Николай Семченко

Яблоко по имени Марина

Посвящается, конечно, Марине

Часть первая, или Полеты во сне

Он вынул из кармана кителя золотисто-зеленую коробку «Герцеговины Флор», помял папиросу между пальцами, прикурил и спросил:

— Ну что ты, Паша? Обиделся? Я просто хотел показать, как развести костер побыстрее. Видишь, горит отлично…

Конечно, у меня получалось не так ладно, может, бумага попалась сыроватая, да и сухие веточки я положил не сверху, а снизу — надо бы шалашиком их ставить, а я вроде как поленницу выложил, но, дядя Володя, неужели ты не мог догадаться, что и мне хотелось показать себя Марине: как я умею разжигать костер, и картошку печь умею, и вообще, я уже не такой маленький, как ты думаешь, дядя Володя. Но ты, засмеявшись, легонько и небрежно отодвинув меня крепкой ладонью, пошевелил-пошурудил конструкцию из веток, сучьев, обломков досок — и все сразу будто само собой установилось. Рыжая змейка огонька заскользила по тоненьким прутикам, пучок сухой травы затрещал, а дядя Володя, довольный, шутливо возопил:

— Взвейтесь кострами, синие ночи!..

Марина, аккуратно подобрав юбку, сидела на валуне, покрытом бархатным ковриком коричневого мха.

Сверху сухой, мох таил в себе влагу, и Марина предусмотрительно подстелила себе газетку. Про нее мама говорила отцу, который почему-то стал бриться два раза в день, намыливая лицо не обычным мылом, а какой-то заграничной пахучей пеной, — так вот, мама говорила, печально улыбаясь: «Квартирантка не такая уж и простушка! Каждое свое движение на семь шагов вперед просчитывает. Да оно и понятно: бухгалтер!».

Папа пожимал плечами:

— Ну, ты и выдумала! Марина — нормальная девушка, зря ты на нее наговариваешь.

— Как же! Нормальная, — передразнивала мама. — Хитренькая, как лисичка-сестричка: смотри, как она быстро Володю окрутила! Скромняга, ничего не скажешь, — хмыкала мама. — Захотела — и прибрала парня к рукам, хоть он ей и не нужен.

— Откуда ты знаешь, что не нужен?

— Глаза есть — вижу, — отрезала мама. — За Володей девки бегают — пыль столбом, сам знаешь! Марина же сделала так, что он сам за ней хоть на край света побежит. А ей-то и радостно: всем утерла нос — доказала, что она лучше их, раз он ее выбрал…

— Да она бесхитростная, — морщился папа. — И с Володей она как познакомилась? Забыла, что ли? Я их свел!

Мама подходила к папе и снимала с его майки какую-то одной ей видную соринку, хлопала по загорелому плечу:

— Ну-ну, сват какой выискался! Вспомни, что она до того говорила? Скучные, мол, парни какие-то, и поговорить с ними не о чем, почти сразу лезут, куда не надо. Говорила так? Говорила! И всегда подчеркивала: вот военные — те совсем другие — обязательные, дисциплинированные, без дури в голове. Знала, что у тебя в знакомых есть неженатые лейтенантики…

И тут папа почему-то сердился и возмущался:

— Да ведь Володя ко мне зашел за книгой просто так. Я ему детектив давно обещал. Ну, он и увидел Марину. Дело-то, Лилечка, молодое, сама понимаешь. Может, их стрела Эрота поразила?

Папа говорил иногда как-то непонятно и странно. Все — влияние театра. Он занимался в народном драматическом театре, сыграл уже несколько ролей, и больше всего на свете ему нравилось играть на сцене дворянина или какого-нибудь благородного героя, или даже белого офицера, которого красные ведут на казнь, а он смотрит в голубое высокое небо и спокойно говорит, что двуглавый орел еще прилетит и спасет Россию.

Правда, такие слова он произносил дома, когда репетировал роль, а на сцене вел себя совсем по-другому: падал на колени, бранил царя, плакал и просил его не расстреливать. А Володя — то ли комиссар, то ли командир партизан, я уже и не помню, кто именно, но красный воин точно, — отвечал так: «Молчи, гад, контра ползучая! Народ вынес свой революционный приговор, и я приведу его в исполнение…».

Никакого народа на сцене я не видел. Может, он прятался где-то там, за декорациями? Дядя Володя, он же красный командир, сам принимал все решения, но почему-то делал их от имени народа. Может, и от моего имени тоже, только ведь мне очень даже не хотелось, чтобы папу, пусть даже и понарошку, убивали.

И вот этот дядя Володя пришел к нам за книгой. А Марина как раз собралась пить чай. Обычно она пользовалась нашим закопченным чайником, а тут почему-то вытащила свой электрический самовар. Между прочим, он тогда диковинкой считался, и стоил, надо полагать, дорого, и всего-то их продавалось в сельпо двадцать штук. Но Марина работала там бухгалтером и, конечно, сумела взять один самовар себе.

Он был небольшой, пузатенький такой, а брать его полагалось за тяжелые блестящие ручки. Этот толстячок, в отличие от обычного самовара, не пыхтел и не выпускал клубы пара, а тихонечко урчал, когда вода в нем закипала. Кошка Дунька вострила уши и всякий раз опасливо забивалась в угол, откуда и пучила желтые немигающие глаза.

Володя, как вошел, красотку Дуньку вообще не приметил. Да и меня тоже, кажется, не увидел. Он во все глаза смотрел на Марину, и мне даже показалось: прямо застыл как статуя. Потом, правда, спохватился:

— Здравствуйте! — произнес он.

— Здравствуйте, — Марина легким движением смахнула со лба прядку волос и прямо посмотрела ему в глаза.

— Владимир, — отчеканил Володя и зачем-то взял под козырек, — меня зовут так.

Марина тоже назвала себя и отвела взгляд в сторону. Папа сказал, что Володя зашел за одной книжкой и пошел ее искать в комнате. А гость, скрипнув начищенными до зеркального блеска сапогами, присел на корточки и позвал Дуньку:

— Киса, давай знакомиться!

Кошка, однако, даже не пошевелилась. Она у нас вообще какая-то странная. Захочет есть — выделывает кренделя у твоих ног, ластится, гладится рыжим боком, мурлыкает. Дашь ей еды — она с урчанием проглотит угощение в мгновение ока — и сразу к двери: скребется о порог — просится на улицу. Бывает, выйдешь во двор, Дунька на заборе сидит, ты ей: «Кис-кис!», а она — ноль внимания, будто знать тебя не знает. Да еще такую презрительную гримасу скорчит!

— Иди, красавица, ко мне, — не терял надежды гость. — Кис-кис!

На Марину он почему-то больше не обращал внимания, хотя мне казалось: ему очень хочется на нее взглянуть, и чтобы она поговорила с ним, тоже хотелось. Я сам всегда так поступал: если мне нравилась какая-нибудь девчонка, то я делал вид, что не больно-то она меня интересует, и потому занимался на ее глазах чем угодно, как будто не обращая на нее внимания. Больше всего я боялся, что она окажется задавакой, и если с ней заговоришь, еще чего доброго пожмет худенькими плечами, смерит презрительным взглядом с ног до головы и скажет что-нибудь обидное. Ужас, до чего непонятные эти девчонки бывают!

— Какая, киса, ты красивая, — продолжал гость. — Ну, чего боишься? Иди ко мне…

Марина насмешливо посмотрела на лейтенанта и прыснула в кулачок:

— Вы с нашей Дунькой пришли знакомиться? Так она у нас девушка серьезная, недоверчивая. Знает: каждый может мурку обидеть…

— Нет, — растерялся гость. И непонятно, к чему относилось его «нет» — то ли к знакомству с мурлыкой, то ли к тому, что он кошек не обижает.

— Я вообще-то по делу пришел, — поспешно уточнил он. — А тут гляжу, такая краля сидит! Очень похожа на кошку моей матери.

Он еще хотел что-то сказать, но тут вернулся отец и развел руками:

— Володя, книга куда-то запропастилась. Наверное, Лиля ее на летней кухне оставила. Пойду там поищу…

Дядя Володя хотел идти с ним, но папа отмахнулся:

— Сиди! Марина, может, чаем его напоишь?

— С удовольствием, — откликнулась Марина. — Вы, Володя, как любите чай — с молоком, сахаром, вареньем?

— Я люблю свежую заварку, — ответил Володя. — Мама всегда добавляла в нее мяту, чабрец, другие травы. Но тут, в вашем поселке, это не в обычае…

— Паша, сорви мяты в саду, — попросила меня Марина. — И чтобы с цветочками!

Володя смутился, пробормотал, что совсем не обязательно и всякое такое, но я его уже не слышал.

Для меня любая просьба Марины — что-то выше приказа, закона, ну, не знаю, как и объяснить, — одно удовольствие, в общем, делать то, что она хочет. И видеть, как она улыбается, потому что ей приятна твоя расторопность, и суетня, и старание. И от всего этого ты, кажется, становился чуть-чуть лучше и значительнее.

Чай с мятой оказался вкусным, ароматным, и дядя Володя сказал, что готов пить его каждый день. Он и в самом деле стал часто к нам наведываться, но самовар включали все реже и реже, потому что Марина и дядя Володя уходили или в кино, или на танцы, или просто гуляли. И пока девушка не возвращалась, я лежал в постели, прислушивался к звукам улицы и лаю собак — ждал, когда квартирантка по своему обыкновению тихонько откроет дверь, пронзительно скрипевшую петлями, набросит крючок изнутри и, не включая света, прошмыгнет в свою комнату. Но всякий раз она наступала на хвост бедной Дуньке, которая почему-то не догадывалась, что человек в темноте видит плохо, и, как на грех, укладывалась спать на половике перед Марининой дверью.

Я облегченно вздыхал и тут же проваливался в крепкий мгновенный сон. Я очень боялся, что на Марину набросятся бандиты или еще хуже — она упадет в яму, которую выкопал неподалеку от нашего дома прораб Иван Морозов. Он со стройки специально бульдозер пригнал.

В яме теперь копилась дождевая вода, и когда наступит засуха — все взрослые ее очень боялись — будет чем поливать огурцы и помидоры. Марина в темноте видела плохо, она страдала куриной слепотой, так что запросто могла бы бултыхнуться в вырытую яму.

Дядю Володю я почему-то не брал в расчет, хотя он, скорее всего, провожал Марину до самой калитки. И вообще, дядя Володя, по моему убеждению, дружил с папой, а с Мариной просто ходил в кино — ну, как я, например, с соседской Зойкой за компанию, и не обязательно же возвращаться вместе, тем более, что дядя Володя жил в гарнизоне, до которого пилить и пилить на своих двоих в сторону, противоположную от нашего дома.

И я, конечно, очень удивился, когда в одну из ночей услышал, как Марина прошмыгнула к себе, а потом открыла окно. Комары же налетят!

Что-то шуршало, стукало, звякало в Марининой комнате, и еще мне почудилось: шепчутся два человека. Один голос вроде как женский, а второй — мужской, и у женщины, видно, то ли зубы разболелись, то ли что-то еще, потому что она временами тихо стонала, приглушенно вскрикивала, будто подушкой рот затыкала.

Проснулся папа, прошлепал на кухню, шумно попил воды, зажег спичку и, наверное, закурил. Заядлый курильщик, он даже специально вставал ночью, чтобы подымить «Беломором». В Марининой комнате все стихло, папа прошлепал обратно в спальню и, видно, нечаянно разбудил маму, потому что она громко сказала: «Ты что бродишь? Давай, спи!».

А утром я стал мужчиной. Случилось это внезапно, и только спустя несколько лет я понял, что Марина, по большому счету, — моя первая женщина.

Утром меня разбудил Бармалей. Он вскочил на забор как раз напротив моего окна и так заливисто кукарекнул, что Дунька, спавшая у меня в ногах, зашипела и кинулась наутек. Я открыл глаза. В щель между шторами пробивался столб света, в котором плясала солнечная пыль. Золотые точки вспыхивали, складывались в замысловатые узоры, которые через секунду-другую распадались, чтобы соединиться в новые сверкающие мимолетные рисунки.

Калейдоскопическое движение пылинок завораживало, и мне казалось, что они не простые, а волшебные, что это озорной ветерок сдул пыльцу с чудесных цветов в далекой-предалекой сказочной стране. Их сверкающее облачко путешествовало-скиталось по синему небу, делаясь еще ярче, пока внезапно не начался проливной дождик. Тот самый, который шел, когда я стоял у калитки, не решаясь ее открыть: по одну сторону ее о землю бились частые алмазные слезинки, а по другую — за моей спиной сияло солнце и никакого дождя не было. Удивительное и чудесное зрелище!

Дождинки пахли только что скошенной травой, свежим ветром, далекими кострами и ароматом неведомых стран, головокружительных приключений, загадок и тайн. Может быть, они перемешались с золотистой пыльцой сказочных цветов. Иначе отчего бы дождик так ослепительно сверкал и пел?

Размышляя над таким важным вопросом, я перевел взгляд на потолок. Давно не беленый, он кое-где покрылся трещинами. Меня они тоже интересовали. Соединяя их корявые линии, едва приметные штрихи и пунктиры, я конструировал удивительные картинки: получался то роскошный дворец, то сторожевая башня на горном утесе, то длиннокрылая птица — скорее всего, альбатрос, но чаще всего у меня выходил пышный букет дивных цветов. Если бы он превратился в настоящий, его не стыдно было бы подарить Марине. Впрочем, нет, я постеснялся бы его преподнести ей. Я поставил бы букет на ее подоконник — Марина проснулась бы и очень удивилась, обнаружив у себя такую красоту. Целый день она бы гадала, от кого такой сюрприз. А я бы ни за что не признался! Мне приятно уже то, что Марине цветы явно понравились.

Вообще, женщины — странные люди: почему им так нравятся цветы? Вон сколько их за околицей! За час, наверное, сто букетов можно сделать, а то и больше. В поселке у каждого дома клумбы или палисадники, в которых буйствуют высоченные георгины, мальвы, дельфиниумы, гладиолусы. Пожалуйста, хоть каждый день срывайте их для букетов — не убудет! Но женщинам больше нравилось, когда им дарили цветы мужчины. Стоило папе самому составить букетик и принести его маме, как она расцветала в широкой улыбке и — прямо девчонка! — бросалась ему на шею: «Милый, спасибо!»

Папа нечасто являлся домой с букетиками, только если задерживался, допустим, с друзьями — они играли в домино, пили пиво и балагурили. Иногда и мне дозволялось присутствовать.

В компании взрослых мужчин порой заводились какие-то странные, непонятные мне разговоры. Например, моего отца ни с того, ни с сего могли спросить:

— Ну что, квартирантку-то уже шевелишь или как?

Мужики, посмеиваясь, пристально глядели на отца и подмигивали друг другу.

— Не! Вы что, мужики? — отец даже в лице менялся. — Да Лилька меня убила бы за такое!

— Ну-ну! — грубо хмыкал кто-нибудь из компании. — Ты что, жене обо всем докладываешь?

— Да ну вас, зубоскалы! — отец махал рукой. — Марина не такая…

— Все они не такие, — замечали ему в ответ. — Только строят из себя недотрог, а на самом деле — и Крым, и Рым прошли.

Отец сердился, косился на меня и цыкал:

— Вы бы хоть пацана постеснялись!

Мужики вспоминали о моем присутствии и, смущенно посмеиваясь, переводили разговор на какую-нибудь другую тему. Правда, в последний раз один сказал, что я, мол, не такой уж и маленький, кое-что уже должен соображать — пистон-то, поди, уже знает стойку «смирно!», так чего ж пацана стесняться, дело-то мужское.

Что он имел в виду, я лишь догадывался. Мальчишки рассказывали всякие непотребности о том, что взрослые мужчины и женщины делают друг с другом, и называли это грубым, непристойным словом. Даже в самом его звучании заключалось что-то неприличное и грязное. Мне казалось, что нормальные люди просто не могли подобным заниматься.

— Ага, — глумливо сощурился сосед Мишка, которому уже исполнилось пятнадцать лет. — Ты еще скажи, что офицерик лазит по ночам через окно к вашей квартирантке, чтоб стихи ей почитать!

— Дурак! — я презрительно сплюнул. — Володя уговаривает Марину пойти к ним в театр. Она столько стихов знает! Может без передышки хоть сто штук рассказать…

— Эге! Вот так фокус-покус! — заржал Мишка. — Она стишки читает, а он ее в это время шпарит. Артисты, бля!

Я почувствовал, как внутри меня все стремительно холодеет; горло перехватил спазм, и я даже слова вымолвить не мог, отчего еще злее становился.

— Малахольный, — продолжал Мишка, сочувственно качая головой. — Ну, ты и малахольный, однако. Мужик без бабы обходиться не может. Твоему лейтенанту наплевать на стишки, для него главное: всунуть и кончить. Понял?

И тут я молча развернулся и изо всей силы двинул Мишку кулаком — прямо в его самодовольное лицо. И еще раз, и еще!

Мишка все-таки был старше и сильнее меня. Он не ожидал, что я посмею врезать ему, и потому не сразу перехватил мои руки, а, перехватив, сжал их крепкой хваткой, не переставая шмыгать носом, из которого двумя тонкими струйками сочилась алая кровь.

— Проси пощады! — заорал Мишка. — Иначе убью, падла!

Я и не думал сдаваться. Наоборот, изловчился и ударил Мишку коленом в пах. Он взвыл и повалил меня в грязь. Сцепившись, мы катались в вонючей жиже, измазались с ног до головы, и Мишка уже начал побеждать: он вывернул мне руку так больно, что у меня перед глазами будто молнии блеснули. Все вокруг на мгновение потемнело, плечо ожгло каленым железом, и я, испустив дикий крик, в отчаянии впился зубами в горло недруга. Наверное, прокусил бы его, если бы Мишка, захрипев, как-то враз вдруг не обмяк и не отпустил меня.

Все то время, что мы дрались, пацаны криками поддерживали Мишку: «Дай ему, дай!» Они его боялись и верили в его несокрушимость. А теперь он, жалкий и скулящий от боли, лежал в грязи. И кто его туда поверг? Щуплый худышка, на два года младше, рост — метр с кепкой!

Пацаны замолчали и смотрели на меня так, будто им диво дивное явилось. Я не хотел показывать им, что мне тоже больно, и потому, постаравшись не морщиться и небрежно сплюнув, проговорил:

— Чтоб я больше о Марине похабщины не слышал!

Мои слова относились не только к Мишке, но и ко всем остальным. Пацаны по-прежнему молчали, и все, как один, смотрели мне под ноги. Я тоже опустил глаза. Боже! Плевок оказался сгустком крови. Я даже не почувствовал, что у меня разбиты губы.

Дома мне пришлось соврать, что залез на высокий тополь, ветка которого обломилась, и я грохнулся на землю. Мама, кажется, поверила, а вот отец, усмехнувшись, прямо спросил:

— Подрался, что ли? Из-за девчонки, наверное?

— Нет, — упрямо стоял я на своем. — Упал. Что я, малахольный, что ли, из-за девок драться? Да нужны они мне!

— Ну-ну, — снова усмехнулся отец. — А я в твоем возрасте из-за них уже дрался. Девчонку каждый оболтус может обидеть. Нравится нам женщина — не нравится, а защищать ее нужно.

Он вздохнул, подумал о чем-то и сказал, глядя в пространство над моей головой:

— И вообще, знаешь ли, об обществе можно судить уже по тому, как мужчины относятся к женщинам. Ничего нет стыдного, если ты заступился за девчонку.

Наверное, он думал, что я подрался из-за Зойки Авхачевой. Пацаны, если видели меня вместе с ней, иногда подтрунивали: «Тили-тили-тесто, жених и невеста!» Отец дразнилку, конечно, слышал и сделал вывод. Вот еще, не стал бы я из-за такого драться. Пусть дразнятся! Зойка — просто нормальная девчонка и своя в доску: поможет разобраться в трудной задаче, не пожадничает поделиться тетрадкой или карандашом, даст почитать интересную книжку, и вообще — не болтунья, не сплетница, и сама за себя постоять может. Ни в каких спортивных секциях она не тренировалась (да и не было их тогда), а закалялась, так сказать, с тяпкой в руках на огороде: с ранней весны до поздней осени пропалывала и окучивала картошку, рыхлила землю под капустой, помидорами и прочими овощами, таскала ведра с водой из колодца для полива. Тут уж хочешь-не хочешь, а крепость в руках появится.

