ну а если император потерпит поражение? — мягко сказала она.

— В этом случае вам придется самим позаботиться о себе, — ответил он. — Я совершенно убежден в вашей способности, графиня, свести на нет любого, даже такого мерзавца, как Теодор. Но мне надо ехать. Солнце уже давно встало.

— Я вас немного сопровожу верхом, — сказала Александра. — Сестра спит, и мне не хочется ее будить.

— Я думаю, вам не стоит выезжать со мной, — сказал де Шавель. — Давайте попрощаемся. Берегите ее. И, пожалуйста, постарайтесь, чтобы она забыла обо мне.

— Хорошо, — отвечала она. — Я постараюсь сделать эту гадкую работу.

— Буду вам крайне признателен, — сумрачно заметил полковник. — Надеюсь, она еще будет счастлива.

Внизу уже ждала карета, и он легко вскочил в нее. По двору вели вороного жеребца, — молодой и сильный, он рвался, фыркал и пытался встать на дыбы, удерживаемый двумя конюхами. Де Шавель, прильнув к окошку кареты, с интересом наблюдал, как графиня бесстрашно вскочила на него и сразу же пригнулась, как опытный жокей.

Карета набрала скорость, развернувшись по широкому двору и выехав на склон холма, где высился Чартац. Валентина следила из окна, как постепенно из виду исчезают и карета, и черный конь под стройным наездником… Все это время она молилась, молилась за то, чтобы, несмотря на все превратности войны и ее положения, и даже вопреки тому, что он не любит ее, настал бы, пусть нескоро, день, когда он вернется в Чартац.

* * *

— Я разделяю вашу точку зрения, граф. И полностью вам сочувствую, — Потоцкий покачал головой. — Но мне очень жаль, в этом случае мы ничего не можем предпринять.

Грюновский заерзал на своем кресле. Он прождал в приемной не менее получаса, и переполнившая его душу ярость искала себе выхода. Он был настолько взбешен, ходя взад и вперед по комнате ожидания, что даже не связал задержку, с которой его принял Потоцкий, с молодым французским майором из штаба Мюрата, прошедшим вперед него к Потоцкому.

— Уж не хотите ли вы сказать, дорогой граф, что французский офицер может безнаказанно соблазнить мою жену и сбежать с нею и я ничего не могу с этим поделать? То есть я не могу ни вернуть ее, ни получить сатисфакцию? Это совершенно невероятно!

— Утром я получил записку от майора Монтесана, — вы видели, как он выходил от меня, — и версия происшедшего, которую он мне изложил, заметно отличается от вашей. Полковник увез вашу жену к ее сестре в поместье Чартац и оставил ее там под охраной французской полиции. Наши планы, милый граф, таким образом, всерьез расстроены. Я глубоко сожалею, что в процессе выполнения своего долга перед Отчизной вы потеряли жену. Но возможности все упущены, и их не вернуть. И мне даже не хочется думать, какое впечатление произведет на императора эта история, будь она ему рассказана. Майор заверил меня, что этого не произошло, во всяком случае, до сих пор. Все сложилось крайне неудачно! — Глаза Потоцкого были холодны, а тон, несмотря на любезности, оставался ледяным. — Вам следовало бы предостеречь меня, что ваша жена способна изменить и тем испортить все дело. Я ни за что не стал бы на нее полагаться.

— Но я верил в ее патриотизм, граф, — пробормотал Грюновский, — и в ее любовь к сестре… У меня и мысли не возникало, что она может оказаться предательницей. Но за это ее следует наказать. Вы, конечно, можете пренебречь моей оскорбленной честью и тем, что ее любовник угрожал мне под крышей моего собственного дома и вывез имущество и рабыню под прикрытием вооруженных людей, — вы можете принять все это. Но что вы скажете о ее измене? Она ведь изменила Польше, а это уже не частный вопрос! Она что же, будет находиться под французской защитой вечно?

Потоцкий неторопливо раскрыл небольшую золотую табакерку, взял оттуда одну, затем вторую щепотку, заправил в ноздри, после чего оглушительно чихнул в платок.

— Мы должны быть терпеливы! — наконец заявил он. — Через неделю-другую армия Наполеона войдет в пределы России. Мы будем все время держать в поле зрения графиню и ее сестру.

Грюновский встал.

— Я понимаю, что никаких официальных действий осуществить не удастся. Но если я, с моими вооруженными людьми, попробую сам встретиться с моей женой в Чартаце…

— Вы будете арестованы тотчас же по возвращении, и я ничего не смогу для вас сделать! — прорычал Потоцкий. Он уже не стеснял себя правилами приличия; провалившаяся затея с Мюратом, помимо прочего, крайне болезненно отозвалась на самом Потоцком. Молодой майор из штаба был очень любезен, но тверд. Он рассказал Потоцкому о раскрытой интриге, вслух предположив полное незнакомство Потоцкого с делом, но подразумевая, что французской разведке известно все об участии Потоцкого. Разговор шел без имен, и было сказано лишь о некоем «высокопоставленном польском аристократе», покровителе шпионки. Первым побуждением Потоцкого было найти мерзавку и просто выпороть ее розгами, но перед лицом оскорбленного мужа он мог сохранять олимпийское спокойствие. У мужа были сугубо личные причины для негодования и спешки. А Потоцкий мог подождать; более того, ему нельзя было спешить с какими-либо действиями, чтобы не раскрыть своего прозрачного инкогнито в качестве «покровителя шпионки». К тому же весьма вероятно, что полковник де Шавель будет убит или тяжело ранен в самое ближайшее время. Ясное дело, что на время войны бдительность французской полицейской службы в Польше сильно ослабнет, и вот тогда-то и станет возможным заняться наконец этими двумя женщинами в отдаленном поместье. Но только в том случае, если взревновавший вдруг Грюновский не начнет действовать сам. Это уничтожит все.

— Вам не следует ничего предпринимать! Ничего! — рявкнул Потоцкий. — Все, чего вы добьетесь своими жалкими вылазками, это то, что обеих женщин увезут во Францию, где нам их уже не достать никогда. Вообще, граф, вы в существенной мере ответственны за этот провал. Вы совершенно превратно оценивали свою жену, внушили мне ложную оценку, и потому я ошибся, доверясь ей! Вы ошиблись также, так срочно посылая ее прямо в первую же ночь на свидание с Мюратом. Поверьте, мои обвинения звучат очень мягко по сравнению с тем, что вам скажут в свете! Поэтому не петушитесь, дайте утихнуть страстям. Позабудьте на время о своей жене и ждите от меня команды.

— Я прошу только об одном, — сказал Грюновский. — Обещайте мне, что как только это станет возможным, на ее захват и арест буду послан именно я. Я один. Я хочу сделать все по собственному вкусу. Это, в конечном счете, мое право как супруга!

— Хорошо, я обещаю вам, что вы сделаете это в одиночку, — сказал Потоцкий устало. — Когда станет возможным наказать ее и расквитаться за измену, я сам пошлю за вами. Будьте в этом уверены.

Грюновский встал и поклонился:

— Я не стану ничего делать до вашего повеления.

— Прекрасно, — Потоцкий протянул ему руку. — Будьте терпеливы, и мы дождемся отмщения.

Глава четвертая

Через Неман было наведено три понтонных моста. Французские саперы спешно сооружали бревенчатые настилы и ставили опоры. Несколько недель они были поглощены этой работой, и когда наконец понтоны были готовы, они позволили себе расслабиться, поудить рыбу и поухаживать за местными полячками, часто приходившими поглазеть на лагерь.

Мосты, сооруженные саперами, были поистине громадны, — ведь по ним должно было пройти полмиллиона человек, с конницей, артиллерией и обозами. Все форсирование Немана должно было занять не меньше недели. И вот эти три гигантских моста терпеливо ждали двадцать четвертого июня, словно три кита, готовые принять на себя земную тяжесть бесчисленных колонн солдат. Суеверные саперы не давали никому ступить на понтоны до тех пор, пока по ним не проскачет авангардный отряд Императорской гвардии.

И вот в течение недель на берегу реки все множились бивуаки и палаточные лагеря, переполненные людьми, лошадьми, дымящимися походными кухнями; солдаты занимались чем попало, пили вино и проклинали свое постылое бивуачное житье. К этому беспорядку присоединялись и стекающиеся за заработками проститутки, которым война всегда давала большой, хотя и нелегкий, заработок. Так что вечерами в лагерях царило пьяное веселье, солдаты в обнимку со шлюхами распевали песни у костров, путая французские и польские слова. Несколько солдат, решивших пересидеть войну на дому у местных красоток, уже были выловлены, преданы трибуналу и расстреляны.

Прибывавшие в дорожных каретах офицеры штаба находили себе временное жилье в окрестных деревеньках. В армии к ним относились с презрением, чуть ли не с ненавистью, как к чистоплюям, не видевшим настоящих сражений.

Офицеры готовили свои полки к выступлению. Кирасиры, императорские гренадеры, драгуны, седьмой, десятый и четырнадцатый артиллерийские полки, Польский корпус, батальон полевых хирургов — в них, казалось, были собраны люди со всего света: кроме французов там были итальянцы, сербы, поляки, ирландцы, шотландцы и даже некоторое количество изменивших своему Отечеству англичан; кроме того, в этой громадной армии насчитывалось и двадцать тысяч втайне враждебных Наполеону пруссаков и тридцать тысяч крайне ненадежных австрийцев, которых Бонапарт силой принудил к союзничеству с ним.

Двадцать четвертого июня, через два часа после восхода солнца, кавалерийский полк кирасир маршала Груши и два пехотных полка из дивизии маршала Нея в боевом построении двинулись к Неману и начали переход по трем понтонным мостам. Как только на первый мост вступила колонна, ведомая высоким всадником в красном плаще, как в идущих следом войсках стали кричать «Ура!», и крики, постепенно нарастая, слились в общий могучий рев, раскаты которого встревожили тихую провинциальную идиллию пустынных пограничных берегов. Жаркое июньское солнце уже стало разогревать воинов и лошадей, они, сгрудившись в плотные колонны, медленно проползали по еле выдерживающим их мостам над рекой, которая равнодушно и лениво продолжала нести свои спокойные воды, ничуть не смутясь тем, что по ней прошел авангардный отряд великой армии, — и начался русский поход Наполеона.

В течение последних трех дней де Шавель был в разъездах, вместе со штабом Наполеона. После его отлучки в Чартац он был принят императором весьма холодно. Тут соединилось все вместе: императору уже доложили о провалившейся польской интриге, но сам факт слежки со стороны польских союзников был Наполеону крайне неприятен, Далее, то, что именно его верного Мюрата выбрали в качестве мишени для атак хорошенькой кокотки, также наводил его на размышления. Будучи от всего этого в дурном расположении духа, он встретил де Шавеля словами:

— Я надеялся, что вы-то избежали пленения этой смазливой графиней!

Глаза императора напоминали два застывших серых валуна под оползнем распухших от бессонницы век. Де Шавель молниеносно и хладнокровно обдумал свой ответ.

— Сударь, не я тот человек, которого этой даме велели поймать в свои сети. Я только сумел предотвратить эту провокацию и поместил графиню под защиту нашей службы. Уверяю вас, что сложившиеся обстоятельства сделали эту защиту жизненно необходимой для этой женщины!

— Всем от нас чего-нибудь жизненно необходимо взять, — сухо заметил император. — Но мы вовсе не обязаны только давать, давать и давать без конца! Ведь потом, когда нам вдруг что-то потребуется взамен — ах нет, никто ничего не в состоянии сделать!

Это был намек на неблагодарных австрийцев, которые не выполнили требования Наполеона дать больше людей, а главное, денег на проведение русской кампании. А ведь в свое время, когда Наполеон разбил их при Ваграме, они поспешили выдать за него великую княжну, только чтобы задобрить его и выторговать уступки по послевоенному дележу территорий. Их хитрость и трусость страшно бесили императора. Да и все остальные союзнички — в лицо льстили и пресмыкались перед ним, а стоило повернуться к ним спиной, как они тут же позорно изменяли ему в поисках своей выгоды.

Он породнился с Габсбургами и знал, что не может доверять им. Взять его жену — она тупа и легкомысленна. А ведь ему тоже необходимо быть с кем-то откровенным, да просто дружить с кем-нибудь, кроме своих верных гвардейцев. За последние месяцы он провел больше времени, играя со своим маленьким сыном, чем в беседах со своей женой. Только Мария Валевская относилась к нему с теплотой, никогда не приставала с дурацкими просьбами или женскими упреками. Конечно, он ее по-своему любил, но этого было ему недостаточно. Да и в постели она была слишком застенчива и не слишком искусна. Когда она попросила его о расставании, чтобы жить в мире со своей совестью, он без большого сожаления разорвал с нею. Да она и не нужна была ему теперь, нет, ему нужна была жена, императрица, которая верным глазом следила бы за соблюдением императорских интересов во Франции и в остальных владениях, пока он занимается русской кампанией. Но увы… Даже Жозефина, которую он безумно любил, с такой откровенной и слепой страстью, изменяла ему с другими во время его долгих походов и не гнушалась интриговать против него.

Все эти мысли отнюдь не располагали императора к особой симпатии к графине Грюновской и ее печальной истории.

— Так-так, — сказал Наполеон. — Значит, дело закончено. А вы отдали распоряжение о том, чтобы за нею следили? Установили ее связи? Включая, кстати, Потоцкого — Бог свидетель, ни единому человеку нельзя доверять!

— Все это было сделано, император, — ответил де Шавель. — И мне хотелось обратиться к вам, если позволите, с одной просьбой.

— Я очень занят, — недовольно произнес Наполеон. — Если это личная просьба, перенесите ее на потом.

— Да, это просьба личная, — сказал де Шавель. — Но она имеет смысл именно сейчас, а не после. Я прошу вас направить меня обратно в мой полк.

Наполеон удивленно поднял брови.

— Вы что же, хотите снова скакать по полю и рубиться на саблях? Вы хотите вернуться под команду Нея?

— Да, император, здесь моя работа закончена. Теперь меня наверняка отправят в штаб разведки в Россию. Я служил вам верой и правдой в течение года, но теперь я умоляю вас дать мне вернуться в действующую армию.

— Вот тебе раз! — пробормотал император. — Удивительно слушать человека, который готов идти под пули и штыки, вместо того чтобы спокойно заниматься работой в штабе… Скажите мне откровенно, полковник… Только откровенно, без грамма лжи, слышите? Обещайте!

— Я буду откровенен, император, обещаю вам это.

— Как вы думаете, в глубине души, мы победим?

Этот вопрос потряс полковника. Но еще больше его потрясло лицо императора — мрачное, опустошенное, с тревогой, поселившейся в глубине усталых глаз. Он хотел, чтобы его сомнения опровергли? Почему он спросил так? Де Шавель не верил собственным ушам.

— Я вижу, что удивил вас, — внезапно продолжил император. — Это видно по вашему лицу… Да я и сам себя удивляю. Я с вами полностью откровенен… Я-то — я верю в победу, но все эти людишки вокруг меня — все копошатся, сомневаются, шепчутся… Я желаю знать, что же думают мои солдаты? Мои солдаты — вот кто мне важнее всего! Так отвечайте мне! Вы уверены в победе?

— Да, император, — без колебаний ответил де Шавель. — Я служу под вашим началом вот уже четырнадцать лет. Я дрался в ваших рядах в Египте, в Италии и по всей Европе! Я не видел ни одной проигранной вами битвы! Вы разобьете и русского царя, как разбивали до сих пор всех своих врагов. И ваша армия это знает. Вы сказали, что важнее всего — солдаты. Так вот, ваши солдаты последуют за вами на край света!

Наполеон встал, лицо его слегка покраснело, в глазах стояли слезы — как все южане, он был очень сентиментален. Он протянул де Шавелю руку.

— Ну что ж! Я освобождаю вас от этих обязанностей! Но вас лично я оставляю при себе, под командой Нея. И я благодарю вас. Когда в армии говорят такими словами, какими говорите вы, впереди может быть только победа!

Наполеон прибыл к Неману через три дня после начала войны. Наполеона сопровождали маршал Мюрат и любимец императора маршал Жюно, который служил при нем адъютантом еще с Итальянской кампании 1789 года. Лошадь Наполеона тоже была ветераном — она прошла с ним через всю Европу и в десятках сражений послушно и находчиво прокладывала дорогу сквозь разрывы шрапнели и неприятельские ядра, неся своего маленького седока во главе его отрядов.

Кавалькада из блестящих офицеров в роскошных одеяниях с маленьким, одетым в серый мундирчик Наполеоном во главе приблизилась к центральному понтону. Первую минуту царило мертвое молчание, пока яркая цепочка всадников с серым человечком впереди подъезжала к мосту. Ослепительная игра солнечных лучей на обнаженных саблях, касках и стальных латах кавалеристов создавала поистине грандиозную картину начала похода, но все было столь буднично и спокойно, как будто войска совершали учебные маневры.

Де Шавель ехал в первых рядах наполеоновского штаба. Он придержал своего гнедого рысака, чтобы дать дорогу императору на понтонную переправу. Маленький всадник в простой черной треуголке проскакал по гулкому деревянному настилу, и когда наконец его конь ступил на русский берег, войска разразились громовыми приветствиями. Де Шавель ехал вслед за маршалом Даву, и когда они оба выехали на неприятельский берег, маршал оглянулся и они встретились глазами. Даву был небольшого роста, поджарый и суховатый человек, не склонный к проявлениям чувств где-либо вне поля боя.

— Не думаю, что в мире найдется человек, способный победить такое войско, — сказал он полковнику. — Послушайте! Они кричат так, словно уже добыли победу.

— В императоре есть что-то непонятное… Люди, которые дерутся под его началом, обожают его. В этом все дело. Я сам последую за ним хоть в ад.

— Да, — заметил маршал. — Пожалуй, сейчас вы именно это и делаете. Впрочем, все мы делаем это вместе с вами. Ну, да поможет нам Бог!

Ближайшим городом был Ковно, вся защита которого состояла из небольшого русского гарнизона. До него было несколько дней марша, а далее располагался Вильно, где стоял царь Александр со своим штабом. Там французская армия ожидала первой стычки с русскими войсками в этой войне.

По мере того как огромная армия продвигалась от границы в глубь страны, местность менялась чуть не с каждой пройденной милей. Де Шавель ехал во главе приданного ему соединения Императорской гвардии. В ней состояло около пятидесяти тысяч воинов, элитной боеспособности которых не было равной во всем мире. Такими отборными людьми могли командовать только авторитеты маршалов Нея, Даву, Мюрата или Ланна.

В первые же дни этого долгого похода де Шавель почувствовал возвращение старого ощущения счастья в сражениях и битвах. Тем более что его работа в разведке добавила ему и цинизма, и твердости духа. И теперь, имея за спиной отличных проверенных бойцов и хорошего коня под собою, он чувствовал божественный восторг. Война совершенно не пугала его, не занимала и мысль о смерти или ранении. Он действительно думал так, как сказал маршалу Даву при переходе через Неман. Он и вправду последовал бы за своим императором в ад и бился бы там хоть с самим дьяволом. В его отряде был майор, закончивший Академию Святого Кира, с невообразимым именем Мари-Жан Макдональд. Он был родственником знаменитого маршала Макдональда и принадлежал к одной из крайних католических сект, которые в полном составе переселились во Францию после своего неудачного восстания в Англии и уже семьдесят лет жили на континенте. Де Шавелю очень нравился молодой человек, он был невероятно храбр, но дисциплинирован, прошел школу многих жестоких сражений, включая неудавшуюся войну на Пиренейском полуострове, в Испании, где он бился под командованием маршала Сульта.

Молодой человек старался вести свою лошадь так, чтобы держаться поближе к полковнику. Они ехали небыстрой рысью. Солнце по-прежнему ярко светило в накаленном небе, и тучи пыли за их лошадьми обволакивали едущих сзади всадников. Эта едкая и мелкая, как размолотая охра, назойливая пыль забивалась в ноздри лошадям, оседала на веках и непонятным образом проникала под тугие воротнички офицерских мундиров. Она не давала покоя лошадям, да и люди непрестанно кашляли и, чертыхаясь, сплевывали желтую слюну.

— Проклятая жарища, — заметил де Шавель, утирая лицо платком так, чтобы достать полоску лба под шлемом, где от пота все было мокро. — Когда же мы наконец доберемся до Вильно? Впрочем, кое-что нам еще предстоит в Ковно.

— Пожалуй, — ответил майор Макдональд. — Но скажите мне, полковник, как долго еще будет тянуться такая дорога? Почва здесь суха и совершенно бесплодна.

— Не могу сказать точно, — ответил де Шавель. — Но я думаю, что дальше будет лучше.

— Надеюсь. А то здесь, сколько хватает взгляд, ни деревца, ни травинки. Да и лошадям нечего пить. Это мне напоминает Испанию, хотя там было и пожарче.

— Мне ясно, что эта страна у вас буйного восторга не вызывает, — заметил полковник. Его немного раздражали постоянные упоминания молодого офицера о той единственной крупной кампании, в которой сам де Шавель участия не принимал, — Но я бы вам посоветовал не слишком громко говорить об этом. Император очень болезненно воспринимает всякое недовольство именно той кампанией, вы же знаете.

— Да, сударь, конечно, знаю, — бесстрастно произнес майор. — Да и всякий, кто дрался в тех адских условиях, не желает даже вспоминать само имя той страны. Из тех, разумеется, кто вернулся оттуда живым. И я прошу прощения за свои слова. Просто эта местность мне почему-то напомнила Испанию — не знаю почему. Здесь совсем не так каменисто, но так же пыльно и пустынно, и, кроме того, страшно мало провианта и корма лошадям. Но я надеюсь, что командование все это предусмотрело.

Де Шавель не сразу ответил. Его немного настораживали победные нотки во всяком разговоре, тем более что сомнения в успехе он уловил в речах самого императора. Потом еще Даву, говоривший странные слова на понтоне через Неман: дескать, Бог да спасет нас… А теперь этот ветеран неудавшейся кампании, сравнения которого совсем не говорят об оптимизме.

— Мне хотелось бы присоединиться к вашим людям, — сказал полковник сухо.

Первого июля император прибыл в Вильно, оставленный всего несколько дней назад его противником — русским царем. Жара, жажда и отсутствие должного снабжения кормами уже обошлись его армии в двадцать тысяч павших лошадей. Это была огромная цифра. Кроме того, людские потери составили около двух тысяч человек, что было очень много для еще не начавшейся, по существу, войны.

А русские отнюдь не спешили вступать в бой с передовыми подразделениями кавалерии Рея ни у Ковно, ни у Вильно. Они просто отступали в глубь страны, забирая с собой все припасы продовольствия и сжигая то, что нельзя было забрать.

* * *

— Александра! Посыльный приехал? — крикнула Валентина, взбегая по лестнице. Она ездила верхом почти два часа. Все это время они ждали вестей, и ожидание это было для Валентины невыносимо. Но нетерпеливость Валентины страшно действовала на нервы Александре, которая пообещала, что если сестра еще раз спросит насчет новостей, она просто перестанет с нею разговаривать.

Когда Валентина спрыгнула с лошади, ей показалось, что конюх, подхвативший ее лошадь под уздцы, был очень мрачен и озабочен.

— Александра! Сандра! Ты где?!

Наверху она приостановилась перевести дух, и тут сестра вышла из своей комнаты.

— Он здесь, — сказала она. — Зайди ко мне и прочти сама.

Она протянула Валентине газету с новостями. Она была недельной давности — ровно столько потребовалось верховому, чтобы он довез ее из Варшавы в Чартац. Посыльный претерпел при этом немалые муки, обедая в крестьянских харчевнях по дороге.

— «Армия императора Наполеона стоит всего в пятидесяти километрах от Москвы, где их ожидают отборные русские войска под началом генерала Кутузова для решающей битвы. Французские войска потеряли тридцать тысяч человек, учитывая лишения, которым они подверглись в России, а русские потеряли пятьдесят тысяч человек…»

Валентина бросила газету на пол и закрыла лицо рукой.

— Боже мой… Боже мой… — всхлипывала она. — Тридцать тысяч… Сандра, я уверена, — он среди этих тридцати тысяч!..

Она с рыданиями упала на козетку.

— Не будь так чувствительна, милая моя, — Александра погладила ее по руке и подняла с пола выпавшую газету. Ей было очень жаль Валентину, которая уже три месяца все ждала новостей из России, но никак не могла дождаться главной… Все эти три месяца Валентина изнывала в ожидании вестей о войне Наполеона в России и засыпала, измученная тревогой о любимом человеке. Каждое утро Александра, входя к ней, заставала ее в слезах, и все эти слезы были бесполезны для того, кто обещал вернуться, но имел так мало шансов для этого… Александра пыталась подшучивать над нею, укорять за нехватку простого здравого смысла… Но теперь она поняла, что ее страдающая сестра уже не способна внять никаким доводам разума. Ничего не оставалось делать, как только смягчить ее боль постоянной заботой. Слова Александры о том, что де Шавель — единственный мужчина для таких женщин, как Валентина, уже начали, казалось, сбываться. Она так влюбилась в полковника, как никогда и представить себе не могла Александра, с ее скептическим отношением к мужчинам и к жизни вообще. Такая длительная страсть ее сестры в отношении полковника де Шавеля очень ее раздражала. Но что-то, что заставляло в любви жертвовать, и жертвовать ради кого-то чем-то своим собственным, заставляло и Александру с неясным уважением относиться к этому виду безумия, особенно если оно коснулось ее сестры. Но сама она не могла себе представить, что станет хоть капельку страдать из-за мужчины. В глубине души она желала его смерти, чтобы он, так неосторожно вошедший в душу ее сестры, не превратился бы вдруг в реального человека, земного и сильного, который заберет ее с собой…

— Послушай меня, — сказала она. — Я совсем не думаю, что твой любезный полковник ранен или убит. Для этого нет никаких оснований.

— Да как же ты можешь знать?! — ломая руки, вскрикнула Валентина. — Нет, Сандра, тут уж я сама лучше знаю… Мне что-то подсказывает, что с ним случилось неладное. Я просто уверена в этом. Взять хотя бы эту битву за Москву — от какого числа эта газета?

— От двадцатого сентября. Ты же понимаешь, что все эти известия запаздывают на много недель. А это сражение, я думаю, уже кончено много дней назад! Милочка моя, за Францию там билось около полумиллиона людей, так почему же он должен был оказаться именно в числе тех тридцати тысяч погибших?

— Не знаю, — отвечала Валентина, роняя беспомощно на пол газету. — Я не знаю, где и как это случилось. Все это время я боялась за него, но совсем не была уверена в этом… А сейчас — уверена. Оставь меня одну, Сандра, оставь меня одну, это самое лучшее. Я прошу тебя.

— Прекрасно, — сказала Александра, вставая. — Я, конечно, понимала, что ты редкая идиотка, моя милая сестричка. Я это говорила тебе и раньше. Если он убит, ты можешь просидеть еще много месяцев в рыданиях! Ну что ж, если тебе нравится так тратить свое время… Я не могу ничем помочь тебе, Бог свидетель, если ты уж так безутешна. И я, пожалуй, оставлю тебя я в покое, если ты этого хочешь!

Валентина сидела до темноты, а листки газеты все лежали у ее ног. Она не двигалась и не плакала. Возможность ранения или гибели де Шавеля была для нее столь значительна, что даже слезы не могли помочь в этом горе. Все последние три месяца сообщения повторяли друг друга: войска Наполеона продвигались все дальше и дальше в глубь России, но крупной, решающей битвы все не было… Болезни и истощение ослабили бойцов Великой армии, а русские, отступая, жгли за собой всякое пригодное имущество. Ни одного колоска не смогли собрать французские солдаты, ни ведра воды выпить без опасения быть отравленными и ни куска мяса съесть, не думая о заражении скота…

Даже при том, что во всех газетных сообщениях тон новостей был благоприятен для Наполеона и описания военных действий были в его пользу, не оставались незамеченными и детали, которые говорили о том, что война пошла отнюдь не по сценарию, задуманному императором.

Но даже и малейшие намеки на дизентерию или тиф в наполеоновских войсках расстраивали Валентину, потому что она живо представляла себе больного полковника и его мучительную гибель. Ее бесил затянувшийся домашний арест в Чартаце. Дни проходили одинаково, и это беззвучное, вязкое течение времени способно было любого свести с ума. Ей давно наскучили прогулки верхом и шитье крестиком, вязание и все прочее, что делалось вместе с сестрой, которая никоим образом не понимала ее страданий. Она жила словно в вакууме, в то время как мир, насколько это можно было узнать из редко доходящих до Чартаца газет, бурлил, в нем происходило множество событий ежедневно, и де Шавель тоже, захваченный этим водоворотом, бился на войне и, может быть, уже пал от русской пули, пока она сидела и вышивала в идиллическом поместье. До сих пор еще не состоялось сколько-нибудь крупной битвы в той войне, а тридцать тысяч человек уже погибли в сражениях под городом Смоленском, думала с ужасом Валентина. А теперь, сколько можно было судить из последней газеты, французские и русские войска готовились к решающей схватке где-то под Москвой. Но газета была отпечатана уже давно. Значит, все уже кончено. Поле боя усеяно непогребенными мертвецами, пороховой дым рассеялся, и победа или поражение уже стали историей, неизвестной, впрочем, Валентине… У нее было интуитивное чувство, что де Шавель пал в этой битве, а она знала, что предчувствие не обманывает…

Когда Яна вошла в комнату, она не взглянула на нее и не заговорила. Служанка, тревожно вздохнув, зажгла свечи, задернула тяжелые занавеси и подложила в угасающий камин свежих буковых дров.

— Время ужина, мадам, — робко сказала Яна. — Ее сиятельство спрашивают, не спуститесь ли вы к ужину.

— Нет, Яна, — покачала она головой. — Есть я не хочу. Я встречусь с сестрой завтра утром.

— Я слышала, произошла какая-то битва, — робко проговорила Яна, все еще с тревогой всматриваясь в лицо своей госпожи.

— Да, было уже два сражения. Потери очень велики.

— А как полковник, мадам? — осмелилась наконец на дерзкий вопрос Яна.

— Нет никакой возможности узнать что-нибудь о нем, — медленно проговорила Валентина. — И я не узнаю ничего, пока буду продолжать сидеть здесь, в поместье. Я решила, что мне делать, Яна. Мне надо вернуться в Варшаву.

* * *

Ранним утром седьмого сентября у деревеньки Бородино с мощного залпа шестисот французских пушек началась битва, в которой решалась судьба Москвы. За несколько дней до того погода испортилась, и проливные дожди превратили дороги в сплошное непроходимое болото, в котором лошади вязли по колено и которое засасывало колеса повозок, не давая им двигаться. Артиллерию приходилось тащить чуть ли не на себе группкам измученных вконец солдат. У всех нервы были на пределе, не исключая и маршалов.

Даву и Мюрат уже успели жестоко поссориться. Они и до того плохо переносили друг друга, суховатый профессиональный военный и взрывчатый, бесшабашный гасконец; сейчас всеобщая тоска и раздражение добавили огня к этой неприязни. Да и сам император выглядел мрачным и страдал от жестокой бессонницы. В это решающее сентябрьское утро он был слегка простужен.

В течение целых четырех часов велась непрерывная артиллерийская подготовка с обеих сторон; в обеих армиях к концу этого срока уже не оставалось дирижеров, способных терпеть дальше эту оглушительную увертюру к их собственной пьесе. Да, французские ветераны столкнулись здесь с самой неподходящей для наступления страной и самыми невыносимыми условиями войны из всех кампаний, которые когда-либо вел Наполеон. Сравнение России с Испанией, сделанное майором Макдональдом, хотя и не могло касаться климата, было вполне верным в отношении тяжести военных действий и маршей. Люди были вконец истерзаны резкой сменой изнуряющей жары и ледяных ливней, огромным количеством жалящих комаров и мух, болезнями и падежом лошадей из-за жажды и недостатка кормов. Не хватало ни провианта, ни сносного жилья для ночлега; русские крестьяне в основном либо покинули свои деревни вслед за отходящими русскими войсками, либо ушли в леса, предав свои жилища огню. По всему пути следования французской армии стоял дым от горящих сел и сожженных хлебов на полях… Даже колодцы часто оказывались отравленными, отчего также случались потери людей и лошадей, но главное — всякую найденную воду французы боялись пить. Ночью, когда измотанные солдаты мечтали о ночлеге, часто и всегда внезапно на бивуак налетали свирепые казаки, заставая врасплох дремлющих людей. Охрана лагеря, состоящая обычно из двух-трех всадников, не успевала оказать заметного сопротивления этих лихим и беспощадным наездникам, которые, учинив резню, со скоростью вихря уносились галопом куда-то в неоглядную ночную мглу.

До Бородина французы продвигались вперед, не встречая существенного сопротивления со стороны русских, и постепенно сложившееся пренебрежительное отношение к столь податливому противнику сильно расшатало дисциплину в императорской армии, Из полумиллиона человек, перешедших Неман два с небольшим месяца назад, боеспособными оставались около ста восьмидесяти тысяч. Остальные выбыли из войска по болезни или же были убиты или искалечены под Смоленском, где надежды императора на решение всей кампании снова оказались обманутыми, поскольку русские снова отошли назад, отнюдь не проявляя желания капитулировать.

Кроме того, тысячи людей числились пропавшими без вести, — некоторые из них дезертировали, а многие были убиты во время неожиданных налетов казачьих отрядов.