Зойка не изнеженная девочка, ее обветренное, смуглое от загара лицо в коричневых конопушках, никак не назовешь привлекательным. Зойкины руки, в ссадинах, ободранные на локтях и намазанные зеленкой, ничем не отличались от моих, ну, может, были чуть особеннее: покатые плечи, изящные кисти, длинные пальцы — девчоночьи все-таки руки. А вот у Марины они как у артистки: гладкие, белые, ногти покрыты перламутровым лаком, и никаких заусениц и цыпок. По тогдашней моде она надевала на них тонкие ажурные перчатки. Белые-белые, просто ослепительные! И брала с собой на прогулку японский складной зонтик — тогда подобная вещичка считалась жутким дефицитом.

Марина небрежно поигрывала зонтиком, висящим на запястье на ярком шнурке, и встречные обязательно оглядывались ей вслед: кто с восхищением, кто с осуждением. Она, наверное, догадывалась, что находится под обстрелом чужих взглядов, и потому всегда высоко держала голову, спина — прямая, походка — легкая. «Профурсетка», — шипели ей вслед некоторые женщины. Что обозначало это слово, я тогда не знал, но догадывался: что-то не очень хорошее. Поселковые кумушки так называли нашу квартирантку, конечно, из зависти.

Марина выглядела гордячкой и неприступной барышней только перед чужими. Дома она вела себя совсем по-другому. Она тоже обратила внимание на мои синяки и ссадины, даже подсказала, что в аптеке можно купить бодягу — она, мол, помогает избавиться от кровоподтеков. Но ни за какой бодягой я, конечно, не пошел. Чего позориться-то? Старшие пацаны говорили, что бодяга — лучшее средство от «засосов». Позор какой — целоваться с девчонками, еще чего не хватало, чтобы в аптеке подумали, что я уже миндальничаю с этими задаваками!

Каждое утро, просыпаясь, я брал с тумбочки маленькое зеркальце и рассматривал начинающие желтеть синяки под глазами, а также губы, особенно нижнюю, — она пострадала больше, чем верхняя. Где-то далеко-далеко, на самом краю земли, куковала кукушка, щебетали ласточки и радостно вскрикивал скворец. Он, разбойник, наверное, опять клевал красные ягодки вишен, в которых просвечивались темные косточки. Я отложил зеркальце и подошел к окну, чтобы пугнуть скворца. Хотел раздвинуть шторы пошире, но тут увидел ее, Марину.

Она стояла у клумбы, на которой уже расцвели желтые ноготки. Ветерок чуть покачивал елочки космеи, играл глянцевитыми листьями высоких георгинов и озорничал с Марининым платьем: то раздувал его парашютным куполом, то словно обклеивал тканью все тело, то шутливо дергал подол. Марина бросила удерживать платье, засмеялась, подставила лицо солнечным лучам и закружилась — па-ра-там-па-па, совсем как девчонка.

Я посмотрел на ее ноги — загорелые, почти шоколадного цвета, они напомнили мне картинку из альбома об искусстве Древней Греции: скульптура красивой женщины без всяких одежд, и, главное, руки по локоть отколоты — Венера, богиня любви. Я рассматривал иллюстрацию Венеры с жадным, странным любопытством, потому что у богини совсем другое, немужское тело — плавные линии, округлость форм, изящность и какая-то непостижимая тайна, которая и пугала, и притягивала, и заставляла биться сердце.

Соседские пацаны, я знал, по той же самой причине ходили к баньке тети Тани Авхачевой. По пятницам она там парилась со своими дочерьми. И в темное, мутное оконце, если прижаться к нему лицом, можно разглядеть нагих женщин. Но мне такое занятие почему-то казалось стыдным, недостойным, и вообще, что интересного в крупной, задастой тете Тане и ее худых, как доски, дочках? Я что, ни разу не видел ту же Зойку, что ли?..

А Марина была красивая. Она перестала кружиться, раскинула руки и стояла теперь уже неподвижно: солнце золотило ее волосы, они — о чудо! — светились мягким ореолом, и весь ее силуэт тоже как будто светился, и хотелось прикоснуться к ее коже, провести по ней ладонью и губами поймать хоть одну маленькую крупинку золота. Все увиденное казалось колдовством, наваждением, сказкой!

С цветков и листьев Марина стряхивала росу в ладони и растирала ею руки, плечи, грудь с удовольствием и радостью, будто умывалась по крайней мере живой водой, а не обжигающе-холодной влагой.

Марина — совсем другая, не такая, как я, и не такая, как отец, дядя Володя или другие мужчины, — в ней присутствовало что-то такое, чего недоставало мне. Вероятно, я был минусом, а она плюсом — вот и возникало странное, волнующее притяжение, отчего томительно кружило голову.

Наверное, я слишком пристально глядел на нее, и она почувствовала мой взгляд. Марина повернулась так быстро, что я не успел спрятаться за шторы.

— А, Пашка! — обрадовалась она. — Доброе утро! А почему ты такой бледный?

— Не знаю, — простодушно ответил я, потому что растерялся, да и с чего я вдруг стал бледным? Может, я всегда такой…

— А я вот росой умываюсь, чтобы оставаться молодой…

— А вы и так молодая, — уверил ее я, и вдруг, сам не зная почему, выпалил: — И красивая!

— Правда? — совсем тихо произнесла Марина. — А ты, когда вырастешь, может, женихом мне будешь, а?

Я молчал, пораженный ее словами в самое сердце. Потому что и сам себе не признавался, что жуткой завистью завидовал дяде Володе, который мог запросто пойти с такой красивой девушкой на танцы, в кино или клуб, и остальные парни ему, наверное, завидовали, ведь Марина на них и не глядела: ей нравились военные. И я представлял себя высоким ладным лейтенантом с начищенными до зеркального блеска сапогами, в мундире, сидевшем на мне без единой морщинки, и танцующим вальс. Танцам, впрочем, меня Зойка научила — она умеет, в школьный кружок бальных танцев ходит. И я бы туда записался, но там одни девчонки, и такие задаваки, что совсем не хотелось их лишний раз видеть.

— Ну, возьмешь меня замуж?

— Да, — кивнул я. И почему-то испугался, тут же отпрянув от окна в глубь комнаты.

— Смотри же, помни свое обещание, — погрозила пальчиком Марина и засмеялась: — А спорим, не вспомнишь? Мужчины много чего обещают, но не всегда выполняют…

Бармалей возмущенно вскрикнул и громко закокотал, что он всегда делал, когда замечал ястреба или любую другую крупную птицу. Наседка тоже всполошилась, закудахтала и кинулась с цыплятами под куст смородины. Начавшуюся куриную суетню я видел в дырочку в шторе, а вот Марина в поле моего зрения не попадала. Меня утешила Дунька, которая ласкалась о ноги и мурлыкала — пушистая, уютная, не помнившая стольких обид, которые я причинял ей из-за ее вороватости: чуть зазеваешься — обязательно вскочит на стол и что-нибудь стащит. Даже если не голодная. Ишь, добытчица какая!

А вечером пришел дядя Володя и полюбопытствовал:

— Паша, ты любишь костры?

Конечно, я любил смотреть на огонь, и дым, сладко-терпкий от травы, которую бросаешь в костер, я тоже любил, а еще — картошку, запеченную в золе под головешками, переливающимися как бордовый бархат на сцене сельского клуба.

— И я, Паша, люблю смотреть на огонь. Давай разведем костер! — предложил дядя Володя. — Далеко не пойдем, вот тут, на полянке перед домом и разведем…

Он вынул из кармана кулек с «Пилотом». Почему-то всегда приносил только эти конфеты и ни разу — леденцы, которые я уважал больше других сладостей. Зато Марина очень любила шоколадные конфеты.

Потом мы сидели у костра, слушали дяди Володины анекдоты, смеялись, пекли картошку и, обжигаясь ею, облупливали коричневую в черных подпалинах кожуру — она легко сжималась под пальцами, собиралась гармошкой и снималась, как оболочка с дорогой копченой колбасы. Вокруг нас густела темнота, и красные искорки, будто большие светлячки, кружили над костром.

— Мадемуазель, вы нормально вчера до дома добрались? — небрежно и как бы невзначай спросил дядя Володя Марину. — Хотел тебя проводить, но пока ходил в буфет за папиросами, гляжу: твой след уже давно простыл…

— Видишь: живая! — рассмеялась Марина. — Что со мной сделается?

Обычно она смеялась тихо, будто стеснялась, а тут — громко, по-русалочьи заливисто.

— Еще и роль немножко поучила, — продолжала она. — Помнишь, Сидор говорит: «Только Платона назвали, и вы как маков цвет вспыхнули». А Луша отвечает: «Зачем выдумывать? Маков цвет. Я замужняя. Что мне в Платоне вашем? Нашли невидаль».

— А заглядывалась, — промолвил Володя.

— Мало ли что заглядывалась. У какой девки сердце не зазнобчиво? — лукаво, не своим голосом откликнулась Марина.

— Пастернака сейчас ругают в газетах, — оповестил Володя. — Наверное, нам не разрешат показывать «Слепую красавицу». Зря время теряем! Твоя первая роль, и вот — напрасно. Жалко, что я тебя раньше в наш театр не привел…

— А что такого запретного в пьесе? — удивилась Марина. — Очень жизненная пьеса, должна зрителю понравиться…

— Да как понравится, если Пастернак там, наверху, многим не нравится. К тому же пьеса, говорят, и не печаталась нигде. Спросят, где взяли, а что режиссер ответит?

И тут Марина улыбнулась совсем как Одри Хэпберн. Такой улыбкой, что вы и представить себе не можете, если никогда не видели фильм «Римские каникулы». Мы с папой ходили на него целых три раза. Ему очень нравилась Одри с огромными печальными глазами, трогательно торчащими ключицами и легкой, совершенно обезоруживающей улыбкой. Она казалась нежной и беззащитной, прекрасной, как принцесса из туманного, полузабытого сна. И Марина тоже умела улыбаться так же трогательно. Но Володя почему-то совсем не обратил на ее улыбку внимания, и они завели долгий, малопонятный мне разговор о каком-то поэте, его опале и таланте, нищете и трагедии и о том, что когда-нибудь, лет через сто, а может, раньше, искусство станет свободнее.

Я слушал их и не понимал, о чем они беседуют: какая такая им свобода нужна, чтобы читать стихи, танцевать или играть на сцене? Ну и представляйтесь, сколько хотите, лишь бы другим не мешали!

— Полуночничаете? — вдруг возник из темноты чей-то голос. Мы, как по команде, повернули в его сторону головы.

Неясный силуэт мужчины почти сливался с покрывалом ночи, но вот он сделал шаг, другой и в отблесках затухающего костра проявилась серая маска лица, и чем ближе человек подходил к нам, тем оно четче становилось. Да это же Иван, наш сосед! И чего он так поздно бродит? Наверное, скучно ему без Поли, его жены: уехала на месяц в Брянск, в отпуск, а мужа оставила смотреть за хозяйством — кормить собаку, кур, приглядывать за садом-огородом.

— Можно к вам подсесть? — спросил Иван.

— Мы уже насиделись, по домам собрались идти, — резко и зло проговорил дядя Володя. — Нас бессонница не мучает. А ты опять с танцев идешь?

— Вышел во двор, гляжу: огонь горит, вот и подошел, — ответил Иван. — Люблю костры!

Марина молчала и шуршала обертками от «Пилота».

— А чего ты на танцы не пошел? — сердито буркнул дядя Володя. — Может, боишься, что заложат тебя Полине?

— Никого я не боюсь. И ничего не боюсь, — раздельно, почти по слогам ответил Иван. Он казался немножечко выпившим. И насчет того, что просто так вышел во двор, наверное, врал. Мама как-то говорила отцу, что сосед по ночам шастает на амуры, и я, честно сказать, не понял, что такое «амуры», но слово запомнил и, желая показаться умным мальчиком, невинно спросил:

— Дядь Вань, вы не амуры ищете?

Володя хмыкнул, а Марина рассердилась:

— Паша, ты хоть соображай, что говоришь! Чушь несешь. Неприлично так разговаривать со взрослыми…

Она встала и, ни с кем не попрощавшись, шагнула в темноту. Хлопнула калитка, радостно взлаял и тут же затих наш Шарик, зажегся свет на веранде.

— У тебя с ней что? — спросил Ивана дядя Володя. — Говорят про вас всякое…

— А ты уши пошире развешивай, — посоветовал Иван. — Да помни: говорят, в Москве кур доят…

— И другое говорят: дыма без огня не бывает, — сухо возразил дядя Володя и, потрепав меня по плечу, посоветовал: — Шел бы ты, Паша, спать…

Что случилось потом, я не знаю, потому что только лег и сразу и провалился в теплый сон — он охватил меня жаром июльского полдня и медленно вознес к белоснежным облакам. Я плыл в мягких, ласковых потоках воздуха, и все вокруг сверкало и пело, и кружился волшебный калейдоскоп звезд, и Земля представлялась такой маленькой, что ее, как голубой мячик, можно было взять в руки…

Дядя Володя в ту ночь повздорил с Иваном, и они, видно, крепко подрались: и тот, и другой несколько дней ходили в темных очках. А папа почему-то совсем перестал бриться и, когда прижимался ко мне лицом, его щетина колола кожу.

— Петухи, — обозвал их папа. — Глупые петухи! Еще не понимают, что не мужчина выбирает женщину, а выбирает она, только вид делает, будто получилось так, как захотел он…

— О чем ты, папа?

— Потом поймешь…

— А мама долго тебя выбирала?

— Не очень, — улыбнулся папа, и лицо его посветлело. — Мы сразу друг друга выбрали…

И я почему-то представил себе наш клуб, в котором расстелили привезенные из райкома ковровые дорожки и установили большую красную тумбу с гербом страны, которой уже нет. Возле нее неподвижно, как статуи, застыли мальчик и девочка — нарядные, в красных галстуках, и каждому, кто подходил к тумбе, они отдавали пионерский салют. В стороне стояла кабинка, занавешенная желтой шторой. Туда никто не заходил: голосующие брали белые листочки у комиссии и, даже не читая их, быстрее опускали в прорезь тумбы и бежали занимать очередь в буфет. У входа в него топтался мужчина с красной повязкой. Он зорко следил, чтобы в буфет попадали только те, кто уже «выбрал». Может, взрослые выбирают так не только депутатов?

А Марина, наверное, выбрала меня. Потому что теперь, отправляясь в магазин за покупками или на репетиции драмкружка, или просто погулять, всегда говорила: «Айда со мной, Пашка!» И покупала мороженое, его тогда делали с изюмом, ванилином или клубничным вареньем — вкуснятина! И всякий раз Марина просила меня: «Ну, женишок, тайну хранить умеешь? Вон телефон-автомат, набери вот этот номер и попроси Ивана Алексеевича, ладно? А когда он ответит, дашь трубку мне…»

Голос мужчины казался мне подозрительно знакомым, но я почему-то не решался спросить у Марины, кто он. Тут заключалась какая-то тайна, потому что Марина легким, но настойчивым движением руки выталкивала меня из будки и, маясь по ту сторону стеклянной двери, я только видел то смеющееся, то напряженное, то лукаво-капризное выражение ее лица…

Тайну я умел хранить и никому, даже маме, не рассказывал о телефонных играх. И ни словом не обмолвился о том, как однажды невольно подслушал ее разговор с Мариной.

В тот день отец уехал в город: заболела наша бабушка, которая жила одна, и за ней потребовался уход. Вот отец и взял три дня в счет отпуска. Без него в доме сразу как-то скучно стало. Даже Дунька пригорюнилась: весь день пролежала на подоконнике, будто поджидала папу. А мама вечером достала из шкафчика бутылку красного вина и обратилась к Марине:

— Ну, что? Устроим девичник? — предложила она. — Что-то так захотелось хорошего вина, — она повертела бутылку и прочитала этикетку: «Алазанская долина. Полусладкое натуральное виноградное вино». На работе к какому-то празднику давали, уже года полтора стоит. Крепости, наверное, прибавилось?

— В вине главное не крепость, — заметила Марина. — В вине главное — вкус и букет. Так меня один человек учил. Грузин, между прочим, — ее губы тронула легкая улыбка. — А уж грузины-то понимают толк в винах, поверьте мне, Лиля.

Она называла маму по имени, но всегда на «вы», что тоже казалось необычным. Разница в возрасте, как мне тогда представлялось, у них была не очень большая — ну, может, лет десять. В таких случаях поселковые женщины обычно обходились без церемоний, да и вообще — какой-нибудь соседской бабуське тоже дозволялось «тыкать»: «Ты, баба Феня… ты, тетя Настя…»

— Никак ты ко мне не привыкнешь, — вздохнула мама. — Все «вы» да «вы». Как чужой.

— Воспитание у меня такое, — смутилась Марина. — Дурацкое, наверное. Семья интеллигентная, родители даже друг к другу на «вы» обращались. И нас с сестрой Леной воспитали уважительно относиться к другим людям.

Они продолжали диалог, не обращая на меня внимания. Мама чистила овощи для салата, Марина жарила котлеты. Она посыпала их какой-то приправой, и по кухне поплыл острый, веселый и пряный аромат. Пахло так вкусно, что я решился напомнить о себе:

— А ужинать скоро будем?

— Ой, у Пашки уже слюньки текут! — хохотнула мама. — Хорошая у тебя приправа, Марина. Как, говоришь, называется?

— Базилик. Мама в посылке прислала.

— А, интересно, ваш базилик на нашем огороде вырастет, если его семена раздобыть и посадить?

— Я вообще удивляюсь, почему в поселке редко кто выращивает даже петрушку, — отозвалась Марина. — Не в обычае у вас, видно, зелень употреблять?

— Да, как-то не привыкли, разве что укроп растет: его и сажать не надо — сам осенью насыплет семян на грядки, они и взойдут весной, — согласилась мама. — Ну, хрен еще в почете, без него не обходимся. Так тоже специально никто его не выращивает. Сам растет, где захочет! У нас главное — картошка, капуста, свекла, огурцы, помидоры. Это существенная еда, а все остальное — баловство, — она кивнула мне: — Сейчас, Паша, мы тебя покормим. А сами — потом, посидим, поговорим с тетей Мариной.

— Если базилик растет на дачах под Владивостоком, то почему бы и в Хабаровске ему не прижиться? — продолжала Марина. — Мне нравится эта трава — приятный аромат, к мясу самое то! Хотите, Лиля, попрошу семян у своей сестры?

— Ага, — кивнула мама. — Хочу. Буду готовить, как городская, — она коротко хохотнула и, дурачась, провозгласила: — Да здравствует котлета — произведение кулинарного искусства!

Марина засмеялась. Ее котлеты оказались необыкновенно вкусными. Я слопал целых две, и еще бы попросил, но, как говорится, больше пуза не съешь.

Женщины отправили меня спать, а сами постелили нарядную скатерть и принялись накрывать на стол. Засыпая, я слышал их веселые голоса, позвякивание вилок и бокалов.

Проснулся я, потому что захотел в туалет. Взял фонарик и, оступаясь спросонья с деревянного настила-дорожки в мокрую траву, побрел в дощатый туалет. Там в углу сплел паутину большой черный паук. Я его побаивался: пацаны говорили, что у пауков ядовитая слюна, и если они укусят, то помрешь в страшных мучениях.

Несколько раз я сбивал паутину, но паук снова и снова старательно восстанавливал ее. Нападать на меня, чтобы отправить на тот свет, он явно не хотел, и я постепенно свыкся с его присутствием в туалете. Но все равно побаивался.

Однако сейчас я даже не обратил на паутину никакого внимания. Меня занимало совсем другое. На светящуюся линзу фонарика, который я положил на бок рядом с собой, тут же села маленькая ночная бабочка, серая, невзрачная, с большим толстым животиком. Но каким фантастичным получилось ее отражение в круге света на стене!