И все же сердце французской армии, ее пятидесятитысячная гвардия, оставалось до сих пор невредимо. Под Смоленском император держал ее в резерве и не бросил в бой.

Местность в окрестностях деревеньки Бородино была холмиста, слева по флангу протекала Москва-река. Русские сосредоточили здесь силы в сто двадцать тысяч человек, причем артиллерии у них было больше и более крупного калибра, чем у французов. На правом фланге русские имели систему укрепленных редутов, в других местах укреплениями служили земляные валы и траншеи.

И вот поутру, после пушечной бомбардировки, французские горнисты протрубили атаку. Цепи встали и с галльской удалью, не пригибаясь, пошли по изрытому, дымящемуся полю на русские редуты. Основные силы Наполеон расположил в центре, напротив больших редутов.

Де Шавель вел свой отряд против большого редута в центре, под общим командованием маршала Нея. Маршал Ней был, пожалуй, самым лучшим военачальником из всех, с кем приходилось служить де Шавелю; это был человек разносторонних способностей, со сложной, очень возбудимой натурой. Он был сыном крестьянина, что проглядывалось в его фигуре, крепкой и жилистой, в его широком грубоватом лице и даже в том, как он носил мундир. Это был человек действия, истинно тевтонского типа, с его твердостью и решительностью, но тевтонское начало сочеталось в нем с французским темпераментом. Его счастьем было отдавать приказы, прямые и острые, как шпага, и самому же следовать по ним в бой; он был лишен страха, и поэтому его люди готовы были идти за ним в огонь и воду. Его слабым местом была его крайняя чувствительность к намекам на его происхождение, и в мирное время, когда исчезало упоение схваткой, даже малейшие поводы для обиды в этом вопросе могли привести его к ошибочным решениям.

Де Шавель, аристократ по рождению, тем не менее очень любил Нея и понимал его. Его он предпочитал даже равному по храбрости Мюрату. Только вчера Мюрат, подозвав к себе во время смотра, спросил у него весьма серьезно, не желает ли де Шавель съездить в Данциг к своей прелестной графине, после чего, засмеявшись, пошел дальше. Де Шавель иногда вспоминал о Валентине, но всегда эти воспоминания были возбуждены только желанием женщины. Он воображал себе ее лицо и тело, и то приятное ощущение, которое он испытал, держа ее, трепещущую, в своих объятиях. Он, возможно, многое бы отдал за то, чтобы снова обнять ее или обладать ею, но все это была похоть, а отнюдь не любовь. Для любви в его сердце не было места. И недостойная шутка Мюрата неожиданно сильно задела его. Но дело тут было в другом — в том, что это напомнило ему покойную жену Лилиану; вспомнилось то, как он ночью перед предстоящим боем писал ей страстные письма, полные нежности и тоски, как будто бы жена служила ему неким чувственным талисманом против самой смерти. И в это же время Мюрат был ее любовником. Вероятно, в глубине души он так и не простил этой грязной истории Мюрату, как простил других многочисленных любовников жены.

Наверно, оттого его и резануло по сердцу дурацкое замечание Мюрата, и он был рад, что идет в бой под командованием Нея. У него было ясное ощущение того, что это его последняя битва, и он шел в бой с холодным сердцем. Умереть он не боялся. Он уже видел столько смертей в своей жизни, что теперь мог с безразличием встретить наконец собственную. Для любого воина это было самым лучшим состоянием души — это спокойное осознание того, что остается прожить свой последний день. Он готовился к этому все утро, пока продолжалась канонада, пока он проверял своих людей и пил потом вино с майором Макдональдом. С майором они подружились. Когда поступил приказ о начале атаки, майор как раз находился в месте дислокации его отряда.

Французы снова и снова бросались в неистовом натиске на огромный редут, останавливаемые только пулей, под беглым огнем русских, после чего следовали контратаки противника. В тот день жестокая битва доходила до рукопашных схваток, где штык сталкивался с саблей, и наконец была взята первая линия обороны, затем вторая, и редут в конечном счете пал. В один момент, когда была взята вторая линия, с третьей линии бросился на французов капитан Никольский; де Шавель, бегущий во главе французского отряда, взмахнул саблей и снизу ударил русского офицера так, что клинок прошел насквозь. Но за миг до того, как Никольский упал на землю мертвым, он успел спустить курок пистолета… Де Шавелю полыхнуло в лицо оранжевым пламенем, он ощутил нестерпимую боль в груди и повалился на труп своего противника. Рядом продолжалось сражение, люди бились везде, а потом французам все-таки удалось овладеть редутом и продвинуться еще немного вперед. К полудню был взят и редут левой руки, а от правого редута русские оттянули силы в глубь своих позиций. Последовавшая далее контратака русских вернула им центральный редут. И снова была предпринята атака на него, возглавляемая лично маршалом Неем.

Трупы лежали вперемешку на истерзанной, почерневшей земле. Тела убитых потихоньку засасывались болотцами, лежали среди дымящихся развалин Бородина и в ближнем к нему лесу, среди мертвых людей лежали убитые или раненые лошади и развороченные пушки… Весь путь к большому редуту был устлан трупами, как брусчаткой выстилают площади триумфа. Взятие одного этого укрепления потребовало больших потерь, чем вся предшествовавшая кампания.

Император сидел в своем шатре с поникшей головой, подсчитывая огромные цифры потерь в своем войске. Приближались сумерки, и уцелевшие воины вместе с санитарами уже отправились по полю в поисках раненых. Иногда приходилось достреливать тех, кого нельзя было сдвинуть с места без нечеловеческой боли, — у кого был разорван живот или оторваны ядром ноги… Майор Макдональд с ординарцем обнаружили тело де Шавеля, сверху прикрытое трупом рядового пехотинца и скрывающее под собою труп русского офицера. Земля на несколько метров вокруг была пропитана почерневшей кровью, вокруг все было тихо и неподвижно.

— Он мертв, сударь, — сказал ординарец. Он склонился к лежащему полковнику и ощупал его. В груди у него зияла рана от выстрела в упор, и, кроме того, кто-то решил добить его сабельным ударом уже позже, видимо, заметив, что он пошевелился.

— Проверьте, бьется ли сердце! — потребовал майор Макдональд.

— Бьется, сударь, но так слабо, что вряд ли вытянет его, — отвечал ординарец. — Он мертв, и это так же верно, как то, что три часа назад он был жив. Надо оставить его, сударь. Я слышу крики других раненых, мне бы надо заняться ими — они могут быть легко ранены, и их еще можно спасти. Разрешите мне идти?

— Да, идите, — велел майор. Сам он присел на корточки перед неподвижным телом полковника и попытался обнаружить в нем хоть малые признаки жизни. Становилось темно, и майору было бессмысленно продолжать свое хождение по этому мрачному полю, усеянному трупами.

Повинуясь внезапному импульсу, он взвалил полковника на плечо и потащил его, шатаясь под тяжестью обмякшего тела. «Все равно, скорее всего он мертв, и тащить его, конечно, не имеет смысла», — подумал Макдональд с тупой безнадежностью. Уже ничто не имело значения после сегодняшней битвы, унесшей жизни всех его друзей и ровно три четверти личного состава его роты; но уж во всяком случае этот человек, ставший его другом в самой гадкой кампании в его жизни, не должен оставаться гнить на поле, кормя своим телом воронье, как бездомная собака.

К тому времени уже были развернуты полевые госпитали, и они были завалены ранеными и убитыми. Госпитали представляли собой обычные палатки, расставленные прямо на голой земле, и врачи работали при свете коптящих фитилей. От разноголосых стонов и криков боли, доносящихся оттуда, леденела кровь в жилах. Майор дотащил тело де Шавеля до ближайшей палатки. Увидев то, что было внутри, майор, несмотря на то, что прошел в своей жизни много испытаний и побывал в жестоких баталиях, не смог сдержать тошноты… Люди, разорванные в клочья, лежали на сыром земляном полу, и какие-то части тела у них продолжали шевелиться словно сами собой под постоянный животный вой, вылетавший из их измученных глоток. Среди этой горы изуродованного человеческого мяса сновали санитары, бесцеремонно наступая на них, растаскивая раненых и пытаясь затянуть им кровоточащие раны потуже. В дальнем углу палатки два хирурга в фартуках утомленно работали над операционным столом, освещенным колеблющимся светом коптящих факелов. Вокруг ужасного стола валялись отрезанные руки, ноги, какие-то бесформенные куски тел, словно на эшафоте у прилежно работающего палача… К майору подошел санитар.

— У нас совершенно нет места, сударь, — сказал он, пожимая плечами. — Мы не успеваем выносить умерших, как прибывают все новые раненые. А тот, что с вами, по-моему, уже сковырнулся…

— Вызовите ко мне хирурга, — прорычал майор. — Да побыстрей, черт вас дери! И не пытайтесь шутки со мной шутить, не то я вам шею сломаю! Немедленно сюда хирурга!

Он осторожно опустил тело полковника на землю у входа в палатку, рядом с мертвым кирасиром, уже закоченевшим на сентябрьском холоде. Майор отодвинул ноги мертвеца и шагнул внутрь. Похоронные команды собирали убитых вместе и связывали тела в подобие пучков для захоронения; большего они сделать уже не могли. Все равно нельзя было захоронить все десятки тысяч трупов, валявшихся по всему огромному полю.

Майор втащил в палатку де Шавеля и присел на землю рядом. И сразу же к нему подошел хирург, на ходу вытирая руки об измазанный кровью фартук.

— Простите, но меня дожидаются еще двадцать раненых… — начал он.

— Осмотрите этого офицера, — сердито сказал майор. — У него еще бьется сердце, Его нельзя терять — это приближенный императора!

— Ну что ж, раз так… Конечно… Но, по-моему, он мертв, — хирург быстро разрезал мундир на де Шавеле и обнажил глубокую почерневшую рану на груди, всю в гроздьях свернувшейся крови. Врач поморщился и приложил ухо к левой стороне груди, пытаясь прослушать сердце. Потом он оттянул веко у полковника, посмотрел и встал.

— Ну как? — спросил майор.

— Он пока жив, — сказал врач. — Просто удивительно, что только выдерживает человеческое тело! Так, в груди у него пуля, а правая рука и плечо разрублены сабельным ударом, надеюсь, что не до кости… Что ж, я извлеку пулю и попробую почистить рану. Санитар! Неси бинты и инструменты!

— Я не думаю, что он доживет до того момента, как окажется на столе, — сказал врач, повернувшись к майору, — Он потерял много крови, и потом, пуля застряла в паре дюймов от сердца. Как только я закончу операцию, я им займусь. Скажите его имя и звание. Если он действительно важная птица, я его внесу в учетный лист.

— Полковник де Шавель, Императорская гвардия, — мрачно сказал майор. — Я приду сюда через час.

— Лучше через два, — ответил хирург. — Мы постараемся сделать все, что можем.

Прошло более двух часов, пока наконец хирург послал санитара посмотреть, жив ли еще тот полковник, и, к величайшему изумлению врача, ему сказали, что офицер даже немного пришел в себя и пытается шевелиться. Полковника перетащили на стол, весь липкий от крови, и привязали за руки и за ноги. Обезболить было уже нечем. Для тех, кто еще оставался хоть в слабом сознании, у хирурга было одно средство — стакан коньяку. Де Шавель лежал неподвижно, между челюстей ему пропустили кожаный ремень, чтобы он не прикусил и не проглотил язык во время операции. Лицо и тело его были иссиня-бледными, за исключением красных пятен, проступивших на повязке.

Хирург вытащил пулю, посланную капитаном Никольским; она оказалась всего в трех дюймах от слабо бьющегося сердца. Быстрое обследование правой руки и плеча показало раздробление костей и множество костных осколков в мягких тканях. Хирург колебался недолго. Он повидал на своем веку достаточно подобных ран. И уж если этот полковник выживет после такой раны в груди, он непременно умрет позже от гангрены. И хирург отнял полковнику руку у самого плеча.

Когда майор Макдональд вернулся в расположение части, он получил приказ, подписанный Неем: немедленно перевезти полковника де Шавеля из полевого госпиталя в штабную больницу, если он окажется жив. И теперь, войдя в палатку и увидев, что осталось от полковника, майор на мгновение пожалел, что вытащил своего товарища с поля боя, а не оставил его умереть спокойно…

* * *

— Ты совершенно точно уверен, что она возвращается в Варшаву? — переспросил граф. Посыльный, отвозивший в Чартац газеты, кивнул. Грюновский хорошо платил ему за те сведения, которые удавалось раздобыть в поместье. Последнее сообщение очень заинтересовало графа.

— Я слышал, как графиня спорит со своей сестрой, — настаивал посыльный. — Она говорила: «Я поеду в Варшаву и узнаю точно, что с ним сталось, и если он убит, мне это непременно нужно знать! Я сойду с ума, если буду сидеть здесь!»

— Ага! И что же ей ответила графиня?

— Она была очень сердита, — отвечал человек. — Она говорила, что Валентина пропала, если выедет из поместья. Они в конце концов поссорились, и я слышал, как графиня громко сказала: «Я поеду на поиски, я поеду в Варшаву, да хоть в саму Россию, чтобы найти его, если суждено!»

— Отлично! — заметил граф. — Ты справился со своей работой. Получи. — Он отсчитал четыре серебряные монеты и подал их посыльному. — Ты поедешь назад в Чартац, найдешь, где тебе можно приютиться на время, а как только ты увидишь или услышишь, что графиня выезжает из поместья, немедленно дай мне знать. Сам останешься наблюдать за ее сестрой.

«М-да, — подумал граф про себя, — значит этот полковничек все же стал любовником моей жены… «Поеду хоть в Россию, чтобы найти его…»» До этого времени Теодор отнюдь не испытывал к своей жене ни малейшей ревности. Все, что он чувствовал, — это злость от того, что у него украли принадлежащее ему имущество. Но теперь его поразило желание жены следовать Бог весть куда за неким человеком, рисковать из-за него жизнью и терпеть лишения… Конечно, заявление Валентины отдавало истерикой, это так на нее не похоже. Она всегда в общем-то оставалась спокойной и смирной. Даже после того, как он задал ей трепку, она не потеряла самообладания. И его покоробило то, что всю свою скрытую страсть она отдала первому попавшемуся французу. Чего-то не сделал граф такого, что еще раньше могло ее разбудить и заставить отдавать себя мужу… Граф поймал себя на мысли, что нервничает по этому поводу, и только благоприятные вести из Чартаца несколько его успокоили.

Значит, она уезжает в Чартаца. Плевать ей на сестру, несмотря на обещания любовника, она все же решилась вернутся в Варшаву. Граф нехорошо улыбнулся, спустился вниз и велел ехать к графу Потоцкому.

— Я сказал вам, что надо запастись терпением, — сказал Потоцкий, выслушав графа. — Я говорил, что в свое время мы займемся ею. Но я не думал, что все произойдет так скоро! Действительно, как только она покинет поместье, она в наших руках!

— Я предполагаю собрать небольшой отряд, человек так дюжину, и самому произвести ее арест, — сказал Теодор. — Далее я могу отвезти ее к себе во Львов, где и выполню задуманное наказание. Никто и знать не будет об этом!

Потоцкий колебался. Он понимал, что если дать графу беспрепятственно забрать Валентину во Львов, то там граф так разгуляется с наказанием, что никакой суд чести не спасет. Кроме того, Потоцкий взвешивал возможные неприятности с французскими властями, когда станет известно, что Валентина, находящаяся под опекой самого императора, дерзко захвачена и возвращена мужу. В этот момент колесо Фортуны балансировало между удачей и провалом французской кампании в России. Вести из России доходили крайне скудные и недостоверные. Постоянно шли сводки о сражениях, которые сопровождались слухами о том, что царь Александр, дескать, ищет мира и согласен на условия Наполеона. Последняя новость была о победе французов под Бородином, но ценой огромных, невообразимых потерь. Трудно было сказать, окупит ли сомнительный результат этой войны те колоссальные потери, которые понесли Наполеон и вся Франция. Учитывая все это, Потоцкий решил вести себя сдержанно в деле Грюновского. Возможно, имело смысл дать свои объяснения французским официальным лицам по поводу того, что произошло с протеже полковника де Шавеля, мадам Грюновской.

— Я уполномочу вас провести арест, — сказал Потоцкий. — Я вам это обещал и не собираюсь нарушать данного мною слова. Но вам необходимо будет доставить ее в Варшаву на суд. Секретный трибунал рассмотрит ее дело, и, скорее всего, ее поместят в Люблинскую тюрьму. Ваша жена изменила Отчизне, это государственное преступление, а следовательно, должно быть наказано в судебном порядке. Она не должна пасть от вашей руки, иначе всем станет ясно, что ее убили только за измену мужу. Адюльтер, знаете ли, не карается смертью, и я думаю, что общество этого не примет.

Грюновский молча стоял перед Потоцким. Было ясно, что если граф начнет спорить с вельможей, то, скорее всего, его просто отстранят от этого дела.

— Вы боитесь французов? — спросил он наконец.

— Мне необходимо с ними считаться, — заметил Потоцкий. Он мог бы добавить, что разумнее всего сохранить Валентину в неприкосновенности до тех пор, пока не прояснится результат русской войны. В подземелье Люблинской тюрьмы ее можно будет продержать несколько месяцев, пока, даст Бог, она не лишится своего высокого покровительства. Возможно, через какое-то время французы о ней вообще забудут.

— Жаль только, что мы не можем схватить заодно и ее сестру, — вздохнул Потоцкий. Он ненавидел русских с младенчества, и присутствие на территории Польши полновластной русской аристократки постоянно раздражало Потоцкого, как, впрочем, и других членов Совета.

Грюновский улыбнулся.

— Уверяю вас, — сказал он, — что как только эта сестричка сообразит, что ее любезная Валентина схвачена, она тут же кинется ей на выручку! Таким образом, мы арестуем и ее. Это, как говорят пейзане, ловля на живца!

— Прекрасно! — сказал Потоцкий, слегка улыбнувшись уголками холодных каменных губ, и встал, давая понять, что прием окончен. — Au revoir[7], дорогой граф. Я буду ждать от вас вестей.

— Я дам знать, когда привезу мою жену в Варшаву, — ответил Теодор, поклонившись.

* * *

— Я вас умоляю, мадам, не надо ехать!

Яна, повинуясь госпоже, уже упаковала вещи в большой кофр и передала распоряжение готовить дорожную карету. Но сейчас, заливаясь слезами, она решилась в последний раз отвратить Валентину от такого опасного шага, хотя бы подождать до того времени, как графиня вернется с охоты. Но Валентина была непреклонна.

— Нет, Яна, — отвечала она. — Ты же сама понимаешь, что сестра не позволит мне уехать. Мы уезжаем через полчаса. А графиня вернется только на закате.

Всякий раз, когда она говорила о своем намерении ехать в Варшаву, у них происходили дикие ссоры с сестрой. Наконец Александра пригрозила силой удержать Валентину в Чартаце, если та будет настаивать на отъезде. Чтобы обмануть ее бдительность, Валентина приняла смиренный вид и перестала твердить о том, что сердце гонит ее на поиски де Шавеля, и по десяти раз на дню перечитывать старые сводки новостей о войне в России. Ей так удалась эта роль, что за две недели тягостного спектакля Александра начала уже думать, что к сестре возвратился здравый рассудок и она пытается забыть полковника. Однако Яна, всякую ночь просыпавшаяся от тихого плача госпожи, придерживалась совсем другого мнения. Она понимала сердцем, что если женщина так мучится из-за мужчины, она сделает все, чтобы быть с ним.

Уже в плаще и капоре, Валентина ждала во дворе подачи кареты. Она запретила Яне сопровождать ее в этом опасном путешествии, что переполнило чашу терпения служанки, ставшей подругой своей госпоже.

— Как же вы можете ехать одни?! — гневно спрашивала Яна. — Где это видано, чтобы благородная дама путешествовала по стране с одним лакеем да кучером! Это не дело, мадам, не по-людски это! Я вас умоляю, позвольте мне ехать с вами!

— Нет, моя дорогая, — с мягкой улыбкой отвечала Валентина. — Я не хочу никого втягивать в это дело. И кроме того, чем больше со мной слуг, тем скорее я привлеку внимание своих врагов. Они-то могут искать только двух женщин, а меня одну, закутанную, вряд ли кто-то признает как графиню Грюновскую. Нет, ты будешь жить здесь, а сегодня передашь моей сестре письмо, которое я ей оставлю.

— Она убьет меня, — прошептала Яна, живо представляя себе гнев графини. — Она велит меня засечь розгами до полусмерти…

— Не бойся, я объяснила в письме, что ты ни в чем не виновата и просто вынуждена была мне подчиниться. Она не обидит тебя. Пойди-ка погляди, не готова ли карета.

Валентине не было страшно. После бесконечных недель и месяцев полной пассивности наконец снова повеял воздух жизни. Все эти ссоры с сестрой, неизменные и каждодневные церемонии жизни Чартаца, однообразные, как литургия по усопшему, вконец истрепали ей нервы. Она уже твердо знала, что де Шавель либо убит, либо тяжело ранен, и целью ее жизни в ближайшем будущем было найти его — живого или мертвого. И для этого она готова была ехать не только до Варшавы; она не шутила, когда заявила сестре, что доберется, если потребуется, и до России. Варшава в действительности была не более чем первым пунктом остановки в этом нелегком пути. Там можно было разузнать о расположении французских войск в России и выяснить, нет ли его имени в списках погибших и раненых. Если де Шавеля среди таковых не окажется, она отправится вслед за французской армией по России, пока с Божьей помощью не отыщет его следы. Если он жив, она останется при нем; если он ранен, она будет выхаживать его; если он убит, она покончит с собой на его могиле. Это было самое простое, хоть и ужасное, решение для нее, и она находила в себе достаточно твердости, чтобы сделать так, и никакие угрозы, мольбы и запреты Александры уже не могли ей помешать.

Она подошла к дверям и нетерпеливо позвала дворовых людей, готовящих карету. Навстречу выбежала запыхавшаяся Яна, которая сквозь слезы сказала, что экипаж подан. Весь путь до Варшавы занимал три-четыре дня, Семнадцатилетнему лакею Кадору и пожилому кучеру Валентина выдала по пистолету для защиты от грабителей по дороге или в трактирах. Она и денег с собой почти нисколько не взяла, только спрятала свои драгоценности — часть за подкладку кофра, а часть в лифе. Кадору она выдала несколько десятков крон, чтобы было чем расплатиться за еду и ночлег в пути.

— Прощай, Яна, — сказала Валентина, сдерживая свой порыв. — Ты не забудешь передать моей сестре письмо? Нет? Ну так отдашь его, только когда стемнеет. И не бойся — ни за себя, ни за меня. Тебя она не тронет.

— Мадам, мадам… — зарыдала Яна. — Ведь граф может найти вас!..

— Надеюсь, что нет. Я пошлю из Варшавы вам весточку.

Через несколько минут карета выехала со двора замка и покатила по той же дороге, по которой четыре месяца назад уехал де Шавель, а она, прячась за занавескою, молила Бога о том, чтобы он дал им встретиться когда-нибудь… С того утра она сильно изменилась. Постоянная тревога и беспокойство сделали из нее зрелую женщину. Нестерпимое желание по ночам, от которого нельзя было заснуть, и нежность к нему, причиняющая почти физическую боль при мысли о его ранах или гибели, измучили, но и закалили ее. Теперь она знала, что же такое любовь. И она была готова ко всему на пути к любви. Когда она сказала Яне, что граф не схватит ее, она именно это имела в виду. В тайном кармашке плаща у нее тоже хранился пистолет. Если граф выследит ее и попытается напасть, она застрелит его.

Глава пятая

Три дня назад граф Грюновский выехал из Варшавы. С ним была дюжина вооруженных людей. Он собрался в дорогу тотчас, как получил весть от своего лазутчика о том, что Валентина покинула Чартац. Пока что им удалось обыскать две придорожные гостиницы, но Валентины они не нашли. Перепуганные хозяева всякий раз божились, что никого, похожего на графиню, они в глаза не видели. И все же Валентина, должно быть, была уже близко, и Теодор ожидал настичь ее через день-другой.

По сообщению лазутчика, сестра Валентины не прельстилась возможностью пуститься вдогонку за сестрой в это опасное путешествие, по крайней мере, она не сделала этого сразу. В записке, полученной от посланного Теодором соглядатая, говорилось, что графиня отправилась в путь одна, сопровождаемая только двумя слугами. Теодору было немножко досадно, что ему не удастся эффектно и неожиданно столкнуть двух сестер в тюремных коридорах. Поглядеть на встречу этих своенравных узниц было бы забавно.

Ночь Теодор со своими людьми провел буквально под открытым небом. В нетерпении он послал человека узнать, не объявилась ли Валентина где-то впереди. Всадник скакал по пыльным дорогам четыре часа и загнал свою лошадь до полусмерти, объезжая дальние трактиры. Это был солдат из польского легиона уланов, которого с позором выгнали из армии за навязчивую любовь к воровству. Собственно, вся команда Теодора состояла из весьма благородных людей, не запятнавших себя особой разборчивостью в средствах. И вот посланный вернулся. Соскочив с лошади, он стащил с головы шапку и, задыхаясь, сообщил:

— Ваше сиятельство, какая-то женщина остановилась в одной дальней гостинице. Я увидел у ворот карету и зашел в трактир перекусить, пока мою бедную лошадь напоят. Хозяином там старый жид… — Он обернулся, сплюнув со злостью. — Я его спрашиваю, кому принадлежит карета, и старая обезьяна отвечает мне, что, дескать, это какая-то дама едет до Варшавы. Они только что приехали.

— Это она, — сказал граф. — А как далеко это отсюда?

— Около часа езды галопом! У меня это вышло подольше, но ведь я ехал ночью. Если мы отправимся туда тотчас же, мы их застанем еще в постели!

— Молодец, — лениво заметил граф. — Я только молю за тебя Бога, чтобы не оказалось, что ты их спугнул, если слишком настойчиво расспрашивал жида. Если окажется, что они уже улизнули, мне придется повесить тебя. Седлать лошадей!

Гостиница представляла собой двухэтажную бревенчатую халупу, крытую грубой дранкой, но у ворот ее стоял шикарный экипаж. Над трубой курился дымок, так что ясно было, что внутри кто-то есть и как раз собирается завтракать. Граф сделал знак своим людям спешиться, и они подошли к дому крадучись, оставив лошадей поодаль. Граф сам открыл дверь и вошел в душную комнатку, пропахшую снедью, прокисшим вином и немытыми телами обитателей. Комната была уставлена скамьями, посредине — кривоногий стол. Скрипучий пол был выкрашен так давно и так неаккуратно, что стал пятнистым. Перед печью сидел на корточках человек и орудовал в ней ухватом. Граф вошел так тихо, что человек даже не обернулся на его шаги. Он раздувал огонек в печи и что-то бормотал себе под нос на еврейском. Граф приставил пистолет к его виску.

— Ни звука! — грозным шепотом приказал граф. — Иначе я снесу тебе башку. Встань и повернись ко мне.

Хозяин трактира медленно обернулся. Это был старик, седые кудри выбивались у него из-под кипы и смешивались с дремучими зарослями бороды. Старик в немом ужасе взглянул на непрошеного гостя. Унаследованная от предков многовековая боязнь тлела в глазах этого человека. От таких гостей он всегда ожидал насилия, грабежа и разгула. Они с женой держали этот постоялый двор вот уже двадцать лет, и их грабили столько, что скорее можно было ждать прихода разбойников, чем постояльцев, но с грехом пополам им удавалось сводить концы с концами. Но сейчас по одежде пришельца он сразу определил, что перед ним дворянин, из высоких вельмож, и слава Богу, что хоть не бандит с большой дороги. Старик упал на колени и принялся кланяться.

— В чем мы виноваты, пан, в чем мы виноваты?..

— У вас тут остановилась женщина, — брезгливо сказал граф.

— Да, да, ясновельможный пан, — дама у нас ночует, да. Она вчера приехала.

Глаза старика постепенно расширялись от ужаса по мере того, как комната заполнялась все новыми вооруженными людьми. Впереди шел огромный верзила с кнутом в руках, это был тот самый человек, что заезжал в гостиницу вчера ночью.

— Так где же эта женщина? — спросил граф, сопроводив свой вопрос пинком, чтобы отвлечь старца от посторонних соображений.

— Наверху, в спальне, ясновельможный пан. У нас только одна спальня. А ее люди спят там, в задней комнате.

Граф повернулся к верзиле:

— Пойди и прикончи их. Трупы вытащи и спрячь где-нибудь. А карету там, у ворот, сожгите!

Старик взмолился:

— О, ясновельможный пан, у меня есть жена, она совершенно безвредная, тихая женщина, но она спит в той же комнате, что и приехавшие люди! Я вас прошу, нет, я вас умоляю, позвольте мне ее сперва оттуда вывести! Я тихонечко — никто этого не заметит! Пощадите ее! — И он кинулся целовать пыльные сапоги графа. Тот раздраженно отпихнул старика и приказал:

— Кто-нибудь, заставьте замолчать эту образину! — И пошел по лестнице вверх в спальню Валентины.

Эта поездка была неудачна для Валентины с самого начала. В первый же день треснуло колесо у кареты, и пока его чинили, Валентина часа три прохаживалась по неимоверно грязной дороге. Им не удалось добраться до какого-нибудь ночлега в тот вечер, и Валентина спала прямо в карете, на жестком сиденье, где в тесноте невозможно было даже перевернуться на другой бок. На следующую ночь, проведенную в придорожной гостинице, Валентина опасалась спать, помня, как де Шавель спал под ее дверью в такой же гостинице, опасаясь ночного нападения хозяев. И наконец, в этой спальне Валентине захотелось, сбросив с себя несвежую одежду, рухнуть на грязный, обсиженный клопами матрас и спать, спать, спать… Но она не стала все же раздеваться, а завернулась в плащ и успела еще засунуть под подушку пистолет…

Валентина не услышала, как скрипнула входная дверь. Она сладко спала, повернувшись лицом к мутному, закопченному окошку, откуда падали на нее первые блики раннего рассвета, Граф по-кошачьи осторожно приблизился к кровати. Желание застрелить ее спящую было так сильно, что отказаться от этого его заставила только мысль, каких мучений при этом она избежит. Раньше он бы не поверил, что способен до такой степени ненавидеть женщину. Ее красота так и сияла посреди убогого убранства комнатки, эта новая красота, как понял граф, прорезалась и развилась в ней под влиянием любви к тому французу, и, понуждаемая любовью, она оставила надежный кров и комфорт, чтобы пуститься в опасный путь, рискуя быть схваченной своим злейшим врагом. Им — графом Грюновским.

До того он много думал над тем, что скажет ей при встрече. Но сейчас язык его отяжелел от злобы, и он не мог найти те слова, которыми хотел бы ее разбудить. С удивлением он отметил, что ему вообще трудно с ней заговорить. Тогда он просто с силой ударил ее кулаком по лицу. Валентина, не успев проснуться, потеряла сознание.

Когда она пришла в себя, то прежде всего ощутила сильную боль в локтях. Она обнаружила, что голова ее свисает с края кровати, а руки крепко связаны за спиной. Она с трудом перевернулась и приняла сидячее положение. Напротив сидел муж. Она вскрикнула, но крик этот получился безмолвным от глубокого ужаса.

— Да, это я, — сказал граф. Голос его словно закаменел, руки дрожали от возбуждения. Пока связывал ее, бесчувственную, он боролся с желанием удушить ее этими руками… — Да, ты не бредишь, и это не сон. Это я. Это я, твой муж, пришел вернуть тебя.

— Убей меня, — сказала Валентина. — Иначе, как только я смогу, я покончу с собой сама. Я осквернена твоим прикосновением, и жить я не хочу.

Он подался вперед и дал ей пощечину.

— Ты шлюха и изменница! — прорычал он. — Если ты еще раз откроешь свой поганый рот, я заткну его кляпом и не открою до самой Варшавы!

Он стащил ее за ноги с кровати и вытолкал вниз по лестнице наружу. Там уже ждали его люди. Один из них держал лошадь на поводке. Из дома не доносилось ни звука. Кадор и кучер были убиты во сне. Жена хозяина была изнасилована молодчиками и так и осталась лежать там, где они ее бросили. Тело старика еврея покачивалось на дереве рядом; на рубахе его проступили розовые полоски от кнута, которым, перед тем как повесить, его выпорол бывший улан. Этим он выразил свою нелюбовь к иудеям, а также наказал за некоторое сопротивление, оказанное им, когда насиловали его жену.

Верзила стоял, небрежно засунув за пояс окровавленный кнут. Все молчали, пока граф выводил Валентину из этого ужасного дома. Верзила помог ему подсадить Валентину на лошадь, заодно вкратце прощупав те ее прелести, которые попались под руку. Ноги Валентины связали под брюхом лошади, а руки сзади, дабы не дать ей ни малейшего удобства в этом пути. Человек, привязывавший ее, сам спросил ее об этом, не представляя, как можно передвигаться на лошади в таком положении, но Валентина молчала, глядя поверх их голов куда-то вдаль и держась невыносимо прямо в седле, со стянутыми сзади руками.

— Видите ли, она не хочет с вами разговаривать! — насмешливо сказал граф. — Ну а если ей потом вдруг чего-то захочется, привяжите ее к седлу за шею — будет надежнее. Поехали!