Луч фонарика, как рентгеновский аппарат, высветил и увеличил через линзу крылья бабочки, сочленения ее лапок, темное туловище, в котором что-то трепетало, — наверное, сердце. Каждая точка и черточка крылышек, отраженных на стене, выглядели расплывчатыми, как будто акварелью капнули на мокрую бумагу, отчего рисунок приобретал фантастический вид: бабочка двигала крылышками — и размытые очертания менялись, перетекали друг в друга, волновались, будто подводные заросли неведомых растений. Ее усики свивались и снова распрямлялись, превращаясь на стене в двух змеек.

Обыкновенный мотылек представал большим странным существом. Ну кто бы мог подумать, глядя на серую козявку, что она способна превратиться в нечто загадочное? Если бы не линза фонаря, то я бы тоже никогда ничего подобного не увидел. Значит, мы не всегда видим то, что есть на самом деле? Привычное потому и привычное, что не пытаешься взглянуть на него как-то по-другому.

Потревоженный паук зашевелился в своей паутине, а, может, его заинтересовала бабочка на фонарике. С паутины на меня упало несколько холодных капель росы. Я поежился, схватил фонарик и выскочил из туалета.

Мама и Марина все еще сидели на кухне. Кажется, они даже не обратили внимания на то, что я выходил на улицу.

— Сама не пойму, почему у всех мужчин, которые меня любят, жизнь не складывается, — говорила Марина. — Мне это и цыганка нагадала. Только я тогда не поняла смысла гадания. Представляете, Лиля, она раскинула карты, посмотрела в них, потом — на меня, жутко так взглянула, смешала все карты и сказала: «Ничего я тебе не скажу. Не надо тебе будущее знать. Одно только скажу: останешься с тем, кого сама полюбишь. А будет ли он тебя любить — о том не скажу, сама узнаешь…».

— Странно, — задумалась мама. — Если у мужчины сердце к женщине не лежит, то какая тут любовь?

— Все может быть, — ответила Марина. — Например, расчет. Говорят, что некоторые женятся на красивых женщинах только лишь из-за престижа.

— Ну что ты, — отмахнулась мама. — Может, где-нибудь в Америках без любви обходятся, а у нас — совсем другое дело: брак по расчету — пережиток, никто не заставит женщину выйти замуж насильно.

— А если она сама любит того, который ее не любит? — спросила Марина. — Но, допустим, он как честный человек обязан на ней жениться…

— В том смысле, что она от него забеременела? — уточнила мама.

— Ой, Лиля! — рассмеялась Марина. — Мы такие пьяные, целую бутылку вина выпили и оттого всякие глупости сейчас говорим…

— И ничего не глупости, — воспротивилась мама. — Если хочешь знать, то пока я Пашку под сердцем носить не стала, мой-то и не думал предлагать руку. А как узнал, то, знаешь, особой его радости я не почувствовала: он, оказывается, собирался еще в институт поступать учиться, мало ему техникума, видишь ли. Но все же не сказал, что ребенок помехой будет — мы расписались, муж за двоих работал, старался, заочно в институт поступил. Тяжеловато, конечно, ему пришлось: с утра до ночи вкалывал, потом — помогал Пашкины пеленки-распашонки горячим утюгом гладить, чтоб никаких микробов на них не осталось, за полночь над учебниками сидел, зубрил всякую премудрость. Я тоже ему помогала: набело переписывала его рефераты и контрольные работы. Ничего, все осилили. Муж теперь у меня ученый. Не то, что я. Но я из-за Пашки учиться дальше не пошла.

— Лиля, все говорят, что вы — хорошая медсестра, — заметила Марина. — Может, это и есть ваше призвание.

— А я хотела врачом стать, — вздохнула мама. — Но получилось так, как получилось. После медучилища приехала сюда по распределению, думала: год-другой отработаю, а там в мединститут документы подам. А тут на мою бедную головушку свалилась любовь в виде молодого специалиста, — мама засмеялась. — Ну, ты понимаешь, Марина, что в таких случаях бывает: закружилась головушка-то, я сама не своя, только стоит о Василии подумать — сердце птичкой в груди бьется, он для меня — все на свете, и лучше его никого нет. До сих пор, Марина.

— Счастливая вы, Лиля, — покачала головой Марина. — У вас с Василием полная взаимность. А вот я саму себя никак не пойму. Сначала мне кажется, что люблю человека, а потом оказывается, что это и не любовь вовсе, а только кажется. Мираж какой-то. Выдумка. Потребность в чувствах, но не сами чувства.

— Мудрено ты говоришь, — голос у мамы стал напряженным; он у нее бывает таким, когда она чего-то не понимает или думает, что ее разыгрывают. — Что значит — потребность в чувствах?

— А давайте еще выпьем, — предложила Марина. — Посмотрите, мы с вами даже и половину бутылки еще не осилили. Выпьем, и я что-то расскажу.

Я слышал, как горлышко бутылки звякнуло о бокал, полилась струйка вина, потом тихонько звякнул другой бокал. Женщины молчали. Мне казалось, что сейчас они произнесут какой-нибудь тост — так вроде бы полагается у взрослых, но молчание у них затянулось. Наконец, Марина предложила:

— Ну, Лиля, каждый — за свое! Прозит!

Что значит «прозит», я тоже не знал. Но решил, что слово обозначает, видимо, что-то типа «ну, будем!» — так обычно мужики говорили, когда выпивали за игрой в домино.

— Ага, — отозвалась мама. — Будем!

Они выпили, помолчали. Наверное, закусывали: застучали вилки о тарелки, что-то мягко упало на пол, — скорее всего, кусочек хлеба. Мама засмеялась:

— Ну, всегда так: не поваляешь — не съешь.

Марина молчала. Наверное, она улыбнулась маме в ответ. Она, если не знала, что сказать, всегда улыбалась — как-то беспомощно, стесняясь.

— Готова? — спросила мама. — Ты мне хотела что-то рассказать.

— Потребность в чувствах есть у каждого, — начала Марина. — Только не каждый способен отличить их от самого чувства. Вот нам с детства внушают, что без любви прожить нельзя? Мол, любовь — то, что движет солнце и светила, как сказал какой-то великий поэт, кажется, Данте…

— Он самый, — подтвердила мама. — Василий мне декламировал его стихи. Хорошие! Мне нравятся.

— Девчонкой я только и слышала о том, что самое лучшее на свете — любовь, — продолжала Марина. — Родители мне всякие книжки подсовывали: «Алые паруса», например, или «Первую любовь» Тургенева, заставляли «Пер Гюнта» слушать, восхищались Пенелопой из «Одиссеи»: вот, мол, какова сила любви — дождалась своего любимого мужа, не согласилась выходить замуж, верность ему сохранила…

— А что ж в том плохого?

— Да, может, и нет ничего плохого, — Марина рассмеялась по-русалочьи заливисто. — Только, знаете, Лиля, я вдруг представила: Пер Гюнт прошел огонь, воды и медные трубы, женщин он имел не сосчитать, а дома его ждала дурочка, которая за это время состарилась, — и что же? Вот счастье-то, принять мужчину, который свои лучшие годы провел не с ней. А тот же Одиссей? Можно подумать, что он хранил верность бедной Пенелопе, которая без него взвалила на плечи все тяготы и беды жизни. Она, конечно, дождалась его. Ну, сами, Лиля, подумайте: Пенелопа за годы его отсутствия из красавицы тоже превратилась в стареющую женщину. Лучшие годы позади, у нее, скорее всего, уже климакс, извините — какая тут любовь?

— Любви все возрасты покорны, — усмехнулась мама. — Мужчины так уж устроены, что не всегда приходят к своей женщине сразу. Они не любят прямые дороги, вечно их заносит на обходные тропинки…

— Да вы философ, Лиля, — кивнула Марина. — Вот и я подумала почти о том же самом. Но у меня возник совсем простенький вопрос: почему мужчинам разрешается многое, а женщинам — нет? Несправедливость какая-то. И почему я должна радоваться, что какой-то прыщавый юнец соизволил обратить на меня свое благосклонное внимание? Может, я поступила по-дурацки, но, знаете, когда одноклассник — его звали Миша — начал мне писать всякие записочки, я его высмеяла. Взяла и прочитала всему классу на переменке его стихи, посвященные мне: «О, юная богиня, ты лучше всех на свете — это понимают даже дети…». Ну, и все в том же духе. Нескладушки такие. Может, и от души он писал, но — банально. А мне казалось, что в любви никакой банальности не бывает. Она уникальна и неповторима.

— Зачем же ты так его опозорила? — спросила мама. — Он ведь тебе открылся, и он не предполагал, что ты высмеешь его таким образом. Лучше бы уже сказала, что он тебе не нравится, и все.

— А я говорила, и не раз, — Марина вздохнула. — Мишка ничего не захотел понимать. Знаете, что он мне заявил: «Все равно ты будешь моей!». Ах, так?! Он меня рассердил: что я, вещь какая-нибудь, чтобы быть чьей-то? Но Мишка считался, что называется, первым парнем: девчонки просто с ума по нему сходили — он и спортсмен, и отличник, и ростом выше всех других пацанов, и усы у него уже в восьмом классе пробились, и, как говорили, к десятому классу он перепортил нескольких своих воздыхательниц, представляете?

— Ой, не знаю! — голос у мамы стал испуганным. — Я бы без оглядки от такого парня убежала! Что ты, у нас учился в классе один такой хулиган, из плохой семьи. Приличные девчонки старались с ним вообще не говорить.

— А Миша — из приличной семьи, — засмеялась Марина. — Просто он обладал ранней гиперсексуальностью…

— Что? — не поняла мама.

— Ах, да! Вы же, наверное, Нойберта не читали, — произнесла Марина. — Я говорю о пока единственной официально изданной в Советском Союзе книге, рассказывающей об интимных отношениях мужчины и женщины. Но, говорят, ее в библиотеках все равно нет. А я нашла ее у папы в кабинете и, конечно, прочитала. Мне стало ясно, что некоторые мальчики слишком рано созревают в физиологическом плане — им нужна женщина для разрядки, только и всего. Но им кажется, что это любовь. Так что я прекрасно понимала, почему Мишка на меня внимание обратил.

— Может, у него все-таки любовь была? Не все же у мужчин только в физиологию упирается.

— Может, — согласилась Марина. — Скорее всего! Знаете, он так смотрел на меня, — она выделила слово «так». — Мне даже жутко становилось: его глаза странно светлели и, казалось, никого, кроме меня, не видели. Ясные, светлые глаза, а зрачки — черные, и в глубине их полыхает огонь. Нет, даже не огонь, а как бы объяснить? — Марина помолчала и, волнуясь, продолжила. — Как отблески далекого костра. Будто внутри него горело пламя, отражаясь в зрачках.

— Любил он тебя, — категорично подтвердила мама. — Такой взгляд о многом говорит…

Я услышал, как со стола упал бокал: он глухо ударился о пол и, видимо, подскочил, потому что снова послышался удар — и тут же зазвенели осколки стекла, весело рассыпаясь по половицам.

— Ох! — воскликнула Марина. — Боже мой!

— Ничего, — успокаивала ее мама. — Посуда бьется — жди удач. Не расстраивайся! У нас фужеры не последние. Подумаешь, разбился. Ну и черт с ним!

— Это Мишка о себе напомнил, — вдруг проронила Марина, и голос ее стал напряженным, каким-то чужим и непривычным. — Иногда мне кажется, что он где-то рядом, не хочет отпустить меня.

— А вообще, где он сейчас по жизни? — спросила мама.

— Его больше нет, — Марина говорила медленно, будто каждое слово давалось ей с трудом. — Во всем я виновата. Лиля, не смотрите на меня так. Я не с ума сошла. Да, я виновата. Он из-за меня погиб.

— Да как же так?

— Глупо все получилось, — у Марины, наверное, перехватило горло: голос звучал тихо, с натугой. — Одноклассница пригласила меня на день рождения, туда и Миша пришел. Веселились, пели песни, забавлялись всякими играми, танцевали под проигрыватель. Поставили, как сейчас помню, пластинку «Тихо солнце с морем прощалось…». Миша ко мне подошел: «Приглашаю!» А я: «Не танцую!» Тут другой парень ко мне подскочил, и — последняя дура! — я изобразила на лице эдакую холодную усмешку, обняла партнера за шею и… В общем, показала, что умею танцевать страстное танго. Когда музыка отзвучала, Мишка снова поставил ту же самую пластинку и, бледный, решительно опять подошел: «Теперь со мной потанцуешь?». Я — ни в какую не соглашаюсь. Тогда, знаете, что он сделал? Забрался на подоконник, свесил ноги и говорит: «Не веришь, что люблю? Хочешь — докажу?» Я рассмеялась: «Что? С девятого этажа спрыгнешь, что ли? Прыгай! Мне все равно». А он посмотрел на меня — словами его взгляд не передать: с отчаянием, ненавистью, обожанием, и сказал: «Измучила ты меня. Если я тебе не нужен, то и я сам себе не нужен. Танцуй дальше!». И прыгнул…

Я слышал, как мама громко ахнула. Марина замолчала.

— Разбился? — прервала молчание мама.

— Да, — ответила Марина. — Врачи оказались бессильны.

— А ты? — испуганно прозвучал голос мамы. — Ты-то как такое пережила?

— А мне врачи сумели помочь, — Марина вдруг захохотала — громко, отчаянно. — Справиться с депрессией юной особы для них — раз плюнуть. Нет, вру! Помучались они со мной. Знаете, Лиля, мне все вдруг стало как-то безразлично. Такое ощущение: сижу в аквариуме, своем собственном маленьком аквариуме, эдакая золотая рыбка, смотрю из-за стекла на мир и людей, которые проплывают мимо меня, — меня не касаются ни звуки, ни запахи, ни ветер, ни дождь: я — тут, они — там, и ничего меня не интересует, и никто не нужен. К тому же друзья от меня отвернулись, они до сих пор считают, что я виновата в гибели Михаила. В школу я сама больше не пошла. Родители подумали-подумали, снялись с насиженного места, и мы переехали в городок под Владивостоком — Артем называется.

— Бедная ты, бедная, — пожалела мама. — Такое испытание!

— Лиля, меня не стоит жалеть, — остановила ее Марина, и голос ее звучал жесткими нотами. — Я действительно виновата. Но не хочу оправдываться. Мне все чаще кажется: во мне есть кто-то еще, какая-то непостижимая сила, которая двигает мной, и противиться ей невозможно. Я сама не понимаю, почему не могу до конца полюбить тех, кто любит меня. Наваждение какое-то дурацкое…

— И Володю тоже не любишь? — осторожно спросила мама.

— Он милый, хороший, добрый, — Марина говорила так, будто заклинание произносила. — Славный, замечательный, умный. Наверное, мне с ним было бы хорошо, очень хорошо, лучше не бывает. Но я боюсь, Лиля!

— Господи, да что с тобой? — встревожилась мама. — Ты вся дрожишь! Может, валерьянки накапать? Побледнела вся…

— Не обращайте внимания, — резко перебила ее Марина. — Права цыганка: я не смогу полюбить того, кто любит меня. У меня карма такая: мучиться от нелюбви любимого человека. Расплата за Михаила. За то, что убила свою любовь.

— Не выдумывай, — мама хлопнула по столу ладонью. — Не смей так думать! Просто ты, несмышленая, не знала, как поступить.

— Знала, — совсем тихо выдохнула Марина. — Но боялась. Мне казалось, что чувства Миши быстро пройдут, как только он добьется своего. В моих цыплячьих мозгах одна мыслишка только и крутилась: не уступать, иначе — пропала! И куда я потом денусь, если еще и забеременею?

— Девочка моя, — жалостливо протянула мама. — Господи, о чем же ты, бедняжка, думала! Если он тебя по-настоящему любил, то разве бы допустил до позора? Знаешь, любовь — это когда не думаешь о последствиях, любовь — это сегодня и сейчас, а там — будь, что будет!

— Неужели вы действительно так думаете, Лиля? — удивленно спросила Марина. — Как-то даже странно. Вроде возраст у вас не романтический уже…

— У любви не бывает оглядки, — упрямо продолжала мама. — Я точно знаю!

— А я точно знаю другое: у мужчин из-за меня вся жизнь идет наперекосяк: один вообще погиб, другой стал калекой, третий куда-то сгинул: может, уехал в дальние края, а может, его теперь тоже нет, — Марина говорила быстро, захлебываясь словами. — Лишь один жив-здоров, тот самый грузин Тенгиз, который меня научил разбираться в винах и зелени, и вообще много в чем еще научил разбираться. Я поняла, что должна не столько пылать страстью, сколько знать, когда и как не поддаваться ей. Чувствами, Лиля, нужно управлять. Правда, приходится слишком многим жертвовать, но зато получаешь удовольствие.

— Что-то я тебя не совсем понимаю, — недоуменно заметила мама. — Ты что, лишь играешь в любовь, так?

— Не совсем так, — голос Марины стал каким-то равнодушным и холодным. — Я и так слишком много сегодня наговорила. Ничего я вам не стану объяснять, Лиля. Скажу лишь, что Тенгиз меня не любил и, наверное, я никогда не буду ему нужна. А те, которые любили, тех уж нет, — она немного помолчала и вдруг выкрикнула: — Ну, как мне объяснить вашему Володе, что ему лучше забыть меня? Иначе будет мучиться.

Я мало что понимал из того, о чем говорила Марина. В ее словах содержалась какая-то тайна. Взрослая тайна. Невероятно прекрасный и ужасный потаенный секрет жизни старших. Только в болтовне соседского Мишки насчет любви все казалось просто и ясно. Он в деталях знал, как милуются мужчина и женщина, что они делают в постели, и даже — в каких позах, и зачем все это выделывают — тоже знал: «Пацаны, такой кайф ловишь, когда забиваешь по самое не хочу и спускаешь все, что есть. Пиз…ц! Будто на седьмое небо взлетаешь. Вот это и есть любовь. Наше дело не рожать: сунул, вынул и бежать. А вы че думали?»

Если честно, то я думал совсем по-другому. То, о чем рассказывал Мишка, казалось мне отвратительным и грязным занятием. Ну, как это — всунуть свой писюн внутрь девчонки, которая тебе нравится? Ничего себе! Ей же больно будет. Но в то же время мы, поселковые пацаны, видели собачьи свадьбы и видели, что петухи делали с курами, а кролики так и вообще вели себя бесстыдно: занимались этим самым поминутно и без всякого стеснения. Судя по всему, животным нравилось соединяться. Но они — животные, а мы — люди. У нас все должно происходить по-другому. Но как именно? Я не знал.

Меня охватывала жаркая удушливая волна, когда Мишка, сплевывая и поблескивая глазами, просвещал нас насчет секретов половой жизни. Однажды, заметив мое смущение, он хлопнул меня по плечу и нагло засмеялся:

— Пашка, а ты Зойку уже долбил?

— Ты что! — оторопел я. — Она не такая…

Я хотел объяснить, что она не из тех плохих девчонок, о которых рассказывал Мишка, но не стал продолжать мысль. Почему-то застеснялся, что пацаны засмеют меня. Они только и мечтали о том, чтобы поскорее испробовать то, что так красочно живописал Мишка.

— Ага, — загоготал он. — Я не такая, я жду трамвая! Все они так говорят. Не верь Зойке. Она на тебя так смотрит, что сразу ясно: даст! Даст, если хорошо попросишь.

Пацаны зареготали. И я совсем стушевался. Зойка и вправду смотрела на меня как-то по-особенному. Будто хотела сказать мне что-то очень важное, но не решалась. И еще в ее глазах порой читалось сожаление. Так обычно смотрят на тяжелобольных или дебилов. Но я вроде не относился ни к тем, ни к другим. Почему Зойка так смотрела, я предпочитал не думать.

А тут, услышав последние слова Марины, вспомнил ее взгляд. И меня обожгла догадка: Зоя всем своим видом давала понять, что выбрала меня. Неужели Мишка прав?

Я неловко повернулся и задел пустое ведро, стоявшее рядом на стуле. Оно хлопнулось о пол — звук получился такой, будто ударили в колокол. Вдобавок ко всему ведро перевернулось на бок и, бренча дужками, покатилось по коридору в сторону Дуськиной лежанки. Кошка, растревоженная шумом, вскочила, истошно замяукала и, увернувшись от надвигавшегося на нее ведра, кинулась в кухню.

— Что там такое? — вскрикнула мама. — Кто там?

Я не стал дожидаться, пока мама выйдет из кухни и обнаружит меня. Быстрая, тихая, на одних цыпочках пробежка — и вот я уже лежу в своей постели, как ни в чем не бывало.

Мама вышла в коридор, включила свет.

— Никого, — удивилась она. — Наверное, Дунька ведро уронила. Вскочила на стул и спихнула его, дуреха. Вон как сама перепугалась.

Марина тоже вышла в коридор. Женщины пожалели перепуганную бедолагу Дуньку, зачем-то поговорили о погоде: духота, мол, стоит, хорошо бы хоть немножко пошел дождик, чтобы освежить воздух; потом вспомнили, что обеим завтра на работу, время позднее, надо спать. А посидели они славно — стоит еще раз такой девичник устроить, и вино замечательное, совсем не пьяное… Ну, что? Спокойной ночи? Да, спокойной ночи!

Я слышал, как мама еще немного задержалась на кухне: звякали вилки, тарелки, стекло — наверное, она складывала посуду в тазик, чтобы я утром сразу увидел: надо мыть! Потом она погасила свет и ушла к себе в комнату. Я облегченно вздохнул: кажется, они не догадались, что я нечаянно подслушал их разговор. И тут осторожно открылась дверь ко мне, и в лунном сиянии возникла Марина.

— Не спишь? — спросила она.

Я крепко-крепко сжал ресницы и не ответил ей.

— Ты что-нибудь слышал? — продолжала она. — Не притворяйся! Я нашла фонарик. Ты с ним во двор выходил, правда?

Фонарик в самом деле остался лежать в коридоре. Я забыл захватить его, когда ретировался в свою комнату. Ну, и растяпа!

— Давай договоримся, — предложила Марина. — Никому никогда не расскажешь о том, что я твоей маме говорила. Особенно — Володе. Даешь слово?

Я по-прежнему сжимал ресницы и делал вид, что крепко сплю. Как младенец.

— Ладно, — усмехнулась Марина. — Спи. Знаю, что ты не болтун.

Она положила злосчастный фонарик рядом с моей подушкой и тихонько прикрыла за собой дверь. Но мне чудилось, что Марина все-таки не ушла, притаилась где-то в комнате.

Я приоткрыл глаза: в жемчужно-сером свете, падавшем из окна, вся комната — как на ладони. Марину я не увидел, но — хоть умри! — она находилась где-то тут: я слышал ее легкое дыхание, деревянные половицы — чу! — напряглись и вздохнули под ее ногами; в воздухе витал ее аромат: тонко пахло зеленью, солнцем и яблоками — теми яблоками, упругими и сочными, которые только что упали в траву, и от удара о землю хоть на одном из них обязательно трескалась кожица: выступившие капельки сока, вначале прозрачные как слеза, постепенно становились светло-коричневыми. Они застывали на трещинке подобно сукровице на разбитой коленке или руке. На побитые плоды слетались осы лакомиться застывшим соком. Мне тоже нравились такие яблоки: они были ароматнее и слаще обычных.

Я знал, что Марина специально обрывает с наших яблонь молодые листочки, сушит их на подоконнике, потом смешивает с какими-то травами — получается сбор, который она заливает кипятком. Полученным настоем она мыла голову, и ее волосы пропитывались ароматом нашего сада — тонкий, чуть слышный запах усиливался, стоило ей только поправить прическу.

И все-таки, внимательно осмотрев комнату, Марины я не обнаружил. Она ушла, и она осталась: в воздухе витал ее аромат.

Я не заметил, как уснул. И приснился мне сон. Будто я уже взрослый. Возрастом, наверное, как Володя. Себя я не видел, просто ощущение такое: уже не мальчик, потому что встречные девушки с интересом смотрели на меня, подталкивали друг дружку локтями и громко смеялись. Они почему-то всегда громко смеются, если хотят привлечь внимание парня. Или поют. Как, например, Зойка. Или могут спросить о чем-то: скажите, который час, или — где тут улица Советская, или — нет ли у вас, молодой человек, двух копеек: надо позвонить, а гривенник никто не может разменять… Но девушки не приставали ко мне с такими просьбами. Они просто смотрели на меня, и я понимал, что интересую их. Значит, я уже взрослый и, может, даже такой же симпатичный, как Володя. Или папа. Или дядя Иван. Неважно, в общем. А важно то, что мне как-то все равно, смотрят мне вслед или нет, и самому ни разу не захотелось обернуться…

Я шел по знакомым улицам, с кем-то здоровался, кого-то обходил стороной, насвистывал непонятно какую мелодию, то веселую, то грустную, и был полон какого-то странного, томительного ожидания. Мне казалось, что сейчас, вон за тем поворотом я встречу кого-то очень мне нужного. Но за поворотом я никого не увидел, и я шел дальше — сам не знаю, куда.

«Привет — привет… Как жизнь? Да ничего… Давно тебя не видела, очень рада. Да, конечно, я тоже рад, но спешу, извини… Как-нибудь потом, в другой раз… Привет-привет… Здравствуй — прощай… Да — нет… Пока-пока…» Ни с кем разговаривать не хотелось. Меня влекло куда-то прочь с центральной улицы в тихие переулки, заросшие лебедой и одуванчиками дворики, в поселковый парк, где по воскресеньям на танцплощадке играл оркестр, а сейчас царили покой и безмятежность.

Я поднял голову. Высоко в небе над поселком в синей лазури парил ястреб, казавшийся таким одиноким, что мне немедленно захотелось составить ему компанию. Я оттолкнулся от земли и взлетел. Умение летать не удивило меня. Оно показалось мне чем-то таким же естественным, как ходить, бегать и прыгать.

Я даже не махал руками — просто поднимался все выше и выше, а потом попал в поток теплого воздуха, пахнущего черемухой и мокрой травой. Запах был приятный, волнующий. От него почему-то сладко замирало сердце, и я лег на воздушную струю так, как ложатся на воду: раскинул руки-ноги и покачивался, глядя на парящего надо мной коршуна. До него все еще оставалось большое расстояние. Снизу люди что-то кричали мне, но я не вслушивался в слова. Мне не хотелось их слышать, тем более — что-то отвечать. Я наслаждался покоем, солнцем, свежим ветром. И мне было хорошо. Почти хорошо. А чего не хватало, я и сам не знал. И тут я вдруг заметил, что коршун совсем не коршун. Птица сделала круг, второй и, когда приблизилась ко мне, оказалась девушкой. Она помахала мне рукой: «Я тоже умею летать. Привет!».

Я никогда не встречал в небе летающих людей и потому удивился, что кто-то тоже может запросто кувыркаться в сияющей лазури. Но больше всего меня поразило, что девушка походила на Марину. Мне стало весело и страшно. Я и подумать не мог, что на свете есть еще одна Марина. Правда, она какая-то чуть-чуть другая: волосы светлее и длиннее, на правой щеке — маленькая родинка, какой у Марины не имелось, и глаза — ласковые, добрые, без тех серебристых льдинок, которые иногда мерцали во взгляде нашей квартирантки.

— Хорошо, что ты прилетел, — заметила девушка. — Я ждала тебя.

— Ты давно летаешь? — спросил я. — И кто тебя научил?

— Никто, — она рассмеялась. — Я сама всегда умела. Что тут удивительного? Захотела летать — и лети!

— Но другие не умеют, — возразил я. — Наверное, им скучно жить.

— Невесело, ты прав, — поддержала она. — Все люди с рождения крылаты. Они сами разучились летать.

— Разве можно разучиться летать? — удивился я. — Это же — как дышать!

— Но даже дышим мы по-разному, — снова засмеялась девушка. — Ты просто еще не знаешь.

— А надо знать?

— Надо, — серьезно ответила она. — Надо знать, чтобы всегда дышать полной грудью.

— Это само собой получается, — возразил я.

— Ты еще маленький, — снова рассмеялась девушка. — Как я раньше не заметила? Мы рано с тобой встретились.

— Я не маленький, — возмутился я. — Разве ты не видишь?

Девушка взмахнула руками, как крыльями, и поднялась еще выше. Ее белые одежды развевались, и вся она походила на женщину с картинки в папиной книге о древнегреческих мифах. Мне не разрешалось ее брать: мама считала, что иллюстрации в ней слишком уж откровенные, еще, мол, подействуют на мальчика в нежелательном направлении. Что мама имела в виду, она не уточняла. А папа иронично качал головой и усмехался: «Искусство не может испортить. Древние превосходно изображали красоту человеческого тела. Что может быть порочного в прекрасном?». Мама с досадой махала рукой и, озираясь на меня, шептала папе: «Рано ему об этом знать…». Я все слышал из своей комнаты, но вида не подавал.

Та сияющая, прекрасная воздушная женщина звалась Музой. Она прилетала к поэтам и помогала им писать стихи.

— Но я не Муза, — девушка прочитала мои мысли. — Я — просто я и никто больше. Ты видишь меня такой, но на самом деле ты видишь то, что хочешь видеть. И пока ты этого не поймешь, останешься маленьким, даже если тебе исполнится сто лет.

Влажный теплый воздух кружил голову, слабый фиолетовый туман узкими лентами опутывал сияющее пространство, блаженно пел жаворонок, и все вокруг двоилось, колыхалось, расплывалось. Мое сердце бежало внутри тела, спешило, задыхалось, рвалось вперед как одинокий бегун. Куда оно торопилось? Может быть, на финише его никто не ждал: все истомились и разошлись. А что, если там с самого начала вообще никого нет? Но сердце бежало, торопилось, волновалось…

— Это нетерпение сердца, — пояснила девушка. — Нет мочи дожидаться того, что рано или поздно случится — вечно мы торопим и события, и самих себя. Но, может, не стоит спешить, а? Недаром народ говорит: поспешишь — людей насмешишь…

Она вдруг заговорила скучным, бесцветным голосом, который мне совсем не понравился. Девушка словно хотела вернуть меня в привычный мир, где ценится разумность и правильная жизнь, которая движется по скучному, но понятному кругу, где нет сумасшедших часиков, стучащих прямо в сердце.

— Но ты должен туда идти, — шепнула девушка. Она каким-то образом оказалась рядом со мной, хотя еще секунду назад парила в губительных высях.

— Но если хочешь, я открою тебе один маленький секрет, — она почти прикоснулась губами к моему уху, и меня будто током ударило. — Ты хочешь знать, что такое любовь? Любовь — то, что ускоряет все внутреннее в человеке до скорости света — ослепительное безумие, пароксизм души, самосожжение в яростном огне желаний… Милый мальчик, ты этого хочешь?

— Да! — в восторге крикнул я.

— Какой ты еще глупый! — она залилась пронзительным смехом, похожим на звон колокольчика. — Но ты смелый…

Она засмеялась еще громче, и я вдруг стремительно начал падать вниз. В ушах гудел ветер, меня мотало из стороны в сторону, подбрасывало и вертело вверх тормашками, небо смешалось с землей, и я, потеряв ориентацию, закрыл глаза, чтобы хоть немного прийти в себя. А колокольчик звенел все громче и громче, напоминая уже не женский смех, а явно что-то другое.

Я открыл глаза. И увидел над собой привычный потолок. Подо мной — кровать. И никакой девушки, похожей на Марину, и в помине не было. Но колокольчик — звенел!

— Ты еще увидишь меня, — донеслось откуда-то сверху. Я поднял глаза, но никого не обнаружил. Может, так проявлялся остаток сна, который еще не совсем прошел? Не знаю. Но голос прозвучал совершенно явственно. И колокольчик по-прежнему звенел громко.

Его звуки отчетливо доносились с улицы. Я прошлепал босыми ногами к окну, отодвинул занавеску и увидел Зойку. Она улыбалась и, высоко подняв руку, трясла сияющий серебром колокольчик.

— Вставай, лежебока! — крикнула Зойка. — Ты чуть не проспал самое интересное: в сельпо дают лощеные тетрадки — и обычные, и общие. Я очередь заняла. Давай, быстрее собирайся!

Лощеные тетрадки, если кто не знает, — дефицит советской эпохи. Листы в них покрывались каким-то особым составом: проведешь рукой — ни единой шероховатости, гладкие, будто парафином намазанные. Шариковая ручка сама скользила по такой бумаге, любо-дорого посмотреть. А в обычных тетрадках с сероватой бумагой чернила растекались, а паста шариковой ручки оставляла слабые следы: иногда приходилось дважды обводить одну и ту же букву, чтобы добиться четкости.

— Сейчас! — крикнул я в ответ. — Но мне надо еще к матери на работу за деньгами забежать.

Зойка перестала звонить в колокольчик и спросила:

— А почему ты не спрашиваешь, откуда у меня колокольчик взялся?

Вообще-то, меня это не интересовало, но я решил уважить соседку:

— И откуда же?

— Ваша квартирантка дала.

— Чего вдруг?

— А когда я утром побежала в сельпо, то встретила ее там: она ведь может без всякой очереди в магазин попасть, — зачастила Зойка. — Выходит она, значит, на крылечко, в руках — колокольчик держит. Увидела меня и говорит: «Директриса школы просила достать ей новый колокольчик, старый-то у вас вроде на ладан дышит. Будь добра, передай ей. А с вашей директрисой мы потом сочтемся». И уже как будто пошла, но вернулась: «А Пашка-то проспит тетрадки. Сбегала бы, разбудила его, а?» Вот колокольчик мне и пригодился! Слышишь, какой громкий?

Зойка, довольная, рассмеялась и снова звякнула колокольчиком. В нашей школе существовала такая традиция: несмотря на то, что есть электрический звонок, на большую перемену обязательно звонили в колокольчик. Дежурный ходил от класса к классу и его звоном оповещал о перемене. Откуда взялась такая традиция, никто уже не помнил, но она свято соблюдалась.

— Не жди меня, — обратился я к Зойке. — Мне еще зубы почистить надо…

— Ой, да кто там внимание на тебя обратит? — рассмеялась она. — Чищенные — не чищенные, какая разница? Потом себя в порядок приведешь.

Ага, подумал я, щас, чего не хватало, чтоб изо рта несло, как из помойного ведра. А ведь совсем недавно маме стоило больших усилий заставить меня взять зубной порошок и щетку. Мало того, что порошок рассыпался, пачкая майку, так еще приходилось тратить время на медленные, утомительные движения щеткой во рту. И умывался я тоже быстро: раз-раз, сполоснул лицо, протер глаза, пошлепал мокрой ладонью по носу — и все, баста! Считалось, что мальчишкам нечего размываться по полчаса да наводить лоск — они ж не девчонки изнеженные, которым вечно кажется, что они как-то не так выглядят. Нам-то, пацанам, чего красоту наводить?

Но однажды случайно я услышал, как Марина говорила маме о том, что от некоторых поселковых парней несет так, будто они в баню никогда не ходят — противно, таких за километр обойти хочется, а они еще чего-то из себя воображают: лезут знакомиться и все такое, красавцы немытые!

Ее слова произвели на меня впечатление.

Теперь я готов был плескаться, как утка — хоть все утро, лишь бы ни одна девчонка не произнесла презрительно: «Грязнуля!». А то и что-нибудь похуже.

Зойка, однако, на мою чистоту плевала. А может, она только вид делала? Ведь ей хотелось считаться, что называется, своим парнем. Вместе со мной она, например, излазила все высокие деревья, какие имелись в округе. Мы забирались туда не просто так и не только из баловства. Во-первых, с высоты поселок казался совсем другим — все видно как на ладони. Во-вторых, мы в тот период увлекались индейцами, которые, как известно, строили шалашики в развилках деревьев. Мы их тоже строили. А в-третьих, когда у сорок выводились птенцы, нам хотелось на них посмотреть. А попробуй-ка, долезь до сорочьего гнезда один, когда растревоженные белобоки храбро летают прямо у твоего лица, норовя лупануть крылом или ударить клювом. Тут кто-то должен их отгонять. Но дело даже и не в том, что Зойка хотела считаться своим парнем. Ей почему-то не нравилось, когда другие девчонки обращали на меня внимание или когда я сам выделял кого-то из их девчачьего племени.

В общем, я почти не соврал, когда сказал, что не могу выйти сию минуту. Дело заключалось не только в утреннем туалете, а еще и в том, о чем девчонки, наверное, вообще не подозревают. Потому что у них нет того, что есть у парней. А то бы они знали, что ни с того, ни с сего отросток, именуемый писюном, начинает вести себя по утрам странно: наливается кровью, твердеет и превращается в крепкий стержень.

Когда такое произошло у меня впервые, я даже испугался. Подумал, что со мной приключилась какая-то страшная болезнь. К тому же в трусах стало мокро от чего-то липкого и теплого. Непонятная жидкость вылилась из меня во сне, и я не знал, что и подумать. А тут еще столбняк, охвативший невинный писюн. К счастью, он быстро сошел на нет, а то я вообще бы запаниковал. В паху, правда, осталась тихая ноющая боль.

Отец находился дома, и я решил рассказать ему о своем утреннем происшествии. В конце концов, у него ведь это тоже есть, и он как старший больше знает, что и почему с этим случается, причем такое странное.

Отец удивленно изогнул бровь, покачал печально головой:

— Ну вот, еще один готов…

Я его не понял и снова спросил:

— Что со мной?

— Ничего страшного, — по губам отца проскользнула усмешка. — Рано или поздно со всеми подростками подобное случается. Это значит, что в тебе просыпается мужское начало. В физиологическом смысле, — добавил он. Как будто я понимал, что значит слово «физиологический». И отец постарался внятно все объяснить мне. Правда, он так и не сказал, почему еще один готов и отчего он вдруг опечалился.

Короче говоря, не мог я сразу выйти к Зойке на улицу. Проклятый стержень топырил трусы и никак не хотел успокаиваться. Смирить его могла только холодная вода. И пока я мылся, с ужасом и восторгом думал о том, что взрослые мужчины решают такую проблему проще, заводя себе женщин. Вообще, как-то странно звучит: завести женщину, правда? Однако я сам слышал, как старшие порой говорили о каком-нибудь великовозрастном парне: «Ишь, как бесится-то! Пора ему бабу завести!». Ё-мое, козу или, допустим, курицу можно завести, но чтоб женщину… Она ведь не животное и не домашняя утварь. Слишком просто получается: захотел — и завел. Нет, что-то тут не то. Взрослые все же лукавят, и на самом деле все гораздо сложнее. Так я думал.

А еще думал: неужели взрослые, или, как мы их называли, большаки, не стесняются, когда у них такое случается? Подумать только: нормальный писюн вдруг увеличивается, становится большим и рвется вверх так, что и резинка трусов его не сдерживает. Как же он помещается в том, что есть у женщины и что пацаны называют неприличным словом? Этого я понять не мог. Как не мог понять и того, почему взрослые мужики, случалось, с пренебрежением говорили за домино о какой-нибудь местной особе: «Шалава! Каждому даст, кто попросит…». Почему шалава, если помогает избавиться от стояка?

Я стеснялся признаться даже самому себе, что хочу оказаться с такой, которая дает. Очень хочу! Причем в этом смысле о Марине я вообще не думал. Она была для меня вроде святой, что ли. И я даже вообразить не мог, что она способна делать подобное, все-таки нечто стыдное. И Зойку не мог представить. Зато других девчонок — сколько угодно! И еще не мог подумать такого о своих родителях. Почему-то мне казалось, что маме и отцу это уже не надо.

Между тем я помылся, почистил зубы и рванул к сельповскому магазину. Подоспел вовремя: Зойка уже подходила к самому прилавку, вторая или третья в очереди. Находившиеся в хвосте стали возмущаться: куда, мол, Пашка лезет, он тут не стоял. Но Зойка прикрикнула:

— Неправда! Я лично за ним занимала. Ну, кто не верит?