Путь до Варшавы занял три дня. Граф требовал ехать быстро, и к концу дня Валентина была разбита настолько, что почти не могла стоять. Ночевали они в поле или в лесах; Валентине развязывали руки только на время еды, да и то под пристальным надзором верзилы-улана. Граф обращался с нею так, что вызывал некоторое неодобрение даже со стороны своих людей, но Валентина ни разу не издала стона и не высказала ни одной просьбы или жалобы. Она молча ела, когда ей давали пищу, и так же безмолвно давала затянуть свои руки веревкой. Она могла весь вечер сидеть так, сохраняя презрительное молчание, в то время как компания грелась у костра и развлекалась единственно доступным образом — потреблением водки.

Верзила-легионер никак не мог понять своим крестьянским умом, что же это за женщина такая, своим упорством и выносливостью превосходящая многих мужчин. Его печально закончившаяся служба в армии успела привить ему уважение к стойкости и смелости, и по сути дела это оставалось его единственным человеческим чувством вследствие утери остальных под влиянием грубой армейской жизни и порочных наклонностей.

На вторую ночь их пути, когда все, включая графа, заснули, Валентина вдруг ощутила во тьме его громадную фигуру, склонившуюся над нею. Она вскочила, но он зажал ей рот ладонью.

— Тише, ваше сиятельство, — тихо сказал он. — Я не причиню вам вреда. Не можете же вы так спать всю ночь.

С удивлением Валентина почувствовала, что он развязывает ей руки. Уходя, он тихо добавил:

— Перед восходом солнца я вас снова свяжу.

— Если ваш хозяин узнает о том, что вы сделали, вам придется несладко, — заметила Валентина.

— Мне противно то, что он с вами делает, — пробормотал верзила. — Не беспокойтесь за меня, я встаю поутру раньше него. А долго ходить с завязанными руками нельзя — руки отсохнут. Я видел такое у наших ребят, которые побывали в плену у этих чертей. После недели со связанными руками человек лишается всякой силы. Ладно, спите, завтра тяжелый день.

В душе его вовсе не существовало никаких противоречий — между гадким изнасилованием пожилой еврейки и этой неожиданной добротой к высокородной польской дворянке. Просто он ненавидел своего хозяина, от которого зависел (граф спас его от суда и каторги); следствием этой ненависти была симпатия к графине — что бы она там ни сделала. Все это запросто соседствовало в его естественном, топорном разумении жизни. Ночью он подкрадывался к Валентине и распутывал ей руки, чтобы она спала хоть немного свободнее. Поутру он снова завязывал их, но так, чтобы веревка не натирала ей кожу на запястьях. На третью ночь Валентина сама подошла к нему и тихо заговорила:

— Вы помогли мне — не знаю зачем… Вы рисковали… Но как я смогу вас отблагодарить, если вы не поможете мне еще раз?

Он привстал на локтях и снова безвольно откинулся.

— Я больше ничем не могу вам помочь, пани. А вознаграждения мне никакого не надо. У меня с ним свои счеты. И я был рад хоть в чем-то облегчить вашу участь. Но я сделал все, что мог. Больше я ничем вам не помогу.

— Если вы поможете мне бежать, — тихо и твердо продолжала Валентина, — то мы возьмем их лошадей и к утру будем уже на полпути к моему поместью. Там мы будем в полной безопасности. Что же о награде, то я дам вам сто золотых.

Это был шаг отчаяния, безнадежная попытка, но другого средства бежать Валентина просто не видела. В этом человеке она увидела и скрытую злобу на своего хозяина, и проявление добрых чувств к ней. Хотя в этом случае она оказывалась во власти этого грубого мужлана, такой оборот был много лучше, чем ждать «милостей» от Теодора.

Верзила колебался. Все-таки сто золотых. Это почти состояние. На эти деньги и домишком можно обзавестись, и жить припеваючи. А сделать-то всего-навсего: отпустить лошадей, чтобы не было погони, а самому сбежать с этой пани. Это все просто. И вполне возможно, пока все спят без задних ног.

— Так что же? — поторопила его Валентина. — Сто золотых обещаю вам я, а моя сестра в награду за мое спасение прибавит вам еще столько же, будьте уверены! Подумайте, как легко нам бежать сейчас!

— Да не горячитесь вы и не шумите, — проворчал верзила. — Дайте подумать. Ну ладно, я, пожалуй, стану седлать наших лошадей… Нет, что это я! Я возьму лошадь хозяина — вот что! Она самая лучшая. Как только я вам свистну, подойдете ко мне. Когда мы будем уже верхом, я выстрелю из пистолета, чтобы разогнать остальных лошадей. И ни звука до тех пор, пока я не подам вам знак!

Стояла ясная, прозрачная лунная ночь, и Валентина хорошо видела, как угловатая фигура верзилы осторожно двигалась между спящими. Лошади были привязаны к деревьям шагах в пятидесяти от бивуака. Верзила выбрался из лагеря и уже подошел к лошадям, когда вдруг одна из них тихонько заржала… Валентина отпрянула назад, присела и закрыла глаза, страшась того, что произойдет. Но прошло мгновение, другое, и тревога улеглась — все было тихо. Открыв глаза, она увидела ту же темную фигуру, двигающуюся между лошадьми. Верзила действовал очень осторожно, стараясь не попасть в свет от луны. Валентина подумала, что через пару минут она, возможно, уже будет скакать по дороге в Чартац, к своему спасению! Но многое зависело от того, насколько расторопен будет граф, когда поймет, что произошло. При такой яркой луне они вдвоем с верзилой будут прекрасными мишенями на расстоянии в сто и даже двести шагов. Он снова зажмурила глаза и молча помолилась: «Господи, дай мне уйти отсюда! Господи, помоги мне!..»

— Кто там! — вдруг раздался рыкающий голос графа. — Иди ко мне, или я буду стрелять!

Этот крик сразил Валентину как молния. Она упала на землю, дрожа и ожидая самого ужасного.

— Это я, господин, — крикнул в ответ верзила. — Мне почудилось, что кто-то подкрался к лошадям!

— Никого там нет! — рявкнул Теодор. — Где пленница?! Если вы дали ей бежать…

Граф подошел к тому месту, где лежала Валентина, в руке у него блеснул пистолет. Валентина лежала тихо с открытыми глазами, не глядя на графа.

— Завтра мы будем в Варшаве, — злобно сказал ей граф. — И если бы не желание Потоцкого судить тебя по всем правилам, я просто забил бы тебя здесь, на этом самом месте, и оставил лежать. Может быть, через месяц-другой кто-нибудь нашел бы твой обглоданный волками труп… Курва!

Он пнул ее ногой. Она успела заметить человека, который подходил к графу сзади, держа в руке нечто длинное… Она вдруг подумала, что это верзила хочет убить графа ударом по голове, но вместо этого подошедший почтительно поклонился и сказал:

— Все в порядке, ваше сиятельство, простите, что я вас побеспокоил.

Теодор повернулся к нему.

— Уже достаточно светло, чтобы ехать, — неожиданно сказал он. — Люди, должно быть, выспались. Соберите всех, седлайте коней. Она поедет со мной, — добавил он, указывая носком сапога на Валентину. — Приготовьте ее.

Когда граф отошел, верзила склонился к Валентине. В свете луны он увидал, что она молча плачет.

— Чертовское невезение, — прошептал он. — Теперь у нас не будет случая!

Он осторожно связал ее и повел к ее лошади, приговаривая:

— Не плачьте, пани, это только разжигает графа… Ему нравится смотреть на страдания… Я вам теперь ничем не смогу помочь.

* * *

— Итак, что же случилось с моей сестрой? — Александра сидела в небольшой зале, где когда-то она беседовала с де Шавелем. Руки ее безостановочно сжимались, похрустывая пальцами. На человека, что стоял напротив, она смотрела полуприкрытыми глазами. В последний раз до того она видела его, когда он привозил в Чартац газеты из Варшавы. По бокам его, крепко держа за локти, стояли Януш и Ладислав, старшие слуги ее дома.

Его нашли слоняющимся вокруг замка, схватили и подвергли допросу. Ладислав посчитал его объяснения неубедительными и доложил о нем самой графине. Графиня вытянула у него признание в том, что его прятала одна крестьянская семья из поместья, и, живя там, он ежедневно отсылал в Варшаву сообщения о происходящем в замке после отъезда Валентины.

— Так, значит, ты следил за нами? — мягко спросила Александра.

Человек замотал головой. Он весь посерел от страха.

— Нет, нет, ваше сиятельство, я клянусь вам, нет!..

— Ах, скажите на милость, «ваше сиятельство», — передразнила Александра. — Кто платил тебе за проживание здесь, за то, что ты следил за мной? Кто? Если ты будешь и дальше молчать, я выжгу тебе глаза! Вот этим! — Александра кивнула на камин, где уже раскалилась до красноты кочерга. Человек забился в ужасе, слуги стиснули его, и он обмяк.

— Граф Грюновский, ваше сиятельство, — тихо ответил человек. — Я не хотел этого делать, но он угрожал мне расправой… Простите меня…

— Что он от тебя хотел? Что тебе надо было делать? Отвечай скорее, или ты пожалеешь! Ей-Богу, я сама проткну тебя этим железом, своими руками, негодяй!

Он попытался упасть на колени, и проговорил с рыданиями в голосе:

— Он велел мне сообщать обо всем, что я увижу или услышу здесь… Я написал ему, что графиня собралась из поместья и направляется в Варшаву. Потом он услал меня назад, чтобы я проследил, когда она уедет, и дал ему знать. Это все, что я сделал, ваше сиятельство! Клянусь вам! Он так запугал меня, что я не мог отказаться…

— Итак, ты сообщил ему, что она уехала? — Александра наклонилась вперед и буквально вонзила свой мрачный взгляд ему в глаза.

— Да, я отправил ему записку… Я думаю, что он решил захватить графиню силой…

— Конечно! — воскликнула Александра. — И теперь она уже наверняка в его руках! Та-ак… А этот Иуда что, все еще здесь?! Не пора ли с ним рассчитаться за его услуги?

— О, пощадите меня, ваше сиятельство, — взмолился лазутчик. — Я вам многое расскажу… Не следуйте за вашей сестрой — не то также окажетесь в руках графа! И еще я знаю… Я не виноват, я маленький человек, он заставил меня…

— Довольно, — отрезала Александра, — Януш, вытащи этого мерзкого пса во двор и перережь ему глотку!

Она встала и подошла к столу налить себе вина, уже не обращая внимания на жалобные крики лазутчика, которого волоком тащили прочь из комнаты. М-да, Теодор сумеет ее захватить… И она, Александра, поступила, пожалуй, верно, не пустившись сразу же вдогонку за своей неразумной сестрой. Так, чего доброго, она тоже была бы схвачена. Теперь же у нее появилась возможность действовать, в то время как Теодор будет ждать послания от своего лазутчика… А письмо это уже некому отправить.

И все же Александра продолжала мучиться от того, что отправилась в тот день на охоту, Если бы не это, она удержала бы Валентину. Но точно так же она обвиняла и того французского полковника, который вскружил бедной девочке голову и вынудил ее на эти безумства. Она выпила стакан вина залпом и налила еще. Так, Валентина покинула Чартац четыре дня назад. Если графу удалось ее схватить, то он, скорее всего, повезет ее к себе во Львов, если не прикончит по дороге. Многое зависело от того, где он настиг ее. Если это случилось на каком-нибудь постоялом дворе, то остались свидетели стычки — не могло же все пройти бесшумно? Если попробовать найти свидетелей, то, возможно, удастся вычислить их дальнейший маршрут. Александра решила действовать. Она дернула шнурок звонка, и в дверях появился высокий приятный молодой человек лет под тридцать. Хоть он и был у нее в слугах, она подумывала взять его в любовники — помешал только приезд Валентины. Не то, чтобы она опасалась задеть этим «мезальянсом» сестру, просто все это как-то забылось. Сейчас она даже не припомнила бы его имени.

— Вели девкам собрать мои дорожные вещи. Скажи на конюшне, чтобы седлали мою лошадь. Януш и Ладислав поедут со мной. Только пусть они сперва уберут труп этой нечисти подальше со двора. Нам понадобятся вода и провизия на неделю, а они пусть захватят с собой оружие. Ступай, да поживей!

Через два часа она выехала из поместья во главе своих людей, сидя на вороном скакуне; его ровный и мощный бег нравился Александре, и версты пролетали одна за другой. Всего два дня понадобилось Александре, чтобы доехать до того самого постоялого двора, где граф настиг Валентину.

Глазам Александры и ее спутников предстала печальная картина. У ворот стоял обгоревший остов кареты, дверь трактира, сорванная с петли, была распахнута. Александра, соскочив с лошади, вбежала в дом. Там стояла мертвая тишина. Она тронула печь — холодна. В тесной кухоньке они увидели на полу следы крови… Снаружи послышался голос Януша. Он нашел во дворе две свежие могилы. Александра велела раскопать их, хотя и не верила в то, что Валентина убита. Это было не похоже на Теодора — убить ее сразу, не помучив как следует. И действительно, Януш опознал кучера и молодого Кадора, которых Валентина взяла с собой.

— Где же хозяин? — нетерпеливо воскликнула Александра. — Почему этот болван не выйдет к нам? Не могли же эти изверги убить и его!

— Это вполне могло случиться, ваше сиятельство, — заявил Януш. — Они не захотели оставлять свидетелей.

— Тогда ищите трупы! — велела Александра. — А я посмотрю там, наверху.

В маленькой спальне она нашла перчатки своей сестры. Глаза ее против воли наполнились слезами… Но она сердито вытерла их и пожурила себя за слабость. Она спустилась вниз и крикнула Ладиславу:

— Ну что, нашли что-нибудь? Где вы там?

— Здесь, ваше сиятельство, — раздался приглушенный голос Ладислава. — Мы нашли хозяина с женой! Они в конюшне.

Старик лежал на куче соломы, у его ног скрючилась его жена. Оба были сведены с ума страхом. Рука женщины намертво вцепилась в тряпье мужа, а рот сам собой безмолвно совершал плачущие движения… Солома под стариком была пропитана кровью, а сквозь разодранную рубаху виднелось голое грязное тело. Александра склонилась к ним, и эти двое безумцев отпрянули в угол, причем жена прикрыла старика собою…

— Не бойтесь меня, — тихо сказала Александра. — Мы не обидим вас. Расскажите, что здесь произошло.

— Он ранен, — сказала женщина, дрожащей рукой указывая на мужа.

— Кто это сделал?

— Приехали какие-то люди, — стуча зубами, проговорила женщина. — Они напали на меня, а Соломона избили. Я больше ничего не знаю, пани… Мы никому ничего не сделали, оставьте нас! Я умоляю вас, мой муж еще очень слаб и встать не может…

— Здесь ведь была женщина, — настойчиво продолжала Александра. — У ворот остатки кареты. Я видела трупы моих слуг. Что же стало с ней, с этой дамой?

— Я не знаю, пани, — тихо отвечала женщина, качая головой. — Они истерзали меня и оставили под рогожей… Я не могла ничего видеть. Когда они уехали, я вышла и увидела моего Соломона висящим на дереве… — Она разразилась рыданиями. Старик поднял голову и посмотрел на Александру. Его глаза глубоко запали, и в них горела страшная, почти животная ненависть. Эта ненависть позволила ему выжить после того, как его жена разрезала веревку, на которой его повесили…

— Они забрали ее с собой, — просипел он. — Я кое-что услышал из их разговора, когда они выходили из дома… Они меня секли кнутом, но я и через это все равно слышал…

— Что же, — нетерпеливо спросила Александра. — Эта дама — моя сестра. Она похищена. Что говорил человек, схвативший ее?

Александра боролась с искушением потрясти старика за плечи, чтобы слова вылетали у него побыстрее.

— Тот, который был главный, велел всем садиться на лошадей, и еще он что-то добавил про Варшаву. Все, что я могу вспомнить.

— Если они вернутся, — взвизгнула вдруг жена, — и узнают, что мы тут о них рассказываем, то что же будет с нами?!

— Они сюда не вернутся, — успокоила Александра. — Вам нечего бояться теперь. Мои слуги помогут твоему мужу добраться до кровати. Януш, отнеси его в дом! А тебе, женщина, я дам вот это…

И Александра высыпала перед нею золото и серебро из своего кошелька.

— А когда я найду человека, схватившего мою сестру, — мягко сказала Александра, выходя из конюшни на свет, — я припомню ему и то, что он сделал с вами.

К ночи они уже проскакали много верст. Немного поспав, они пустились в путь с первыми лучами солнца. Они ехали в Варшаву. Александра благодарила Бога за то, что они нашли хозяина трактира живым. Так значит, граф не стал везти Валентину во Львов. Это означало, что он действует как бы по поручению Высшего Совета — или кого-либо из его членов. Еще это значило, что Валентина является пленницей собственного правительства. Следовательно, французские власти могли заступиться за нее перед этими польскими выродками, пока она еще жива.

Многое тут значил и ход русской кампании. Если французы добились победы, то поляки не посмеют прикрывать наглое похищение людей, угодных Франции и императору. Но если дела Франции плохи, то поляки могут и пренебречь недовольством слабеющего гиганта — Наполеона. И потом, одно дело быть под покровительством самого императора Франции в момент, когда его войска стоят в стране, и совсем другое — если войска ушли далеко в глубь огромной России и все, что известно о французах, — это сводки боевых действий и списки погибших. В этих обстоятельствах протеже полковника де Шавеля и даже самого императора имела мало надежд избежать мести своих соотечественников.

Во время всей их долгой скачки по пыльным дорогам, в грязи, во время ночевок под открытым небом прямо на голой земле Александра беспрестанно думала о том, как ей поступить. И единственное, к чему приводили ее мысли, — это к необходимости добиться от французов хоть какой-нибудь защиты, пока она сама не стала жертвой длинных рук Высшего Совета или графа Грюновского.

* * *

Восемнадцатого сентября стоял отличный солнечный денек. Вот уже пять дней армия Наполеона квартировала в древней столице России. Но радость была несколько омрачена тем открытием, что русские просто оставили город без боя. Ни выстрела не было сделано в сторону французов после Бородина. Русский верховный военачальник Кутузов отвел свои поредевшие войска от Бородина, оставив открытой дорогу на Москву. Наполеоновские войска вошли в столицу в мертвенной тишине, так резко контрастировавшей с грохотом бородинского боя. Раненых везли следом за основными силами в повозках и санитарных каретах. В одной из таких карет для раненых высших офицерских чинов находился и де Шавель. Он пришел в сознание именно тогда, когда их карета медленно проезжала мимо Кремля, направляясь в наскоро развернутый госпиталь на окраине Москвы. Под госпиталь был выбран большой каменный дом, который, в отличие от деревянных, имел необходимые удобства. Пока полковника несли на носилках вверх по лестнице и перегружали на кровать, он старался как можно меньше шевелиться и затаиться от пронзительной боли в груди и в правой ампутированной руке. В первое время боль в обрубленных нервах руки была просто невыносима. Хорошо еще, что первые три дня после битвы он был без сознания. Когда же сознание вернулось к нему, то вместе с физической болью его стало терзать отчаяние от потери руки… Он, кавалерист и фехтовальщик, не имеет правой руки для шпаги…

Майор Макдональд, проследовавший с ним до Москвы, рассказал полковнику, при каких обстоятельствах ему отняли руку. Других возможностей спасти ему жизнь не было, сказал майор. Но де Шавель почти не разговаривал с ним. Он еще не вполне осознал происшедшее. Он так ослаб от потери крови, что терял чувства при малейшем усилии. В груди его отдавалась страшная боль при каждом вздохе, хотя рана была зашита правильно и оставалась чистой, без гноя. Но он не мог поверить, что у него больше нет руки. Той руки, на которой он был хозяином каждому пальцу, которая с такой ловкостью выполняла любой выпад шпагой… Он осознал потерю, только когда сам сумел разглядеть окровавленные бинты и пустой, неловко подогнутый рукав своей рубахи… Когда он увидел это, то отвернулся и грубо сказал:

— Черт бы вас подрал, майор, почему же вы не дали мне умереть достойно!

Но постепенно он привыкал к этой мысли. Он думал, что теперь, когда он инвалид, его офицерская карьера закончена, и если он вообще выживет, то придется переходить к штатской жизни. И в своем отчаянии он все же находил волю к жизни; в глубине души у него теплилась ребяческая надежда на то, что ему удастся побороть свою боль и свое увечье, быстро встать на ноги и тогда, быть может, он еще успеет повоевать. Но эта надежда давала ему силы жить, хлебать жидкий вегетарианский суп, который только и принимал его желудок после ранения, мириться с серой больничной рубахой и несвежей постелью. Он старался побороть соблазн уснуть и спать, спать до тех пор, пока сон не перейдет незаметно в смерть. Он отверг мысль о смерти, и в то время как те, чьи тела покрывали его на поле боя, были давно похоронены, он жил, жил, несмотря ни на что. Из тридцати раненых офицеров, вывезенных из Бородина, до Москвы дожило только восемь, и он в их числе.

По-прежнему во французской армии не хватало провианта, фуражные склады были пусты, а вода часто оказывалась отравленной. Потери людей и лошадей от отравления и заражения кишечными болезнями были катастрофическими, По русской столице гуляли компании оголодавших солдат, грабящих бакалейные лавки, булочные, тут же, на мостовой, распивающие найденное вино, хватающие с немногих оставшихся витрин что попадется — меха, сукно и посуду. Русские, словно нарочно, оставили нетронутыми винные склады, чтобы позволить французским солдатам «поднять» уровень своей дисциплины… Действие русских вин на французских бойцов оказалось столь глубоким, что император издал специальные указы, запрещающие грабеж лавок и пьянство, а ослушников расстреливали на месте. Но все было тщетно. Трудно отнять у человека то, что он уже взял. У многих походные ранцы уже лопались от утвари, прихваченной для обустройства своих домов или подарков женам…

В госпитале, где лежал де Шавель, постоянно менялся состав раненых: привозили новых офицеров на место тех, кто умирал от ран. Хирурги делали все возможное в невероятно напряженных условиях. Врач, который делал операцию полковнику, сам свалился от дизентерии и был положен в соседнюю палату.

От армии Наполеона осталось всего сто тысяч человек, или пятая часть того полумиллионного войска, перешедшего три месяца назад русскую границу. При этом, вопреки всем ожиданиям, русские отнюдь не подавали признаков готовности идти на переговоры. Но де Шавель не думал об этом и почти ничего не знал о ситуации, в которой оказалась французская армия. Он был слишком слаб и все, что его интересовало, ограничивалось теперь стенами госпиталя и границами его боли. Ней навестил его в госпитале, что было, конечно, знаком почести, но в этот момент де Шавель лежал без сознания и не узнал маршала. Макдональд проводил с ним очень много времени и постоянно следил за санитарами, ухаживающими за полковником, по мере надобности давая им выволочки с истинно шотландским темпераментом. Так, бутылку бургундского, присланную де Шавелю маршалом Мюратом, украл один из санитаров, впрочем, де Шавель теперь не смог бы осилить эту бутылку сам. Мюрат не стал посещать госпиталь лично, не любил он больниц; император спрашивал его как-то раз о де Шавеле, но потом позабыл, что же ему на это ответили. При Бородине Наполеон потерял сорок генералов, и среди такого числа потерь немудрено было забыть обо всем.

Для раненых больше не оставалось коек. Де Шавеля переместили на матрац, положенный прямо на пол, и он еще оказался в гораздо лучшем положении, чем те, кому пришлось довольствоваться одним тонким одеялом под собою. Незамысловатая пища готовилась тут же на кухне, расположенной прямо в гостиной дома. Работали походные печи, они топились порубленной бесценной мебелью, найденной в особняке, и копоть от этих печей черными языками покрывала отделанные золотом стены. Система канализации даже в самых роскошных московских домах была далека от совершенства; и в особняке, взятом под госпиталь, она и подавно не могла отвечать потребностям двухсот — трехсот человек, многие из которых не могли вставать. Начальник госпиталя, опасаясь тифа и повальной дизентерии, велел своим людям наладить минимальные санитарные условия, на что получил ответ, что есть дела поважней, чем копать выгребные ямы только потому, что ему не нравится вонь.

Рядом с полковником медленно умирал молодой лейтенант гренадеров. Он попал под копыта русской кавалерии, и в его раздавленном теле не было ничего, что можно было бы вырезать без опасности для жизни. Он почти не мог шевелиться, не мог есть; ему давали только бульон, и, конечно, никто не убирал за ним. Полковник считал, что лучше бы оставили этого юношу на поле боя, где бы он умер, не приходя в сознание.

Ранним утром хирурги начали осмотр больных и необходимые перевязки. Лежа на своем матраце, де Шавель старался не дергаться от боли, которую причиняли ему отрываемые с треском присохшие бинты. Он старался думать о чем-то далеком, неземном, пока санитары под наблюдением врача совершали свою мучительную работу. Это усилие полностью истощило его. Вокруг раздавались вопли и стоны других раненых, и когда он, наконец, открыл глаза, то увидел, как из палаты выносят три тела… Юноша рядом с ним вдруг стал кашлять кровью и страшно стонать. Де Шавель попробовал приподняться на локтях и позвал на помощь: «Санитар! Санитар! Подойдите сюда!» Но голос был так слаб, что никто не расслышал его за стонами и криками, наполнявшими комнату. Де Шавель бессильно упал на матрац и впервые его небритое лицо пробороздили жгучие слезы жалости к двадцатилетнему мальчику, умирающему от кровотечения посреди госпиталя… И он, полковник, был не в силах помочь… Он крикнул со всей мочи еще раз, и наконец появился спешащий санитар, но де Шавель уже потерял сознание от усилия и от боли. Когда он очнулся, в комнате уже стоял вечерний сумрак и дремали на своих стульях дежурные врачи. Полковник уже не помнил, что было до того. У него ныло в груди и жгуче болел обрубок руки. По привычке он повернулся влево, ожидая увидеть там юношу-гренадера, который был его соседом с самого Бородина. Но место на полу было пусто, и санитар вытирал с пола следы недавней смерти…

Полковник закрыл глаза и погрузился в сон. Во сне он кричал, но никто не подошел к нему, и когда он проснулся, комната уже была вся залита красноватым светом, словно день клонился к вечеру. За окнами был слышен какой-то грохот, и все больные, кто хоть с грехом пополам мог ходить, сгрудились у окон вместе с врачами.

— Что случилось?.. Что случилось?.. — повторял де Шавель шепотом, пока кто-то не обратил на него внимание и не ответил ему:

— Город горит! Это зарево — не закат и не восход, это пожар, сударь!

По приказу московского градоначальника графа Растопчина в городе оставались агенты, которые по сигналу подожгли город в разных местах. За считанные минуты огонь охватил целые кварталы деревянных зданий, раздуваемый сильным ветром. Снопы искр носились в воздухе и, попадая на все новые крыши, разносили пожар по всему городу.

Не хватало колодцев, их не хватало и раньше для обеспечения питьевой водой, а уж для борьбы с пожаром ее просто не было. Французские патрули пытались задерживать поджигателей, но дело было сделано, и адский огонь быстро пожирал все новые улицы города. Тот шум, который слышал де Шавель, был вызван взрывами: французы разрушали взрывчаткой дома вокруг очагов пожара, чтобы не дать пламени захватить весь город. Однако ветер упорно сносил с горящих крыш целые языки пламени, и пожар не утихал.

Через двадцать четыре часа от императора поступил приказ эвакуировать госпиталь.

Император и сам покинул Кремль. Армия, которая надеялась немного отдохнуть и прийти в себя после ужасной битвы, спешно выводилась из Москвы. Надежды на теплую зимовку сгорели вместе с подожженной Москвой. В Санкт-Петербург был выслан в качестве эмиссара императора генерал Лористон, имея цель склонить императора Александра к переговорам о мире. Бывший посол в Москве Коленкур отказался ехать с таким поручением, и это о многом говорило. Коленкур, достаточно хорошо зная обстоятельства русского государя, не питал надежд на его уступчивость. Даже при всем своем желании Александр не пошел бы на мировую, находясь под сильным давлением семьи и двора. Последние надежды Бонапарта на мир развеялись после того, как Кутузов неожиданно атаковал отряды Мюрата у деревеньки Виньково и обратил их в бегство. Наполеон приказал отходить от дымящихся руин Москвы на Смоленск, где он рассчитывал обрести зимние квартиры для своей армии. Никто в окружении императора не посмел назвать этот «маневр» отступлением, но все понимали, что называется это именно так. В порыве злости Наполеон приказал Мортье взорвать старинные кремлевские здания после выхода оттуда французских войск.

Этот медленный исход начался девятнадцатого октября с санитарных обозов, в которых вывозили сотни еще не поправившихся раненных при Бородине. Путь этим обозам прокладывала кавалерия. Де Шавель настоял на том, чтобы ему позволили ехать сидя. Его первые самостоятельные шаги завершились унизительным для него падением. При падении в его раненой груди что-то треснуло, и рана снова закровоточила. Он ехал в фургоне, привалясь спиной к стенке и держась рукой за лавку, на которой сидел. В фургоне ехало еще с дюжину раненых офицеров, большинство из них не могли сидеть и валялись на полу вплотную друг к другу.

Бравый майор Бофуа, который дрался при Бородине в дивизионе Нея и потерял глаз от сабельного удара по голове, заметил, повернувшись к сидящему рядом полковнику:

— Кажется, мы возвращаемся, а? Это впервые мне приходится драпать за все двадцать лет, что я дрался за императора! Куда же мы все-таки едем, полковник?

— Все одни слухи, ничего больше, — отвечал полковник. — Я думаю, что план императора в том, чтобы зазимовать где-нибудь на теплых квартирах, а к весне начать новое наступление.

— С кем это? — саркастически спросил майор. — С мертвецами? Я вам вот что скажу, полковник, никто из нас этой зимы не переживет. Вчера я говорил с одним лейтенантом-пруссаком, еще до начала эвакуации, так он говорит, зима здесь такая, что хуже не бывает во всей Европе. Вот почему они подожгли Москву, они нас выкурили на мороз, и мы теперь отступаем. У меня жена и дети в Нанте. Я сомневаюсь, что я их еще увижу. Может, оно и к лучшему, моя жена будет не в восторге от моего теперешнего лица! А вы женаты, полковник?

— Нет, — сказал де Шавель. — Моя жена умерла, а детей у меня нет.

— Это самое лучшее для солдата, — усмехнулся майор. — Можно драться со спокойной душой.

В течение того времени, как де Шавель находился в полубессознательном состоянии или мучился от боли, ему не приходила в голову и мысль о женщине. Он не думал ни о ком. Но сейчас перед ним вдруг всплыло лицо Валентины в тот последний вечер в Чартаце и как она сказала, что любит его. У него не было никого, ни жены, ни дочери или сына, только боевые товарищи, и эти друзья все, наверное, рассуждали так же, как майор. Он не вспоминал о той девочке вплоть до этой минуты, и ему было странно, что мысль о ней взволновала его. Ему вдруг показались странно пророческими слова ее сестры: «Для некоторых женщин есть только один мужчина. Если Валентина такова, то она уже ни с кем никогда не будет счастлива». Но, конечно, это не могло быть правдой. Эта мысль сразу показалась ему вздорной, а сейчас он вернулся к ней только под влиянием своей слабости. Она, безусловно, давно уже забыла о нем. Трех с половиной месяцев более чем достаточно для женщины, чтобы разлюбить человека, которого она не видит рядом с собой. Лилиана изменила ему уже на следующую ночь после его отъезда в Египет. Странно, что воспоминание о Лилиане теперь не ранило его, как прежде. Она забылась, черты ее лица почти стерлись из памяти. На этом месте вдруг оказалось другое лицо, прекрасное, с внимательными фиалковыми глазами, наполненными сдерживаемой страстью и любовью… Любовью? Он вдруг обозлился на майора, который решил, что он один на всем свете и у него нет никого, кто поплакал бы о нем.

— У меня есть любовница, — сказал кстати майор. — Я ее подцепил в Данциге. Хорошенькая, ласковая, но ей тоже не понравится мое теперешнее лицо. У вас тоже, вероятно, есть любовница — иногда любовница оказывается надежнее, чем жена, а, полковник? — Майор, морщась, поправил повязку на голове. Полковник разглядел край его шрама. Когда струпья отпадут, он, должно быть, будет иметь жуткую внешность…

— Да, — задумчиво ответил де Шавель. — В Польше я встретил одну женщину. Но мне трудно представить, чтобы она или кто-нибудь еще прельстился бы беспомощным инвалидом. Все, что мы можем сделать, мой друг, это перестать себя жалеть и думать о будущих сражениях. Вместе с вами на пару мы можем считаться целым бойцом!

Он со злостью рассмеялся и тотчас замолчал — болела грудь. Майор ничего не ответил, только снова потрогал свое забинтованное лицо и медленно уронил руку — не то засыпая, не то в отчаянии… Де Шавель не стал гадать.

Глава шестая

— К вам какая-то дама, майор!

Поль Антуан де Ламбаль оторвал взгляд от рапорта и вопросительно уставился на зашедшего в кабинет младшего офицера. Де Ламбаль был оставлен выполнять функции представителя французской секретной службы в Варшаве. Формально он состоял в должности военного советника правительства Великого Герцогства Варшавского. Эта была пренеприятная работа — каждое последующее сообщение его агентов было тревожнее предыдущего.

Настроения польского общества менялись на глазах вслед за тем, как в газетах сообщалось о новых потерях французской армии и сожжении Москвы. Задачей французского резидента было обеспечивать материальное обеспечение поляками французской армии и поддержание безопасности коммуникаций, и задача эта становилась все более сложной.