Вид она приняла такой грозный, что недовольные быстро стихли. Многие знали Зойку, которая несмотря на то, что девчонка, может так двинуть, что мало не покажется. С ней лучше не связываться.

Нагруженные тетрадками и учебниками, мы возвращались с Зойкой вместе.

— А что, правду говорят, что ваша квартирантка ничего по блату не достает? — вдруг спросила она.

— Правда.

— Мои родители не верят. Говорят, что так не бывает. Все равно ей что-то в сельпо перепадает, там дефициты всякие между своими расходятся — люди говорят.

— У них там на дефициты своя очередь, — признался я. — Марина матери рассказывала. Вообще-то, она может, конечно, что-то по блату брать, но не хочет. Говорит, что это ее унижает.

— Фу-ты, ну-ты! — скривилась Зойка. — Честная какая!

— Но она правда честная…

— Ой, так я и поверила! Честные так себя не ведут.

— Что ты имеешь в виду?

— А то!

Она замолчала и, напустив на лицо непроницаемость, глядела прямо перед собой. Зойка всегда так поступала, если знала что-нибудь важное, но сразу говорить не хотела. Подчеркивала, так сказать, важность известной ей информации.

— Ну, и почему она не честная? — не унимался я.

— Да профурсетка она, вот что! — выпалила Зойка. — Вертит перед мужиками хвостом направо-налево. Все видят, один ты ничего не замечаешь.

— И ничего она не вертит, — обиделся я за Марину. — Мало ли кто что треплет! На всякий роток не накинешь платок.

— Угу, — ехидно скривилась Зойка. — Ты бы хоть подумал, отчего лейтенантик перестал к ней ходить…

То, что дядя Володя стал приходить к нам реже, я как-то даже и не заметил. Причем он больше общался с отцом, чем с Мариной. Порой она вообще не выходила из своей комнаты, пока лейтенант оставался у нас.

В народном театре в то время репетировали какую-то новую пьесу к какому-то очередному то ли юбилею, то ли съезду компартии, в общем — к важной дате. Отцу спектакль не нравился, да и дяде Володе — тоже.

Они садились на кухне, ставили на стол бутылку вина и мрачно молчали, пока не выпивали первый бокал, после чего у них обычно шел такой разговор:

— Это не искусство!

— Точно: агитка!

— Режиссер считает, что театр должен выполнять социальный заказ. Приспособленец долбаный!

— Противно все это.

— Когда же перемены начнутся?

— Цой об этом только спел, так под запрет попал.

— Тяжело.

— И не говори. Давай еще по стопарику выпьем!

Они набулькивали еще, и, стукнувшись бокалами, молча опрокидывали их в рот. Так обычно пьют водку. Может, они даже представляли, что на столе стоит злодейка с наклейкой. Мама выступала против того, чтобы отец употреблял водку. Она считала, что от белой головки люди спиваются, а вот вино — другое дело: бутылочка на двоих — самое то, и беседу поддержит, и пьяным не станешь, и даже удовольствие получишь, если вино настоящее. Но в сельповском магазине кроме портвейна, «Агдама» и «Солнцедара» почти ничего и не продавали, да и их попробуй еще купи! В те времена, согласно каким-то указам правительства, винно-водочную продукцию разрешалось отпускать после пяти часов вечера. Если, конечно, было что «отпускать»: со спиртным в стране была напряженка, и за ним выстраивались длиннющие очереди.

Однако в военной части, где служил дядя Володя, имелся свой магазинчик, куда посторонних не пускали. Судя по тому, что папин друг частенько угощал нас шоколадными конфетами «Счастливое детство», «А ну-ка отними!», ореховыми тянучками и даже порой приносил маме какие-то заграничные баночки с приправами и соусами, а также настоящую сухую колбасу, покрытую легким серебристым налетом соли, снабжали тогда армию неплохо. Вот только вина в тот магазинчик привозили тоже никуда не годные. Чаще всего дядя Володя приносил длинную бутылку темного стекла. На ее тусклой этикетке красовались розовощекие яблоки, гроздья винограда, кисточки черной смородины. — Над ярким натюрмортом шла витиеватая надпись: «Плодово-ягодное вино».

— Плодово-выгодное, — хмурилась мама. — Гонят всякую отраву из гнилых фруктов, спаивают население…

— Ну-ну, — урезонивал ее отец. — Что за антисоветчина? Наше государство — самое лучшее в мире: все для человека, все на благо человека. Из самых лучших плодов делается самое лучшее вино.

— К тому же дешево и сердито, — добавлял дядя Володя. — И нигде в мире такого продукта больше не встретишь. У нас не дефицит, а у них, подлых империалистов, — дефицит! Да им такое вино с непривычки поперек горла встанет, его еще надо научиться пить.

— То-то, гляжу, вы мастера: пьете и даже не морщитесь, — ворчала мама. — Не скучно вам вдвоем-то? Может, Володя, Марину позвать? А то она день-деньской сидит у себя в комнате, книжку читает…

— Пусть читает, — мрачнел Володя. — Умнее станет.

Мама замолкала и отходила от них, а папа с дядей Володей снова принимались говорить о театре, пьесах, вредном режиссере. Сценарий их встречи, в общем-то, не менялся. И я даже угадывал, какие слова они скажут друг другу через минуту-другую. Он напоминал спектакль: одна и та же сцена, действующие лица, реплики…

Но однажды уже хорошо отрепетированный спектакль испортила Марина. Она, нарядная и благоухающая, вышла из своей комнаты и медленно проплыла мимо кухни, где сидели мужчины. Не поворачивая головы, Марина произнесла в пространство:

— Добрый день!

Она даже на секунду не замедлила движения — как шла, так и продолжала идти, легкомысленно помахивая белой сумочкой. Каблучки ее туфелек задорно цокали по половицам.

— Здравствуйте, — ответил дядя Володя.

Его приветствие прозвучало уже ей вслед. Но Марина даже не обернулась. Она лишь усмехнулась как-то странно: глаза улыбнулась, а уголки губ чуть-чуть приподнялись.

— Спешишь? — спросил дядя Володя и встал из-за стола.

— Поспешишь — людей насмешишь, — неопределенно бросила Марина, не оборачиваясь.

Тогда дядя Володя решительно вышел в коридор и попросил ее остановиться, мол, разговор есть. На его просьбу квартирантка ответила, что прекрасно знает, о чем пойдет речь, и у нее нет никакого желания объясняться: все и так ясно, к чему лишние слова.

Но он не отставал от нее ни на шаг и продолжал говорить. Она отвечала односложно: «да», «нет», «не знаю», даже не поворачиваясь к дяде Володе лицом — как ступала с высоко поднятой головой, так и продолжала идти, не глядя под ноги.

Они вышли во двор. Мне тут же приспичило набрать в горсть зерна, чтобы покормить Бармалея и кур.

— Цып-цып-цып! — позвал я куриц, а сам во все глаза глядел на Володю и Марину. Мне очень хотелось, чтобы они помирились. И чтобы снова позвали меня разводить костер.

— Послушай, я хочу сказать тебе что-то очень важное, — Володя почему-то вдруг заговорил хриплым голосом. — Постой минутку. Выслушай.

Марина повернулась к нему, уперла руку в бок и равнодушно произнесла:

— Слушаю.

— Мне без тебя трудно, — выдохнул Володя. — Я даже не представлял, что может быть так тяжело.

Марина молчала со скучающим видом.

— Я места себе не нахожу, — продолжал он. — Пойми: мне без тебя не жить. Разве ты не понимаешь?

Марина вздохнула и посмотрела на него так, будто видела перед собой полного дебила: в ее глазах была жалость, смешанная с презрением.

— Может, и понимаю, — наконец произнесла она. — А вот ты точно не понимаешь ничего. У нас все прошло.

— Неправда! — почти закричал дядя Володя. — Не верю!

Она пожала плечами и легко покачала головой: мол, твои проблемы.

— Я никого так не любил, как тебя, — дядя Володя достал коробку «Герцеговины Флор» и, ломая спички, закурил.

— Давно хотела тебе сказать: не переношу запах твоих папирос, — вымолвила Марина. — Грубый запах. Потом волосы им долго пахнут…

— А ему не нравится, да? — зло прищурился дядя Володя. — Он тебя, наверное, спрашивает, не встречалась ли ты со мной? Ревнует, да?

— А тебе-то какое дело? — Марина рассмеялась. — Как-нибудь сами разберемся, кто кого ревнует.

— Он что, лучше меня? — дядя Володя глубоко затянулся папиросой, выдохнул клуб дыма и с отвращением бросил бычок себе под ноги. — Неужели тебе со мной было плохо?

— Нет, мне было хорошо, — Марина посерьезнела и опустила глаза. — Но… знаешь, я не виновата, что все прошло. А обманывать ни тебя, ни себя не хочу. Если нет внутреннего потрясения, сердечной боли, пронзающей нежности, потемнения в глазах, то зачем продолжать играть в любовь? Она ведь не хорошо отрепетированный спектакль. Разве не так, милый?

— Тебе только кажется, что все прошло, — настаивал он. — Давай начнем сначала!

— Разве можно начать жизнь сначала? — Марина удивленно изогнула бровь. — Так же невозможно начать любовь сначала. Она, как жизнь, не повторяется.

— Но ее можно продолжить, — совсем тихо вымолвил дядя Володя. В его голосе слышалось столько нежности и мольбы, что у меня невольно сжалось сердце. Большой, красивый, сильный мужчина явно не знал, что делать, и полностью зависел теперь от женщины, которая равнодушно глядела на него.

— Продолжай, но без меня, — Марина проговорила, как припечатала. И, не оборачиваясь, пошла прочь.

Цок-цок-цок! — задорно стучали ее каблучки. Ветер развевал тонкую ажурную накидку поверх белой кофточки, такую красивую, похожую на крылышки, которые вдруг прорезались на ее спине.

Володя, уронив руки, как-то враз сник: плечи опустились, спина сгорбилась. Он стоял неподвижно, словно окаменел. А привел его в чувство Бармалей. Петух имел привычку, торопливо поклевав зернышки сам, приниматься сзывать к угощению своих куриц. Бармалей громко кричал, издавал квохчущие звуки, разгребая под собой землю. Пеструшка, самая любимая курица Бармалея, сидела в сараюшке на гнезде — неслась и, видимо, не подозревала о нечаянном угощении. Петух, не в силах перенести ее отсутствие, забегал кругами вокруг рассыпанного зерна и заголосил еще громче. Курицы торопливо склевывали пшено, и его кучка стремительно убывала. А Пеструшка все не слетала с гнезда. И тогда Бармалей закукарекал что есть мочи. Володя очнулся, расправил плечи и, обернувшись, увидел, как я кормлю кур.

— Хозяйничаешь, Пашка? — спросил он. Хотя мог бы и не спрашивать: и так все понятно. Но я заметил, что взрослые, когда им нечего тебе сказать, обычно произносят ничего не значащие фразы, и потому на такие вопросы обычно не отвечал.

— Эх, брат Пашка, плохие у меня дела, — он вяло махнул рукой и пошел к дому. — Можно сказать: совсем плохие. Никакие. Сплошной минус. Точка. Конец. Занавес опустился…

Скорее, он говорил не для меня, а для себя.

— Но занавес на антракт тоже опускают, — бормотал Володя, медленно поднимаясь по ступеням крыльца. — А что, если все-таки антракт? Василий! — позвал он отца. — Как ты думаешь, это финал? Или все же есть надежда, что продолжение следует?

Отец вышел на крыльцо, приобнял дядю Володю за плечи и увел его в дом. Они даже не обернулись, когда Пеструшка истошно, на весь двор, заголосила, оповещая всю честную куриную компанию, что наконец-то снесла яйцо. Бармалей ответил ей не менее громогласно, и другие куры тоже подняли гвалт, радуясь за свою подружку.

Пеструшка пулей выскочила из сараюшки, подбежала к остаткам пшена и под одобрительное бормотанье петуха принялась торопливо клевать зернышки. Но мне уже стало неинтересно на них смотреть, и я тоже отправился в дом. Мужчины сидели за столом друг против друга и тихо, почти одними губами напевали модную тогда песенку: «Люблю тебя я до поворота, а дальше — как получится…». Отец, завидев меня, нахмурил брови и предостерегающе поднял указательный палец: не мешай, мол, иди в свою комнату. А дядя Володя вообще меня не видел. Он сидел с закрытыми глазами и сосредоточенно выводил куплеты дурацкой песни о повороте.

Сидеть одному в комнате мне не хотелось, и я решил пойти на речку. Вечером на берегу собиралась вся наша компания. Мы купались, играли в волейбол, разговаривали обо всем на свете. Может, придет и Зойка. Когда мы стояли в очереди за тетрадками и учебниками, она показалась мне какой-то особенной: то ли из-за нарядного, в розовый горошек, платья, то ли из-за глаз, которые улыбались даже тогда, когда она старалась оставаться серьезной, а может, она казалась другой из-за того, что у нее такие красивые стройные ноги. Интересно, почему я раньше не обращал на них внимания? Может, потому, что чаще видел Зойку в шароварах или брюках? А тут — красивое платье, аккуратный поясок, перехватывающий ее талию, аккуратная прическа — тонкая заколка серебристого цвета, и на ногах не сбитые кеды, а настоящие туфли-лодочки. Наверное, обнова. Такой обуви я на Зойке сроду не видел. Чего вдруг она вырядилась-то?

Ответ на свой вопрос я получил на берегу реки. Ребята, как всегда, собрались на нашем пятачке у двух развесистых старых ив. Сросшиеся вместе, они походили издали на большую зеленую беседку: ветви ив живописно спадали в воду, образуя ажурный шатер с парой куполов. Напротив деревьев располагалась полянка, густо поросшая спорышем и мелким белым клевером, посередине ее — темно-серый круг кострища: мы разжигали тут костер чуть ли не каждый вечер. Большаки нас за него не ругали: знали, что и за огнем следим, и, когда придет пора разбегаться по домам, обязательно загасим тлеющие головешки водой.

Вокруг кострище обкладывалось камнями, а на их края клали доски, получалось что-то вроде эдакой круглой лавки. На ней хорошо сидеть после купания, плечом к плечу, обсушиваясь и вытягивая ладони над пламенем костра: веселые искорки пролетали меж пальцев, а иные, коснувшись кожи, тут же и гасли, успев ожечь мгновенным, но легким укусом.

Чуть поодаль от кострища лежал серый валун с почти плоским верхом. Его обычно занимали девчонки: они там загорали, щебетали о чем-то своем и делали вид, что им и без нас хорошо.

Когда я пришел, на валуне сидели всего две девчонки. Одна — Зоя, а другую я не сразу разглядел: она сидела спиной и разговаривала с Мишкой. Он стоял внизу, скрестив руки на груди.

На Мишке красовались замечательные красные плавки с черной каемочкой и веревочками-завязками на боках. Ему их привез отец из Евпатории, когда ездил туда как передовик производства по какой-то особой профсоюзной путевке. Ни у кого из поселковых ребят не было таких плавок. Мы вообще обходились без них, купаясь в обычных «семейных» сатиновых трусах, что считалось вполне приличным, поскольку в нашем сельпо отродясь не продавали никаких купальных принадлежностей. Женщины шили себе купальники сами, и фасон они имели один: спереди почти все закрыто, сзади — небольшой вырез выше лопаток.

Мишка, конечно, выделялся среди пацанов, которые вылезали из воды в обвисших и пузырящихся трусах, с которых струями стекала вода. Если краска на них оказывалась непрочной, то по коленям растекались лиловые, черные или синие пятна, в зависимости от их колера. Зрелище еще то! Но нам было наплевать.

— А вон бежит Картошка! — громко возвестил Мишка.

Девчонка, сидевшая ко мне спиной, обернулась и столкнулась с моим взглядом. Глаза ее мне показались такими большими — в пол-лица, и зелеными, как недоспелый крыжовник. Почудилось: темные магнитики зрачков будто притягивают, не отпускают мой взгляд. Я, может, и отвел бы его в сторону, но не мог и все тут.

Незнакомка легко улыбнулась, и ее глаза засияли еще ярче.

— Никакая не картошка, — она пожала плечами. — Это парень.

— Да нет же, — возразил Мишка, — ты не туда смотришь. Вон, смотри вправо: Картошка там!

Картошкой называли собаку такую. Она ничья. Обыкновенная маленькая дворняжка, разве что мордочка у нее похитрее, чем у других знакомых мне собак. Прямо-таки лисья мордочка! И глаза — умные. А прозвали ее так за то, что она очень любила печеную картошку, причем с пылу-с жару. Вы когда-нибудь встречали таких собак? Картошка обычно сидела рядом с нами и терпеливо дожидалась, когда мы испечем в золе клубеньки, принесенные из дома. Она не брезговала даже обугленными, в которых, казалось бы, ни крошки мякоти не осталось. Осторожно раздирая такую картофелину, она снимала с нее зубами черную корочку и все-таки находила внутри что-то съедобное. От таких упражнений на усах собаки повисали лохмотья аспидной кожуры, напоминающие обрывки копировальной бумаги. Картошка смешно наморщивала нос и чихала.

Девчонка скользнула взглядом по собаке и тут же снова перевела его на меня.

— Это Паша, — представила меня Зоя.

— Это он? — девчонка почему-то удивилась.

— А это Оля, — кивнула Зойка на девчонку. — Моя двоюродная сестра. Она вчера поздно вечером приехала к нам в гости. Вот, на экскурсию ее привела…

Я понимал, что должен что-то сказать в ответ, но почему-то растерялся. А Мишка, между тем, разливался соловьем:

— Оль, у нас тут весело. Тебе понравится. Если хочешь, я тебя на рыбалку возьму. У меня резиновая лодка есть.

«Ага, — подумал я, — ври больше: у тебя! Это лодка твоего отца. Он тебе ее больше не даст: сколько можно ее протыкать о камни? Мой папа снова твоему отцу одалживал резиновый клей».

Вслух я, конечно, ничего не сказал. Пусть себе хвастает!

— Это тот Паша? — бесцеремонно уточнила Оля у Зойки.

— Да, — Зойка незаметно подпихнула ее локтем: молчи, мол. Но я уже понял, что она что-то рассказывала обо мне своей кузине.

— Мы с ним в одном классе учимся, — продолжала Зоя. — И пока ты спала, вместе в магазин ходили.

— А! Ясно. Колокольчик на нем проверяла, — Оля коротко хохотнула, повернулась к Мишке и, потеряв ко мне интерес, продолжила с ним беседу о рыбалке.

Она, конечно, знала, что красивая: светлые с легкой рыжинкой волосы, чистое лицо — ни красноватых пятен, ни черных точечек угрей, нос — прямой, и ничего, что его кончик чуть-чуть вздернут — он придает ей задорности. Оля, в отличие от Зойки, худенькая, но тощей ее назвать нельзя: тело крепкое, сбитое — наверное, она занимается гимнастикой или хотя бы утренней зарядкой. В те времена ее транслировали по радио. Я просыпался под бодрый призыв: «Начинаем урок утренней гимнастики. Итак, встали в исходное положение: ноги вместе, носки врозь, руки вытянуть в исходном положении — на ширине плеч…».

Несколько раз я даже пытался выполнять упражнения по радио, но победила утренняя сонливость: мне хотелось еще хоть немного полежать, подремать лишних десять минут, пока длилась всеобщая радиогимнастика. К тому же я, как всякий деревенский парень, и без того упражнялся, например, на грядках с картошкой: попробуй-ка прополи пятнадцать соток! А еще надо каждый день таскать в ведрах воду из колодца, колоть дрова, подметать двор, поливать и удобрять помидоры с огурцами, кормить кур — хлопот, в общем, полно. Не то что «руки шире, три-четыре», «два подскока — три прихлопа» или что-то в таком роде!