— Так чего же она хочет? Кто она? — вздохнув, спросил де Ламбаль.

— Она этого не сказала. Однако утверждает, что дело весьма срочное.

— О-ля-ля, все дела отличаются срочностью, — заметил де Ламбаль. — Спросите ее имя, без этого я ее не приму.

Де Ламбаль еще хорошо выглядел после пятнадцати лет беспрерывных военных кампаний. И в этом видна была порода, происхождение потомственного аристократа-военного. К своим уже немалым годам он лишь слегка поседел, но глаза смотрели все так же живо, как и в молодости. Он был двоюродным братом принцессы де Ламбаль, наперсницы последней королевы Марии-Антуанетты, которую во время Революции беснующаяся толпа разорвала на куски перед Бастилией. Его родители бежали в Англию, где ему пришлось долгое время жить с ними на весьма ограниченные средства. К унижению от бедности примешивалось и презрение к отцу, который позорно бежал из страны, чтобы спасти свою жизнь. Кроме того, он испытывал ненависть к англичанам, которые стали высокомерно смотреть на французских эмигрантов, как только непосредственная опасность якобинского террора для Британии миновала. В девятнадцать лет он сделал свой выбор. Пусть его семья и немногие друзья остаются в этой эмиграции, во власти своих аристократических предрассудков времен Людовика XV, и вместе с так называемым наследником трона Людовиком XVIII ожидают возвращения власти Бурбонов. Сам он не испытывал ни малейшей симпатии к титулованным особам, и ни малейшего почтения к памяти казненного Людовика XVI. Во Франции начиналась новая эпоха, стараниями Первого консула Республики молодого военного Наполеона Бонапарта. Франция более не страшилась якобинского террора, и ужасы гражданской войны постепенно забывались. Наоборот, взыграл воинственный галльский дух, дух завоевателей Европы, который был очень близок молодому де Ламбалю. Он вернулся во Францию, вступил в армию и за два года превосходно зарекомендовал себя, так что ему присвоили подобающий чин. Война была его стихией. В испанскую кампанию он был удостоен ордена Почетного Легиона за выдающуюся храбрость. Однако там же он подхватил изнурительную лихорадку, которая вывела его из строя вплоть до самого начала русского похода Наполеона. Таким образом, он мог быть направлен только на тыловую службу, и оказался на этом вот посту в Варшаве, на самой неблагодарной и отвратительной должности, которую он мог себе представить.

Через пару минут молодой офицер снова постучал в комнату. Де Ламбаль уже забыл о нем.

— Имя этой дамы — княжна Шувалова. Она здесь за дверью, не желает ждать внизу.

— Шувалова?.. Мне знакомо это имя…

— Хотелось бы надеяться! — раздался резкий голос из прихожей. — Это фамилия одного из лучших генералов Европы!

Александра прошла в комнату и откинула с лица черную вуаль. Де Ламбаль поднял на нее взгляд и спросил без тени удивления.

— Да, да, русский генерал. А кто вы, мадам, вы эмиссар от царя с переговорами о мире?

— О нет, — воскликнула Александра, с трудом сдерживаясь, чтобы не сказать грубости. Ее нервы были на последнем пределе от длительной бессонницы и тревоги. Все время, пока она жила в Варшаве, ей приходилось прятаться по сомнительным гостиницам и передвигаться на отвратительных извозчиках, словно она была бедной вдовой. — Я прошу прощения за вторжение, майор, но мне необходимо поговорить с вами наедине!

Майор встал и поклонился ей. Она кивнула в ответ. Она вся кипела от нетерпения.

— Садитесь, я останусь стоять, мне так удобнее, — заявила Александра.

Молодой офицер хмыкнул и вышел из комнаты, тихонько прикрыв за собой дверь. Де Ламбаль был чувствителен к громким звукам и как-то раз даже запустил в этого лейтенантика чернильницей, когда он случайно хлопнул дверью. Громогласная Александра была для него орудием пытки.

— Чем могу служить вам, мадам? — сказал он. Его удивляло то видимое напряжение, которое эта дама испытывала. Де Ламбаль сам имел холерический характер, и признаки родственной души он опытным взглядом увидел и в своей нежданной посетительнице.

— Моя сестра похищена!

— В таком случае вы обратились не по адресу. Вам следует пойти в полицию.

— Это политическое похищение! — заявила Александра. — Вы ведь офицер французской тайной полиции, не так ли? Тогда это ваше дело. Вы — единственный, кто может мне помочь.

Де Ламбаль взял чистый лист бумаги и перо.

— Как зовут вашу сестру, кто ее похитил и почему с моей стороны могут быть предприняты какие-либо специальные действия? В частной жизни я, конечно, интересуюсь похищениями хорошеньких дам… Ваша сестра, очевидно, похожа на вас и, следовательно, хорошенькая? — Майор лукаво посмотрел на Александру.

Очень мила, подумал он, и чертовски самоуверенна, раз думает разжечь меня так, что я соглашусь ей помогать в этом непонятном деле.

— Моя сестра — графиня Грюновская. Похитил ее граф Теодор Грюновский…

— Родственник? — переспросил де Ламбаль.

— Ее муж! — рявкнула Александра. Он отложил перо и внимательно осмотрел Александру.

— Мне теперь все ясно, — грустно сказал де Ламбаль. — Вы начали с заявления, что вашу сестру похитили в неких политических целях, а теперь выясняется, что ее просто забрал с собою ее муж. М-да… Вы знаете, я крайне занят и нижайше прошу меня извинить!

— Да выслушайте вы меня, ради всего святого! — крикнула Александра, обходя конторку и подойдя поближе к нему. — Неужели вам ничего не говорит фамилия Грюновская?! Мою сестру вынудили следить за вашими офицерами, а именно, ей было велено соблазнить маршала Мюрата и передавать сведения от него в Совет Герцогства. Ей угрожали. Ее спас полковник де Шавель и привез ко мне в поместье, обещая ей полную безопасность! Но сейчас ее муж, принудивший к позору, захватил ее… Она находится в списке лиц, охраняемых французской тайной полицией. Если не верите мне, взгляните в эти списки!

— Да-да, теперь я припоминаю об этом деле… А почему вы решили, что она находится в Варшаве?

— Это стало известно от свидетеля… Неважно, некто услышал разговор графа с нею, из которого следовало, что Валентину намереваются отдать в ведение Совета и предать суду! Но, майор, ведь моя сестра находится под вашей защитой? Так освободите ее!

— Я думаю, вам лучше все-таки присесть, — заметил де Ламбаль, выдвигая стул с противоположной стороны стола. Но Александра, проигнорировав стул, принялась возбужденно ходить по комнате взад и вперед.

— Когда полковник де Шавель поместил имя вашей сестры в особый список, наше положение было совершенно другим, — сказал майор. — Вы должны это понять. Мы были вместе с нашей армией, война еще не началась, и наша победа казалась очень близкой. В то время поляки не позволили бы себе предпринять что-либо против наших интересов. Однако сейчас дело приняло иной оборот. Нам не удалось разбить Россию. Последние вести оттуда неутешительны и отнюдь не вселяют надежд на наш успех. Члены Совета в отсутствие императора явно наглеют. Раньше я мог бы посетить Люблинскую тюрьму — я думаю, ваша сестра именно там, если задержана от имени государства, — и потребовать, чтобы мне ее передали. Но я не могу сделать этого сейчас. Исходя из моего служебного долга, мне нельзя оскорблять Совет Герцогства и возбуждать там антифранцузские настроения. Мне очень жаль, мадам, но не в моих силах вам помочь.

Она наклонилась к нему, слезы ручьями текли по ее лицу, а пальцы ее рук были крепко, до хруста, сцеплены на груди.

— Я готова стать перед вами на колени и умолять вас!.. Черт вас побери! Она выехала из Чартаца, где она была в полной безопасности, чтобы найти своего полковника, — и вот что из этого вышло! Мне непонятно, в чем состоят ваши служебные обязанности, но вы должны спасти мою сестру!

— В глазах польского общества она совершила адюльтер и государственную измену, — невесело констатировал майор. — Весьма вероятно, что о ее пребывании в тюрьме никто ничего не знает, а если знает, то не скажет. Я уже говорил вам, что не в силах помочь.

— Хорошо же! Я сделаю это сама! — Она вскочила, стирая слезы с лица жестким мужским жестом. — Я найду и убью моего зятя!

Майор помолчал.

— Это выглядит довольно глупо, — сказал он бесстрастно. — Вы только привлечете к себе внимание и, скорее всего, последуете за вашей сестрой!

— Неужели вы думаете, что я не хотела бы оказаться рядом с нею? Неужели вы думаете, что я буду спокойно жить, зная, что с ней случилось что-то ужасное? Да у вас нет ни души, ни сердца, вы все равно меня не поймете!

— Бредовые выпады истерических женщин обычно не задевают меня, прошу заметить, — кротко сказал майор. — Но если ваша сестра похожа на вас, я не думаю, что с ней так легко справиться.

— Она вздорная девчонка! — крикнула Александра. — Сентиментальная глупышка! О, если бы она немного походила на меня, неужели она была бы там, где сейчас?! Она мягкая и покорная девочка… Правда, и отчаянная. Впрочем, зачем я говорю вам все это, только время впустую трачу.

— Как только вы прекратите поток инсинуаций в мой адрес, — заметил майор, — я мог бы помочь вам некоторыми полезными советами.

— Идите к черту с вашими советами, — заявила Александра. — Какой совет можно получить от такого труса? «Поезжайте назад в поместье и спасите себя — больше вы ничего не сможете сделать». — Вы ведь такой совет собирались дать?

— Идите к русским, — спокойно сказал де Ламбаль. — У вас громкая фамилия. Они постараются что-нибудь сделать для вас.

— Какие русские? Здесь нет никаких русских!

— Зато есть князь Адам Чарторыский со своими приверженцами. Это еще лучше.

Она остановилась на полпути к двери.

— Да, пожалуй, мне нужно было сразу обратиться к ним. Конечно! Но не ждите от меня благодарности за этот совет!

Он поклонился:

— Мадам, я ничего от вас не жду!

— Отлично, — сказала она едко. — Тогда, в отличие от меня, ваши ожидания не будут обмануты!

Она накинула на лицо вуаль и вышла, так хлопнув дверью, что задребезжали оконные стекла.

Де Ламбаль подошел, с трудом раскрыл дверь, буквально запечатанную Александрой, и негромко позвал юного лейтенанта.

— Да, майор, — тише обычного откликнулся лейтенант, боясь раздразнить еще больше своего шефа, который, казалось, так и кипел от злобы.

— Проследите за этой женщиной. Держите ее в поле зрения и днем и ночью.

— Я понял вас, мсье, — ответил лейтенант. — Будут еще распоряжения насчет дамы?

— Пока никаких. Это все делается ради ее же безопасности. Есть приказ, согласно которому нельзя допустить, чтобы ей нанесли какой-нибудь вред. Никто! Вы меня поняли?

Он вернулся в кабинет и закрыл за собой дверь. Оставшуюся часть утра он посвятил изучению полицейского досье на графиню Валентину Грюновскую.

* * *

— Вы понимаете, графиня, что вам некого винить во всем случившемся, кроме себя самой?

Потоцкий не собирался показывать свою обиду. Он холодно и спокойно обвинял ее в том, что, говоря выспренним языком, именовалось изменой Родине и супружеской неверностью. Было досадно, что неделя, проведенная в Люблинской тюрьме, не сделала ее сговорчивей. Она смотрела на Потоцкого в высшей степени безразличным взором. Ее не бросили в подземный каземат (и в этом пункте Потоцкому пришлось нажать на ее мужа), а поместили в одну из камер на верхних этажах. Ей доставляли отличную пищу, разрешили носить одежду, которая была на ней в момент ареста, и обращение с ней тюремщиков не отличалось грубостью. Потоцкий был человеком осторожным, он не спешил оскорблять женщину, пока не было ясно, как разовьются дальше события.

— К сожалению, — сказал Потоцкий, — я убедился, что вы неисправимы!

— Я не вполне понимаю, чего же вы от меня ожидали, — ответила Валентина. — Вы обвинили меня в предательстве и адюльтере. Но я избежала этих грехов. Если вы собираетесь предать меня суду, то я вправе рассказать на суде все, что мне известно. Я не вижу, почему в этом случае мне нужно будет сделать исключение для вас. Вы мой враг.

Она села, отвернув от него голову. В тюрьме обнаружилось ее сильное истощение — и нервное, и физическое. Тюремный врач пытался подлечить шрамы, оставшиеся у нее на запястьях от тугой веревки, и разрешил ей отсыпаться чуть не круглые сутки. Потоцкий был первым человеком, посетившим ее по ее делу, и она благодарила Бога, что к ней не явился ее муж. Теодор грубо швырнул ее к ногам начальника тюрьмы, когда привез сюда. Когда он узнал, что ее не собираются держать в нижних, полных крыс, сырых казематах, он чуть не расплакался от злости и принялся убеждать тюремщиков, но те были непреклонны… Ее уже увели по коридорам, но отголоски его визгливой брани неслись ей вслед…

Валентина через плечо посмотрела на величавого сановника, который еще так недавно был ее гостем и целовал ей руку в сверкающей зале… Сейчас в его лице не было ничего, кроме непреклонной враждебности. Она подвела его, и он не простит этого. Он покарает ее смертью и будет считать, что именно этого она и заслуживает. В его лице не было и не могло появиться жалости к ней, понимания того, что нежданная любовь придала ей силы восстать против богомерзкого дела, навязанного ей Потоцким и ее мужем… И даже если бы он узнал, что Грюновский избил ее, чтобы принудить пойти в постель к Мюрату, это не смягчило бы черты его нечеловечески важного лица. Он думал о высших государственных надобностях, и страдания женщины, случайно попавшей в жернова политики, его не интересовали.

— Уходите, прошу вас, — сказала Валентина бесстрастно. — Я устала. Я все вам сказала. Дальше я буду говорить трибуналу. Вам мне больше нечего сказать.

Он нехорошо посмотрел на нее, подошел к двери и крикнул:

— Стража! Стража! Откройте мне!

Стоя у дверей он сказал, не оборачиваясь:

— Не надейтесь, что ваши друзья французы смогут вас вызволить. Последние сведения, полученные из России, говорят о том, что они отступают, неся большие потери. Они уже потеряли три четверти личного состава. Вероятно, ваш любовник, графиня, уже на том свете. Скоро вы встретитесь!

— Надеюсь, — спокойно ответила Валентина. — Я не боюсь смерти, граф, а также прочего, что вы можете со мной сделать.

Когда за ним закрылась дверь, Валентина стала осмысливать сказанное им. Отступление. Она села на кровати и закрыла лицо дрожащими руками. «Ваш любовник, вероятно, на том свете…» Три четверти… Страшные образы проносились перед нею, видение де Шавеля, лежащего мертвым, с развороченным телом, среди залитых кровью трупов… А может быть, он медленно умирает от тяжелых, мучительных ран, пока французская армия тщетно пытается уйти от русских атак и найти теплый приют на холодную зимнюю пору… Валентина представляла, что зима в России может быть еще суровее польской, которая и так доставляла много неприятностей людям, оказавшимся без крыши над головой. В России зимой и мышь не выживет без теплого дома. Птицы там замерзают на лету. А армия Наполеона сейчас в самом сердце страны, без надежных зимних квартир, постоянно в дороге, под ударами озверевших русских войск… Валентина упала на колени и стала молиться. Она не выйдет отсюда живой; не стоит ожидать снисхождения от своих соотечественников или чудесного спасения. Величие Франции клонится к закату, и охранная грамота императора ничего уже не значит. Она будет казнена и никогда более не увидит человека, которого полюбила, полюбила впервые в своей жизни, и даже не узнает, что сталось с ним… И она молилась не за себя, она уже пропала и исчезла для самой себя, растворившись в нем, она молилась только за него, за него…

* * *

Князь Адам Чарторыский был приятным человеком. Он сохранял романтический ореол вокруг себя, который так нравился дамам. Этот же флер романтики привлек к нему и тех польских патриотов, которые, несмотря на посулы Наполеона, продолжали надеяться на доброту русского царя… В ранней юности он был другом царя Александра и в числе прочих либералов сохранял парадоксальную надежду на то, что Самодержец Всея Руси согласится на предоставление широкой автономии свободной Польше. Любовь Адама Чарторыского к русскому царю была такой глубокой, какую только можно представить себе для двух мужчин. Адам был в некоторой степени благодарен Александру за то, что тот не стал его преследовать за любовную связь с императрицей, поскольку боялся скандала. С другой стороны, Адам был несколько разочарован тем, в какой форме Александр потребовал их разрыва.

Но Адам должен был мириться с характером русского царя, поскольку только от него, как он думал, зависело относительно свободное существование Польши. Суверенность Польши была самой заветной мечтой Адама Чарторыского, несшей в себе и угрозу, и надежду, и в этой своей голубой мечте Адам полностью полагался на просвещенность и либерализм царя Александра.

Он оставался твердым в этих своих убеждениях и отвергал всяческие заигрывания со стороны французского императора; кроме того, он обеспечивал проникновение русского влияния в Польшу. У него были и противники, которые считали абсурдной мысль о том, чтобы отвергнуть Францию и Европу ради личного друга Чарторыского — Александра I. Вплоть до второй половины тысяча восемьсот двенадцатого года партия Чарторыского была весьма немногочисленна, однако, по мере того как Россия пересиливала французскую армию, все больше колеблющихся людей и прямых поклонников России примыкали к партии Чарторыского, и они прямо говорили о необходимости альянса с русским царем против Наполеона. Многие вельможи совершили в это время поездку в Краков, где находился Чарторыский. Так и Александра, прибывшая туда, сумела попасть на прием к князю в день обращения; но, конечно, основную роль в этом сыграла роль ее звучная русская фамилия.

Он выслушал Александру со спокойным вниманием. Закончив свой рассказ, она внутренне почувствовала, что он проникся симпатией к ней и к ее сестре, одурманенной любовью.

— Они убьют ее, ваше сиятельство, — сказала в заключение Александра. — Может быть, она уже мертва. Я не могу объявиться перед ними, иначе я тоже буду арестована. Как я уже сказала вам, французы нимало не обеспокоены поддержанием гарантий, данных полковником де Шавелем. Я пришла к вам с последней своей надеждой. Поймите меня и помогите моей сестре!

Князь не сразу ответил. Просительница происходила из знатнейшей русской семьи. Рассказанная история вызвала его сочувствие, хотя внутренний смысл ее был как бы в пользу французов. Князь подумал, что эта графиня Валентина Грюновская, должно быть, отчаянная женщина, раз пошла на такие испытания ради любви. Он увидел также и горе той женщины, что сидела напротив, — несмотря на ее резкие манеры, было видно, что она глубоко переживает случившееся с сестрой.

— Я думаю, здесь есть возможность помочь, — заявил он наконец. — Я могу представить этот случай как антирусский акт, совершенный, дабы оскорбить русского государя. Вы, княгиня, русская, ваша фамилия происходит от старых бояр, и можно сказать, что этим арестом вашей сестры царь Александр будет возмущен до глубины души. Тогда, я надеюсь, они освободят вашу сестру. Но дело в том, что новости из России весьма неутешительны — для французов, разумеется. Следовательно, мы должны поспешить со своей миссией, а то эти негодяи успеют покончить с вашей сестрой раньше, будучи уверенными в том, что французы посмотрят на это сквозь пальцы.

— А каковы, собственно, новости? — спросила Александра.

— Наступила зима. У французской армии нет надежных зимних квартир, Москва, где они надеялись отсидеться, сожжена. Да вы, вероятно, все это знаете.

— До меня доходили только слухи, — отвечала Александра.

— Они соответствуют действительности, — заявил князь, вставая. — Французы пропали. Третьего дня там пошел снег. Теперь один Бог знает, сколько из них доживет до весны.

— И надо полагать, что он мертв, — сказала Александра, — этот самый полковник де Шавель?

— Скорее всего, это так, — отвечал князь. — Мне необходимо вскорости ехать в Варшаву с сообщением для членов Совета. Но я дам вам письмо к графу Потоцкому — оно послужит охранной грамотой. Кроме того, в письме будет содержаться настоятельный совет освободить вашу сестру. Я почти уверен, что он согласится с моими доводами. Дело в том, что многие предвидят появление в Польше русской армии через несколько месяцев… И Потоцкий, как осторожный человек, не посмеет отказать другу русского государя. Я со своей стороны дам ему это понять.

— Спасибо, я благодарю вас от всего сердца, — сказала Александра, вставая. — Я просто не знаю, чем я могу отплатить вам за эту поддержку.

— Я надеюсь только, что вы не опоздали с просьбами о своей сестре, — сказал князь невесело.

Спустя час Александра была уже на пути в Варшаву, везя с собой письмо князя.

* * *

В зале было десять стульев и длинный стол перед ним. Свечи в двух больших канделябрах чадили, и едкий дым разъедал глаза. Ввели Валентину в сопровождении двух офицеров охраны, один из которых поставил посредине залы специальный стул для нее. Она, войдя, на мгновение замедлила шаг, посмотрев в глаза людям, которые собирались ее судить. Она сразу же узнала трех друзей своего мужа, четырех друзей графа Потоцкого, после чего села на подвинутый ей стул и стала глядеть поверх их голов. Ей все стало ясно.

Ледчинский, генерал в отставке, мужчина с длинными седыми усами и ясными голубыми глазами алкоголика, поднялся и зачитал регламент судебного совещания. Он сказал следующее:

— Графиня Валентина Грюновская, жена графа Теодора Грюновского, именем Совета Герцогства я объявляю дело об иске против вас. Также я провозглашаю полномочность этого суда над вами и невозможность апелляций после заключения этого суда!

Он посмотрел на нее, но она не ответила на взгляд. Казалось, она не услышала ни слова.

— Вы находитесь на суде, который происходит над вами, мадам! — прогремел он. — Мне кажется, вам следует проявить внимание! Вы обвиняетесь в том, что, презрев ваше предназначение, вы занимались развратом с французскими официальными лицами и выдали им секреты польской политики. Вы приняли покровительство французской тайной полиции против интересов нашего легитимного правительства и против желания собственного мужа! Каков будет ваш ответ?

Валентина встала. Она была бледной, но собранной, и голос ее прозвучал очень уверенно, что несколько озадачило судей.

— Вы говорите, что я обвиняюсь в предательстве. Но был ли предательством мой отказ спать с Мюратом? Я согласилась выполнять разведывательные поручения в пользу моей страны, но я не могла согласиться на роль проститутки! То есть либо мне этого не поручали, либо я это отвергла! Вы, граф Потоцкий, не объяснили мне, что именно это было основным содержанием той услуги, которую, по вашим словам, я должна была оказать Польше! Вы не можете этого отрицать!

— Мне нет нужды заниматься опровержениями, — холодно заметил граф, — Это вы находитесь здесь на суде. Кажется, вы забыли, кто вы есть. Вы говорите о том, будто не предполагали, что вам придется изменить вашему мужу с маршалом Мюратом. Вы говорите, что отказались быть проституткой, несмотря на то, что женщины с более высоким, чем вы, происхождением, породой, чувством могли согласиться на это в интересах несчастной и страдающей Родины! Так вы заявляете о своем целомудрии?

— Я заявляю, что я порядочная женщина! — сказала Валентина с презрительной гримасой. — Меня обманули и заставили сперва согласиться с тем, что представлялось мне мерзким. Я верила в наш союз с Францией и не предполагала, что за друзьями полагается следить! Но я согласилась на это из тех самых патриотических чувств, о которых вы говорите. Потом я узнала наконец, что именно мне придется делать… Когда я отказалась, мой муж избил меня и пригрозил гибелью моей сестры. Мне оставалось только подчиниться. Когда мне было назначено свидание, я отправилась туда, неся на плечах следы патриотических доводов своего мужа! Остальное вы знаете, господа! Эта интрига с самого начала была известна французам. Вместо Мюрата меня ждал офицер французской разведки полковник де Шавель. Мне пришлось рассказать ему всю правду, и, боясь преследований моего мужа, я приняла его покровительство и уехала в поместье к моей сестре. Если все это называется изменой… — Она бросила на членов суда пронзительный взгляд. — То тогда я действительно виновна!

Потоцкий выложил на конторку перед собой какие-то бумаги. Шорох производил гнетущее впечатление среди мертвой тишины залы. Потоцкий заговорил тем же бесстрастным тоном, которым зачитывал обвинение.

— Вы утверждаете, что ваше целомудрие не позволило вам стать любовницей Мюрата? Но в таком случае почему оно позволило вам изменить вашему мужу с человеком, который пришел на свидание вместо Мюрата? Или вы предпочли этого полковника из французской тайной полиции только потому, что связь с ним давала преимущества лично вам, а не вашей стране?

Валентина потемнела от гнева.

— Я не стала любовницей полковника де Шавеля! Между нами ничего не произошло!

— Почему же вы оставили Чартац? — вдруг спросил Феликс Ботц, известный адвокат, которого она мельком видела как-то в Данциге. Валентина понимала, куда метит этот вопрос, и одно мгновение она колебалась. Потом ответила:

— Я выехала оттуда, чтобы узнать о судьбе полковника де Шавеля.

— Вы знали, что можете быть арестованы в случае приезда в Варшаву, вы знали, что ваш муж следит за вами? И все же вы пошли на этот риск! Ради человека, который не был вашим любовником?

— Именно так.

— Тогда почему для вас была столь важна его судьба?

— Потому что я полюбила его и боялась, что он может быть убит или ранен.

В зале послышался шепот и движение. Ботц с издевкой переспросил:

— Так вы любите его, но не являетесь его любовницей?

— Да, и вы вряд ли сможете это понять. Да, я полюбила его. Я буду любить его до самого дня моей смерти. Но я не говорила, что он меня любит.

— Однако для человека, не любящего вас, он совершил довольно утомительное путешествие, сопровождая вас! Кроме того, он угрожал убить вашего мужа, а также взял на себя труд обеспечить вам французский патронаж! И при этом он вас не любит!

Адвокат поклонился в сторону суда, давая понять, что закончил свое выступление. Потоцкий улыбнулся нехорошей улыбкой:

— Почему же вы считаете, что было необходимо признаваться этому полковнику, что вы были посланы следить? Не вышло ли так, что ради получения французской опеки вы предали интересы своей страны и ее разведки?

— Нет, — отвечала Валентина. — Я уже говорила о том, что ему было все известно. Они даже предполагали, что именно меня подошлют к Мюрату! Я не раскрывала никаких секретов ни ему, ни кому-нибудь другому!

— Но почему вы позволили ему увезти вас? Разве вы не подумали о том, что ваш первейший долг — это вернуться к своему мужу с тем, чтобы предупредить его о провале задуманного дела?

— Но я боялась за жизнь моей сестры, — возразила Валентина. До суда она и не рассчитывала защищать себя и теперь с удивлением поймала себя на том, что именно защищается — защищается перед людьми, которые еще до этого заседания уже признали ее виновной и вынесли решение об ее участи.

— То есть не за собственную жизнь? — саркастически уточнил Ботц.

— Нет, — сказала Валентина. — Я и сейчас за свою жизнь не боюсь. Я поясню вам, сударь. Нынче я скорее соглашусь умереть, чем возвратиться к моему мужу, чтобы терпеть его звериную жестокость.

— У меня создается впечатление, мадам, — сказал один пожилой генерал, — что вы намереваетесь во всем обвинить своего мужа. Однако нам тут всем придется, я думаю, несладко, если наши жены бы вдруг стали брать пример с вашей неверности и… гм… своеволия.

— Польша никогда не встанет с колен, если наши женщины будут проявлять такую степень эгоизма и безразличия в интересам нации! — сказал Потоцкий. — Я думаю, мы достаточно вас послушали. Имеете ли вы сказать что-либо еще, графиня?

— Нет, не имею, — отвечала Валентина, садясь на место. — Моя совесть чиста. Вы можете огласить свое подготовленное решение.

— Господа, мы готовы вынести решение? — обратился Потоцкий к судьям. Те один за другим кивнули.

— Каков будет вердикт?

— Виновна!

Это слово было произнесено девять раз, и последним его повторил Потоцкий, пристально взглянув в глаза Валентины.

— По приговору суда вы будете казнены через повешение. Уведите арестованную!

* * *

— Могу ли я узнать, почему меня привезли сюда?!

Де Ламбаль бесстрастно посмотрел на Александру. Ему никогда не приходилось еще встречаться с такой фурией, как эта дама. Офицер, который задержал ее, с содроганием сказал де Ламбалю, что сабельная атака при Ваграме против превосходящих сил австрияков была загородной прогулкой по сравнению с задержанием Александры Шуваловой. Он сказал это с бледным лицом и трясущимися губами, в ответ на насмешливое замечание майора. Теперь майор и сам понял, что его смех был совершенно неуместным. Она стояла против него в слепой ярости, глаза ее излучали такую мощную ненависть, которая могла напугать любого. Разговор она начала с того, что обозвала его кучкой конского навоза, и похоже, что следующим ее действием могло быть уже ломание стульев. Он решил ответить на ее первый сколько-нибудь осмысленный вопрос.

— Вас привезли сюда по моему приказу и для вашей собственной безопасности. Почему бы вам не перестать злиться и не присесть?

— Да вы меня арестовали! — крикнула она. — Сперва вы отказались помочь, а потом подослали своих недоношенных служак, которые следили за мной до самого моего дома! Вы, низкий выродок!..

Майор зажал себе уши ладонями и держал их так, пока поток оскорблений не поутих.

— Так вы побывали в Кракове и встречались там с Адамом Чарторыским? — неожиданно спросил он.

— Да! — крикнула она. — Что вам за дело до этого! Он не ваш друг!

— Он предложил вам помощь, не так ли?

— Он сделал больше, чем обещал! — Она презрительно отвернулась. — Он написал к Потоцкому, требуя освобождения моей сестры. Он припугнул Совет Герцогства тем, что русский царь будет крайне недоволен, если с кем-нибудь из нас что-то случится. Это так ничтожно по сравнению с богатыми обещаниями французов! Такая малость!

— Французы не так уж плохи, как вы о них думаете, графиня, — заметил де Ламбаль. — Вашей сестре был придан статус охраняемой персоны, Я уже имел честь объяснить вам, что обстоятельства не позволяют помочь ей в условиях, когда она сама покинула свое убежище, где пребывала в полной безопасности! Кроме того, я сам посоветовал вам обратиться к князю Чарторыскому, и этот совет оказался удачным.

— Так зачем же вы задержали меня?! — воскликнула Александра. — Сейчас дорог каждый миг — ведь я везу к Потоцкому письмо от князя!

— Именно поэтому вас и привезли сюда, — сказал майор. — Для поездки к Потоцкому, равно как и для вывоза вашей сестры из тюрьмы, вам нужен эскорт из французских военных. Иначе как обеспечить безопасность? Все-таки одинокая женщина, пусть даже со столь боевым духом (он ехидно улыбнулся)… не сможет сравниться с полудюжиной крепких офицеров во главе с низким выродком майором. Мы выедем к Потоцкому в течение часа. Прошу вас подождать снаружи, и при этом воздержаться от нанесения тяжких оскорблений моим людям, которые будут ждать вместе с вами. Я пока с вами расстанусь, к сожалению очень ненадолго! Фаншон, зайдите ко мне!

Получив инструкции, лейтенант козырнул де Ламбалю и вышел из кабинета. Если бы он не испытывал еще большего страха перед майором, он наверняка отказался бы провести хоть минуту вместе с этой ужасной русской графиней. Лейтенант в своей жизни привык к женщинам ласковым и покорным. Чудовищная графиня успела за полчаса вконец измучить юного офицера. Но ничего не поделаешь… К тому же в отношении майора к графине он приметил нечто большее, чем простое исполнение долга… Лейтенант не видел особой необходимости ни в слежке за графиней, ни в ее приезде в контору, ни в ее эскортировании к графу Потоцкому. Все это было странно, но майор и был человеком странным. Совершенно непонятным, как и эта русская женщина. Лейтенант вздрогнул, столкнувшись в коридоре с графиней, и поспешил занять место в небольшом отряде, который дожидался в вестибюле.

* * *

— Это весьма интересно, — заявил граф Потоцкий, просмотрев письмо, которое подала ему Александра, и посмотрел на майора де Ламбаля с кривой усмешкой. — Мне кажется достойным особого внимания то, что так много влиятельных людей принимают участие в вашей сестре. Конечно же, графиня, ваша сестра — женщина красивая и одарена многими способностями, но совершить такой стремительный бросок из французского лагеря в русский — это нечто из ряда вон выходящее!

— Результаты ее ареста могут вам показаться еще более удивительными, — холодно заметил де Ламбаль. — Она является протеже самого французского императора; если к тому же она еще и протеже русского царя, то вам следовало бы обращаться с нею с двойной осторожностью! Нам нужен приказ о ее освобождении немедленно!

Граф кивнул, но тонкая усмешка на его лице, замеченная Александрой, вдруг наполнила ее ужасом.

— Я отдам соответствующий приказ, — сказал, наконец, Потоцкий. — Этот приказ будет занесен в соответствующую книгу учета распоряжений, и копия отправлена князю Чарторыскому. Однако должен вам заметить, что в известном смысле приказ запоздает. Графиня Грюновская два дня назад была осуждена как изменница и приговорена трибуналом Герцогства к повешению. Приговор должен был быть приведен в исполнение сегодня поутру. Такая жалость, — вздохнул он, — что вы немного опоздали… Быть может, вы присядете, графиня? Вы очень бледны…

Александра не чувствовала под собой ног. В карете де Ламбаля она разрыдалась. «Боже мой! Этим утром! Они повесили ее, негодяи!.. Повесили мою сестру!..» — Она тряслась в конвульсиях плача.