Деревенские девчонки тоже не лентяйничали. Может, некоторые из них поэтому напоминали пацанов — жилистые, краснолицые, с облупленными носами: солнце жарило немилосердно, и даже если прилепишь на переносицу широкий кленовый лист, он вскоре сползет с нее вместе с потом — его и не заметишь за работой. А вот Оля, сразу видно, девчонка городская: слишком нежная, и потому — особенная.

Папа говорил, что первого мужчину, сравнившего девушку с цветком, можно назвать гением, а уже второго, тем более последующих — пошляками. Но что поделаешь, Ольга напоминала мне белую кувшинку, оказавшуюся в букете из своих желтых тезок: вроде бы форма та же и размеры те же, но как разителен контраст! Я мог бы подумать и в обратном направлении: одна желтая кувшинка среди белых тоже казалась бы особенной. И какой же цветок тогда лучше — белый или желтый? Может, всегда лучше — единственный? Но тогда я ни о чем таком не размышлял. Мне просто хотелось смотреть на городскую девчонку, потому что она совсем не такая, как наши.

— Что уставился? — вдруг спросила она.

Я смутился, но ответил в том смысле, что, мол, глаза есть — они и смотрят, куда хотят.

— Да мне не жалко: смотри! — Оля медленно прикрыла глаза ресницами и так же медленно открыла их.

Черт возьми, их ленивые, размеренные движения напоминали мне движения крылышек бабочки-крапивницы. То же, что мотылек, который задремал, присев на бутон георгина, но попробуй протяни к нему ладонь — тут же взлетит стрелой. Хотя кажется таким равнодушным и почти сонным…

— Я-то вдруг подумала, что у меня что-то не так, — лукаво продолжала Ольга. — Смотрит и смотрит… Зой, он что, на всех девчонок так таращится? Никакого приличия!

— Очень надо мне на тебя смотреть, — буркнул я. — Если хочешь знать, я на гусеницу смотрю.

— Что? Ой! Где гусеница? — Ольга вскочила и заотряхивалась. — Зо-о-ой, убери с меня эту поганку! Ах, я сейчас умру…

Ярко-зеленая мохнатая гусеница, сидевшая на ее платье, между тем уже готовилась переползти с рукава на плечо. Наверняка ее сдуло ветерком с ивы, под которой сидели девчонки.

— Уставился как баран на новые ворота, — бранилась Оля, пока Зойка пыталась веточкой спихнуть гусеницу с рукава. — Нет, чтобы сразу сказать! У меня аллергия на гусениц. Вообще не переношу их. Ой… ах!

Мишка насмешливо переводил взгляд с Ольги на меня и обратно. Он, конечно, понимал, что гусеница абсолютно ни при чем. Может, я ее и не заметил бы, если бы Ольга не начала надо мной подтрунивать. И тут, на мое счастье, обнаружилась этакая зеленая тварь, на которую можно перевести стрелки. Мишка переминался с ноги на ногу, ему явно хотелось вставить мне шпильку, но он не решался, видно, хорошо помнил, как ему досталось на орехи за Марину. С тех пор, кстати, он не задевал меня ни обидным словом, ни тумаком, как прежде.

Зоя наконец сбросила разнесчастную гусеницу на землю и, не глядя на меня, произнесла в пространство:

— Действительно, почему не мог сразу сказать, в чем дело? Черт знает что можно подумать.

И я понял, что она догадалась: ее кузина понравилась мне. Оля продолжала отряхиваться и все спрашивала:

— А вдруг гусеница не одна? Посмотри, Зоя, нет ли еще? Ой, я просто помру, если эта гадость меня коснется!

Зоя успокаивала ее, искоса поглядывая в мою сторону, и все больше мрачнела. А может, на ее лицо просто легла тень от вдруг набежавших облаков?

— Эге, — присвистнул Мишка, взглянув на небо. — Кажется, дождь собирается. Не получится, наверное, у нас сегодня костра.

Картошка тоже повернула голову на бок и посмотрела на облака. Наверное, она все-таки немного понимала человеческий язык. Иногда мы ее разыгрывали. Кто-то говорил, не обращаясь конкретно к собаке, что сегодня печь картошку не будем, и она начинала жалобно поскуливать. Другой сообщал присутствующим, что если Картошка будет себя хорошо вести, то ладно уже — приготовим «пионеров идеал». В ответ дворняжка радостно виляла хвостом и оптимистично взлаивала, видимо, обещала быть паинькой. Но третий снова утверждал, что костер разводить не будем, и Картошка опять становилась грустной. Совпадение? Вряд ли.

Мишка продемонстрировал Ольге эти способности нашей Картошки. Сверх программы собачка даже встала на задние лапы, часто-часто засучила передними лапками, выпрашивая угощение, преданно смотрела в глаза Мишке и тихонько тявкала.

— Расскажу в городе о вашей собаке — никто ведь не поверит, — восхищенно промолвила Оля. — Да вам ее в цирк нужно отдать. Готовая артистка!

— Чтоб ее там мучили? — не выдержал я. — В цирке животные подневольные. Они, может, не хотят выступать — дрессировщик заставляет.

— Он у нас, Оля, стойкий борец за свободу, — вякнул Мишка. — Картошку ни за что в цирк не отдаст! Уж лучше пусть она будет голодной — зато свободной.

На его подколки я не обращал внимания. Я даже не посмотрел в его сторону. Но Мишкина реплика произвела на Ольгу впечатление.

— Надо же, какие у вас оригинальные мальчики живут, — Ольга насмешливо покачала головой. — Я читала, что за свободу животных борется актриса Брижитт Бардо, у нее дома настоящий собачатник плюс кошатник, и все, говорят, «дворяне». Вообще, за них обычно скучающие буржуазные дамочки заступаются. А тут — парень. Во дает!

Ее голос переполняла ирония, и я готов был сквозь землю провалиться. Ну, зачем затеял перепалку с такой красивой девочкой? Теперь она будет думать, что я зануда. И попробуй докажи обратное.

Картошке надоело стоять на задних лапах. Она вернулась в исходное положение, виновато взглянула на меня и деликатно отвернула мордочку.

— Ну, вот, — Мишка вытянул ладонь вперед. — Капля! Еще одна. Сейчас дождь разойдется. Айда по домам!

Редкие дождинки падали в траву, скользили по щеке, мочили листья и камни. Картошка недовольно покрутила головой, смешно чихнула и вдруг, будто кто-то дал ей команду, резво вскочила и опрометью бросилась на дорогу.

— Бежим! — предложила Зоя. — Туча надвигается нешуточная. Не успеем от нее уйти — будем как мокрые курицы.

И мы побежали.

Впереди нас бодро семенила Картошка. На обочине дороги отдыхала в луже стайка серых гусей. Гусак, завидев нашу компанию, лениво поднялся, вытянул голову, и громко загоготал. Гусыни поддержали его боевой клич. Наверное, гусак решил, что мы его боимся, если так быстро бежим. Он захлопал крыльями, пригнул клюв почти к самой земле и с шипением бросился в сторону Ольги.

— Аааа! — испугалась она. — Он меня укусит!

— Это собаки кусаются, — не удержался я от замечания. — А гуси клюют и щиплют.

Оля раскричалась еще громче. Гусыни продолжали тревожно гоготать. Гусак, растопырив крылья, бежал за городской девчонкой. Картошка озадаченно оглянулась и, обнаружив за собой такую картинку, развернулась и помчалась на гусака. Тот остановился, громоподобно затрубил и начал отступление к луже, в которой за него шумно переживали гусыни.

Храбрая Картошка влетела в лужу и ухватила гусака за крыло, за что тут же получила от него острастку: он долбанул ее клювом в голову. Но собака не выпускала крыло, более того — принялась ожесточенно трепать его, только перья полетели. Гусак, тоже не робкого десятка, извернулся и стал бить Картошку другим крылом, попутно он клевал ее и злобно шипел. Гусыни подняли оглушительный гвалт, а одна из них, самая большая и тучная, кинулась на подмогу своему предводителю. Ох, и досталось же от них собаке!

Оля успокоилась и, отбежав на безопасное расстояние, с любопытством наблюдала за развернувшейся баталией. Куда только ее страх девался!

— Смелая собака, — заметила Оля. — Не зря вы ее кормите.

— Мы ее кормим не за что-то, а просто так, — заметил я. — А гусак тебя просто стращал. Он еще ни разу никого не клюнул — только пугает.

— Ага, — недоверчиво поежилась Оля. — Кто знает, что у него на уме. Ишь, как расщеперился!

Картошка уже выпустила гусиное крыло, отбежала на безопасное расстояние и, сбивая лапой пух с носа, ворчала на своего противника. А тот гоголем ходил по луже и, вытянув шею, победно трубил, воинственно хлопая себя крыльями по бокам, — показывал, что готов продолжить битву.

Дождь усиливался, пригибая к земле высокие мальвы во дворах, беспощадно колотя по широким листьям георгинов, сбивая со слив перезревшие плоды. Они закатывались в сырую траву, поблескивая желтыми, розовыми и фиолетовыми боками. Сливы в нашем поселке любили, и в палисадниках обычно росло сразу несколько их сортов. Весной они радовали глаз кипением белого, розового, красновато-желтого цвета — будто ленивый художник небрежно плеснул красками на еще голые, без единого листочка, корявые деревья. А ближе к осени среди прозрачно-зеленой листвы, начинающей покрываться бордовыми, желтыми, иссиня-черными пятнами, появлялись разноцветные гирлянды слив.

Стараясь не наступать на сливы-падалицы, я добежал до своего дома, взлетел по скользкому крыльцу и дернул дверь. На удивление, она оказалась запертой изнутри на крючок. Как же я мог забыть об утреннем предупреждении мамы, что она задержится на работе: у них кого-то провожали на пенсию, и по такому случаю намечался торжественный вечер, долженствующий плавно перейти в непременный в таких случаях долгий ужин. А папа с дядей Володей собирались пойти в свой народный театр. Как я понял, режиссер хотел показать новую постановку на каком-то смотре-конкурсе в городе и потому проводил репетиции чуть ли не каждый вечер и, что называется, до упаду: папа возвращался поздно, уставший, но в его глазах светился отчаянно веселый огонек: «Мы всем покажем, что и в глубинке есть настоящая культура, вот так!»

Значит, дома только Марина. Но почему она так долго не открывает? Я принялся барабанить в дверь еще громче.

Наконец, дверь открылась. Марина, растрепанная, в наспех наброшенном халатике, слабо улыбнулась:

— Извини, Пашка, я заснула.

Не дожидаясь, когда я войду в коридор, Марина, придерживая халат на груди, ринулась обратно в свою комнату, бросив на ходу:

— Пошла дальше спать. Что-то меня на дождь разморило…

Время было еще не позднее, и я позволил себе посмотреть телевизор, по которому как раз показывали «Кабачок 13 стульев» — смешную передачу о польских чудаках и чудачках. Марина обычно тоже ее не пропускала, но в сегодняшний вечер, видно, и вправду хотела спать. Что вообще как-то странно: обычно она допоздна читала, слушала музыку, что-нибудь вязала или шила — свои самые лучшие обновы она делала собственноручно. В сельпо, хоть Марина и числилась там не на самом последнем счету (все-таки бухгалтер!), даже по блату взять нечего: в промтоварный отдел завозили блеклые байковые халатики, однотипные платья из ситца, сатиновые шаровары да старушечьи тужурки и кофты мышиного цвета. На фабриках, где их производили, видимо, раз и навсегда кончились все другие краски, остались только серые, невыразительные, блеклые.

Я вспомнил, как Марина сегодня красиво оделась, особенно ей шла ажурная накидка, сотканная, казалось, из паутинок. Она тоже связала ее сама крючком: ниточка за ниточкой, и как только терпения хватило!

Дождь усиливался. Влажный воздух наполнился запахами череды и полыни — как-то грустно, с горчинкой, но сердитый ветерок нет-нет да и добавлял в сложившийся аромат острую нотку свежей зелени, пропитанной чем-то сладким и солнечным: так пахнут яблоки, созревающие в нашем саду. Как раз под моим окном стояло дерево, одна ветвь которого задевала окно. Если ее раскачивал ветер, то ветвь начинала стучать о раму, касалась наличников, тихонько, как котенок, царапала стекло.

Густо усыпанная яблоками, ветка согнулась дугой под их тяжестью, и мама с тревогой, бывало, глядела на нее: «Как бы не обломилась! Первый год такой урожай. Особенное нынче лето».

Я подошел к окну, чтобы закрыть форточку: ветер пригоршнями плескал через нее воду на подоконник. И когда я уже хотел повернуть защелку, услышал мелодию песни, которая мне почему-то очень нравилась, хотя ни одного слова в ней не понимал: «Я ни о чем не жалею», Эдит Пиаф.

Пластинку с ее песнями как-то продавали в нашем сельпо. Обычный желтоватый конверт с пышными розочками, с одной стороны надпись «Завод грампластинок «Мелодия», с другой, — «Мелодии французской эстрады». Ничего особенного. Не то что пластинки с Эдитой Пьехой: на обложке она сама, красивая, улыбающаяся и нарядная, на обороте — список песен, которые записаны на диске. Все ясно и понятно. А тут — не поймешь что: «Мелодии французской эстрады», никому не известная в поселке певица с неправильным именем Эдит. Мы-то считали, что есть Эдита, и только Эдита — правильно, и поет она лучше всех. Но Марина купила себе невзрачную пластинку. Прибежала с ней домой радостная, сияющая от счастья: «Я давно мечтала купить эту грамзапись. Вы не представляете, какое чудо — Пиаф!»

Мне сразу понравилась песня «Я ни о чем не жалею». Веселая такая. И ужасно грустная. Мне казалось, что певица поет о том, что когда тебе хуже всех на свете, не надо подавать вида — нужно улыбнуться как ни в чем не бывало, и пусть все думают, что у тебя все в порядке. Потому что все, что ни делается, делается к лучшему — это во-первых, а во-вторых, наша жизнь бывает всякой, и если тебе сегодня плохо, то завтра будет хорошо, и стоит ли о чем-то жалеть?

Я снова раскрыл форточку. Прислушался, Точно! В комнате Марины включен проигрыватель, звучала песня Эдит Пиаф. Только она кончалась, как тут же начиналась опять. Видимо, Марина ставила ее снова и снова.

— Включи что-нибудь еще, — услышал я вдруг мужской голос. Он говорил где-то рядом со мной. Порыв ветра донес до меня крепкий табачный дух. И я понял: в комнате Марины форточка тоже открыта, а ее гость курит в нее, чтобы не портить дымом воздух.

— Говори тише, — цыкнула Марина. — Мальчишка услышит.

— Да он ничего не понимает, — усмехнулся мужчина.

— Все равно нечаянно может проболтаться, что ко мне кто-то приходил ночью, — Марина говорила тихо, но я все же разбирал сказанное. — Отойди ты, наконец, от окна. Не дай Бог, Лиля сейчас пойдет или Василий — увидят огонек папиросы в окне, что подумают?

— А тебя это волнует?

— А тебя нет?

— Мы же все уже решили…

— Но приличия-то надо соблюдать, Иван.

— А что, любовь может быть неприлична?

— Вань, ну, перестань, отойди от окна…

Из соседней форточки красной звездочкой вылетел окурок и, описав замысловатый пируэт, упал в сырую траву. Послышался стук закрываемой фрамуги, и после — ни звука. Я узнал голос Ивана.

Когда Марина просила меня позвонить из телефона-автомата, я сначала не мог понять, с кем мне приходится говорить. Голос вроде знакомый, но телефонная линия так искажала его, что я долго не мог догадаться, что он принадлежал соседу. А когда понял, мои услуги Марине уже не требовались. Она, видимо, решила обходиться без телефонных разговоров с Иваном. А может, они изобрели какой-то другой способ связи? Не знаю.

То, что в комнате Марины присутствовал Иван и они вместе слушали песню Эдит Пиаф, а, может быть, даже занимались тем, чем наедине занимаются мужчина и женщина, меня потрясло. А как же Володя? Он ведь любит Марину! И страдает. Каждому видно и понятно: он из-за нее места себе не находит. А она — с Иваном. Да у него ведь жена есть! Зачем ему еще Марина? И зачем он ей? Хмурый, неразговорчивый, а если заговорит, то мат-перемат через каждое слово. Правда, он так только в мужской компании себя ведет, например за игрой в домино. А при женщинах сразу культурным становился: «Простите — извините — пожалуйста…».

Дядя Володя так никогда не притворялся. Он всегда оставался самим собой — веселым, сильным, замечательным. И у него столько талантов! Например, талант ремонтировать мебель. Она у нас постоянно разваливалась: то крышка у комода повиснет на одной петле, то стул вдруг колченогим сделается, но хуже всего, когда рассыхается платяной шкаф: длинная палка-вешалка выскакивала из пазов, и плечики с навешанной на них одеждой грудой вываливались наружу; полочки с полотенцами и бельем тоже срывались с хлипких втулок. Что только папа ни делал, а шкаф до конца починить не мог. Новый же нам не светил: в сельпо за мебелью стояла очередь по списку, и родители подсчитали, что первыми в ней они станут чуть ли не к своей пенсии.

Дядя Володя, узнав об их проблеме, весело присвистнул и попросил у отца инструменты. «Да ну! — отмахнулся папа. — Эту рухлядь даже старик Хоттабыч не отремонтирует!» — «Давай-давай, — настырно подталкивал его Володя. — Где тут у тебя стамеска, еще ножовка понадобится. А столярный клей есть?».

В общем, они с отцом, считай, весь день проколдовали над нашей старой мебелью. — И все-таки отремонтировали! Причем папа больше на посылках у Володи был: «Принеси то, дай это, подержи тут…».

А еще дядя Володя обладал талантом поднимать настроение. Увидит, что сижу бука-букой и обязательно подойдет, что-нибудь веселое расскажет или просто подмигнет, а то, бывает, сядет рядом и спросит: «Что, сам себя не понимаешь? Это, брат, со всеми бывает. Особенно в твоем возрасте. Тут главное — ни на кого не обижаться. Вот я, помню, со своей матерью как схвачусь: она мне слово — я ей два, и все мне казалось, что отсталая она, ничего не понимает, вредная… А теперь мне стыдно. Это я был вредный. А вредным был, потому что хотелось поскорее стать взрослым и чтобы со мной считались. Но это я уже потом понял…»

Конечно, он говорил как взрослый. Но взрослый, который помнил себя подростком. Отец тоже помнил. Он вообще у меня замечательный: с ним можно обо всем на свете говорить, а то и вообще без всяких слов обойтись — просто рядом посидеть, помолчать, как-то спокойнее на душе делается, косматость настроения будто ласковая рука пригладит, теплее станет… Но все-таки отец то ли стеснялся, то ли не считал нужным рассказывать о себе. И еще он всегда поддерживал маму, даже если она бывала не права. Он считал, что родители должны иметь единое мнение. А дядя Володя ни с кем не держал совет — только с собой.

А то, что он военный, разве не замечательно? Аккуратная форма, франтоватая фуражка, начищенные до зеркального блеска сапоги — класс! Пацаны завидовали мне: ни у кого из них не было такого знакомого. Впрочем, разве он просто знакомый? Мне хотелось, чтобы он стал моим старшим другом. Но дяде Володе, кажется, нужна только Марина. Он и к отцу ходил в гости, как я теперь понимаю, исключительно из-за нее.

А Марина променяла его на Ивана. Ее поведение никак не укладывалось в моей голове. Но, может, я плохо о ней думаю? А что, если они всего-навсего друзья, как я с Зойкой, к примеру? Мишка черт знает что о нас думает, а мы даже и не целовались ни разу. Да и с чего бы вдруг с Зойкой-то целоваться? Она, оказывается, симпатичная девчонка. Я раньше даже и не замечал. Но чтобы целоваться? Да ну! Может, и у Марины с Иваном ничего такого нет? А я уж подумал… Нет, не скажу, что я подумал.

Шум дождя убаюкивал, и я заснул довольно быстро. Приснился мне сон, в котором сначала сверкали лишь яркие мохнатые звезды, похожие на те, что вешают на новогодние елки. Правда, они были вроде как живые и настоящие, меж ними бродила круглолицая Луна, проносились хвостатые кометы, рассыпались блистающими искрами метеориты. Я плыл в теплом пространстве, трогал светила руками, весело уворачивался от летящих навстречу алмазных астероидов. На одном из них сидела принцесса. Астероид был маленьким, может, чуть побольше надувного резинового шара, с которым маленькие дети учатся плавать.

Принцесса сидела на нем верхом, обхватив его ногами. Серебристый шлейф платья развевался, как сказочный флаг, таинственно мерцали жемчуга и каменья на груди, нестерпимо сверкала на голове золотая корона. Принцесса сидела ко мне вполоборота, и я не сразу разглядел ее лицо. Мне казалось, что оно должно быть самым прекрасным на свете. А когда принцесса наконец-то обернулась, чтобы посмотреть на меня, я увидел лицо Оли.

Она удивленно смотрела мне прямо в глаза, и ее взгляд, казалось, проник в меня глубоко-глубоко, прошел сквозь сердце и замер под ним сверкающим холодным лучом. Меня ожгло, как лед ожигает разгоряченную кожу. И в тот же миг я проснулся.

Сердце билось, как рыбка на крючке. Лоб покрылся испариной, а горло, как мне показалось, легонько сжимает мягкая лапка, теплая и такая ощутимая, что я решил ее потрогать, но на шее ничего не обнаружил — нащупал лишь упруго пульсирующую жилку.

Еще совсем недавно я верил в то, что сны насылает Оле-Лукойе. И если мне снилось что-нибудь плохое, тревожное, то я думал, что в чем-то за день провинился — сказочный старичок о моем проступке узнал, вот в наказание и крутит надо мной зонтик с мрачными видениями. Я просыпался и, чуть не плача, долго лежал с закрытыми глазами, боясь посмотреть в темноту комнаты. Мне чудилось, что где-то рядом притаился другой Оле-Лукойе.

О нем почти никто не знал. И я бы тоже не узнал, если бы однажды не залез в большой фанерный чемодан, стоявший под родительской кроватью. Мне строго-настрого запретили его даже открывать, но в тот день я остался дома один, от скуки захотел вырезать из бумаги несколько фигурок, и мне понадобились ножницы. Те, которые мне купили для уроков труда, куда-то запропастились. И тут я вспомнил, что мама держит в чемодане большие ножницы в кожаном футляре. Они достались ей от бабки-портнихи.

Мама называла их торжественно — семейная реликвия, и даже сама пользовалась ими лишь в исключительных случаях: когда кроила себе юбку или, допустим, перешивала папины брюки для меня. Она такая рукодельница у нас!

Я приоткрыл крышку чемодана и запустил под нее руку, пытаясь нащупать ножницы в какой-то мягкой рухляди, среди коробочек, клубков шерсти, катушек ниток и других предметов. Так и наткнулся на гладкий, приятный на ощупь квадрат. На его поверхности прощупывались какие-то выпуклости, похожие на буквы. Что же тут такое? Забыв о родительском наставлении, я ухватил предмет и вытянул его на свет божий.

В руках у меня оказался большой книжный том. Выпуклые, разноцветные буквы составляли название: «Сказки, рассказанные детям». Под ним шла витиеватая строка — Ханс Кристиан Андерсен. Я уже читал его истории, и они мне очень нравились. В школьной библиотеке на сказки Андерсена всегда стояла очередь, его книги прошли через столько рук, что их листы разлохматились от постоянного перелистывания наслюнявленными пальцами, а первоначальные иллюстрации уже трудно просматривались из-за бесчисленных дорисовок доморощенных любителей живописи.

Вытащенный мной из чемодана том, большой и тяжелый, был чистеньким, разве что чуть-чуть потерт. Я открыл его наугад и увидел на черно-белом рисунке всадника, который скакал во весь опор. Он прижимал к себе детей — мальчика и девочку, за его спиной сидел бородатый старик, но всадник протягивал длинную руку еще и к девушке, которая шествовала впереди него. Мало ему, видно, попутчиков — он хотел еще и девицу-красавицу посадить на лошадиный круп.

Кто это?

Взгляд скользнул по тексту:

«Оле-Лукойе приподнял Яльмара, поднес его к окну и сказал:

— Сейчас увидишь моего брата, другого Оле-Лукойе. Люди зовут его также Смертью. Видишь, он вовсе не такой страшный, каким рисуют его на картинках! Кафтан на нем весь вышит серебром, что твой гусарский мундир, за плечами развевается черный бархатный плащ! Гляди, как он скачет!

И Яльмар увидел, как мчался во весь опор другой Оле-Лукойе и сажал к себе на лошадь и старых, и малых.

Одних он сажал перед собою, других позади; но сначала всегда спрашивал:

— Какие у тебя отметки по поведению?

— Хорошие! — отвечали все.

— Покажи-ка! — говорил он.

Приходилось показывать; и вот тех, у кого были отличные или хорошие отметки, он сажал впереди себя и рассказывал им чудную сказку, а тех, у кого были посредственные или плохие, — позади себя, и эти должны были слушать страшную сказку.

Они тряслись от страха, плакали и хотели спрыгнуть с лошади, да не могли — сразу прирастали к седлу».

История оказалась совсем другая! В школьной книжке Оле-Лукойе присутствовал один, и ни о каком брате даже не вспоминал — добродушный, милый волшебник, навевающий чудесные сновидения. А тут — такая страшная история. Подумать только, у него есть брат, имя которому Смерть! И он тоже рассказывает сказки, каждому — такую, какую заслужил. И бедные дети с плохими оценками прирастали от страха к седлу. Разве не ужасно: сказка бывает злая!

Меня потрясло, что у Оле-Лукойе есть двойник. Я слишком долго верил в то, что сон наступает из-за сладкого молока, которым волшебник брызгает в глаза: они слипаются, и нет мочи поднять вмиг отяжелевшие веки, и вот уже некто добрый начинает нашептывать головокружительную историю… Но может прийти и тот, другой, кто проверяет твои оценки, и ты можешь ему не понравиться и оказаться позади него. А что, если он захочет унести седока в мир теней? Ведь имя ему — Смерть!

Наверное, именно тогда я впервые понял, что правду знаешь не всегда, особенно если ее от тебя оберегают. Кто-то же догадался убрать из сказки Андерсена другого Оле-Лукойе, будто его никогда и не было. И получилась интересная история. Зачем пугать ребятишек зловещим всадником? Пусть они верят только в добрых волшебников. Но это одна сторона правды. Другая остается в тени, и она вроде как и не очень-то нужна, можно и без нее обойтись. Но ведь тогда получается неправда!

Я вспомнил слово «цензура», которое иногда мелькало в разговорах отца и дяди Володи. Они возмущались, что из-за нее люди не только не знают всей правды, но даже книжки читают не такие, какими их написали писатели. Вероятно, кто-то в нашей стране боится, что страшные сказки могут напугать — вот и вырезали из них все, от чего замирает сердце и душа уходит в пятки.

Наверное, сон с Ольгой на меня наслал другой Оле-Лукойе. В отместку за то, что я вел себя с ней не так, как положено приличному парню. У меня плохая оценка по поведению — и, пожалуйста, Паша, слушай злую сказку и смотри скверный сон. Он ничего-ничего не понимает, этот другой Оле! И ему, наверное, никогда не было тринадцати лет. Он сразу родился старым и строгим, знающим, что такое хорошо и что такое плохо. Иначе бы кое о чем догадался…

Ну не знаю я, почему в меня иногда вселяется бес противоречия. А может, и не вселяется — скорее всего дремлет где-то внутри и никак себя не выказывает, хитрец и злыдня эдакий, а в самый неподходящий момент просыпается и, потягиваясь, тыкает острым локотком в бок. Может, нечаянно, а может, и нет, потому что его тычок — как подначка: ну что, ты как все, милый мальчик, и не имеешь своего мнения, и ничем особенным не выделяешься?

Бывает, что понравится какая-нибудь девчонка, и вместо того чтобы сказать ей, допустим, что-нибудь хорошее, я начинаю говорить какие-нибудь гадости или вообще делаю вид, что она мне глубоко параллельно, фиолетово и вообще по барабану. А все почему? Да потому что боюсь. Боюсь, например, оказаться в глупом положении. До сих пор сгораю от стыда, как подумаю о Мальвине — девчонке из нашего класса. На самом деле ее зовут Маша, но у нее такие роскошные белокурые кудряшки и большие голубые глаза, а на голове — пышный бант, что невольно вспоминаешь красавицу-куклу из мультика про Буратино.

Мне очень хотелось подружиться с Мальвиной. Она представлялась мне необыкновенной. И однажды я решился. «Давай буду носить твой портфель, — предложил я ей. — Все равно нам по пути домой». А Машка округлила свои и без того круглые глаза, фыркнула и покрутила пальцем у виска: «Ты чо, сдурел? Я сама не безрукая!». Хотя прекрасно знала школьный обычай: если мальчик дружит с девочкой, то обязан таскать ее портфель. Просто я ей не нужен, вот и все. Но зачем она растрезвонила о моем предложении своим подружкам? Вскоре все знали: Павлик, мол, влюбился в Мальвину, хотел ее личным портфеленошей заделаться, но она послала его, урода, куда подальше.

Случилось все еще в четвертом классе, пора бы и забыть, но не могу. Об истории с Мальвиной я сразу вспомнил, как увидел Олю, вернее, ее глаза — такие же большие, чистые и по-ангельски невинные. В той старинной книжке из чемодана под кроватью со сказками Андерсена помещалось много рисунков, и на одном из них — курчавые ангелочки. Взгляд у них точь-в-точь, как у Мальвины и Ольги: глядят вроде на тебя, но на самом деле — мимо, будто ты для них пустое место. И при этом глаза — чистые, прекрасные, ласковые!

Ну, и как я должен вести себя? Конечно, мне тут же захотелось показать городской задаваке, что она не очень-то мне интересна. Да, симпатичная и все такое. Но что с того? Может, я и покрасивее видал. Нечего тут перед поселковыми пацанами форсить!

Ни в какого Оле-Лукойе, насылающего дрему и видения, я, конечно, уже не верил. Да и снам никакого значения не придавал. Что я, девчонка что ли, разгадывать их с помощью сонников? В то время их, кстати, вообще не выпускали — они считались чем-то вроде пережитка, несовместимого с серьезным, научным взглядом на мир. Но женщины все равно где-то доставали распечатанные под копирку машинописные листы со словарем толкований сновидений.

А я и без сонника все понял. То, что Оля приснилась мне неспроста, и дураку понятно. Я не хотел думать о ней, но даже во сне думал. Я боялся, что она, как Мальвина, скажет: «Ты чо, сдурел?». Или что-то вроде того. Потому что такая красивая девочка всегда найдет, с кем дружить, или, наоборот, сыщется парень лучше меня — умнее, крепче, удачливее, которым она сама заинтересуется. А я что? Самый обыкновенный. Ничего особенного. Ну, разве что умею рисовать. Говорят, неплохо получается. И еще могу лепить из пластилина фигурки. Не просто каких-нибудь забавных человечков и зверушек, а что-то вроде маленьких скульптур: мама-скульптура, Зойка-скульптура, учительница биологии Нина Ивановна тоже в виде миниатюрного памятника: сухая, сердитая, она прижимает к груди учебник. Как щит. И если пластилиновую книгу вынуть из ее рук, то пластилиновая Нина Ивановна сразу станет какой-то беспомощной и растерянной.

Фокус с фигуркой я показал Зойке. Она оценила сходство и вдруг сказала:

— А, знаешь, ты прав: у биологички в жизни ничего, кроме ее предмета, нет. Может, в нем смысл ее жизни.

— Да ну?

— Сам подумай: мужа нет, детей нет, ни с кем не дружит. Она целыми днями в школе торчит.

— Любит работу. При чем тут смысл жизни?

— Мне кажется, что если бы ее уволили, она просто умерла бы. Потому что лишилась бы смысла…

— Выдумываешь!

Но Зойка стояла на своем. Да еще и утверждала, что такое умозаключение ей помогла сделать фигурка учительницы, вылепленная мной. Ну, дела! Я ни о чем таком и не думал, когда пластилиновую статуэтку лепил.

Наверное, глупо, но я слепил Нину Ивановну, потому что хотел ей отомстить. Биологичка была нашей классной и не всегда отличалась справедливостью. Зачем ей, к примеру, понадобилось специально оставить маму после родительского собрания и наябедничать: «Лиля Ивановна, ваш сын стал рассеянным, у него даже по любимому предмету — литературе — появились тройки. Считаю, причина в том, что у него слишком бурный переходный возраст: он смеет дерзить, не соглашается с учителем, и, к тому же, Лиля Ивановна, что у них за отношения с Зоей Авхачевой? Что-то рано он девочками увлекаться стал. Как бы чего не вышло!».

Мама объяснила Нине Ивановне, что с Зоей мы дружим чуть ли не с пеленок: все-таки соседи, и вообще Авхачевы — нормальная семья, дочки у них приличные, а я никакими девочками не увлекаюсь, иначе бы родители знали. «Ну, что вы? — ехидно улыбнулась Нина Ивановна и поправила круглые очочки, съехавшие ей на нос. — Родители обо всем самыми последними узнают. Как правило, мальчики в его возрасте становятся скрытными, никогда от них правды не добьешься». Мама ответила, что и не надо, мол, добиваться правды — родители все-таки не следователи какие-нибудь: с детьми стоит разговаривать обо всем на свете, и разговаривать доверительно, по душам. «А все-таки попомните мое слово, — не унималась биологичка. — Не все Павел вам рассказывает, многое утаивает. Вот, к примеру, говорил он вам, что запорол стенгазету на конкурс?».

Да говорил я о стенгазете матери, говорил! К майским праздникам каждый класс обычно выпускал стенгазету. Директриса объявила их конкурс. Поскольку я всегда неплохо писал сочинения и умел рисовать, Нина Ивановна постоянно заставляла меня делать стенгазеты и всякие дебильные «Молнии». Тогда мода такая существовала в школе: вывешивать в классах листки с карикатурами на двоечников, прогульщиков и всяких нехороших людей, например, на писателя Солженицына, который клеветал в своих произведениях на советский народ. Мы, конечно, его книг не читали, потому что их в стране не издавали, но под диктовку классной выводили крупными буками: «Советские школьники гневно протестуют…» Ну, и так далее. Писать то, о чем понятия не имеешь, — разве правильно? Я и сказал об этом классной. А та зашикала на меня: «Да ты что? Не веришь правительству и партии? Молчи! Язык слишком длинный у тебя…».

А тут — стенгазета. В ней надо писать об успехах нашего класса, какие, в общем, мы молодцы и умники, все у нас просто замечательно, и дружим-то мы, и друг другу помогаем, и план по сбору макулатуры выполняем, и всякое такое. Но случилось так, что один пацан, не стану называть его фамилию, выиграл на спор у другого целый рубль, по тем временам — большие деньги: десять копеек стоил билет в кино, тринадцать копеек — мороженое с изюмом, а уж леденцов — целый пакет взвешивали в сельпо! У проигравшего, конечно, рубля не оказалось. Тогда тот, который выиграл, поставил его на счетчик: каждый день — один процент. Большинство класса возмутилось, и я нарисовал на вымогателя карикатуру.

Нина Ивановна как увидела ее, так прямо вся обомлела, а когда пришла в себя, принялась меня отчитывать: отдельные недостатки, мол, нельзя выдавать как обобщения, я сознательно решил опозорить наш класс перед всей школой, и что о нас подумали бы другие, если бы мы такую стенгазету представили на конкурс?

— Не нравится — не надо, — разозлился я и смял лист ватмана, бросил его под ноги и даже потоптался на нем.

Нина Ивановна, пораженная, молчала. А я и сам не понимал, что на меня нашло — какое-то дикое бешенство, пересилившее почтительность к старшим и послушание. Мне стало стыдно за учительницу, которая учила нас добру и справедливости, но на самом деле сама оказалась на это не способной.

Дома я все рассказал о случившемся. Марина посмотрела на меня с уважением, отец сказал: «Молодец!», а мама лишь вздохнула: «Ох, трудно тебе будет теперь…».

Ничего, я отыгрался на пластилиновой фигурке биологички: специально удлинил ей нос, и она сразу стала похожа на вредную ворчливую старушонку, какой, может, и станет на самом деле лет через десять.

Никто в классе о фигурке не знал — только Зоя, но она не болтливая: никому ничего не рассказала. Она считает, что мне не стоит бросать лепить — вдруг я будущий знаменитый скульптор?

Прижимаясь влажным лбом к подушке, я не находил себе места. Наволочка довольно скоро намокала и становилась теплой — я переворачивал подушку, подгребая ее руками под голову, но через некоторое время опять вертелся. Сон про Олю никак не шел из головы. Все-таки она наверняка решила, что во мне ничего особенного нет, и я ей, конечно, неинтересен. Она вся такая-притакая, городская, а что я? Деревня, на ее взгляд, — вот что я! А может, нет? Ее взгляд все-таки какой-то особенный. Может, она разглядела меня? Ну, не в смысле, что я какой-нибудь там писаный красавец, вундеркинд или еще кто, а в смысле, что вообще-то ничего так парень: и поговорить можно, и посмеяться, и, в случае чего, положиться на меня — я вообще-то не хилый, могу и себя защитить, и других.

Но, впрочем, как она обо мне может знать? Оля меня первый раз в жизни видела. Может, Зойка ей что-то рассказывала. Вряд ли что-то плохое. Зоя не может обо мне нехорошее рассказывать. Ничего плохого я ей не сделал, да и вообще старался относиться к другим так, как хотел бы, чтобы они ко мне относились. Такому правилу меня отец научил. Кажется, его выдумал знаменитый писатель Сервантес — тот самый, который роман о Дон Кихоте сочинил. Но я пока что только слышал о его произведении, а читать не читал: в нашей поселковой библиотеке книжки о безумце, борющемся с ветряными мельницами, почему-то не было. Интересно, читала ли ее Ольга? В городе, наверное, есть все, даже дефицитные книжки.

Когда на следующий день я снова увидел Ольгу, то и задал ей свой вопрос.

— Делать мне больше нечего, что ли? — ответила она. — Мне, кроме книжек, есть чем заняться! Пусть их читают будущие старые девы.

— А я думал, что все нормальные люди читать любят, — недоуменно сказал я. — При чем тут старые девы?

— А при том! — Оля высоко вздернула брови и выразительно покрутила пальцем у виска. — Начитаются про всяких донкихотов и ждут потом всю жизнь чуда, а оно само по себе не приходит. Удачу надо за хвост ловить.

— А что если она, как кошка, извернется и цапнет тебя? — рассмеялась Зоя. Она теперь всюду вместе с Олей ходила и, естественно, присутствовала при нашем разговоре.

— Удача — не кошка! — Оля снисходительно посмотрела на нас и легко пожала плечами. — Ну, не знаю, стоит ли вам что-то объяснять — вы тут какие-то…, — она замолчала, подбирая нужное слово, — вы тут… какие-то несовременные. Слышали выражение: этот человек своего не упустит? Вот что я и имею в виду. Но мало того, чтобы своего не упустить, надо еще постараться все удержать, вот так!

Мы с Зойкой переглянулись. Рассуждения Ольги показались нам не то чтобы слишком взрослыми, а, скорее, очень уж прагматичными. Тогда подобный взгляд считался не таким уж хорошим. Тогда нас учили верить в высокие порывы души, любовь, дружбу, чувство товарищества. А тут такие, можно сказать, мещанские рассуждения. Наверное, Оля шутит. Неужели она на самом деле так думает?

— А! Замнем для ясности, — Оля вскинула на нас ясные невинные глаза и перевела разговор на другую тему. — Что-то скучно тут у вас. Пока Зоя с утра в огороде полола, я все ее пластинки переслушала. По телевизору — ничего хорошего, даже мультики не показывают. Радио включила — тоже тоска: передачи про то, как доярки удои повышают, а механизаторы поля обрабатывают. Может, хоть вечером у вас повеселее? Ну, танцы, например…

Вообще-то, танцы в поселковом парке были почти каждый вечер, кроме понедельника. Начинались они часов в восемь, и открывали их бабульки. Все, как одна, принаряженные, в накинутых на плечи платках, они степенно выходили на танцплощадку парами и церемонно изображали нечто подобное вальсу или старинному танго.