Майор грубо сказал ей:

— Успокойтесь! Вы сделали все, что могли! Прекратите эту борьбу, мадам, и постарайтесь успокоиться. Мы отомстим за это, не сомневайтесь.

Он вынул платок и сам стал вытирать ее слезы, прижав ее лицо к своему мундиру…

— Вы ничего не сможете поделать, — сказала она потом. — Чарторыский сообщил мне, что ваш император разбит наголову!

— Я знаю, — отвечал де Ламбаль. — Но мы сейчас поедем в тюрьму. Вы останетесь ждать в карете. Я пойду туда с этим подписанным указом и попробую получить у них ее тело.

Он вытащил приказ. Да, Потоцкий ничем не рисковал. Он отдал распоряжение, и не его вина, что женщину уже казнили. Ни Чарторыский, и никто другой не сможет его упрекнуть.

— Подождите меня, — сказал майор, выходя из кареты.

Но Александра последовала за ним.

— Я должна сама препроводить тело моей сестры до дома!

— Фаншон! — вздохнул майор. — Лягте костьми, но удержите графиню в карете!

* * *

Этим утром Валентина встала очень рано. Разбудил стук молотков, но и сон ее был беспокойный и не принес облегчения. Видимо, во дворе тюрьмы сколачивали эшафот для нее… Она подготовилась к концу, написала письмо сестре, которое обещал отослать в Чартац надзиратель. Она причастилась и получила отпущение грехов. Ее совесть была чиста, все грехи были ей отпущены, кроме греха любви к нему… Но Валентина не верила, что это грех… Даже ее ненависть к Теодору, казалось, стерлась и отошла на задний план перед этой любовью; однако ее муж ранним утром наведался к дверям ее камеры, и она слышала, как он беседует с охранником. Охранник отвечал, что она еще жива, поскольку сперва должна была состояться другая казнь. Казнили слугу графа Грюновского, того самого верзилу, который попытался помочь Валентине бежать на пути из Чартаца в Варшаву. Перед повешением его секли, и это вызвало задержку. Слыша эту приглушенную беседу, Валентина задрожала помимо своей воли. Так значит, Теодор не обманулся отговоркой верзилы в ту ночь и все распознал… Значит, он предполагал все это заранее и был готов назначить такое страшное наказание… Но воистину старый еврей-трактирщик и его жена отомщены рукой самого же Теодора…

В ее камеру вошел тюремщик, неся ей суп. Она отказалась от супа и только спросила, скоро ли…

— Осталось ждать недолго, мадам, — отвечал тюремщик. — Того, кто был в очереди перед вами, уже выпороли и сейчас вешают. Скоро придут и за вами.

В то время как Валентина, встав на колени, произносила свои последние молитвы, в кабинете начальника тюрьмы появился майор де Ламбаль. Через несколько минут он спустился во двор, где все было готово для казни, и подошел к Валентине, уже стоявшей на эшафоте с обнаженной по грудь шеей…

— Вашу руку, мадам, — сказал майор, и легкое недоумение палача было развеяно тем, как дружно взяли ружья на плечо люди майора за его спиной. — Вы свободны! Спуститесь отсюда и следуйте со мной. Ваша сестра ждет вас за воротами.

Валентина, неживая, спустилась по страшным ступеням вниз и пошла за майором, в окружении его бравых солдат. Майор придерживал ее за ледяную руку. Когда они миновали ворота тюрьмы и вышли на улицу, Валентина огляделась кругом и судорожно вздохнула. Она, казалось, близка была к обмороку. С недоумением она посмотрела на майора.

— Кто вы? Куда вы ведете меня?

— Я — майор Императорской гвардии де Ламбаль. Первый корпус гренадеров, мадам. Я веду вас к той карете, где вас ждет ваша сестра. Прошу вас только не терять сознания, иначе она решит, что я несу ей ваше тело. Будьте собранны, осталось всего два десятка шагов. Фаншон! Пригласите графиню сюда — скажите ей, что ее сестра жива!

Через минуту лейтенант, стоя в сторонке, наблюдал впечатляющую картину. Графиня бежала от кареты, подняв юбки, к майору, а затем схватила в объятия хорошенькую, хотя очень бледную, женщину, которую он вывел из ворот тюрьмы. Потом они все вместе пошли к карете, причем майор вместе с графиней чуть ли не держали на весу молодую женщину, которая словно была без чувств. «Помогите же, болван! Видите, она в обмороке!» — крикнула лейтенанту графиня, и юноша, вынужденный втаскивать Валентину в салон кареты, не видел, как за его спиной русская графиня обвила руками шею майора де Ламбаля и поцеловала его…

* * *

— Ну, как ты, моя маленькая?

Александра, обнимая Валентину за плечи, спрашивала это уже в десятый раз за время ужина. Квартира майора де Ламбаля была довольно дешевой меблированной, но это было несравненно лучшее место для ужина, чем вонючая гостиница, где остановилась инкогнито Александра, или тюремная камера, где еще недавно пребывала Валентина. К тому же ужин был отличный и сопровождался шампанским. Были поданы жаренные под соусом маренго цыплята, приготовленные по рецепту личного повара Наполеона. Валентина пила шампанское, как воду, пока вдруг не почувствовала, что в голове у нее просветлело, и она впервые рассмеялась за долгие недели тюрьмы. Она заметила, что майор де Ламбаль, сидящий напротив Александры, не сводит с сестры глаз.

— Я чувствую себя прекрасно, — также в десятый раз ответила Валентина. — Но я не могу во все это поверить. Если бы не тот несчастный мужик, который хотел помочь мне бежать, и его бы не казнили передо мной, я была бы уже на том свете…

— Несчастный мужик, — сардонически улыбнулась Александра. — Я видела, что он сделал с беззащитными хозяевами постоялого двора… Надеюсь, перед повешением его секли со знанием дела… Ну да ладно! Самое любопытное — это лицо Потоцкого, когда ему сообщат о твоем спасении! Тысячу рублей бы дала — посмотреть!

— Я бы заплатила больше, лишь бы увидеть лицо Теодора! — сказала, смеясь, Валентина.

Александра подняла свой бокал:

— Предлагаю тост за Теодора Грюновского! Да будет он проклят Богом во веки веков!

— Я готов присоединиться к тосту, хотя и атеист, — заметил майор де Ламбаль. — К черту Грюновского! К черту Потоцкого!

— К черту их всех! — с загадочной усмешкой добавила Александра, — Кроме нас с вами! Тебя, моя полоумная сестра, и вас, майор, вы вернули ее мне! Вообще, Валентина, ты взяла себе за правило спасаться с помощью французских офицеров. Надеюсь, эта привычка у тебя не задержится!

Она выпила вино залпом. Впервые Валентина видела сестру слегка пьяной. Но это было опьянение не только от шампанского и любезно предложенного майором коньяка…

— Надеюсь, графиня, что вы воспользуетесь моим советом и вернетесь в свое поместье, — сказал де Ламбаль. — Нам предстоит трудное время. Не исключено, что вся Польша разделится вскоре на два враждующих лагеря. Более безопасного места, чем ваш Чартац, не придумать.

— Спасибо за прекрасный совет, — улыбнулась ему Валентина. Майор подумал, что она чертовски мила даже после столь тяжких испытаний… — Но я не могу принять его. Я покинула Чартац с определенной целью. Я ее не достигла. Мне необходимо узнать судьбу полковника де Шавеля.

— О Господи, дай мне силы! — воскликнула Александра. — Ты невозможна! Тебе было мало этих приключений?!

— Мне крайне неловко говорить это вам. — Майор кашлянул. — Но, по всей вероятности, полковник убит. Списки погибших столь обширны, что вряд ли кто-нибудь возьмется их даже прочесть все! Отправляйтесь домой, иначе вы зря потеряете время, если не большее.

— Я отправлюсь на поиски, — спокойно сказала Валентина. — Я решила, что мне необходимо делать. Я отправлюсь по пути следования французской армии. Если она отступает, то я встречусь с ней на полдороге.

Александра повернулась к де Ламбалю:

— Вы видите, она безумна! Просто безумна! Будьте любезны налить мне коньяку… К сожалению, я знаю мою сестру, и если она сказала, что поедет в Россию, значит, она поедет в Россию…

— Но позвольте, — настаивал майор, — что же вы предполагаете встретить там? Вы представляете себе бои, в которых гибнут сотни и тысячи людей в день? А ночные налеты казаков? Я думаю, вы просто не проедете и тридцати миль по России.

— Но с ними туда отправились сотни женщин, не правда ли? Чем же я хуже их? Я понимаю, дорогой майор, что вы хотите нагнать на меня страху ради моей же пользы, но я не боюсь. Меня не интересует ничто, кроме моей цели — найти этого человека. И я всецело во власти этой цели и этого человека…

— Вы видите, — слегка запинаясь, проговорила Александра, — она действительно собирается ехать туда. Она просто замерзнет насмерть, если до того ее не загрызут волки, не изнасилуют казаки или, пардон, сами же доблестные французские воины! Но — она едет. Хотя бы посмотреть на войска! Тогда и я поеду с нею!

— Вот уж нет! — воскликнула Валентина. — Я не позволю тебе рисковать так…

— Будь покойна, — сердито осадила ее Александра. — Ты меня не способна удержать! Помимо того, что ты не знаешь ни слова по-русски, ты даже не умеешь позаботиться о своей безопасности — тебя, милочка, еще утром собирались вешать! Ты совершенно беспомощна! Я еду с тобой. Мы не найдем его, конечно, может быть, и живыми не вернемся, но все же вдвоем мы проделаем большую часть пути!

Майор следил за ними из-под прикрытых век.

— Вы не проживете там и недели, — сказал он убежденно.

— Ну да! — воскликнула Александра. — Почему же это? Моя сестра глупа, сударь, я не могу этого отрицать, но не принимайте меня за нее! Я сделаю все так, как надо. Мы отправимся только тогда, когда должным образом подготовимся к поездке. Все это займет неделю или чуть больше того, но на это стоит потратить время! И если ты станешь спорить и с этим, — повернулась она к Валентине, — то ты действительно сумасшедшая! Мы отправимся верхом. Но нам нужен обоз с провиантом, слуги для защиты, меховая одежда и, наконец, деньги для взяток!

— Очень разумно, — улыбнулся де Ламбаль. — Я снимаю перед вами шляпу, графиня! Вы действительно деловая женщина! Ваша сестра должна молиться на вас!

— Ха! — воскликнула Александра. — Она неблагодарна, ибо она глупа! Глупышка моя! Поедем-ка мы ко мне в номера, а то ты выглядишь вконец измотанной.

— Да, пожалуй, — согласилась Валентина. Она повернулась к майору и подала ему руку. — Я благодарю вас за все, что вы для меня сделали. Для меня и моей сестры.

Она быстро поклонилась и пошла к двери, потому что ее душили слезы. Она была издергана и вся тряслась от пережитого за весь этот долгий день.

— Но здесь приготовлены комнаты для вас обеих, — машинально поклонившись в ответ, сказал майор, несколько растерянный столь внезапным уходом. — Вы будете в полной безопасности, вы мои гости…

— Ну что ж, мы с удовольствием принимаем ваше предложение, — сказала Александра, удерживая Валентину.

— Если позволите, я провожу вас, — сказал де Ламбаль.

Они поднялись по лестнице и остановились перед двумя смежными уютными спаленками, в каждой из которых жарко горел камин, поскольку ночи уже были морозными. Майор поцеловал женщинам руки.

— Доброй ночи, графиня, — сказал де Ламбаль.

— Доброй ночи, — ответила Валентина, а Александра вдруг взъерошила ей волосы.

— Ступай спать, моя маленькая. Я приду попозже, посмотрю на тебя спящую…

Валентина, не способная уже ни о чем думать, закрыла за собой дверь. Майор и Александра остались в коридоре одни.

— Я не привыкла терять время, майор, — сказала негромко Александра. — Думаю, вы также.

Он придвинулся к ней, и вдруг что-то остановило его.

— Вы крайне независимая женщина, — сказал он задумчиво. Потом он медленно обнял ее за плечи и, притиснув к двери ее спальни, крепко поцеловал в губы. Его натиск был столь мощным, что она вся задрожала…

— Да, вы независимы, — продолжил он чуть позже, — но и я таков. Я могу захотеть, чтобы вы стали моей любовницей. Но я предпочитаю сам проявлять инициативу в таких делах.

— Тогда вы потеряете эту возможность навсегда, — сказала она. — Мы никогда не встретимся больше.

Он взял ее руку и, повернув, нежно поцеловал в запястье.

— Если вы так неразумны, что поедете в Россию, я могу оказаться таким же глупцом и поехать с вами. Поверьте, графиня, я вижу две совершенно очевидные вещи… Первая — то, что мы отправляемся в эту поездку вдвоем, а вторая — что мы станем любовниками. Никто и ничто не сможет помешать этому. Доброй ночи.

Глава седьмая

Пятого ноября пошел снег. Резко похолодало, и вся французская армия сразу превратилась в одно озябшее существо. К голоду и непрекращающимся атакам казаков добавился еще один враг — мороз. Армия отступала на Смоленск, где ожидало подкрепление с запасами пищи и пороха. Само созвучие Смоленск стало словно чудесным талисманом, несущим надежду на теплый кров и горячую пищу. Кавалерия, лихо пересекшая Неман четыре месяца тому назад, теперь еле пробиралась по глубокому снегу, в котором лошади вязли по самое брюхо. У пехоты не хватало теплых шинелей и сапог. Только штаб Наполеона во главе с самим императором мог передвигаться в таких условиях: лошадей подковали специальными подковами для хода по льду, без ведома самого Наполеона. Он бы не позволил для себя таких поблажек. Император и без того был в ужасном настроении. Армия отступала через Бородинское поле, где все еще не были прикрыты снегом трупы убитых товарищей, и вид этого страшного поля очень ударил по боевому духу войска. Даже некоторые из ветеранов не могли сдержать рвоту от запаха разлагающихся трупов… Бои продолжались, но для де Шавеля, следующего в санитарном обозе, это значило не более, чем дальний грохот канонады или мелкая трескотня ружейной пальбы. Списки погибших все разрастались, особенно после кровавой стычки у Вязьмы, где русские одержали верх над арьергардными отрядами наполеоновской армии. После этого де Шавелю пришлось идти пешком рядом с санитарным фургоном, поскольку его место было занято вновь раненными. Колонна несчастных, в которой он ковылял, ежедневно оставляла на дороге павших, изможденных людей в красных мундирах, словно иссохшая осенняя ветвь роняла на снег мертвые багряные листья. Он продолжал носить оружие, как и многие другие ходячие раненые. Они пытались оказывать сопротивление при ночных налетах казаков. Еще опаснее были нападения крестьянских партизан, чьего приближения никто вообще не мог услышать, — так хорошо они знали местность. После этих атак оставались только убитые, с которых была стянута теплая одежда и снято оружие. Командовал арьергардом маршал Даву, но и он был бессилен организовать серьезное сопротивление, потому что люди были смертельно измучены и не могли противостоять свежим силам, подтянутым русскими с Кавказа.

Пасынок Наполеона Евгений Богарнэ подоспел к одной такой стычке со своими двумя дивизионами и по возвращении сообщил императору, что видел, как сражаются раненые без руки, без ноги, без правого глаза… Действительно, де Шавель и Бофуа, оба инвалиды, залегли за большим бревном, ведя огонь по русским, пытавшимся охватить в кольцо главные силы Даву. Бой шел в лесу. Первую атаку удалось отбить, но повторная вынудила французский арьергард отступить.

— Молите Бога, чтобы у них не оказалось в запасе кавалерии, — сказал де Шавель измученному Бофуа.

— Они бы уже давно пустили ее в ход, — отвечал Бофуа, перезаряжая свой пистолет и мучительно трогая повязку на своей искалеченной голове. Его здоровый глаз выглядел воспаленным фурункулом; он схватил какую-то заразу во время этого изнурительного похода.

Бофуа был человек простой, говорил он в основном о своей жене, любовнице, домашних делах, да еще в таком сентиментальном духе, которого де Шавель терпеть не мог. Он постоянно следовал за де Шавелем и постоянно повторял всем его шутку о том, что вместе они составят одного полного солдата, словно лучшей остроты он в жизни не слышал. «И вот он мне говорит: вместе мы будем как один полный солдат: тебе добавится правый глаз, а мне — правая рука! Здорово, правда? Это еще тот парень, наш полковник! Будьте покойны, он еще станет маршалом!»

— Мне кажется, они возвращаются, — тревожно сказал де Шавель. — Нам надо скорее собраться всем вместе, мы слишком многих потеряли… Да, это они! Там, там, ниже, Бофуа!

Русские неслись в атаку стремительно, это была их манера боя — наступать бегом, крича хриплыми голосами что-то дьявольское, жуткое. Де Шавель стал стрелять по первой цепи русских, раздались другие выстрелы рядом с ним, и цепь русских поредела. В ответ тоже засвистели пули, с тупым стуком бьющиеся в стволы деревьев и вздымающие фонтанчики снега при попадании в землю. То здесь, то там слышались крики, когда пуля попадала в живую цель, но Бофуа свалился молча, когда пуля, попавшая точно в середину повязки, снесла ему полголовы, и на снег шмякнулась кровавая каша из мозгов и костей… Русские протрубили отход сразу же вслед за этим. Де Шавелю не нужно было много времени, чтобы понять, что Бофуа мертв. В госпитале в Москве он рыдал над умершим мальчиком, с которым не обмолвился и словом. Здесь же он даже не прослезился над Бофуа. Де Шавель люто завидовал ему, хотя они и казались друзьями… Вытащив оружие Бофуа, де Шавель попытался пристроить его к себе на пояс. Действуя одной левой, это было непросто. Но нельзя было оставлять ничего на поживу русским, и к тому же у французов уже ощущался недостаток оружия. Потом де Шавель привалился к дереву и позвал товарищей. Они соорудили бивуак, и де Шавель заснул сразу же, как это стало возможно. Он был настолько слаб, что не смог себя заставить съесть перед сном хотя бы жидкую похлебку, которую сварили на костре.

Он предпочел бы умереть, как Бофуа, в бою, чем оставаться жить ничтожным обрубком. Но то, что он выжил, было, по существу, временной отсрочкой. Будут впереди еще сражения, в которых он легко может пасть, но перед тем ему представится, может быть, шанс ощутить эту ни с чем не сравнимую дикую, зверскую радость при виде сраженного им врага… Ему приснилось, что у него есть обе руки, и будто он вернулся в лес, чтобы предать земле тело Бофуа.

* * *

Стояли невообразимые морозы. Холод обжигал лицо и руки. Смоленск, прибытия в который все ожидали с таким нетерпением и надеждой, оказался совершенно бесполезным в качестве укрытия: он был засыпан снегами, лишен дров и запасов пищи, постоянно подвергался атакам русских — и в конце концов поступил приказ его оставить. Войска резерва, оставленные там, успели съесть все припасы, и уцелевшие после Бородина измученные солдаты готовы были растерзать этих мерзавцев, отсидевшихся в относительном покое и жравших за троих. В сложившейся ситуации в армии невозможно было поддерживать даже минимальную дисциплину. В доброй половине домов вообще не осталось жителей, двери остались распахнутыми, и там гулял зверский холод. Артиллерийские обстрелы русских тоже разрушили немало зданий. Ничего не оставалось, как отступать под ударами превосходящих сил русских, ведомых упрямым Кутузовым.

Наполеон повелел Нею командовать арьергардом, и, назначая его на это самое трудное место, он вполне учел особенности характера маршала. При самом Наполеоне остался отряд из шести тысяч всадников, которые вынуждены были противостоять сорока тысячам казаков генерала Платова, подошедшим с Кавказа. Среди людей императора были и искалеченные, вроде де Шавеля, но других уже трудно было найти.

Когда оставляли Смоленск, стояли трескучие морозы, Французы шли, полуслепые, сквозь слепящую снежную метель, обмотанные поверх мундира чем попало — кто шубейкой, а кто и просто женским салопом… Некоторые счастливчики носили снятые с убитых казаков теплые сапоги и меховые шапки, другие сдирали одежду с павших товарищей… Отмороженные пальцы на руках и ногах не вызывали ни у кого удивления. Люди шли из последних сил; когда эти силы кончались под давлением голода и мороза, они просто ложились на снег и отдавались Смерти. Де Шавель наблюдал ужасную сцену: одна из лошадей свалилась на снег в предсмертной агонии, и сразу же на нее набросилось солдаты, которые стали рвать от нее, еще живой и брыкающейся, куски горячего мяса с кожей…

Пили исключительно растопленный снег, впрочем, иногда удавалось попить конской крови, а еще ходили слухи, что в войске появились каннибалы. И все-таки они бились за каждую пройденную милю этого немыслимого похода, и везде с ними был маршал Ней. Маршал делил со своими бойцами хлеб и холод, и это неизъяснимым образом подбодряло тех, кто совсем уже потерял надежду. Как-то раз Ней производил смотр арьергарда, чтобы отобрать из санитарного обоза тех, кто способен был держать оружие, и, встретив де Шавеля, обнял его:

— Дорогой друг, а я уже думал, вы погибли! Как я рад вас видеть — ну как, вы здоровы?

Де Шавель только кивнул. Он с трудом узнал маршала Нея в человеке с серым лицом, в измятой шапке, с поседевшими кудрями под нею… Де Шавель не видел, однако, как разительно переменился он сам. Лицо его иссохло, глаза запали, многодневная щетина покрывала щеки. Мундир болтался на его исхудалом теле, словно на вешалке. Даже папаха у него была снятая с убитого казака. Саблю он держал в левой руке.

— Пока еще жив, мой маршал, — сказал он. — Пока еще могу идти и даже сражаться. На моем счету один или даже двое — в бою под Вязьмой!

— Верю, — сказал маршал, обнимая его за плечи. — Приходите ко мне сегодня на огонек, полковник. Не могу вам ничего особенного предложить, но у меня есть кой-чего перекусить и выпить.

Ней пошел дальше, иногда останавливаясь и заговаривая с людьми, которых он знал лично. Это всегда поднимало боевой дух войска, он знал это, и сейчас было так же.

— Мы справимся, — вдруг сказал кто-то. — Мы удержим тылы императора, пока с нами этот Красномордый!

Ней умел поднять людей, в которых уже не оставалось ни сил, ни надежды. Он умел быть насмешливым, суровым, даже безжалостным, когда это требовалось. Его обаяние было столь велико, что никто не замечал его усилий. Люди поняли и приняли тот факт, что им надлежит прикрывать тылы императорской гвардии, чтобы дать ему уйти на территорию Польши, это стало задачей, понятной и близкой каждому солдату. Арьергард может присоединиться к своим товарищам только у Березины, где будет переправа на польский берег.

— Ну, так каково же наше положение, сударь? — спросил де Шавель, сидя в палатке у Нея. Он съел немного солонины и бобовой похлебки, а также выпил коньяку, которым Ней с ним поделился по-братски. Двое других офицеров, столовавшихся вместе с Неем, остались голодными и глядели на де Шавеля неприязненно. Но главное — де Шавель впервые за много дней сел возле открытого огня и наслаждался теплом. Снег прекратился. Ночное небо расчистилось, и стали видны большие, как будто новые звезды… На белой пустоши, где раскинулся французский бивуак, горели другие костры, и все они были окружены кучками мерзнущих людей. Некоторые прикрывали себя ветками, другие большими одеялами…

Ни одна ночь не обходилась без атаки казаков, и поэтому Ней обошел все посты перед тем как отправиться спать. Потом он вернулся, взял бокал и взглянул на де Шавеля сквозь красное вино.

— Дружище, вы ведь спрашивали про наше положение? Я могу вам сказать, что нас прижимает к Березине Кутузов, которому помогает Чичагов, пришедший с юга. Шварценбург не способен со своими австрияками остановить Чичагова. Я уже много раз говорил императору, что австрияки нам бесполезны, слышите, бесполезны! Они нас ненавидят! Что тут говорить! Эта шваль Шварценбург дал русским отрезать нас от южного крыла! Что может быть гнуснее этого! Либо он не полководец, либо он предал нас!

— Если русские части соединятся именно там, где император собирается пересечь Березину, то на что же он надеется? — задумчиво спросил де Шавель.

— Таков план, — заявил Ней, откусывая большой кусок от ломтя черного хлеба, продолжая говорить с полным ртом. — Это как три стороны треуголки. Вот здесь Чичагов, тут — Кутузов, а в основании треугольника — казачьи войска Платова. Они рассчитывают зажать императора между своими частями до того, как он успеет пересечь Березину. Но им это не удастся. Наполеон не новичок и не позволит так себя провести. Даву отбивает атаки с одной стороны, а мы — с другой; мы связываем русских до тех пор, пока Наполеон с основной частью войска не выйдет в Польшу. Я не беспокоюсь за него. Мы сделаем это как надо. Там, в бутылке, еще остался коньяк, — дайте-ка ее сюда, Дюкло!

Он разлил коньяк по стаканам для де Шавеля и двух других офицеров, себе — в последнюю очередь.

— Только дай Бог, чтобы не похолодало, — вдруг сказал он. — А то каждый день мы теряем чуть не по сотне замерзшими. А сколько из ваших раненых способны сражаться, полковник? Сейчас на счету каждый, кто сможет держать оружие!

— Не так уж их много, сударь, — ответил де Шавель. — Лишь человек пятьдесят способны поднять мушкет и выстрелить из него. А впрочем, и того меньше. Но я сам завтра сделаю все, что могу.

— Вряд ли вы сможете сами драться, — вмешался Дюкло. Он слышал о том бое, который вели инвалиды, но считал это невероятным. Вся эта кампания состояла из каких-то мистических обстоятельств и чрезвычайных поступков… Де Шавель повернулся к Дюкло, и глаза его блеснули нездоровым блеском, с сумасшедшинкой. Дюкло подумал, что полковник и верно помутился в рассудке. Да они и все уже не в своем уме, так и готовы подставить себя под пули…

— Смогу, — хрипло сказал де Шавель. — Хоть у меня осталась одна рука, я владею ею получше иных штабных, которые с двумя-то не знают, что делать!

Он отвернулся от Дюкло, весь дрожа от обиды и холода… Он никак не мог согреться.

— Завтра я соберу этих людей вместе, — сказал он, вставая. — Тех, кто доживет до завтра.

Он неуклюже, по-жучьи поднялся; не до конца освоившись с отсутствием правой руки, было все еще трудно удерживать равновесие при ходьбе. Но никто в палатке не решился помочь, такой злостью от него веяло. Обернувшись, он молча отдал честь маршалу, сверкнул глазами на Дюкло и вышел. Он ночевал в щелястом фургончике вместе с двумя другими офицерами. У одного из них, польского улана, была гангрена ноги, а у другого вся спина была изорвана в клочья шрапнелью и гноилась. Когда де Шавель лег между ними, улан, превозмогая боль, привстал и отвернул с лица край шинели.

— Что вам сказал маршал, полковник? Что новенького — для нас?

— Только хорошее, — коротко сказал де Шавель. — Он полон надежд. Давайте спать, Ракович, пока не слышно чертовых казаков…

— Я бы проспал вечность, — пробурчал поляк, — да эта гниющая нога не очень-то мне дает спать.

Налет казаков случился в четыре часа ночи и вызвал потери с обеих сторон. Когда рассвело, де Шавель, верный обещанию, осмотрел раненых и насчитал восемьдесят человек, способных еще сражаться. Однако назавтра казаки напали снова, и из этих восьмидесяти в строю осталось всего двадцать. Всего же в арьергарде под началом Нея было только триста человек. Большие силы русских, которых ранее Даву отбросил назад, чтобы освободить проход Наполеону, теперь перегруппировались и готовились к удару по арьергарду французской армии. Их было около шестидесяти тысяч, и они стояли на пути от Орши к основной части наполеоновской армии, отсекая арьергард. С другой стороны давили казаки Платова. Наполеону удалось избежать этой ловушки. Ней со своим небольшим отрядом шел прямо в нее.

* * *

В городе Борисове стоял французский гарнизон. Он охранял мост через замерзшую Березину, по которому должны были пройти французские войска. Армия уже подходила от Орши. Командование гарнизона охотно пропускало возвращавшихся из России жен и подруг офицеров, которые прошли с армией до Смоленска, где их отправили назад. Однако в обратном направлении — в Россию — практически не было движения, разве что обозы с оружием и кормом. Но и они давно уже не появлялись, и тем более не находилось охотников по своей воле ехать на зиму в морозную Россию. Поэтому комендант не поверил, когда ему доложили, что санная карета с двумя дамами и французским офицером ждет разрешения на въезд в Россию. Вестовой, однако, настаивал:

— Да нет же, мсье, этот человек назвался майором де Ламбалем, он имеет с собой письмо министра иностранных дел Марета из Вильно, со всеми гарантиями. Я их не пропускал без вашего на то позволения, а он накинулся на меня как сто чертей! У одной из женщин, что едут с ним, язык тоже на привязи не болтается! Ругается, как драгунский сержант! Жуткая особа! Так вы будете говорить с ними, мсье?

— Будь они все прокляты! — Комендант чертыхался до самого моста. Если у этих людей действительно письмо от министра, их придется пропустить. Конечно, бумаги могут быть подложными, если они, к примеру, шпионы. Ну, коли они задумали обвести его вокруг пальца, у них ничего не выйдет. Сани стояли на противоположном, польском берегу. Комендант проскакал прямо по льду, на скаку заматывая шлем теплым капюшоном. Дул пронзительный ветер, небо налилось свинцом и сыпало снежной крошкой. «Да, — подумал комендант, — нашему гарнизону еще повезло — осень провели в тепле и при провианте, а стрелять приходилось изредка только в партизан. Но какой болван станет сейчас ехать туда, в глубь России?»

Сани были отличные, почти роскошные, лошади тоже отменные — широкогрудые, с мощными ногами. Да и слуги сидели на своих скаковых молодцевато. По всему было видно, что путешествовать собрались люди серьезные.

Поль де Ламбаль вышел из экипажа и поджидал скачущего к нему коменданта. Он переминался с ноги на ногу, чтобы не замерзнуть, и говорил через плечо с графиней, высунувшейся из приоткрытой двери экипажа.

— Оставьте переговоры на меня, графиня. Разговаривать с охраной всегда надо тактично…

Разговор у де Ламбаля действительно занял не много времени. Майор представил свои бумаги и письмо от Марета. Конечно же, он не упомянул о том, что Марет при даче этого письма сказал: «Это безумная авантюра. Война нами проиграна, и что будет со всеми нами… Такой неслыханной глупости я от вас не ожидал. Ну да ладно, отправляйтесь, если вам угодно попасть под русскую пулю…»

Двадцативосьмилетнему коменданту оставалось жить всего четырнадцать дней, но он считал себя бессмертным, а этих сумасшедших людей — самоубийцами. Его кругозор и боевой опыт ограничивались ежедневными разъездами в пределах маленького Борисова. Он был очень доверчив, несмотря на напускную серьезность.

— Вы можете ехать, майор, — сказал он де Ламбалю. — Но могу я вам задать один вопрос напоследок?

— Валяйте, — сказал майор. — Но я не обещаю вам ответить.

— Какого черта вы отправляетесь в Россию сейчас, когда все только и стремятся покинуть ее как можно скорее?

— Мы едем в армию, — отвечал майор. — Я думаю, император где-то на полдороге отсюда до Смоленска. Мы едем на поиски друга. Этот ответ вас удовлетворяет?

— Майор, после трех с половиной месяцев, проведенных здесь, я способен поверить во что угодно, — вздохнул комендант. — Держите путь на Оршу, если вы вообще сможете разглядеть что-нибудь в этой снежной карусели. Я могу сказать вам только следующее: самое разумное, что вы можете сделать, — это оставаться здесь и ждать подхода сюда армии. Русские наступают на плечах Наполеона. Они давят со всех сторон и сзади — особенно. Мы сами все время ожидаем нападения, будучи в тылу. Если вы туда сунетесь, то вас всех перестреляют.

— Так мы можем ехать или нет? — спросила женщина, выглядывавшая из саней. Ее тон показался коменданту издевательским, но женщина была вообще-то хороша собою, в монгольском стиле, и комендант покраснел.

— Да, если у вас достанет мозгов! — грубовато ответил он.

— Тогда, ради всего святого, вперед! Майор, садитесь! Гони лошадей, Януш, а то они примерзнут тут на месте!

Майор отдал честь, и через минуту огромный санный экипаж пронесся через мост и скрылся за пеленой снега…

— Идиоты, — сказал комендант и пришпорил коня. — Идиоты. Казаки разрубят их на кусочки, прежде чем они проедут полсотни миль.

Он, однако, скоро забыл про этих странных людей, вернувшись в свою теплую комнату с камельком…

Де Ламбаль с Александрой и Валентиной выехали из Варшавы всего три дня назад. Два дня они стояли в Вильно, где де Ламбаль вел переговоры с Маретом и выяснял обстановку на театре военных действий. Там же майор предпринял последнюю попытку отговорить Валентину от этой безумной поездки. Но Валентина, спокойно выслушав его, заявила, что она абсолютно не будет возражать, если он и Александра вернутся назад. Уговоры ни к чему не привели. Рано утром они выехали из Вильно. В дороге Валентина держалась отчужденно, хотя им приходилось есть и спать в буквальном смысле бок о бок. Как-то, когда Александра с майором остались наедине, они обсудили состояние Валентины.

— Если этот полковник погиб, боюсь, она покончит с собой, — сказал майор.

— Я этого отнюдь не исключаю, — согласилась Александра. — Но это как раз одна из причин, почему я рада вашему присутствию. Мне нужно помочь утащить ее назад в Польшу. Я молю Бога, чтобы она его не встретила! Она просто заколдована им! Такое несчастье!

— Она просто безумно влюблена, — улыбнулся майор.

— К чертям собачьим ступайте с вашей любовью! Что за глупости! — взорвалась на это Александра.

Майор, глядя на нее, только рассмеялся. С того момента перед спальней он не прикасался к Александре. Он выжидал удобного случая.

— Вы не верите в любовь, дорогая графиня, но ведь когда-нибудь это с вами случится, обязательно. И тогда вы сами будете точно ваша сумасшедшая сестра! Любовь не терпит здравого смысла!

На третий день пути они попали в снежную бурю. Вихри слепили лошадей и возницу, из-за лютого мороза к металлическим ручкам на дверцах экипажа невозможно было прикоснуться — они были словно раскалены. Даже дышать становилось трудно, и майор заставил женщин лечь на пол кареты, прикрывшись всеми имеющимися шубами. Лошади все замедляли бег, проваливаясь то и дело в сугробы, и наконец окончательно встали. Де Ламбаль, выскочив из кареты, увидел, что одна из лошадей упала на колени, а Ладислав, скорчившийся на ней, был мертв. Он замерз… Де Ламбаль стащил его с лошади, пока он не закоченел и руки еще шевелились, и уложил в кювет. Хоронить его не было ни времени, ни возможности: снег валил с устрашающей скоростью.

— Он мертв! — крикнул де Ламбаль Янушу, который сидел неподвижно на другой лошади. — А ты как, замерз совсем? Кончики пальцев чувствуешь?

— Не слишком-то я их чувствую, сударь! — простонал сквозь вой вьюги Януш. — За последние часы я изрядно подмерз. Но я еще могу гнать лошадей!

— Нет, — решил майор. — Вряд ли ты сможешь выжить после этого.

Януш действительно выглядел отвратительно, речь была замедленной, движения сонные… Еще немного, и он последует на тот свет вдогонку за Ладиславом…

— Ступай в карету, отогреешься немного! Лошадей поведу я сам! — велел де Ламбаль.

Он взобрался на место возницы и взял вожжи в руки. Ему потребовалось большое усилие, чтобы своими закоченевшими руками управиться с вожжами и заставить лошадей идти вперед. Дороги никакой не было видно впереди, вся равнина была покрыта толстым, рыхлым снежным ковром. Де Ламбаль думал только о том, как бы сохранить лошадей и не дать им остановиться, и через некоторое время перестал обращать внимание па ужасающий холод. Постепенно его внимание притуплялось, а так недолго было впасть в ледяной сон, откуда прямая дорога к смерти… У де Ламбаля во внутреннем кармане полушубка была фляга с коньяком. Он медленно потянулся за ней, но, пока шарил по подкладке, забыл, что же ему было надо… Так они проехали еще какое-то время, которое не поддавалось измерению в минутах или часах, пока постепенно буран не стал утихать, снег перестал и где-то за плотной завесой синевато-серых туч затеплилось низкое солнце… Де Ламбаль остановил лошадей, из последних сил дернув вожжи, и чуть не вывалился при этом на снег.

— Идите в тепло, сударь, я уже отогрелся! Теперь я поведу их дальше!

С неимоверным трудом, на негнущихся ногах, поддерживаемый Янушем, он добрался до двери и неуклюже залез в карету. Его подхватили сильные руки Александры. Он не знал того, что провел на этом арктическом морозе почти шесть часов… Александра стащила с него перчатки и растирала ему руки, Валентина укутывала его в большую шубу. Он смотрел в гневное чернобровое лицо Александры и обессиленно улыбался.

— Ну, вы ненормальный! Замерзнуть до полусмерти, это же невероятно! Валентина, дай мне флягу с коньяком!

Она сунула ему горлышко фляги, он глотнул обжигающей жидкости и скривился.

— Хватит, — сказал он хрипло. — Надо беречь выпивку. Она еще не раз пригодится.

Он еще не начал согреваться, но ощущение мучительного холода вокруг тела прошло. Сильная дрожь сотрясала его тело. Александра, еще раз со стоном оглядев его, бросила сестре:

— Оставь его, я им сама займусь! Сумасшедший, он хотел разделить участь моего бедного Ладислава!

Она забралась под шубу, в которую он был укутан, и принялась прижимать его тело к своему сильными, даже грубыми движениями; при этом она двигалась в четком ритме, и постепенно дрожь стала проходить. Тогда она молча и крепко поцеловала его.

Для ночлега они обнаружили полуразрушенный домишко на какой-то заброшенной ферме. Дом был сожжен во время летнего наступления Наполеона. Однако крыша была цела, и эта избушка могла все-таки послужить укрытием. Януш собрал немного хвороста, и им удалось разжечь небольшой костерок прямо на земляном полу. Для дрожащих от холода лошадей нашлось немного соломы. Сами они уселись в кружок у огня и ели суп и копченую колбасу. Януш все извинялся за то, что какое-то время отсиживался в карете, где его кутали в шубы и поили коньяком. Это спасло ему жизнь, и он благодарил своих хозяев, вовсе и не думая, что ему чуть не пришлось умереть из-за их непонятных дел… Он был человек скромный и простой и очень смущался, что он вот так запросто сидит и обедает вместе с господами. Поэтому он взял толстое одеяло и удалился в уголок спать.

— А вы подумайте, каково при такой погоде им — раненым, голодным, — вдруг сказала Валентина.

— Идиот-комендант утверждал, что армия стоит где-то у Орши. Это почти в двух сотнях верст от Борисова. Так что, если мы не попадем еще раз в буран, через пару дней мы встретим французскую армию, — размышляла Александра.

Валентина склонилась к огню, он высветил ее тонкое лицо, словно наполнил его теплым воском, и тем резче выделялись черные круги под ее глазами. Была какая-то странность в том, что вопреки немыслимым тяготам, которые она переносила, она все же оставалась очаровательной… Глядя на нее, Александре подумалось, что если даже они с майором погибнут, Валентина сама доберется до Орши, пусть ей придется идти туда пешком. Ведь и в таком состоянии, как сейчас, она продолжает неотступно думать не о себе, а о своем полковнике и судьбе французского войска…

— Как вы думаете, я найду его в Орше? — спросила Валентина у майора. Тот колебался. Было бы жестоким сейчас разочаровывать ее. Но продолжать подпитывать ее иллюзии тоже казалось не самым честным. Он чувствовал, что влюблен в Александру, но в Валентине он увидел женщину, достойную, по его понятиям, всяческого уважения. Да, этому полковнику де Шавелю повезло, если он все-таки выжил.

— Наполеон будет в Орше, — осторожно сказал он, — Следовательно, там будет и главная часть войска, прежде всего те, кто способен сражаться. Раненые, скорее всего, следуют в арьергарде. Значит, если полковник не ранен, он будет в Орше с императором. В противном случае его можно искать миль на пятьдесят позади основных частей. Я думаю, их все время атакуют русские.

— Он ранен, — сказала Валентина. — Я это давно чувствую. Он ранен, но не убит.

— Скажите, — кашлянул де Ламбаль. — А что вы все-таки собираетесь делать, если мы найдем полковника?

— Отвезти его назад, чтобы он был в безопасности. Когда человеку помогают, он везде пройдет и везде спасется. Именно этого я и хочу — помочь ему вернуться домой.

— То есть ты хочешь привезти его в Польшу, если он жив и если он не откажется с тобой ехать? — переспросила Александра. — Просто сказать!

— Если он жив и невредим, я последую за армией и буду ждать его… — тихо добавила Валентина. — Поверьте, он для меня равнозначен моей жизни. Неважно, если он не полюбит меня, и я не могу от него этого требовать. Он может без меня, а я без него — нет. У меня не осталось стыда, я только боюсь за него. И я последую за ним на тех условиях, которые он предложит. Вот и все. Может быть, вы не совсем меня понимаете. Но больше мне нечего сказать.

— Отнюдь, как раз теперь мне ясно! — воскликнула Александра. — Я думала, что все это наполовину фантазии, наполовину наивные желания… Теперь ясно, что это форма настоящего сумасшествия. Не знаю, какой лекарь тебе поможет… Не прекратить ли нам эти бесплодные разговоры — по-моему, давно пора спать!

— Тут осталось немного соломы, — сказал майор. — Я возьму шубу и посплю здесь на полу, а в вашем распоряжении — экипаж.

Валентина заметила, как майор с ее сестрой обменялись быстрыми взглядами. Она встала, сказав:

— Я пойду. Мне холодно, и я ужасно устала. Доброй ночи, майор!

Он встал и поцеловал ей руку. Валентина вышла.

— Доброй ночи, мадам. А вы? — обернулся он к Александре.

— Я еще посижу, если позволите, — заявила Александра. — Вы можете ложиться, если хотите.

— Нет, отчего же, я посижу с вами, — ответил майор. Он сел поближе к ней. Александра отодвинулась.

— Я хочу выпить, — сказала она.

— Вы слишком много пьете! — Майор вытащил флягу, горестно поболтал ею, вздохнул и опять спрятал в полушубок. — А почему вы поцеловали меня сегодня? — спросил он, надламывая мелкие хворостинки и бросая в подпрыгивающий огонь.

— Чтобы согреть вас, — едко ответила Александра. — Чтобы вдохнуть жизнь в ваше слабеющее тело.

— Но мне, откровенно говоря, показалось, что это поцелуй любви…

В темноте ее лицо придвинулось к нему, словно рассматривая что-то, и отдалилось опять.

— Любовь, любовь, — проворчала она. — Вы обожаете это слово. Но мне неизвестно его значение!

Они легли рядом на охапку соломы, близко-близко друг к другу и наконец занялись любовью. Потом они оба заснули от глубочайшего наслаждения, а чуть позже проснулись, снова одновременно… Он накрыл их замерзшие тела шубами и лег на нее сверху, не столько в знак обладания, но просто чтобы сохранить тепло…

— У меня было много мужчин, — прошептала она.

— Это не играет существенной роли, — усмехнулся он. — У меня тоже была куча женщин.

Она тихонько засмеялась своим грудным, тягучим смехом и обвила его шею своими нежными руками, обнажив теплые и гладкие подмышки.

— Да, — шептала она, — но сейчас все по-другому… Разве нет? А что ты чувствуешь?

— Да, — согласился он. — Все по-другому. Так бывает, когда занимаешься любовью с тем, кого действительно любишь. Значит, ты не любила тех, других, которые были раньше… Я думаю, ты многих из них просто слегка отпугивала. А я люблю тебя. Впрочем, ты ведь навряд ли скажешь, что любишь меня?

— Отчего же? — вдруг тихо и твердо сказала она. — Я люблю тебя. Я так тебя люблю, что готова была убить тебя за то, что ты чуть не замерз насмерть сегодня… Я могла тебя ударить — так я была зла…

— Знаю, — вздохнул он, тихонько посмеиваясь. — Такое уж ты кровожадное создание, кровожадное, но чертовски обольстительное… Я без ума от тебя. Но, Боже мой, почему мы не лежим в порядочной постели, в тепле и уюте, вместо того чтобы валяться здесь, как пейзане…

Он, зевнув, поцеловал ее. Все тело его ныло, не столько от усталости, сколько от глубокого, почти невыносимого наслаждения, полученного от этой женщины. Александра поцеловала его в ответ, жарко, жадно, но с нежностью, которая была невероятно приятна в такой жесткой женщине… Она его любила, любила до беспамятства. Никто из мужчин и близко не мог сравниться с ним в постели. Они были призрачны, те, другие, а этот настоящий, сильный… Кто у нее был? Соседи-помещики, которые все поглядывали по сторонам, боясь поместного скандала, или дворовые люди, которых она затаскивала к себе в постель, от скуки иногда сама секла розгами в спальне и которые удалялись, испуганные, как только надоедали своей госпоже. Все это имело мало отношения к той любви, которую она сейчас испытывала.

— Поль, — прошептала она. — Уже светает…

— Вижу, — пробормотал он. — Я знаю, нам с рассветом надо отправляться.

— Я чувствую что-то, Поль… Это возникло у меня еще в Варшаве… Не могу тебе объяснить на словах…

— Не надо объяснять, — ответил он. — Я тоже это чувствую. Мы не выйдем из этой истории живыми. Но не обращай внимания, детка. Это, в сущности, не так важно. Важно то, что мы наконец вместе.

— Надеюсь, что мы найдем его, этого де Шавеля, — сказала она. — Я хочу, чтобы она была с ним счастлива. Так счастлива, как я счастлива сейчас.

Уже не оставалось времени заново разжигать костер. Они позавтракали хлебом и сухими фруктами, запивая холодной водой. Через час после восхода солнца их сани отъехали от избушки по дороге на восток, в направлении Орши.

* * *

У Нея оставалась одна возможность, кроме капитуляции, — атаковать. На высотах у Красной ему противостояло шестьдесят тысяч русских с артиллерией и конницей. Ней, собрав своих людей, сказал им, что либо они пробьют себе дорогу, либо погибнут. Третьего не дано. Удивленные русские заслышали французский сигнал к атаке, и началась битва, которая продлилась до самого вечера. Трижды за этот день гром орудий стихал, и от Кутузова подъезжали парламентеры, уговаривая французов сдаться. Эти предложения были отвергнуты с презрением. Но пробиться было невозможно. К вечеру оставшиеся в живых дрались уже с помощью штыков и сабель, поскольку ружейные патроны кончились. Де Шавель и его сосед по санитарному фургону, гренадерский офицер, прятались под упавшим деревом. Они не разговаривали, чтобы не тратить впустую силы, — за весь день они и макового зернышка не съели. Их третий товарищ, польский улан, исчез, и они, конечно, забыли о нем в сражении.

— Все кончено, — наконец пробормотал гренадер. — Будь что будет. Будь я проклят, если сдамся этим свиньям, но я буду трижды проклят еще скорее, если могу поступить как-нибудь иначе. Я остаюсь сидеть здесь, тут нет ветра и довольно мило. Может быть, мне удастся заснуть…

— Я не хочу умирать, — простонал де Шавель. — Еще не время. Не хочу умирать под деревом в лесу, как собака. Вставай, черт тебя дери! Вставай и помоги мне подняться. Если я смогу, я найду Нея!

Они плелись потихоньку сквозь снежные синие сумерки, когда вдруг им повстречался солдат.

— Идите направо! — крикнул он им. — Вас ждет маршал! Всем приказано идти туда!

Ней стоял среди своих оставшихся людей. Они сбились вокруг него, как овцы сбиваются в кружок поближе к пастуху при виде волков. Лица стоящих в передних рядах освещались кровавым пламенем мечущегося под ветром костра. Их было немного, все остальные потерялись в бескрайних ледяных просторах, как призраки…

— Мы не можем прорваться, — говорил Ней осипшим, натруженным голосом. — Мы можем драться до тех пор, пока нас всех не перебьют, или же мы можем воспользоваться темнотой и повернуть назад. За спиной у нас Днепр. Если мы продвинемся немного на север, то найдем там переправу, и тогда мы окажемся у Орши раньше русских.

— Я не хочу идти назад! — раздался слабый злобный голос из глубины молчаливых рядов. — Не хочу снова отмеривать этот путь, по которому мы пришли сюда!

— Если вы не хотите идти, я пойду один! — крикнул Ней. — Мы не собираемся сдаваться, и мы не хотим умирать. Нам надо соединиться с армией императора, и только так мы спасемся! Мы отправимся в путь через полчаса.

Всю ночь русские видели горящие костры во французском лагере и пребывали в полной уверенности, что наутро бой возобновится. Однако поутру, когда передовой русский отряд ворвался в лагерь противника, там никого не оказалось. Ней отошел под покровом ночи, причем сумел увести и санитарные фургоны. Русские пустились по следу, который был обозначен мертвыми, оставшимися на дороге, но в это время французский арьергард уже переходил Днепр по льду.

Дюкло, обернувшись назад, увидел полковника де Шавеля, в изнеможении сидящего на берегу. Гренадер, который шел вместе с полковником, пал на дороге, и последнюю милю де Шавель шел один, шатаясь, как пьяный, от истощения и усталости. На берегу ему стало плохо. У него больше не было сил. Дюкло вернулся за ним, взвалил его на плечи и с трудом потащил по неровному, коварному льду, качаясь и падая от тяжести почти бесчувственного тела, повисшего на нем. Когда они перебрались на безопасный берег, Дюкло перекинул левую руку де Шавеля через свою шею и волок его так еще почти до вечера. Дюкло было всего лет двадцать пять. Он начинал свою военную карьеру в боях против русских и австрийцев при Эйлау и Иене, которые после русского похода могли показаться просто детскими забавами. В битве при Аустерлице Дюкло впервые подумал о том, что Наполеон — человек, который никогда не потерпит поражения в бою, и весь мир будет брошен императором к ногам Франции. В русской кампании он был ранен у Вязьмы, но это была только глубокая царапина от пули, и она быстро зажила. Он дрался всю войну, не жалея своего живота, в подражание самому маршалу Нею, которого он боготворил. Но сейчас он чувствовал одно только: ему надо было спасти де Шавеля, этого железного человека, который вышел в бой, имея только одну руку…

Если бы сейчас от Дюкло потребовали делать что-либо еще, а де Шавеля бросить, он, вероятно, сошел бы с ума и начал бы стрелять. Его колеблющийся разум сосредоточился только на одноруком полковнике. «Бросьте меня!» — несколько раз просил де Шавель, но Дюкло, свирепо глядя на него, продолжал тащить. «Я не допущу, чтобы вы погибли, после всего, — отвечал он. — Вы дойдете до Орши. Мы все дойдем до Орши». Он заботился о полковнике, как о малом ребенке, притаскивал ему скудные лакомства, раздобытые невесть где, накинул на него поверх полушубка свой собственный плащ. Ней как-то поинтересовался, куда девался его штабной офицер Дюкло, и когда ему сказали, чем тот занят, Ней велел оставить Дюкло в покое. Ему часто приходилось видеть, как в тяжелых походах люди сходили с ума, но сумасшествие в форме исступленного, фанатического выхаживания умирающего товарища Ней вполне мог извинить.

* * *

Граф Теодор Грюновский выехал из Варшавы по совету своего покровителя, графа Потоцкого. Совет был дан в столь резкой форме, что скорее напоминал приказ. Дело с судом над его женой и казнью расстроилось самым невероятным и неприятным образом. Потоцкий намекнул к тому же, что дурацкая казнь слуги Грюновского, предваренная довольно долгой поркой розгами, оттянула время и дала Валентине ускользнуть. Потоцкий сделал вывод, что Грюновскому, с его плачевной невезучестью и садистскими наклонностями, лучше скрыться на время во Львове, подальше от гнева польской публики и возвращающихся озлобленных французов. Исход самой войны уже не вызывал сомнений. Наполеон стремительно отступал из России, и его личная безопасность тоже, в сущности, была под вопросом. Те в Польше, кто был лоялен Наполеону и оказывал ему поддержку, теперь могли попасть в большую опалу у русского царя, который явно будет претендовать на овладение Польшей. Многие члены Высшего Совета Герцогства Варшавского уже спешили переменить свои пристрастия и один за другим ездили на поклон к Адаму Чарторыскому, который теперь был, что называется, на коне. Впрочем, были и такие, что, не желая смотреть реальности в глаза, все еще держались за Наполеона, утверждая, что это отступление не будет продолжаться вечно и что самой Польше ничто не грозит, пока ее защищает император Франции. И все-таки, взвесив резоны, Грюновский уехал к себе в поместье от греха подальше. Он провел там уже около месяца, когда вдруг обнаружил среди слуг какое-то очень знакомое лицо. Подойдя, он притянул женщину к свету и увидел плоское широкое лицо Яны, служанки Валентины.

— Что ты здесь, чертовка, делаешь?! — пораженно воскликнул граф. — Ты же была с моей женой в Чартаце! Как и зачем ты приехала сюда?

— Я уехала оттуда, как только графиня покинула Чартац, и сама, — кланяясь, отвечала Яна. — Я не желала оставаться там. Я простая баба, ваше сиятельство, но я знаю, что такое холопский долг. Я принадлежу вам, господин. Я вернулась, чтобы служить своему хозяину.

Граф недоверчиво вглядывался в ее лицо, ища в нем коварство, которого не было и в помине, и неожиданно, усмехнувшись, решил, что девка говорит правду. Какие еще могли быть у нее причины вернуться? Могла бы стать обычной городской шлюхой в конце концов…

— Умоляю вас, господин, — продолжала Яна, еле сдерживая слезы. — Позвольте мне остаться. Здесь мой дом, и здесь мой хозяин.

— Ну что ж, — сказал граф. — Пожалуй, я оставлю тебя. Но за то, что ты не донесла мне о порочных намерениях моей жены, получишь сперва десять розог!

Яна склонила голову. Ее плоское лицо, казалось, было лишено всяческих чувств.

— Как велит господин, — прошептала она.

Яна успела подзабыть, что такое розги, — ее не пороли с момента, как в доме появилась Валентина. Яну положили в людской комнате на лавку, задрали на голову юбки, и два здоровых мужика изо всех сил стегали по голой спине и заду пучками длинных, в руку, березовых прутьев. После розог Яна два дня отлеживалась спиной вверх, пока не поджили саднящие рубцы. Но жгучая боль от хлестких ударов только укрепила ее в мысли, что надо было вернуться. Иначе, останься она в Чартаце, в отсутствие своей хозяйки и графини, ее мог бы запросто выловить граф и тогда-то уж казнить насмерть. И потом, она видела, как лихо зарубили слуги графини графского соглядатая на скотном дворе. Уже здесь слуги Грюновского рассказали ей историю (которая человеку мыслящему показалась бы недостоверной), как Валентина была схвачена, почти что казнена, но бежала. Она все думала об этом, покуда ее секли, и, содрогаясь от ударов, все же благодарила Бога, чья милость бесконечна. Ведь она все-таки осталась жива! И все-таки она достигла своей цели и вернулась служить графу, как бы трудно или больно это ни было. Господь освободил ее от пьяницы и грубияна мужа. И она с Божьей помощью освободит Валентину, свою бывшую хозяйку, от ее супруга и супружеского долга. Бутылочка со средством для этого лежала у Яны на дне ее крестьянского мешка, заботливо завернутая в отдельную тряпочку.

Глава восьмая

В пятидесяти милях от Орши на санный экипаж напал казачий дозор. Де Ламбаль, взглянув в окошко, заметил вдалеке около двадцати всадников, которые на рысях приближались к карете. Их лошади невероятно быстро неслись по глубокому снегу, привычные к заснеженной степи. Майор крикнул Янушу, сидевшему на козлах, чтоб тот гнал к виднеющемуся впереди лесу.

Валентина в тревоге бросилась в объятия сестры.

— Они нас увидели, Сандра! Боже мой, они за нами гонятся!

— Не надо их злить! — спокойно сказала Александра. — Поль, велите Янушу придержать лошадей.

— Попрошу без глупостей! — отрезал майор. — Они нас всех перережут! Нам надо постараться от них уйти!

— Они забирают нас в кольцо, — прошептала Валентина, всматриваясь в заднее окошко. — Часть из них скачет влево…

— Они собираются захватить нас в клещи. Послушайте меня, Поль, остановите лошадей! — настаивала Александра. — Иначе они станут стрелять! Если они разгорячатся, их уже ничто не успокоит! Спрячьтесь под шубами и дайте мне самой с ними поговорить! Живее, это наше единственное спасение!

— Она права, — подумав, сказала Валентина. — Сандра — русская княжна, они не посмеют обидеть ее. Бог ты мой!

Казаки стали стрелять на скаку. Расстояние было еще слишком велико, но еще чуть-чуть — и пули достигнут кареты.

— Да, пожалуй, — вынужден был согласиться де Ламбаль. — У нас нет иного выхода. Но все-таки, возьмите вот это, Александра, на случай, если ваши переговоры зайдут в тупик! — Майор протянул ей пистолет. — Сам я позабочусь о Валентине… У меня нет желания наблюдать, как они будут насиловать вас обеих перед тем, как зарезать всех нас!

Александра приняла пистолет и спрятала его под накидкой.

— Ложитесь на пол! — скомандовала она. — Они уже так близко, что могут разглядеть вас в окошко. Я сама остановлю Януша.

Александра и майор мимолетно пожали руки, и Валентине стало вдруг ясно то, о чем она смутно догадывалась последние дни. Теперь было очевидно, что ее сестра и майор стали любовниками. Они так смотрели друг на друга после той ночи, проведенной ими в заброшенной избе… До того Валентина втайне гадала, так ли это. И майор ведь тоже никак не решался дать волю чувствам… Сейчас они спрятали его под несколькими шубами, и Александра высунулась наружу, крикнув Янушу, чтобы он придержал лошадей. Казаки, догнавшие карету через пару минут, обнаружили только двух богато одетых дам.

Казачий есаул спешился и подошел, держа в руке пистолет.

— Что все это значит? — высокомерно спросила Александра по-русски. — Да как вы смели преследовать меня?!

Есаул оторопело остановился. Русые волосы, выбившиеся из-под папахи, трепались на ветру. Широкое туповатое лицо выражало безмерное удивление от звуков родной речи.

— Кто вы такая? — спросил он. — Что вы делаете здесь? И почему вы от нас пытались скрыться?

— Я — княжна Шувалова, а это — моя кузина! Вы имели наглость по нам стрелять и до смерти ее напугали! Мы едем в Оршу по собственным надобностям. Уберите пистолет, сударь, иначе я за вашу жизнь не поручусь! Мы едем к нашему кузену, графу Михаилу Илларионовичу Кутузову, он ждет нас, победоносный! Вам этого достаточно?

— Да, ваше сиятельство!

Есаул имел некоторый опыт общения с аристократами несколько меньшего калибра, и уж княжну он смог бы распознать. Она говорила с ним так, словно он был ее дворовым псом, — истинно по-барски.

— Прошу меня простить, ваше сиятельство, за нашу стрельбу, но ведь мы не могли знать, что господа… гм!.. невоенные станут ездить по такой пустыне в военное время! Французских лазутчиков третьего дня здесь поймали! И я боюсь, что без высочайшего на то разрешения мне не велено будет вас пускать до Орши! Здесь неподалеку, всего верстах в пяти, наш начальник, генерал Платов. Вы бы к нему обратились, а я бы придал вам людей на охрану!

— Хорошо, — сказала Александра. — Но при встрече я объявлю генералу все, что я о вас и о нем думаю!

— И все же не осмелюсь допустить вас ехать, — упрямо повторил он. — У меня приказ, я должен ему следовать.

Есаул отдал ей честь и вскочил на коня. Он крикнул что-то своим казакам, двое из них взяли запряженных в сани лошадей под уздцы и повернули их направо, прочь от Орши. Януш сидел на козлах молча, и никто ни о чем его не спросил. Выглянув в окошко, Валентина увидела удаляющихся казаков и сказала майору:

— Вы можете подняться, но осторожно. Там впереди едут два казака!

— Что там произошло? — недовольно спросил де Ламбаль. — Я не понял ни слова!

Александра быстро шепотом объяснила ему положение, после чего он опять недовольно проговорил:

— Вы все сделали верно, но ведь мы не можем въехать к самому генералу Платову!

— Что же делать? — спросила Валентина. — Мы не можем драться с двумя вооруженными людьми, Они зарубят Януша, если он только шелохнется!

— Посмотрите и скажите мне, как далеко они скачут! — велел де Ламбаль.

— Они прямо рядом, — прошептала Александра. — По обе стороны от Януша! Ради Бога, спрячьте свою глупую голову, не то они тут же вас заметят!

— Ладно, — пробурчал майор, прячась. — Валентина, умеете ли вы стрелять?

— Н-нет… — неуверенно протянула Валентина. — Я не совсем понимаю, с чего это начинают…

— Я стреляю не хуже вас, — резко сказала Александра. — А может быть, и лучше!

Он окинул ее насмешливым взглядом:

— Ну что ж, у вас будет шанс подтвердить свое умение! Поменяйтесь местами с Валентиной. Как только я подам знак, высуньтесь из окна и пристрелите казака с вашей стороны. Я постараюсь убить своего.

Через двадцать минут он откинул с себя шубы и прильнул к окну, остро глянув на Александру.

— Их отряд уже в нескольких милях от нас, не так ли? — спросил он напряженно. — Ну так сейчас самое время! Да, сейчас!

Два выстрела грохнули почти одновременно, и оба казака завалились набок и попадали с лошадей. Лошади с громким ржанием бросились врассыпную и скоро скрылись из виду. Майор выпрыгнул из кареты и осмотрел один за другим оба трупа. Подойдя к экипажу, он поцеловал Александре руку.

— Я бы не стал вызывать вас на дуэль! — заметил он одобрительно. — Теперь я на часик-другой возьму на себя управление лошадьми, а то Януш превратится в ледышку! Мы вернемся сейчас к тому вот леску и, пожалуй, проведем там ночь. Не хотелось бы еще раз встретить ваших гостеприимных соотечественников!

— Когда же мы доберемся до Орши? — спросила его Валентина. Последний час она провела в полуобморочном состоянии. Увидев, что Александра целится из пистолета, она зажмурила глаза от ужаса. И вот теперь на снегу валяются двое убитых, один из которых на совести Александры… Впервые за все время этого опасного путешествия она почувствовала сожаление об их действиях. Она готова была перенести любые страдания и лишения, но не могла принять хладнокровного убийства ничего не подозревающих людей… Однако ни ее сестра, ни майор вовсе не казались расстроенными. Напротив, они держали друг друга за руки и смеялись.

— Так когда же мы попадем в Оршу? — повторила она.

Де Ламбаль поморщился.

— Вероятно, завтра к вечеру, или, в крайнем случае, на следующее утро, — неохотно ответил он. — Это зависит от того, будет ли еще снегопад и не встретим ли мы еще раз казаков на своем пути. То есть, строго говоря, через день-другой.

— Мне кажется, лучше ехать вперед, — сказала Валентина. — Было бы безопаснее добраться до расположения французской армии. А вы не собираетесь хоронить их?

— Кого? — удивленно переспросил майор. — Этих двоих? Нет, таких, смею сказать, нежностей им от нас не дождаться! Но не беспокойтесь, дорогая. Снег укроет их лучше всякого покрывала, и уж наверное поглубже, чем мы сможем закопать их в такой замерзшей земле! Януш! Спускайся с козел, поедешь внутри кареты!

— Но я хочу ехать прямо на Оршу, — настаивала Валентина.

Александра раздраженно накинула на себя шубу.

— Успокойся, маленькая, в жизни твоего полковника один день раньше или позже ничего не изменит! Скорее всего, его там и нет, если он вообще жив! Подумай же хоть немного о нашей жизни — моей и майора, — если уж тебе безразлична собственная!

Впервые в голосе Александры зазвучал металл в разговоре с сестрой, но уже в следующую минуту она обняла Валентину со словами:

— Ну, прости меня, маленькая, я так боялась за Поля, что немного нервна! Но все равно нам лучше поступить так, как он говорит, не можем же мы каждый раз с такой легкостью расправляться с этими казаками!

Они провели эту ночь в лесу, набившись вчетвером в карету. Януш развел костер снаружи, чтобы согреть лошадей, и этот костерок горел всю ночь напролет, слава Богу, что не было метели. Сохранить лошадей в живых была их главная задача. Они накрыли лошадей собственными одеялами и попытались привязать их крепко-накрепко друг к другу, чтобы они не теряли тепла. Костер, конечно, мог привлечь внимание казаков, но иного выхода не было. Сами они были так измотаны, что даже не испытывали голода, и все чувства у них притупились в невероятной обстановке их рискованного путешествия. Продовольствия у них хватило бы недели на две при очень экономном расходовании. Александра предусмотрела все их потребности. Она при этом рассчитала и на дополнительного едока, которого они повезут обратно. Одним словом, еды бы хватило и на полковника.

Валентина спала недолго. Она постепенно все больше и больше замерзала за эти дни… Она, конечно, слышала, как майор и ее сестра энергично любят друг друга (и тем самым согреваются). И она плакала потихоньку, ибо человек, которого она любила, был далеко, если вообще он был жив…

На третий день они уже были в расположении французской армии в Орше, а еще через три часа их препроводили в штаб Мюрата.

Он так изменился, что Валентина не сразу узнала его. За несколько месяцев он постарел на несколько лет. Мундир висел на нем, словно он был снят с кого-то другого. Он сидел за грубым деревянным столом, но в свете золотых канделябров, и пил коньяк из горлышка бутылки. Он старательно писал меморандум императору.

— Невероятно! — воскликнул он, и усталая улыбка скользнула по его лицу. — И очень трогательно! Такие хрупкие женщины — в расположении такой усталой и грязной армии! Вы мне просто обязаны рассказать о своих приключениях!

Они были приглашены выпить коньяку, и де Ламбаль стал рассказывать о своей встрече с министром Маретом, об их проезде через Борисов. Когда он дошел до истории о том, как Александра застрелила казака, Мюрат в немом удивлении поднял брови и взглянул на Александру с выражением совершенного изумления. На Валентину он, вопреки ее опасениям, почти не обращал внимания.

— А что слышно о полковнике де Шавеле, сударь? — спросил наконец майор де Ламбаль. До того Валентине казалось, что он уже не станет об этом спрашивать, и она дрожала от мысли, что ей придется самой заговорить об этом… И сейчас она резко побледнела. Рука сестры сразу нашла ее руку и сжала ее.

— К сожалению, его нет здесь с нами, — голос маршала послышался словно из другого мира, и Валентина попыталась собраться и прийти в себя, чтобы услышать пусть самую ужасную правду. — Его тяжело ранило при Бородине, беднягу! В последний раз я его видел перед сражением. Я знаю, что его эвакуировали с ранеными из Москвы. Впрочем, это было уже несколько недель назад. Больше я ничего о нем не слышал.

— Насколько серьезно его ранение? — спросила Валентина.

Мюрат задумался. По его мнению, у Валентины были уважительные мотивы. В конечном счете, она проделала сотни миль в невыносимых условиях, под угрозой смерти, и все ради того, чтобы отыскать человека, который, скорее всего, был уже убит. Это все мало походило на поведение большинства женщин; во всяком случае, тех, которых знал Мюрат. Он отводил им место исключительно в будуарах, на балу или в постели — там, где они могли быть красивыми игрушками для мужчин. Но они не разъезжали по театру военных действий по зиме и не стреляли из пистолетов в диких казаков. Он всматривался в это прекрасное лицо, которое он в свое время принял за маску лживой кокотки, и не находил точных слов.

— Я не могу припомнить подробностей, — отозвался он, наконец. — Но ранение было тяжелое. Вам следует иметь это в виду и быть готовой, если вам посчастливится встретить его живым. Я думаю, графиня, что вам уже достаточно приключений на сегодня. С вами, майор, я поговорю попозже. Сейчас бы мне хотелось как-то устроить наших очаровательных и смелых дам.

Ему больше не хотелось говорить. Он устал и был в сильнейшем расстройстве. Война была проиграна, империя — потеряна, да и сам Наполеон…

Сорок тысяч измученных голодом, промерзших, издерганных людей — вот все, что осталось от Великой армии. Люди, которых он знал, как себя, и с которыми сражался вместе по всему миру, почти все погибли в боях, от голода, мороза и прочих несчастий этой кампании. Мюрат винил в этом императора, но больше всего ему было стыдно за Бонапарта, что тот пожертвовал Неем и его отрядом арьергарда ради собственного спасения. Всего этого он не стал бы рассказывать этим милым женщинам, да и никому другому. Ему хотелось только выпить, напиться, еще хотелось женщину, да попроще, чтобы забыть обо всем и вся до самого утра…

— Где же он может находиться, если его нет с вами? — Валентина не тронулась с места, несмотря на явственный намек об окончании беседы.

— Он в арьергарде, мадам, — сказал Мюрат. — Если он, конечно, жив.

— А где арьергард? Мне надо это знать, поймите! Я поеду куда угодно, чтобы разыскать его. И раз так, мне надо будет отправиться в путь завтра поутру. Но куда мне ехать?

Майор де Ламбаль подошел к ней и попытался взять ее за руку, чтобы успокоить, но она отстранилась, не сводя глаз с маршала.

— Я не могу уйти от вас, пока не узнаю, — сказала она.

— Да один Бог знает, где теперь арьергард! — рявкнул Мюрат, сам не свой от досады. — Где-то на полдороге к Смоленску! Там Кутузов, казаки, на них наседают со всех сторон. Там всего несколько тысяч человек, вместе с ранеными, под командованием Нея. И если вы ждете от меня ответа, я скажу: по-моему, они все уже давно мертвы! Мы ждем их уже невозможно долго, но они все не подходят! Через два дня мы уйдем отсюда, иначе русские и нас раздавят! Ваш полковник убит, мадам, это вернее верного! Самое лучшее, что вам остается, это повернуть назад и отправиться восвояси! Майор, пожалуйста, выведите женщин, мне надо работать, в конце концов!

Мюрат встал и повернулся к ним спиной, нервно сцепив руки.

— Какая жестокость! — раздельно и четко произнесла Александра. — Смотрите — она в обмороке!

* * *

Валентина проснулась внезапно от невыносимой, гложущей тревоги. Они заночевали в доме, который передал в их распоряжение Мюрат, для чего пришлось сильно потеснить живших там молодых офицеров его штаба. Валентина все это осознавала как сквозь пелену и заснула после долгих рыданий в объятиях Александры. Проснувшись, она обнаружила, что постель сестры пуста. Рассвет еще только занимался. Она поняла, что ее разбудил наружный шум, но она не сразу распознала его источник. Грохот был так силен, что проходил и сквозь двойные стекла окон. Накинув одежду, она подошла к окнам, но в них ничего было не разглядеть за толстым, многослойным узором инея. Звуки за окном напоминали гром приветствий.

— Валентина! — За ее спиной стояла Александра, наскоро приводя в порядок свой туалет.

— Сандра, что происходит? — кинулась к ней Валентина.

— Не знаю, но думаю, что это звук приветствий… Это может быть весьма важно для нас… Скорее одевайся, выйдем посмотреть!

Улицы были забиты солдатами. Офицеры на изможденных, тощих лошадях с трудом прокладывали себе путь сквозь толпу. Всюду слышались приветственные крики. Женщины, вышедшие на крыльцо, сразу же смешались с этими людьми. Валентина схватила за рукав одного военного и, задыхаясь от волнения, спросила:

— Что происходит? Почему собралась такая толпа?

— Не знаете, что ли? — удивился он. Слезы радости катились по его лицу. — Это вернулся маршал Ней с арьергардом! Он сумел провести их через русские заслоны! Это чудо, мадам, настоящее чудо!

Это действительно было чудом — как удалось Нею провести своих полуживых людей до Орши. Никакая победа не смогла бы вызвать сейчас такого подъема духа во французском войске, как это появление кучки истрепанных людей. Это был триумф. Нея и его отряды все, включая самого императора, давно считали погибшими. Наполеон сам прибыл к месту их входа в город и бросился в объятия Нея. Он дал ему титул, которого еще не знала история Франции, — Храбрейший из Храбрых. Армия заревела в громогласных приветствиях, будто услышала весть о капитуляции русского царя. Все-таки Ней вернулся! Но из почти шести тысяч человек, бывших с ним, он привел в Оршу только восемьсот… Однако и это было неслыханным!

Прибывшему истерзанному арьергарду даже не сразу нашлось место для ночлега. Но все с радостью пошли на стеснения, лишь бы устроить их под теплым кровом, а хирурги, не щадя сил, час за часом занимались лечением вновь прибывших раненых.

Валентина с майором и Александрой принялась искать среди этих дошедших восьмисот человек знакомое лицо. Они расспрашивали всех, не видели ли полковника де Шавеля. Но все отвечали: «Нет, не видел» или: «Не слышал о таком». Они добрались до помещения, где собрались все раненые, они всматривались в исхудалые лица, но среди них не было его лица… Нет, нет, не видели… Нет, не знаем… Валентина уже потеряла всякую надежду, когда вдруг один из раненных ветеранов стал припоминать… «Да, был такой де Шавель, я видел его у Красной, но, думаю, он пал при переходе до Орши… Попробуйте поискать его в палатках, где тяжелораненые».

И они отправились еще в одну утомительную ночную прогулку по ужасным палаткам, где безногие, безрукие, слепые лежали, издавая словно один общий невыносимый стон, где воняло незажившими ранами и гангреной… Александра испытывала желание прекратить эти хождения, но Валентина молча вела ее дальше и дальше… Де Шавеля не было среди раненых. У последней палатки, сооруженной буквально из шерстяных одеял, их встретил странный молодой человек, который выбрался оттуда на четвереньках и свирепо их обругал:

— Уходите прочь! Не мешайте полковнику! Он еле заснул! Я не позволю вам лезть к нам в палатку! Может быть, он спит впервые за последние четыре дня!

— Полковник? — спросил де Ламбаль. — А как его зовут? Может, полковник де Шавель?

Валентина застыла, с ужасом и надеждой ожидая ответа.

— Ответьте нам, пожалуйста, — еле слышно прошептала она. — Это полковник де Шавель?

Молодой человек, а это был Дюкло, поведя своими полубезумными глазами, протянул, как бы в рассуждении:

— Ну, в общем, да… Наверное. Я тут за ним слегка присматриваю… Я обещал довести его до Орши и довел. Да, я думаю, что я вполне справился с задачей, Ну что ж, пройдите внутрь и убедитесь сами!

Валентина вошла в палатку. Там была кромешная тьма, но факел в руке майора, зашедшего следом за ней, позволил разглядеть в углу свернувшееся калачиком тело. Человек лежал, завернувшись в шинель, и вдруг свет упал на его лицо…

Стоявшая снаружи Александра услышала безумный крик, затем в палатке наступила тишина.

— Если это окажется не он, я не вынесу, — пробормотала она, передернув плечами.

Де Ламбаль передал факел в руки Дюкло, который взял его без тени удивления. Дюкло, похоже, был настолько потрясен всем происшедшим с ним, что уже не способен был чему-либо удивляться. В следующую минуту майор вышел из палатки к Александре.

— Черт меня подери, если она не его нашла! — сказал он, и в его голосе были перемешаны противоречивые чувства.

— Я хорошо о нем позаботился! — неожиданно вмешался Дюкло. Он вышел из палатки, слегка пошатываясь. — Если бы не я, он умер бы на марше!

— Поверьте, я это вижу! — сказал де Ламбаль. — Вы его спасли от смерти, лейтенант, и ваш поступок выше всяких похвал. Но теперь, я думаю, о полковнике нечего беспокоиться. Им займется эта молодая дама… Я думаю, ему уже ничто не грозит. А вам бы имело смысл заняться вплотную собой! Вы ведь герой и тоже достойны внимания!

— Да-да, — сказал Дюкло. — Но мне надо проверить, не нуждается ли полковник в чем-либо… Я сейчас.

И он снова нырнул в палатку.

Александра прильнула к де Ламбалю.

— Поль! — прошептала она. — Я не могу себя заставить войти туда… Если это действительно он…

— Я его не знаю лично, — заметил де Ламбаль. — Но Валентина его узнала вполне!

Из палатки вышел Дюкло. Он с силой провел пятерней по своим волосам и по лицу, словно стирая слезы… У него был такой вид, будто он что-то безвозвратно потерял…

— Да… Мадам будет вполне достаточно полковнику… Что мне делать? Мне нечего делать. Во мне теперь нет особой нужды. Вы извините меня?

Он обошел палатку, пошатываясь. Он чувствовал себя абсолютно ненужным — как пустой мешок. Он поднял зажатый в руке пистолет и, прежде чем кто-нибудь успел бы ему помешать, вложил дуло в рот и нажал на курок.

* * *

Он так часто видел во сне Валентину, что это стало навязчивым видением. Он и принял ее за призрак, когда она прильнула к нему, но он был так слаб и так мало помнил что-либо об обстоятельствах последних дней этого изнурительного марша, что не смог отогнать это видение сразу. Он даже не помнил, что последние несколько миль Дюкло нес его на своей спине, обнаружив какие-то неведомые силы в своем худеньком юном теле… Все, что де Шавель понимал, это то, что теперь привал и он может немного отдохнуть. Руки, которые гладили его по волосам и поправляли на нем нехитрую одежду, были руками Дюкло. Только казалось, что это женские руки, впрочем, это, как и все ощущения последних дней, было просто чьей-то глупой фантазией… Он спал и в этом сне пытался умереть, но кто-то вытащил его из глубокой ямы, где была смерть, и заставил что-то есть, что-то пить, шептал на ухо какие-то слова, смысл которых он понимал со страшным напряжением…

Лишь на четвертый день их встречи Валентина уверилась в том, что он узнал ее и кризис миновал.

— Где я? Долго мы здесь стоим? — спросил он, еле придя в себя.

— Вы в Орше, — отвечала она, сдерживая слезы. — Мы с моей сестрой получили эту вот квартиру, и находитесь вы здесь три дня. Постарайтесь не говорить, любовь моя, вы еще слишком слабы.

Она присела на край кровати, и внезапно ей стало страшно смотреть на него. Пока он был беспомощен и бездвижен, она делала все, чтобы помочь ему. Теперь битва за него, за его жизнь была ею выиграна. Он снова стал тем человеком, который увез ее в Чартац и спас от издевательств… И который сказал, что не любит ее. Она отвела глаза, чтобы не сразу увидеть ту же самую истину в глазах его…

— Я видел вас во сне… Или это было просто забытье… — сказал он неожиданно. — Последние дни похода я спал на ногах и видел вас — как видение… Дайте мне руку.

Его левая рука потянулась к ней и крепко схватила ее за пальцы.

— Я должна была вас найти, — сказала она. — Я не могла спокойно отсиживаться в Чартаце, не зная, что с вами сталось.

— Я не могу в это поверить, — пробормотал он. — Чтобы какая-нибудь женщина была способна на это… Ведь вас могли убить, а я мог оказаться погибшим при Бородине… Посмотрите же на меня!

Она подняла голову, и глаза их встретились.

— Вы не должны быть мне благодарны, — тихо сказала она. — Я приехала за вами, потому что люблю вас. Я сказала вам это в ночь перед нашим расставанием. Моя любовь не исчезла за это время. Теперь вы в безопасности, мой милый, и мы отвезем вас в Польшу. Но это не означает, что вы чем-то обязаны мне. Или что-то должны ко мне чувствовать…

— И даже благодарность?

— И благодарность в том числе.

Он замолчал. Он взглянул на ее пальцы, зажатые в его руке.

— Со мной там был офицер по фамилии Бофуа, — сказал он. — У него было сворочено пол-лица вместе с глазом и всем прочим. Он все говорил, что у него остались жена и любовница. В ответ я рассказал ему о вас. Но его уже нет в живых. А у меня нет руки, и в груди такая дырка, что туда поместится ваш кулак! Я тоже не жилец на этом свете, и уж во всяком случае — я инвалид!

— Прошу вас! — воскликнула она. — Не говорите так. Даже если бы вы ослепли и лишились обеих рук, меня и это не смогло бы отвратить от вас.

— Дюкло! А где же Дюкло? — спросил он внезапно. — Он спас мне жизнь, когда мы были на этом последнем марше.

Его глаза были широко раскрыты в болезненной тревоге. Хотя он не мог останавливать свое внимание на одном предмете долгое время, но чувства у него были обострены. Он рывком сел на кровати, все еще крепко сжимая руку Валентины. Накануне де Ламбаль, ожидавший от полковника такого вопроса, упредил Валентину, чтобы она не лгала полковнику.

— Он погиб, — тихо ответила Валентина. Не было нужды рассказывать, как именно погиб лейтенант Дюкло.

— Боже мой, бедняга! Он был так невероятно заботлив со мной, а я его все время оскорблял, требовал, чтобы он бросил меня на дороге!.. Я все хотел прилечь на дороге, и чтобы ветер занес меня толстым-толстым слоем снега, а он все не давал мне… Господи, как же я устал!

Он откинулся на подушку в изнеможении и казался бесчувственным, но когда она попыталась тихонько отнять свою руку, он сжал ее судорожно и не отпускал…

Через час в комнату вошла Александра и, взглянув на них, заметила вполголоса:

— Он теперь будет жить, моя дорогая, но если ты вовсе откажешься ото сна, то сама можешь умереть!

— Если я отниму руку, я его разбужу, — отвечала Валентина. — Он узнал меня и говорил со мной вполне осмысленно. Бог мой, Сандра, что он перенес!

— Ты уже ревела над его ранениями целых три дня! — сказала Александра. — Я просто запрещаю тебе начинать это снова. Я не могу перенести столько слез. Ты уже спасла его, надо же когда-нибудь и спать!

Валентина потихонечку вытянула свою руку и, убедившись, что де Шавель не проснулся, обернулась и обняла сестру.

— Сандра! Я так тебе благодарна! Без тебя и Поля я не добралась бы сюда! Это было невозможно…

— Глупости, — сказала Александра. — Нам еще предстоит приятный обратный путь — сквозь те же снега, отсюда до Вильно еще триста верст!

— Мы их проделаем! Сейчас я уже во все верю! Теперь с нами ничего не произойдет! — Валентина оглянулась на кровать. — Ты знаешь, он рассказывал мне о человеке, офицере, которого ранило в лицо, искалечило, и как он боялся появиться перед своей женой и думал о смерти… Я думаю, сам де Шавель тоже хотел умереть. Я хочу заставить его вновь полюбить жизнь — и это кажется мне самым трудным…

— Время лечит! — заметила Александра. — Прежде всего нам надо каким-то образом выбраться из России!

Она с трудом уложила свою сестру в постель и отправилась к майору де Ламбалю. Но его не оказалось дома, и она заснула в кресле в его спальне. Когда он пришел поздно ночью, она сразу проснулась. Он поцеловал ее.

— Где ты был? — спросила она.

Он, не отвечая, повлек ее за собой в постель. Она засмеялась.

— А ты не хочешь сперва поужинать?

— Нет, попозже. Не разговаривай так много и полежи со мной…

Наверху, в спальне, проснувшийся де Шавель заметил, что свечи зажжены и горит камин, и почему-то он сразу понял, что это сделала Валентина, хотя ее здесь не было. Он осмотрел все углы в комнате, чувствуя неизъяснимую боль от того, что она оставила его. Он обессиленно сидел на краю кровати, когда она вбежала в комнату.

— Вам нельзя вставать! Вы звали меня?

— Вообще-то вы не моя служанка, — сказал он со злостью. — И, конечно, я понимаю, что всякой доброте есть предел!

Она отступила от него, и он увидел такую боль на ее лице, что застыдился своих слов. И еще он понял, что все это время искал ее…

— Простите меня, — сказал он в отчаянии. — Я неблагодарный пес.

— Я вовсе на вас не обижаюсь, — тихо ответила она. — Я же вижу, в каком вы состоянии.

— Неужели? — Он цепким взглядом всматривался в ее лицо. — Знаете ли вы, что это такое — сделать так много для человека и не хотеть ничего взамен? Это может быть тяжело не только для вас…

— Вы можете дать мне все, чего я хочу, — сказала она. — Позволить мне любить вас и хоть немного о вас заботиться.

Она присела к нему на кровать и взяла его лицо в ладони… Она не думала плакать, но слезы сами собою потекли из ее светлых глаз. Его рука ворошила ей волосы, утирала эти ее счастливые слезы…

— Я не верил, что существуют женщины вроде вас, — прошептал он. — Я не знал, что на свете бывает такая любовь… Не плачь, моя дорогая девочка, я не стою и одной из твоих слезинок…

Она подняла глаза.

— Нет, вы — это и есть вся моя жизнь… Когда я думала, что вас может уже не быть в живых, мне не хотелось жить и самой. Я не могу просить вас полюбить меня — это невозможно. Но прошу вас, позвольте мне любить вас — вот и все. Это будет для меня таким счастьем…

— Вы так молоды и красивы, — сказал он горько. — Неужели вас интересует безрукий калека, который даже не сможет обнять вас?..

— Ну так попробуйте это сделать, — прошептала она. — Только попробуйте, любимый мой…

Она сама обвила руками его шею и поцеловала его в губы. Он почувствовал ее страстную дрожь и свое бешеное желание, которое разгоралось всякий раз, стоило ему прикоснуться к ней… Желание возникало у него и в другое время, когда он наскоро утолял его с армейскими проститутками, но то было совершенно другое. И он с силой притянул ее к себе…

И то, что началось когда-то в данцигском доме Мюрата и подошло к своему разрешению в Чартаце, наконец свершилось в причудливом и тоже чужом доме в Орше. Он, отдавая свою мужскую силу в нее, волна за волною, сам ощущал прилив силы жизни. И Валентина впервые в жизни ощутила мощный и изнурительный восторг физической любви, невыносимое наслаждение все возрастало, толчок за толчком, и кульминация произошла у них одновременно… Чувство удовлетворения было настолько полным, что на некоторое время Валентина как будто лишилась всех остальных своих чувств, ощущая только его губы, его крепкий мужественный торс, сильные ноги и… Он очнулся первым и в упоительном торжестве победителя приник к ее губам.

— Я вас люблю… Боже, как я вас люблю! — простонала она.

Он поцеловал ее снова, но в этом поцелуе уже не было той дикой страсти, а только нежность и теплота, и Валентина ответила ему своими нежными истомленными губами.

— Ты помнишь, Валентина, как я сказал тебе, что не люблю тебя, — тогда, в Чартаце?

— Да, — прошептала она. — Я помню все.

— Так вот, я лгал тебе тогда, милая, любимая моя… Я был глуп и лгал тебе. Знай это.

Глава девятая

Двадцать второго ноября тысяча восемьсот двенадцатого года Великая армия оставила Оршу. Когда войска были уже в пути, до императора дошла весть о том, что русские разгромили французские резервы, стоявшие в Минске. Это повлекло за собой полную потерю запасов провианта и боевого снаряжения армии, и кроме того, вслед за тем русские получили доступ к мосту через Березину в городе Борисове и разрушили его. Теперь задуманный Наполеоном план отступления был сорван. Путь в Польшу был перекрыт обледеневшей рекой без единого моста. От Борисова подходили войска под командованием Чичагова, а ничтожные австрияки дали прорваться кавалерии Витгенштейна; сзади наседал Кутузов. Три эти силы теперь были нацелены именно на предполагаемое место перехода Березины Наполеоном. Император распорядился сжечь свои бумаги и велел своей личной охране быть в полной готовности. Он ожидал смерти — либо в бою, либо от собственной руки…

Валентина и полковник, вместе с Александрой и ее кавалером, отбыли из Орши вместе с арьергардом, и первые два дня довольно сносно двигались в своем санном экипаже. Потом им пришлось сбавить скорость, так как путь был забит отступающими солдатами, колонны которых чернели на заснеженной дороге, словно огромные черные сороконожки… Ночь они провели среди этих людей, причем де Ламбаль и Януш оставались снаружи, чтобы стеречь лошадей. Несчастные лошади, худые, словно вешалки, но всю дорогу на них были обращены сотни голодных глаз… На третью ночь случилось неизбежное. Раздался шум, из кареты выскочил майор, за ним Александра с заряженными пистолетами. Когда Валентина выглянула из кареты, ее глазам открылась ужасная картина.

Мертвый Януш валялся на снегу, а на одной из лошадей повисло несколько полумертвых людей, словно муравьев, пытающихся завалить ее. Другую лошадь уже свалили, и оттуда слышались жадные утробные крики и жалобное ржание еще живого животного, которое, очевидно, рвали на куски…

— Пустите! — страшно кричала Александра, пытаясь вырвать свой пистолет из цепких рук майора. — Пустите, застрелю этих негодяев, этих подлых каннибалов!

Валентина кинулась к ним. Де Ламбаль, заметив ее боковым зрением, ловко откинул ей пистолет.

— Уберите это, ради всего святого! — крикнул он. — Если она застрелит кого-нибудь, они разорвут нас на куски!

— О, мои лошади! — стонала Александра. — Они едят их живьем… А Януша… Его они съедят мертвым! О Боже!..

Придерживая с двух сторон, ее вели к карете майор и Валентина, а она продолжала изрыгать проклятия, уже по-русски… Наконец, ее втиснули в экипаж. Валентина бросила взгляд на посеревшее лицо де Шавеля и вдруг, передернувшись, спрятала свое лицо у него на груди.

— Мне дурно… Никогда не могла бы себе представить такого кошмара!

— Это война! — заметил де Шавель. — И этого давно уже следовало ожидать. Эти люди шли пешком сотни миль, страдая от жестокого голода. Нельзя строго судить их за это… Чудо, что они нас самих не порубили на куски.

Майор молча кивнул, а Александра в бешенстве сплюнула. Ее глаза горели, как два пылающих горна.

— Грязные французские свиньи! — прорычала она и, выдернув у де Ламбаля свою руку, рухнула на сиденье в рыданиях.

— Нам не стоит оставаться здесь, — мягко сказал ей майор. — Нам надо двигаться…

Она бросила на него яростный взор; слезы на ее щеке успели уже застыть в ледяные кристаллы, сделав ее похожей на снежную королеву.

— Идите сами, куда хотите! — бросила она. — Я ненавижу вас.

— Я знаю это, — покорно согласился он. — И все-таки советую вам пойти со мною — не собираетесь же вы наблюдать за тем, как они будут жарить себе конину на обед? А может быть… даже есть ее сырой. Это ведь не слишком потешное зрелище?

Де Шавель обнял левой рукой Валентину, и они медленно пошли за майором, проваливаясь через каждый шаг сквозь тонкую корочку наста в рыхлую внутренность сугробов. Александра поплелась в хвосте, подчеркнуто отчужденно, не желая ни разговаривать, ни смотреть на майора. Даже когда она провалилась в снег выше колен, она не издала ни звука. Просто выбралась, стряхнула снег и пошла дальше. Только к концу дня, в сумерках, она позволила майору хотя бы идти с нею рядом. Но Валентина всю дорогу слышала своим чутким ухом тонкие стоны еле сдерживаемого плача…

Валентина шла, обняв своего возлюбленного за талию, и ощущала тяжелые хрипы в его раненой груди при каждом шаге.

— Майор! — крикнула она, наконец. — Надо передохнуть! Мы все измучены до крайности!

— Я готов разбить бивуак! — хрипло ответил майор, и несколько колеблющихся теней пододвинулись к нему и обратились в его изможденных спутников и случайных солдат. У некоторых были одеяла, другие расселись на брошенных прямо на снег шинелях. Де Ламбаль распоряжался сбором хвороста для костра и размещением людей. Когда огонь заплясал на сложенных полешках, все стали подползать как можно ближе к теплу, так что скоро у самого огня не оставалось свободным и дюйма. Майор и здесь навел порядок, установив очередь на места, близкие к огню. Он также услал вновь подходящих солдат за хворостом для других костров.

Вскоре запылало уже два больших костра, и десятки людей сгрудились вокруг них в тщетной надежде согреться посреди морозной русской степи.

— Ты мерзнешь, моя маленькая, дай-ка я наброшу на тебя шинель! — сказал де Шавель нежно, но Валентина с негодованием отказалась.

— Мне тепло, а дрожу я оттого, что страшно устала!

Они поели немного черствого хлеба с сухими бобами, запив эту нехитрую пищу несколькими глотками коньяка. Они взяли с собой ровно столько груза, сколько смогли нести на себе, и майор следил за тем, чтобы они не выходили за рамки самого минимального рациона. Несмотря на слезы и гнев Александры, он держал от нее подальше бутылку с коньяком и давал ей отпить только из своих рук.

— Господи, вот уж никогда не подумал бы, что она способна плакать! — шепотом сказал де Шавель Валентине, указывая взглядом на ее сестру.

— Видишь ли, Януш служил ей еще с той поры, как она была ребенком, — отвечала Валентина. — Но ей сейчас больше жаль своих потерянных лошадей, нежели его. Она жестокий человек. Майор очень старается ее смягчить, и, я думаю, это ему удастся…

— Они любовники, надо полагать? — спросил де Шавель.

— Да, наподобие нас, — улыбнувшись, отвечала она.

— А ты не жалеешь об этом?

— Я жалела об этом, пока не нашла тебя живым. Теперь я не жалею ни о чем. И даже если мы погибнем, меня это не пугает. Мы вместе — и мне этого довольно. Послушай, а когда ты почувствовал, что любишь меня?

Он усмехнулся.

— Да Бог знает, где-то под Бородином, где я лежал, истекая кровью и готовился к смерти, или после… Нет, скорее всего, раньше — еще в Польше, но я себе тогда в этом не мог признаться. Но уж сейчас я знаю, что люблю тебя, моя родная…

— Это действительно нелишне! — язвительно заметила Александра. — Муж чуть было не повесил ее, а вот те очень модные шрамы на ее запястьях появились вовсе не от браслетов. Да она вам, видно, ничего не рассказала толком! Ну так я вам расскажу, если она стесняется!

Тогда Валентина решилась, и де Шавель слушал ее, не веря своим ушам. Это был рассказ про ее побег из Чартаца, про ее пленение, ужасный путь в компании графа Грюновского в Варшаву, суд и, наконец, виселицу… Полковник взял ее руку и поцеловал поджившие шрамы на запястье, потом другую… «Моя любовь…» — прошептал он дрожащим голосом.

— Я должен вас поблагодарить, графиня, за то, что вы открыли мне глаза… Я действительно должен сделать некоторые шаги в отношении графа Грюновского. И эта цель заставит меня подняться и из могилы!

— Очень прочувствованное заявление! — заметила Александра сидящему рядом майору де Ламбалю. — Если исходить из реальной жизни, было бы, конечно, лучше, будь у полковника правая рука… Не правда ли, это будет иронией судьбы, если после всего происшедшего Теодор застрелит его? А если вы не передадите мне вон ту бутылочку, я зашвырну ее прямо в огонь, любимый мой!

— Только прошу вас, не больше одного глоточка! — попросил де Ламбаль. — Я вас знаю, если уж вы начнете пить, вы ввяжетесь в ссору. Я понимаю, что вам нужно, но я не могу, ведь здесь до черта народа! Но я люблю вас, хотя вы невозможны! Верните-ка мне бутылку!

Она наклонилась к нему, темные глаза сузились, и она прошипела:

— Я бы не позволила вам, даже если бы вы смогли! Нет у меня желания! Я любила бедного Януша — он строгал мне деревенские свистульки, когда я была еще малышкой. А вы не позволили мне пристрелить хоть одного из этих гадов за моего Януша… И за моих лошадей! Укутайте меня как-нибудь, Поль, я замерзла и пала духом…

Наконец она заснула. Де Ламбаль искоса посмотрел на Валентину с полковником. Они спали, так крепко обнявшись, что казались одним человеком. Они словно были одним существом, общавшимся со внешним миром лишь по необходимости, настолько их внутренняя жизнь была самодостаточна. А ведь он инвалид, и после этой кампании он никогда уже не станет прежним полковником. Она, в свою очередь, была замужем за человеком, который вполне мог прожить еще двадцать лет. Если они выживут, вопреки всему: морозу, русской армии, казакам и так далее, — то их ждет не слишком-то веселая жизнь. Они не смогут пожениться, будучи правоверными католиками, их перестанут принимать в обществе, если они приживут детей, то те будут незаконнорожденными…

Полковник говорил об убийстве Грюновского на дуэли. Де Ламбаль успел составить о полковнике свое мнение. Бесспорно, тот не побоится выйти на дуэль, имея в своем распоряжении одну левую руку, и так же бесспорно, что он будет застрелен. Де Ламбаль смотрел на вещи трезво.

* * *

Французские войска, дошедшие к двадцать девятому ноября до Березины, представляли собой жалкое зрелище. Император созвал совещание. В его палатке, под вой вьюги и бесконечный снег, Наполеон со своим штабом разработал окончательный план. Мюрат почти все время молчал, Ней и генерал Кольбер горячились, Бертье был сдержан. Наполеон излагал сою стратегию, водя рукой по большой карте, разложенной на столе.

— Господа! — сказал Наполеон, подводя черту под разговором. — Мы находимся здесь, в нескольких милях южнее этого проклятого моста в Борисове. Кутузов здесь… — он указал точку лишь чуть-чуть к востоку от первой. — Витгенштейн и Чичагов наступают вот отсюда. Нам надо перейти эту реку. Если мы не перейдем ее, нас просто уничтожат — или вынудят сдаться, кому что нравится. Но я не намерен сдаваться. И в этом состоит мое предложение.

Он быстро оглядел лица своих военачальников, рельефно освещенные слабыми коптящими факелами. Это были изможденные, безрадостные лица, в них не горел огонь битвы… Но главное — в их глазах он прочел, что его слава непобедимого полководца всерьез поколеблена… И он действительно проиграл русским, потому что они повели игру на тех правилах, которые назначали они сами. И все же его никто не обвинял. Эти чертовы маршалы — они вечно грызлись меж собою, они позволяли себе ошибаться или глупить, но никто за всю эту кампанию не позволил себе бросить упрек императору. А поводы для упреков были… Лучшая пища была на его столе, он не страдал ни от холода, ни от прочих лишений, и всякий раз, когда он являлся к ним, они встречали его с почтением, как божество…

— Маршал Виктор! Вам надлежит с вашим корпусом отбросить Витгенштейна любой ценой! Понимаете, любой! Удино, поручаю вам попробовать отбить назад Борисов, и в случае успеха мы получим проход на юг. А теперь я попрошу генерала Эльба поведать нам о своих соображениях — они у него, кажется, есть.

Генерал саперных войск Эльб встал, склонился к карте и начал говорить, обращаясь к Наполеону.

— Генерал Кольбер обнаружил вот здесь возможный брод, в нескольких милях севернее Борисова. Глубина воды здесь не превышает всего одного-полутора метров, и кое-где река здесь не успела замерзнуть. Я сегодня осмотрел это место и пришел к выводу, что там можно попробовать навести понтоны. Но на это нам нужно время.

— Маршал Виктор обеспечит вам это время! — заявил Наполеон.

— Я постараюсь сделать все, что в моих силах, — заверил Виктор. — Но сколько нужно времени для наведения понтонов?

Эльб молча подсчитывал. Он видел массу разрушенных домов в окрестностях Борисова. В сущности, это неплохой источник строительных материалов.

— Два-три дня, — наконец сказал он. — Это будут, конечно, только временные мосты, но они сослужат нам хорошую службу.

— Хорошо! — сказал Наполеон, даря Эльбу свою редкую улыбку, свидетельствующую о его личном к нему расположении. — Как только мосты будут готовы, вы, Удино, будете атаковать Чичагова, чтобы дать уйти нашим основным силам. Таким образом, мы все-таки ускользнем от них, господа! Эльб, отправляйтесь сейчас же на строительство мостов! А я проследую к Борисову, чтобы внушить противнику, что наш переход состоится именно там.

Два дня и две ночи несколько сотен саперов работали у Студенковского брода, умирали и пухли от голода и холода, сооружая мосты для отступления Наполеона. Они сотворили чудо, и один из мостов выдерживал даже орудия и грузовые фургоны, а другой был вполне пригоден для перехода пехоты. Это было достигнуто сверхчеловеческим напряжением всех сил. Это неимоверное время сказалось потом на пожилом Эльбе, который скончался в январе следующего года. Но уже двадцать шестого ноября Удино отбросил русских назад; Виктор сумел удержать Витгенштейна, и Наполеону удалось увести свои основные силы от Борисова и направить их на понтоны у Студенок. После перехода Наполеона потянулся арьергард, разрозненные отряды и просто гражданские люди, в то время как Виктор немыслимыми усилиями сдерживал медленно наступающие войска Витгенштейна. И двадцать девятого ноября русские подошли настолько близко к переправе, что начали ее обстрел из орудий.

Отступающие прижимались к земле, изрытой воронками, а пушечные снаряды ухали то там, то сям, иногда попадая в мягкую человечью массу… Медленно, слишком медленно к понтонам тянулась цепочка фургонов и обезумевших людей. Де Шавель при хорошо знакомом ему свистящем звуке прижимал Валентину ближе к земле, чтобы защитить от разлетающейся шрапнели, хотя и не мог бы уберечь от тяжелых ядер, бухающих в землю, как долбящие сваи… Они потеряли в суматохе этого перехода Александру и майора. За полмили от реки их разделил водоворот отступающего арьергарда.

Вдруг слева от де Шавеля раздался ужасающий вопль, и он увидел, как пушечное ядро прорезало густую толпу, задев среди прочих и женщину с ребенком на руках… Оставшаяся в живых женщина по-волчьи выла в небо, сидя на четвереньках рядом со своим разорванным на части мальчиком…

— Идем отсюда скорее! — крикнул он Валентине, дергая ее за рукав. — Мы здесь прямо на прицеле у русских!

Они побежали, обнявшись, — она держала его за пояс, чтобы он не упал, он здоровой рукой прикрывал ее от возможных осколков. Шагов за двести от моста они попали в столь плотную толпу, что пробиться сквозь нее было уже невозможно. Обезумевшие люди работали локтями и прикладами ружей, прокладывая себе путь. Один верзила с перекошенным от ужаса лицом двинул де Шавеля своим мощным плечом, и однорукий полковник упал на колени, увлекая за собой на землю и Валентину… Она в отчаянии стукнула верзилу кулаком по спине, в ответ на что тот просто смахнул ее, как муху… Она, не помня себя, выкрикивала проклятия, звала на помощь, заходясь в сухих, уже бесслезных рыданиях. Кто-то все же помог де Шавелю подняться, иначе толпа просто растоптала бы его. Она услышала, как де Шавель охрипшим голосом просит кого-то взять с собой на понтон женщину, и вне себя закричала:

— Нет! Нет! Я никуда без тебя не пойду! Не пойду! — и судорожно прижималась всем телом к нему…

Она настойчиво продвигала его вперед. Де Шавель прорычал, обращаясь уже к ней:

— Я не в состоянии защитить тебя! Ради всего святого, любовь моя, иди вперед без меня! Мне сейчас не пробиться через такую давку, пойми это!

В следующее мгновение они повалились на землю, придавленные массой других тел, а над берегом громыхнул мощный взрыв, после которого несколько секунд стояла тишина. Потом она огласилась множеством животных криков раненных, искалеченных, разорванных на части людей… Де Шавель с усилием вжимал Валентину в мокрую кашу талого снега, перемешанного с землею, словно не веря, что осколки пролетели мимо.

Но применение русскими таких мощных шрапнельных снарядов повергло собравшихся к понтонам людей из паники в чистое безумие. Раненых без разбора опрокидывали и втаптывали в землю, шли прямо по их телам, остатки войск превратились в дикую орду, уже глухую к любым доводам расчета. Льдисто-голубое полотно реки было усеяно теперь черными прорубями, в которые проваливались безумцы, рискнувшие переходить Березину по тонкому льду…

— Плохо дело, — сказал де Шавель, вытирая лицо рукавом. — Мы отсюда не выберемся. Надо попробовать пробиться к другому мосту!

Но назад было так же трудно вырваться, как и двигаться вперед; толпа напирала, и ничего нельзя было поделать с озверевшими людьми. Каждый новый взрыв вызывал бессознательный рывок человеческой массы вперед, вперед, к спасительному мосту… По другому понтону проходила артиллерия и груженые фургоны, а саперная охрана с ружьями наперевес не подпускала к нему пеших людей. В случае неподчинения они без всякой жалости стреляли в тех, кто осмеливался подойти близко к мосту.

— Черт возьми, но у нас нет другой возможности! — сказал де Шавель. — Перед тем, как они взорвут этот мост, нам может посчастливиться пройти по нему…

Они побежали ко второму понтону, спотыкаясь и подхватывая друг друга, как вдруг Валентина остановилась.

— Александра! Александра! Смотри — вот она!

Александра сидела на снегу всего в каких-нибудь сорока шагах. На ее коленях лежал Поль де Ламбаль. Валентина, побежав к ней, крикнула:

— Сандра! Скорее! Что случилось?!

Подбежав ближе, она заметила кровь на лице сестры, на ее одежде, на снегу вокруг них…

— Он прикрыл меня своим телом, — спокойно говорила Александра. — Теперь он умирает… Слава Богу, что он без сознания и, надеюсь, не чувствует боли.

— Тебе нельзя оставаться здесь, Сандра! — умоляющим голосом воскликнула Валентина, бросаясь перед ней на колени и хватая ее за руку.

— Любовь моя! Я останусь с ним. Он умирает… — Александра нежно погладила холодную щеку де Ламбаля и подняла к Валентине свое улыбающееся лицо. — Вот и полковник, твой полковник, сестричка… Полковник, будьте добры, заберите Валентину! Уведите ее поскорее!

— Боже мой, Александра! — простонал де Шавель. — Вы же видите, у него грудь разорвана в клочья… Вы никак ему не поможете!

— Оставь его! — молила Валентина. — Он скончается через минуту-другую… Нам надо идти! Пойдем скорее!

Она потянула сестру за руку, но Александра с силой вырвалась и крепко вцепилась в окровавленное тело своего любимого…

— Я не пойду! — зашипела она. — Ты, Валентина, нашла свою любовь, так оставь меня с моею…

Де Шавель, решившись, обхватил Валентину и потащил ее прочь от сестры. От понтонного моста, к которому они направлялись, послышался крик:

— Переходите все! Становитесь в колонны и идите!

— Они открыли мост! — воскликнул де Шавель. — Валентина, ради Бога, пойдем! Уже ничто не заставит ее уйти!

— Александра! Александра! — отчаянно кричала Валентина, еле видя сквозь слезы, и ветер донес до нее спокойный ответ сестры:

— Бог тебе в помощь! Будь счастлива!

Это был последний раз, когда она видела свою сестру. Следующие двадцать минут прошли в утомительном топтании по понтонному мосту, под грохот дальних орудий, в страшной толкотне, грозящей то и дело падением в ледяную воду. Была минута, когда под залпами артиллерии Витгенштейна закачался мост, и Валентина потеряла равновесие…

— Мост сейчас рухнет! — крикнул ей в ухо де Шавель. — Он не выдерживает такой массы!

И он действительно надломился, но полковник успел протолкнуть Валентину вперед, так что их немного подбросило к берегу, и они очутились всего в двадцати шагах от спасительной суши, в то время как идущие в середине моста еще не поняли, что произошло с ними…

Раздался страшный скрежет, переходящий в рев, пока понтоны, разламываясь на части, тонули в ледяной реке, увлекая за собой сотни людей — в основном слабых женщин с детьми…

Позднее русский генерал вспоминал об этом крике, об этом звуке рушащегося моста как о самом ужасном событии в своей жизни, участником которого ему, возможно, поневоле, привелось быть. Даже сам царь Александр расплакался при этом рассказе.

Успевшая добраться до противоположного, польского берега Валентина совсем потеряла себя. Она просто выла, как выли в горе беднячки из их деревень, как может выть только раздавленная жизнью женщина… Де Шавель сидел рядом с нею, все удивляясь тому, каким чудом им удалось пролететь те двадцать шагов до спасительного берега Польши… Но Валентина уже почти ничего не помнила и не понимала. Вцепившись в де Шавеля, она яростно выкрикивала в воздух имя своей сестры, словно могущественный словесный талисман, способный вернуть ей Александру…

Де Шавелю удалось втиснуться с ней (путем отвратительных по унизительности просьб и обещаний) в фургон, следующий до Вильно, и они успели добраться туда, пока Удино и Ней сдерживали наседающих русских. Остались позади подожженные генералом Эльбом понтоны, на которые он затратил столько усилий; их запалили перед самым носом русских войск, готовящихся преследовать французов и на территории Польши. И все-таки тысячи людей остались на том берегу и были, очевидно, истреблены русскими. Но Валентина не знала всего этого, как не осознавала и присутствия с нею ее любимого, который, как мог, выхаживал ее в течение многих дней и ночей, пока она металась в бреду и горячке. Только когда фургон подъезжал к Вильно, тому самому городу, откуда начался их невероятный вояж в Россию, Валентина пришла в себя и поняла, что они остались в живых.

* * *

Франция воевала вплоть до июня тысяча восемьсот тринадцатого года. Пруссия также напала на Наполеона, заключив союз с русским царем. Австрия была недалека от этого. Однако Наполеон откуда-то сумел раздобыть войска, люди прибывали из Испании, мобилизовывались из французских деревень, в его распоряжении оставалась старая гвардия, и оказалось, что он еще обладает почти шестьюстами тысячами солдат. Но большинство их все-таки составляли необученные новобранцы; несмотря на весь свой энтузиазм, они не смогли бы заменить отборные части, которые почти целиком были потеряны в бескрайних просторах России. Ощущая свое относительно слабое положение, Наполеон пришел к необходимости своего участия в мирной конференции в Праге.

Все эти новости долго шли до затерянного польского поместья Чартац. По весне вновь появилась там зелень, налились соком луговые травы, завязались яблочки на молодых яблонях. Даже старый угрюмый замок, и тот, казалось, веселел под теплыми лучами солнца, Валентина и де Шавель жили в Чартаце вот уже более полугода. Это была идиллия, выздоровление от ужаса всемирного кошмара, и лечили их простые слуги — домочадцы своими бесхитростными рассказами, уходом и отличной кухней… Она не могла без него, только де Шавель помогал ей переносить тяжесть потери Александры… Он сам уже вполне набрал силу после страшных ранений, полученных в русской кампании, и даже стал организовывать веселые пикники, как только достаточно потеплело. Вечером, когда темнело, они играли в карты, читали, и жизнь их ничем не отличалась от жизни обычных супругов. Слуги дома приняли это как данность. Кроме того, в отличие от необузданных любовных афер их прежней госпожи, ничто теперь не оскорбляло так их католического благочестия, и взаимоотношения Валентины с полковником напоминали евангельские сюжеты.

Счастье словно окутывало эту пару наподобие щита от всех жизненных передряг. И чувство их друг к другу становилось все тоньше и острее с каждым днем. Оба они переживали потерю Александры и ее друга де Ламбаля. Словно живым памятником неистовой Александре оставался вороной жеребец, которого, кроме нее, никто так и не сумел оседлать… Они были все-таки счастливы. Они жили, в то время как столько людей умерло на их глазах в ужасных мучениях. Их общение друг с другом было самодостаточным — в нем было все: и нежность, и ласка, и общие, часто гнетущие воспоминания… Никто бы не посмел цинично именовать их любовниками.

При этом они, в сущности, находились в весьма щекотливом положении. Полковник не мог увезти Валентину в свое маленькое поместье во Франции и представить ее, замужнюю женщину, как свою жену. Понимая это, он старался отложить свой отъезд во Францию и написал письмо своему управляющему, в котором полностью поручил ему ведение хозяйства в своей вотчине. Польское общество также было закрыто для них по той же самой причине, но они не испытывали от этого особого огорчения. Валентина вполне добродушно уговаривала де Шавеля оставить без возобновления его вызов на дуэль графу Грюновскому, Де Шавель все еще был слишком слаб для того, чтобы участвовать в дуэли, и сама эта возможность иногда вызывала у нее приступы горьких рыданий, которые прекращались только после его долгих и убедительных обещаний не вызывать Грюновского на поединок, Сейчас Валентина и вправду не пережила бы потери своего любимого. То же самое относилось и к полковнику. И вот к концу июня Валентина вдруг почувствовала… вдруг почувствовала, что у нее будет ребенок…

* * *

— Милый, тебя это радует? Скажи мне!

На него смотрели глаза, полные тревоги и муки. Он засмеялся и поцеловал эти глаза.

— Конечно, родная моя. Я счастливее всех людей на белом свете. И потом, у меня никогда не было детей. А теперь ты мне это подаришь…

— Я счастлива, — просто сказала она. — Я счастлива, мой любимый, мой единственный… Я ни о чем больше не думаю. Мы будем счастливы оба! Теодор всегда говорил, что я бесплодна, — и я верила ему! Боже мой! Как мне сказать тебе, какими словами, что это значит для меня! Для меня самое главное то, что этот ребенок — от тебя, любимый мой!

Они сидели рядом в маленькой библиотеке, на той самой софе, где в первый раз у них ничего не получилось… Он повернул ее к себе и почувствовал ее страстное желание, ее теплый, желающий его любви рот… Она стала красивее, чем когда-либо раньше, ее грудь налилась, кожа еще более смягчилась. Она носила теперь в себе его ребенка, вероятно, сына, который унаследует его древнюю фамилию, его титул… Но их дети не должны оставаться бастардами, лишенными полных прав на наследие своих предков, подумал он. Они занимались потом любовью весь вечер, и Валентина заснула счастливым сном, а он лежал в темноте и размышлял.

Утром он встал рано и успел до ее пробуждения написать и отослать письмо, в котором вызывал на дуэль графа Теодора Грюновского.

Глава десятая

Граф Грюновский с апреля жил в своем варшавском доме. Не было нужды пребывать в ссылке, когда французы ушли, а русские еще не проникли в Европу. Сперва он поскучал во Львове, был постоянно в дурном расположении духа и стал много пить. Слуги его часто подвергались поркам со всякими выдумками, которые он вводил в церемонию, чтобы хоть как-то себя развлечь. Без жены и городских любовниц жизнь стала почти невозможной, он перепробовал нескольких дворовых девок и с отвращением их отбросил — не то. Ему была нужна женщина с определенными манерами, некая дама, коих мало могло сыскаться в провинциальном Львове, а те, кто были, имели свирепых мужей. Теодор скис.

Наконец он собрался и отправился в Варшаву. Там кипела жизнь, город полнился слухами о дальнейшем развитии военных действий; все обсуждали переход короля Саксонии, Великого Герцога Варшавского, на сторону Пруссии. Жизнь была весьма неопределенной, но и довольно интересной. У графа случилась премилая интрижка с баронессой Наталией фон Рот, которая не была ни красавицей, ни богачкой, зато знала толк в практической любви… Их связь оказалась довольно долгой, и граф даже ввел ее в общество своих друзей в Варшаве. Но дамочка принадлежала, по сути дела, к полусвету, и была весьма стервозной. Теодор дарил ей драгоценности и даже подарил ей свою служанку, как бы оставшуюся незанятой после бегства Валентины. Она была привезена им из Львова по случаю, и до его решения о ее передаче баронессе Яна даже ни разу не видела хозяина. Правда, ее еще дважды пороли, и пребольно, по его приказу. Помня о гибкой и жгучей свежести розог, она прислуживала баронессе так же самозабвенно, как служила бы богине. Баронессу вполне устраивала эта девушка, она хорошо шила и имела опыт служанки великосветской госпожи. Единственный раз баронесса оттаскала ее за уши, когда Яна осмелилась отказаться рассказать о своей прежней хозяйке — Валентине. «Да я не помню ничего, уж простите меня», — все повторяла она. Но баронесса, задав ей трепку, тут же и забыла об этой дерзости Яны. Она и так знала историю неудачного супружества своего любовника — от него самого, от знакомых, — и только от праздного любопытства ей пришло в голову расспрашивать об этом еще и служанку. Баронесса ничего не замечала в лице Яны, когда надевала драгоценности, оставшиеся от Валентины, пользовалась ее косметикой и ванной… Ведь Яна молчала и делала, что велят. В этой простой девице было чувство фатальности судьбы, и она не ропща терпела все на пути, ведущем к предначертанной развязке. Пока что ей приходилось покорно служить баронессе, потому что ей не удалось еще занять в доме того места, которое позволило бы ей хоть как-то добраться до ее хозяина. Но, находясь рядом с баронессой, ей многое удавалось подслушать и узнать напрямую. Баронесса заставляла ее делать и такие мелочи, которые Валентина всегда делала сама. Нередкими были приказания сбегать на верхний этаж, только чтобы подобрать платок, оброненный баронессой у кресла…

Граф вскоре настолько привык к присутствию молчаливой и покорной Яны, что вовсе перестал замечать ее. Он беседовал с баронессой так, словно рядом никого не было, кроме разве что комнатной собачки, — а ведь Яна прибиралась тут же в комнате, и уши у нее были всегда открыты…

Особенной гордостью баронессы были ее волосы, которые Яне приходилось расчесывать по сто раз на дню. Жесткие и слегка курчавые волосы баронессы доходили до самой талии и имели довольно неприглядную форму, но, впрочем, графу они нравились.

В одно июльское утро Яна занималась обычным своим делом — расчесывала эти волосы, пока баронесса нежилась перед трюмо с полузакрытыми глазами. Вошел граф, и Яна прекратила равномерно водить гребешком сверху вниз.

Увидев в зеркале своего любовника, баронесса распахнула глаза, улыбнулась и разнеженно протянула ему руку. Они обменялись обычным поцелуем, и граф сказал ей по-немецки, так что Яна не поняла его:

— Дорогая, сегодня утром я получил одно письмецо! Вот оно! Я подумал, что тебя позабавит его содержание!

Граф держал в руке письмо. Яна продолжила расчесывание, бесстрастно глядя в зеркало на отражение баронессы.

— Невероятно! Моя жена и ее любовник выжили в этой чертовой России! Люди тысячами гибли там при отступлении — а эти красавчики остались в живых! Это письмо от него — они оба сидят сейчас в Чартаце.

— О Боже! Какие чудеса! — не очень внимательно отвечала баронесса, разглядывая себя в зеркале. Яна продолжала мерно ее расчесывать. Баронесса ощутила, что ей неприятно это известие. Она все-таки рассчитывала, что граф, будучи вдовцом, в один прекрасный день, когда содержание ее в качестве любовницы станет ему не по карману, женится на ней.

— Так что же он пишет тебе? — вздохнув, продолжила баронесса.

— В это просто нельзя поверить! Представляешь, он изъявляет желание убить меня, чтобы иметь возможность жениться на моей жене! — засмеялся граф нервно. — Это вызов на дуэль!

— Да прекрати ты чесать, дура! — вскрикнула баронесса, обернувшись к Яне. — Ты собираешься драться с этим человеком, Теодор?! Но ведь он бывалый рубака, всю жизнь дрался на саблях, он и вправду может тебя заколоть! Тебе нельзя принимать вызов!

— Но я обязан это сделать, — скучно заметил граф. — Никто в моем роду никогда не проявлял подобной трусости. Видишь ли, правила есть правила. К тому же послушай, что он пишет дальше. Оказывается, он потерял в русской кампании руку и поэтому, имея право на выбор оружия, он выбирает пистолеты! Вот и все! Я плохой фехтовальщик, но стрелять-то уж я умею! Так что я, естественно, застрелю его!

— Ну конечно, дорогой! — сказала баронесса, вставая и с облегчением обнимая его за шею. — Но какой он, должно быть, дурень, если вызывает тебя, будучи калекой!

— Да, пожалуй, он слегка повредился в рассудке на войне, — согласился граф. — Либо он уж очень сильный человек…

Над этим он действительно задумался, ибо какой был резон драться на дуэли инвалиду, не имеющему никаких шансов? И его проницательный ум подбросил правдоподобную версию о том, что Валентина может быть беременна и де Шавелю остается либо убить графа, либо допустить рождение ребенка вне брака. Уверенность в таком варианте все росла, несмотря на то, что раньше он считал ее бесплодной…

— Все же я убью его, можешь не сомневаться!

— А что тогда будет с ней? Что ты намерен сделать тогда…

Граф встал столь резко, что чуть не опрокинул баронессу обратно в кресло.

— Я разведусь с ней за ее измену! У нее должна быть веская причина для замужества с этим французом! Я догадываюсь, что это за причина! Но в таком положении, лишившись любовника и мужа, ожидая внебрачного ребенка, она, я думаю, покончит с собой.

Он обернулся на скрип закрывающейся двери, — это Яна тихонько удалилась из комнаты.

— Когда случится ваша дуэль? — спросила баронесса.

— С учетом дороги до Варшавы из Чартаца, да еще времени на то, чтобы мой ответ дошел до него, — около двух-трех недель.

— Ты уже написал ответ?

— Не только написал, но и отправил! Я написал, что буду иметь величайшее удовольствие, убивая его, а затем объявив свою жену шлюхой перед всем светом. Думаю, что мои изысканные выражения заставят его примчаться в Варшаву на рысях!

* * *

— Я прошу тебя не делать этого! — молила Валентина своего возлюбленного. Она повторяла это уже несколько дней, но все было тщетно. Сейчас его вещи были уже собраны, и он собирался отправиться в Варшаву завтра с утра. Взять ее с собой он отказался наотрез.

— Ты же знаешь, моя дорогая, что я должен это сделать. Мы говорим об этом уже который раз. Я не желаю иметь внебрачного ребенка — он же будет бастардом! Зачем я буду ставить тебя в невозможное положение, если я могу просто убить этого негодяя?! И я убью его, даю тебе слово.

Он упражнялся в стрельбе с левой руки по несколько часов каждый день, и Валентина часто замечала в нем признаки бессильного отчаяния, пока наконец многолетний навык не вернулся к нему, и он ощутил себя готовым к поединку. Теперь он стрелял неплохо, но не так, как мог бы стрелять с правой руки хороший стрелок. И, вероятно, недостаточно хорошо для того, чтобы застрелить такого стрелка, как граф Грюновский.

— Ну подумай, — просила Валентина. — Какая разница нашему ребенку, как он рожден, ведь главное — чтобы мы были вместе! Граф уже немолод, он, возможно, скоро умрет, а на дуэли он убьет тебя! Он один из лучших стрелков во всей Польше! Я заклинаю тебя! Неужели после всего ты погибнешь! Я не смогу пережить этого!

— Я уже давно слышу это, — мягко сказал де Шавель. — Но это мой долг перед самим собой, перед моей любовью к тебе… Если ты любишь меня, то ты поймешь…

Она поднялась и, заливаясь слезами, бросилась к нему в объятия.

— Прости меня… Я знаю, что иначе ты не будешь счастлив… Но позволь мне ехать с тобой! Я ведь сойду с ума здесь одна!

— Нет, любовь моя, — отвечал он твердо. — Ты останешься здесь. Во-первых, здесь ты в полной безопасности, а во-вторых, такие утомительные разъезды сейчас вовсе не на пользу ни тебе, ни… нашему малышу. А я вернусь еще до конца этого месяца.

— Если с тобой что-нибудь случится, я не стану жить без тебя… — прошептала Валентина. Он нежно поцеловал ее в мокрое лицо и улыбнулся.

— Если так, то ты уедешь во Францию, в мой дом, — сказал он тихо. — Если случится так… так, что я не вернусь, прошу тебя, поступи, как я сказал. Ты должна мне обещать не делать глупостей. Это только и может поддержать меня!

— Хорошо. Я попытаюсь, — сказала она. — Но без тебя у меня не будет сил бороться и продолжать как-то жить…

Она пошла наверх, в свою спальню. Александра была мертва. Единственный ее любимый человек собирался на дуэль, в которой граф застрелит его с закрытыми глазами. Она не поедет без него во Францию. Да, она обещала, но это обещание не могло быть ничем, как просто словом ободрения…

Когда она проснулась наутро, де Шавель уже уехал, не дожидаясь рассвета, видимо, чтобы избежать боли прощания… Его письма белели на столике у ее кровати. В одном из них он завещал свое поместье и денежные средства Валентине и ребенку, который родится после его смерти. Он объявлял о своем желании жениться на ней и считал, что она имеет право на все почести и льготы, положенные вдове инвалида французской армии.

В другом письме, адресованном императору Франции Наполеону, де Шавель просил императора о том, чтобы он оказал Валентине личную протекцию.

Валентине он написал всего несколько строк простыми словами, как человек, никогда ранее не писавший женщинам о любви: «Я люблю тебя всем сердцем. Ты — моя единственная, ты — жизнь моя. Я обязательно вернусь к тебе. Будь храброй, моя родная, молись за меня».

* * *

— Вы поедете сегодня обедать, мадам? — спросила Яна. Иногда баронесса меняла свои намерения в последний момент, что вызывало смену нарядов.

— Нет, пожалуй, — томно сказала баронесса. — Граф собирался сегодня лечь пораньше… Завтра на рассвете у него… гм… назначена встреча.

— Это дуэль, мадам? — робко спросила Яна.

Баронесса взглянула на нее с удивлением.

— Ну да, а откуда ты-то знаешь?

— Да в доме об этом говорят. Ходит слух про какую-то дуэль хозяина. Бог да хранит его!

— Не беспокойся за хозяина — он метко стреляет. А теперь подай мне голубую накидку и ту рубашку, из китайского шелка, помнишь? Тогда поворачивайся скорее!

После этого Яна принесла для баронессы колье, оставшееся от Валентины; граф любил видеть на ней украшения своей ненавистной жены.

Яна поняла, что наутро граф будет драться с полковником — любимым Валентины. И у возлюбленного ее хозяйки нет шансов на победу. Значит, для совершения задуманного Яной оставалась только эта ночь.

В полночь весь дом уже спал. Яна, помолившись Богу, подошла к дверям господской уборной, соединенной со спальней. У входа в кресле спал слуга. Яна тихонечко отворила дверь и пробралась в уборную графа. Везде была разбросана его одежда, на стульях, на полу и на кушетке, но то, что искала Яна, находилось на открытом секретере… В золоченом футляре из темно-голубого бархата лежали пистолеты, и ночной луч скользил лениво по их вороненой стали. Она дотронулась до пистолета и на мгновение остановилась в нерешительности. Это было ее первое в жизни прикосновение к оружию. Она не знала, заряжены ли пистолеты, но, вероятно, они были готовы для завтрашней работы.

В спальню графа вела другая дверь. Яна подошла к ней и легонько нажала на ручку. Послышался тихий щелчок, но спящий у наружных дверей слуга не проснулся. Она вернулась и заклинила ту дверь стулом. Вот так. Это будет надежнее, слуга не сможет прорваться сюда хотя бы несколько минут. Затем Яна прошла в спальню, неся с собой оба пистолета. Граф лежал спокойно, и было слышно его глубокое, здоровое дыхание. Держа пистолеты наперевес, она приблизилась к кровати. Когда глаза ее привыкли к темноте, и ей стала отчетливо видна голова графа, лежащая на смятой подушке, она, держа дула пистолетов в нескольких дюймах от его виска, нажала оба курка.

* * *

Для дуэли граф выбрал пустынный парк на окраине города. На рассвете компания из четырех человек уже разгуливала взад и вперед под плакучими ивами, чтобы согреться. В парке стоял влажный утренний холодок. Полковник де Шавель привез в качестве секундантов двух знакомых из французского посольства. Один из них был старый соратник по прошлым кампаниям, а второй просто был в Варшаве проездом. Оба наперебой уговаривали полковника принести свои извинения графу, чтобы избежать поединка и остаться в живых.

— Стрелять даже с правой руки — безнадежное дело, если дерешься с графом Грюновским! — утверждал Ревельон, и Готье вполне с ним соглашался.

— Стреляться с ним левой рукой всего после двух недель упражнений — это чистое самоубийство! — добавляли они.

— Вы же знаете мои обстоятельства, господа, — отвечал де Шавель. — Вы согласились быть моими секундантами. И я прошу вас прекратить эти разговоры — они оскорбительны для меня! Который час?

— Около пяти. Он опаздывает.

Четвертым человеком, пришедшим к месту дуэли, был врач. Его, в соответствии с обычаем, вызвал сюда граф Грюновский. Он обратился к де Шавелю:

— Вызов был назначен на четверть пятого, сударь. Сейчас уже шестой час утра. В таких делах подобное опоздание считается неприличным! На графа это не похоже.

— У моего противника не так уж много признаков настоящего дворянина, — отвечал де Шавель презрительно. — Уверяю вас, что эта задержка меня не очень расстраивает.

В половине шестого мсье Ревельон принял решение:

— Полковник, похоже, ваш вызов не принят. Граф, кажется, не испытывает желания с вами стреляться. Вы можете отправляться домой. Требования вашей чести вполне удовлетворены!

— Ничто не может удовлетворить меня, кроме дуэли! — поклонился им полковник. — Если граф настолько же трус, насколько подлец, я его вытащу из его собственного дома! Будьте добры проехать со мной туда. Я буду стреляться с ним где угодно!

— Поскольку вы настаиваете, мы вынуждены согласиться. Однако я лично считаю, что это абсолютное безумие! — сказал Готье. Он происходил из авиньонских торговцев, и все эти дуэльные тонкости считал не более чем старомодными и опасными ребячествами.

Когда они подъехали к дому Грюновского, Ревельон пошел стучать в дверь. Его впустили внутрь тотчас. Де Шавель с сумрачным, недовольным Готье оставались в карете. В доме, казалось, вовсю горел свет и чувствовалось какое-то беспокойство. Ревельон вернулся через десять минут и был бледен как мел.

— Вы можете действительно ехать домой, полковник, — сказал он, рухнув на сиденье кареты. — Граф Грюновский не станет драться на дуэли ни с кем, в том числе и с вами… Утром его нашли застреленным в собственной постели! Там, в доме, полно полицейских!

С минуту де Шавель молчал.

— Кто это сделал? — спросил он наконец сухими губами.

— Как они говорят, скорее всего, служанка, которая была при его гражданской жене — некоей баронессе. Она скрылась. Полиция считает, что ее вряд ли удастся найти. А между тем именно она спасла вашу жизнь, полковник!

— Да, — сказал полковник. — Наверное.

* * *

Летом в Чартаце всегда стояла страшная жара. Все время, как полковник отбыл в Варшаву, Валентина старалась побольше бывать вне дома. Ей была невыносима обстановка, невыносима прислуга. Ей было так страшно и дурно, что она даже не решалась покататься по окрестностям в открытом тарантасе. Она просто сидела в тени огромного замка, читая или просто глядя вдаль, пытаясь чем-нибудь занять себя и отвлечься от дурных предчувствий. Она понимала, что полковник не вернется, она понимала это умом, но душа ее не могла смириться с этой ужасающей карой, которой она подверглась за свою любовь… Помня о своем обещании, она ждала, не предпринимая никаких действий. Прошла неделя, вторая, затем третья. В кармашке ее платья лежала его последняя записка, она часто доставала ее и смотрела на милый, корявый почерк левой руки, не видя сквозь слезы ни букв, ни самих строчек… А потом она уже и не плакала, горе ее было сильнее всяких возможных физических проявлений, и она впала в некое подобие летаргического сна, сидя дни напролет в теплом саду. И вот месяц кончался, а его все не было.

С утра она вышла, как обычно, в сад, за ней шел дворецкий с легким плетеным креслом и ее вязаньем. Она села в кружевной тени, по привычке взяла спицы и попыталась сосредоточиться на своем давнем уже решении. Она не может оставаться в живых, когда его нет на свете. Она чувствовала себя совершенно опустошенной, и даже ребенок, иногда уже двигающийся в ней, ее ребенок от любимого человека, не придавал ей сил жить. Иногда ей уже казалось, что ее сердце может остановиться и само собой…

Легкая тень словно колыхнулась позади нее или это просто ветер поколебал ветви ивы? Она не слышала звука шагов. Но кто-то явственно, а не в чудесном видении, подошел к ней…

— Валентина, — тихо позвал де Шавель. — Так ты выйдешь за меня замуж?

Примечания

1

Тартар — на средневековых картах страна, располагавшаяся на месте России и Сибири, по средневековым представлениям, была населена людьми дикими и коварными. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Знаменитый иллюзионист конца XVIII века, известный своими опытами по магнетизму.

3

Министр тайной полиции при императоре Наполеоне Бонапарте.

4

Прощайте (фр.).

5

Директория — во Франции правление пяти Директоров, установившееся после падения якобинской диктатуры, вошло в историю как время расцвета коррупции и распущенности нравов.

6

Особым образом ограненный драгоценный камень (чаще всего бриллиант) с плоской внешней поверхностью.

7

До свидания (фр.).

Content

Эвелин Энтони
Валентина

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Примечания