Впрочем, они больше любили «Барыню» и «Цыганочку», но такое удовольствие музыканты предоставляли им ближе к девяти часам вечера, когда вокруг танцплощадки собиралась молодежь. Бабуськи так рьяно притопывали и прихлопывали, что непременно вызывали поощрительные аплодисменты, свист и подбадривающие выкрики, отчего танцорки еще больше раздухарялись, чтобы под последние аккорды в изнеможении рухнуть на лавочки и уж более не выходить на круг. Его сразу занимали девчонки, для которых музыканты сначала играли летку-еньку, самый популярный тогда танец. Парни степенно стояли за оградой; наблюдая за веселой кутерьмой, они покуривали, обменивались скупыми репликами, высматривали интересных, на их взгляд, плясуний. Самые отчаянные из девчонок выбегали с танцплощадки, хватали упирающихся парней за руки и тащили на сцену, которая к тому времени уже освещалась тусклым фонарем. В одиннадцать часов танцы заканчивались, и сколько отдыхающие ни просили музыкантов, те оставались непреклонны: «Последний танец он и есть последний!».

Вокруг танцплощадки обычно прохаживались дружинники с красными повязками на руках. Иногда к ним присоединялись наши учителя: они следили за тем, чтобы школьники отправлялись спать вовремя — в десять часов вечера, не позже: детское время в поселке строго ограничивалось общественностью. Родителей, которые не следили за своими детьми, в случае чего могли пропесочить на профсоюзном собрании или вызвать на заседание школьного педсовета. Но мы все равно умудрялись прятаться в темных аллеях, зарослях вяза или за стволами старых деревьев, чтобы хоть издали посмотреть на веселящуюся молодежь. Ох, как нам хотелось поскорее получить аттестаты и считаться взрослыми!

Несмотря на ограничения, Ольга захотела пойти на танцы. Зоя объяснила ей, что в десять часов вечера воленс-неволенс придется уйти, а то потом не оберешься неприятностей.

— Ой, темнота какая! — воскликнула Ольга. — Господи, куда я попала? В городе никаких облав на танцплощадках не бывает.

— У нас тоже облав нет, — обиделась Зоя. — Просто такое правило есть. Может, и неплохое, потому что ночью всякое может случиться: пристанет кто-нибудь или вообще что похуже произойдет, — она многозначительно посмотрела на Ольгу и покраснела. — Ну, сама знаешь, какие охальники встречаются…

— Не бойся, я знаю, как их образумить, — усмехнулась Ольга. — Главное — успеть между ног пнуть и как можно резче. Пока он корчится, ты уже далеко будешь.

— Да ну! — не поверила Зоя. — Будет он ждать, пока ты его двинешь!

Ольга в ответ только загадочно улыбнулась, совсем как взрослая женщина — уголками губ.

Вечером я удивил маму тем, что тщательно нагладил свои черные школьные брюки, надраил до блеска ботинки и надел белую рубашку. Перед Ольгой мне хотелось выглядеть как можно лучше, но маме я сказал, что у одноклассника, мол, день рождения и как-то неудобно идти на него в шароварах и майке. Слава Богу, она не догадалась спросить, что за одноклассник, иначе вранье обнаружилось бы сразу: я не успел придумать, у кого из наших ребят именины. И если бы мама стала любопытствовать дальше, то непременно стушевался бы и, чего доброго, кончики ушей у меня налились бы краской. Они всегда розовели, когда я врал. Но мама лишь спросила:

— А новенькая девочка, что к Авхачевым приехала, тоже идет туда же, куда и ты?

— Да! — честно ответил я.

— Симпатичная девочка, — оценила мама. — Смотри, чтобы ее никто не обидел. Вы ведь все равно, наверное, и наши танцы ей покажете?

— Ну да, — смутился я.

— А там всякое может произойти, — мама вздохнула, — Вообще-то, в наше время малолеткам не разрешалось даже близко к танцам-шманцам подходить. Но что поделаешь, времена меняются…

На танцплощадку я не пошел, остался за оградой: стоял вместе со знакомыми ребятами, о чем-то с ними говорил: да — нет, угу, ага — отделывался в основном междометиями, потому что все мое внимание занимала Ольга. Она выглядела лучше всех! В лазурном сарафанчике, голубых туфельках и с синей лентой в волосах Ольга выделялась среди поселковых девушек. Вместе с Зоей они станцевали вальс, потом нечто стиляжье, похожее на твист — так, как показывал Бывалый в фильме «Кавказская пленница»: кончиками туфель они будто бы тушили брошенные на пол сигаретные бычки, яростно, самозабвенно, изящно. Зоя, правда, стеснялась, но Ольга ее подбадривала: «Еще, еще! Держи ритм!».

А потом пришел Мишка. Он тоже принарядился, надев клетчатую рубашку навыпуск, брюки-клеш и коричневые штиблеты, наверное, отцовские.

Мишка подошел к нам, поздоровался с каждым за руку и небрежно спросил:

— Ну, что, пацаны, так и будете на городскую чувиху только смотреть?

— А мы чо? Мы ничо, — засмущались парни. — Очень нам она нужна. К ней на драной козе не подъедешь. Ну ее!

— Ладно, — ухмыльнулся Мишка. — Я попробую подъехать.

И подъехал. Он помахал Ольге рукой, та ему ответила тем же. Но Мишка не пошел на танцплощадку — он отошел от нас чуть в сторонку и, скрестив руки на груди, стал смотреть, как девчонки танцуют очередной вальс. Зойка от смущения все время запиналась, а Ольга, смеясь, подхватывала ее и вела в танце, то и дело оборачиваясь на Мишку. А он, как зачарованный, продолжал смотреть на нее.

Наконец вальс кончился и объявили белый танец. Его всегда провозглашал толстый Жора-барабанщик — громко, под неистовый стук палочек. Я посмотрел на часы: «детского времени» оставалось десять минут.

Зоя тоже посмотрела на часы и что-то сказала Ольге, но та рассмеялась, отрицательно покачала головой и, выбежав с танцплощадки, подскочила к Мишке, схватила его за руку и повлекла за собой на освещенную сцену. Тот, казалось, такого не ожидал и упирался, но все-таки позволил завести себя на площадку, и там первый положил руки Ольге на талию, чуть отстранившись от нее, — так они и танцевали, соблюдая дистанцию. Зоя, оказавшись одна, села на лавочку и, поглядывая на часы, нервно притопывала ногой. Будто в ритм музыке. Но на самом-то деле она психовала.

Думаю, по двум причинам. Первая: Зоя терпеть не могла Мишку, она так и ждала от него какого-нибудь подвоха. А тут — подумать только! — ее двоюродная сестрица, похоже, положила на него глаз. Вторая причина: после десяти часов вечера обязательно появятся дружинники и, чего доброго, возьмут на заметку всех школьников. Придется потом краснеть перед Ниной Ивановной и лепетать всякие оправдания, да и мать по головке не погладит: Авхачиха гордилась, что ее дочки не какие-нибудь там профурсетки, а добропорядочные барышни, про которых никто ничего плохого даже подумать не может.

Я старался не смотреть в сторону танцующей парочки. Стоило мне лишь краем глаза увидеть Ольгину руку, лежащую на плече Мишки, как все вокруг темнело, а сердце будто подскакивало целлулоидным теннисным шариком и попадало в висок: оно там прыгало, стучало и, видно, задевало какой-то нерв — я чувствовал, как сама собой подергивается бровь.

— Кому ты там подмигиваешь? — смеялись ребята.

А я молчал, как глухонемой. Не мог ответить на шутку, потому что горло перехватывал спазм, и ничего сказать я не мог.

— И кто его знает, чего он мигает, — ребята цитировали слова популярной тогда песенки и подталкивали меня в бок. — А Зойка-то, гляньте, ножку ножкой бьет. Тоже чегой-то переживает, ха-ха!

Зубоскалы, блин! Знали бы вы, как мне хотелось, чтобы Мишка провалился, что ли, сквозь землю, исчез, испарился и чтобы Ольга осталась одна. Но, увы, она смотрела на Мишку, а у того не закрывался рот: он рассказывал ей что-то смешное, и она смеялась и тоже что-то говорила ему.

Когда танец кончился, Зоя решительно встала с лавки и, чуть ли не по-солдатски печатая шаг, подошла к парочке, взяла Ольгу за плечо и потянула к выходу. Противиться ей было бесполезно: рука у Зойки крепкая и цепкая.

— Ну, еще немножечко, — по-детски капризно надувая губы, канючила Ольга. — Время-то детское, только-только «Спокойной ночи, малыши!» закончилось.

— Ничего не знаю, — отрезала Зоя. — Мы обещали вернуться домой вовремя. Мать уже, наверное, ужин приготовила. Нельзя опаздывать. Непорядок!

Ольга принялась рассуждать о темных деревенских нравах, домостроевских порядках и о свободе личности, на что Зоя односложно отвечала: будешь, мол, совершеннолетняя — тогда и пользуйся своей волей как хочешь. И вообще, для нее сейчас главное: не быть пустомелей — прийти домой вовремя, как она и обещала матери.

— Ха! — усмехнулся Мишка. — Я даже спать ложусь, как паинька, в одиннадцать часов. Но если мне надо, подожду, пока родители заснут, открываю окно и — фьють! — хоть до утра могу отсутствовать.

— И куда ты ходишь? — спросила Ольга.

— А куда угодно! — подбоченился Мишка. — Позавчера, например, с пацанами бегали на озеро купаться. А перед тем… никому не скажете?

— Нет, что ты! — в один голос ответили Зоя и Ольга.

— Не знаю, как про такое и сказать, — замялся Мишка. — Это с Мальвиной связано.

— Сказал «а» — говори и «б», — потребовала Зоя.

— В общем, мы ее пугали, — признался Мишка. — Воткнули в раму иголку, к иголке привязали нитку. Дернешь за нее — иголка в стекло: стук-стук! Мальвина посмотрит в окно — никого, снова ляжет, а стук опять повторяется, зловеще так, как привидение. А Генка Широков еще и подвывает тихонечко, протяжно: «У-у-у-у!» Мальвина чуть с ума не сошла.

— Ну и развлечения у вас, — Ольга недоуменно покачала головой. — Делать вам, что ли, нечего?

— Это ей делать нечего, — засмеялся Мишка. — Представляешь, она верит в духов. Научила девчонок вызывать их. И те, как дурочки, чуть что — хвать книгу, всунут в ее середину ножницы, веревочками опутают. Держат томик за ниточку и спрашивают: «Дух писателя Гоголя, скажи, нравлюсь ли я мальчику Коле?» — Мишка смешно, по-девчоночьи запищал. — «Если «да», то поверни книгу влево, а если «нет», то вправо…». Ну, что за дела? Хоть бы подумали, что такому великому человеку, как Гоголь, наплевать и на мальчика Колю, и на девочку Машу, и знать он их не знает…

— Ага! — Оля зацепилась за последнюю фразу Мишки. — Значит, ты допускаешь, что дух что-то может знать и даже на кого-то плевать?

— Да мертвяк он давно! — Мишка сплюнул. — Никакой загробной жизни нет. Наука доказала.

Ольга, однако, не сдавалась. Она принялась рассказывать Мишке о таинственном графе Калиостро и его спутнице, умевшей общаться с потусторонним миром, и о спиритизме и ясновидении, вспомнила Ольга и о Вольфе Мессинге, о котором тогда говорила вся страна, а еще обмолвилась о своем отце: он, оказывается, работал в научном институте, изучал психику человека и ставил какие-то чуть ли не секретные опыты.

— О них ничего рассказывать нельзя, — важно сообщила Ольга. — Государственная тайна. Отец, впрочем, лишь намеками иногда проговаривается, чем занимается в своей лаборатории. Но одно ясно: существует нечто такое, что человек еще не ведает.

Я слушал рассказы Ольги — удивительные и таинственные, переносившиеся в моем сознании непостижимым образом на нее саму. Мне казалось, что она и сама — необыкновенная, не такая, как все, если свободно и легко говорит о всяких феноменах. Значительности ей добавляло и то, что ее отец — не какой-нибудь обычный работяга, а ученый, паривший в заоблачных научных высях, куда простой смертный даже не мечтал попасть.

Мишка тоже зачарованно слушал Олю. А вот Зое ее рассказы, похоже, не нравились: она молчала, ни о чем не спрашивала двоюродную сестру и даже пару раз откровенно зевнула. Наверное, уже успела их наслушаться.

Когда мы подходили к нашей улице, Мишка вдруг сказал:

— Оль, можно тебя о чем-то спросить? — и остановился, давая понять, что хочет говорить с ней один на один.

Мы с Зоей пошли вперед.

— Интересная у тебя родственница! — восторженно произнес я.

— Ага, — кивнула Зоя. — Интересный у нее папа. И библиотека дома интересная.

— При чем тут библиотека?

— Ты разве не замечал, что нам всегда интересны те люди, которые знают чуть-чуть больше нас? — вопросом на вопрос ответила Зоя. — А сами по себе они ничего особенного не представляют.

— Но Оля не такая!

Зоя снисходительно посмотрела на меня и покачала головой:

— Тебе виднее, какая она, — и вдруг, без всякого перехода, спросила: — А хочешь, открою тебе тайну?

— Ну?

— Мне сегодня один парень, взрослый, между прочим, сказал: «Какая ты красивая стала!». А я всегда такая была. Просто на мне новое платье. И он никогда меня в нем не видел. Платье красивое, а не я сама, — Зоя выжидательно смотрела на меня.

Может, она хотела, чтобы я возразил: нет, мол, не одежка красит человека, и ты, Зойка, ничего так себе девчонка. Но я промолчал.

— Вот и все! — усмехнулась Зоя. — Понимай, как хочешь.

Я понял по-своему: она завидовала Ольге, которая нравилась парням. Но я ей ничего не сказал. Как-то не очень хотелось говорить. Замолчала бы Зойка, что ли? Тогда, может, ветер донес бы до меня хоть малюсенький обрывок разговора Ольги и Миши, и по нему я бы догадался, о чем они так увлеченно говорят. Неужели только о Мессинге и всякой телепатии-хренатии? Едва ли. Скорее всего Мишка флиртовал с Олей.

Нам, пацанам младше себя, он как-то объяснил, что девчонки — все равно что курицы. Каждому деревенскому жителю известно: если пеструшку погладишь по голове, то какой бы растревоженной она ни была, обязательно успокоится, зажмурит глаза от удовольствия и замрет — делай с ней, что хочешь. «Вот и бабы такие же, — скабрезно лыбился Мишка. — Мели девчонке, что она самая красивая, лучше всех, что ты о ней все время думаешь — и она за тобой как собачонка будет бегать…»

Наверное, он знал, что говорил, потому что девчонки считали его привлекательным и обаятельным парнем. Некоторые из них, как полные дуры, сами писали ему записки, назначали свидания, а он вел себя по-свински: рассказывал все пацанам. За это я его тоже не любил: трепло! А, может, причина моей неприязни содержалась в другом — в зависти? Мне никто таких записочек не посылал. А так хотелось однажды обнаружить в книге, которую дал почитать какой-нибудь девчонке, сложенную треугольником записку: «Давай дружить!».

В таких записках, как я знал, никогда не писали про любовь прямо. Иногда, правда, рисовали сердце, пронзенное стрелой, считавшееся почему-то символом большого чувства. А взрослые парни вообще выкалывали подобные сердечки на плече или груди. Некоторые из них просили запечатлеть имя возлюбленной на кисти руки или пальцах. Девушки в свою очередь могли позволить себе выколоть первую букву имени своего милого — маленькую, изящную, едва заметную, что считалось тогда модным.

Правда, девушки вели себя осмотрительнее парней: как правило, инициал-татуировка мог быть и первой буквой ее имени, и имени парня, с которым она ходила. Наколку свести невозможно. Порой чем только ее ни вытравливали: и уксусной кислотой, и цинковыми примочками, и горячим железом — ничего не получалось, кроме безобразного шрама. Но даже когда он зарастал, синяя наколка все равно подло проступала из его складок.

И вот представьте, девушку зовут Лена, ее парня Леня — значит, можно смело вытатуировать букву «Л». Леня доволен: все доказательства преданности возлюбленной — на ее руке. Раз она добровольно решилась, можно сказать, заклеймить себя, как рабыня, то ее чувство — всерьез и надолго. И он, как большинство мужчин, становился самоуверенным: теперь она никуда не денется. Наивный! В случае чего девушка легко объясняла происхождение своей наколки: она, мол, не что иное, как первая буква ее собственного имени.

Пацаны и девчонки, подражая взрослым, тоже делали себе буквенные наколки — выводили их на коже обыкновенной перьевой ручкой. При первом же умывании все смывалось, что вообще-то не мешало снова и снова восстанавливать незатейливый вензель.

Еще вчера вечером на большом пальце Мишки красовалась синяя буква «М». Может, она обозначала имя Мальвина, или Маша, или Марина, или даже его собственное, но сегодня его рука была чистой. Отмылся-таки! Не случайно, конечно. Вон как заливается соловьем перед Ольгой!

— Оль, долго вы там еще шушукаться будете? — позвала Зоя. — Перед мамой сама отчитываться будешь. Посмотри, времени-то сколько!

— А мы не шушукаемся — мы общаемся, — весело откликнулась Ольга. — Не виноватая я, — она хихикнула, — что Миша проявляет интерес ко всему таинственному и загадочному.

— Давай быстрее! — прикрикнула Зоя. — Ты еще не знаешь, какой сердитой твоя тетка бывает. Обещали прийти вовремя — значит, нужно слово держать.

Ольга что-то шепнула Мишке в ухо, оба рассмеялись, и он сказал:

— Ладно. Только ты не трусь!

— Как бы ты не струсил, — хохотнула Ольга.

Мишка развернулся и, даже не кивнув нам с Зойкой, бросился к своему дому. Жил он недалеко, через овраг от нас, который славился на всю округу: не очень глубокий, по склонам покрытый зарослями темно-зеленой лещины, на дне его лежал огромный серый валун, из-под которого вытекал ручеек. Вода в нем всегда текла чистая и холодная, аж зубы ломило. За ней специально приходили со всего поселка — считалось, что его родниковая водичка очень полезна. Местные мужики, например, заметили: если наутро после хорошей гулянки хлобыстнуть стаканчик такой воды, то похмелье как рукой снимет. Некоторые гуляки, впрочем, не дожидались рассвета — прежде чем вернуться домой, навещали родничок. Говорят, что студеная водичка быстро приводила их в нормальное состояние. Я и верил, и не верил в легенды, но считал родничок одной из достопримечательностей поселка.

— Нечем больше похвастаться? — иронично покачала головой Ольга. — Ну, хоть родник есть. Хотя ничего особенного он собой не представляет. Не нарзан же!

— А людям помогает, — не сдавался я.

— Самовнушение, — вздохнула Ольга. — Мой отец считает, что люди слишком часто что-нибудь себе внушают и потом свято верят в то, что это истинная правда.

— Да ладно вам, спорщики! — прервала их разговор Зоя. — Все не наговоритесь, — и обратилась к Ольге. — Не проговорись матери, что с Мишкой танцевала. Она страсть как его не любит.

— А мне-то что ее мнение? — вскинула голову Ольга. — Я уж как-нибудь сама в людях разберусь. Терпеть не могу, когда что-то за меня решают.

— Она старше, у нее опыт, — не соглашалась Зоя. — Мама никогда не ошибается.

— Да что ты! — вскинулась Ольга. — Знаешь, кто никогда не ошибается? Карл Маркс! У вас вон на всех заборах написаны лозунги: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно», — и она рассмеялась. — Твоя мать — прямо Карл Маркс местного значения!

Переругиваясь, девчонки ушли, я тоже побежал домой. Электричество у нас горело только в двух окнах — спальни родителей и комнаты Марины. Она распахнула обе створки рамы, и желтоватый, блистающий столб света упирался в высокую яблоню, которая росла у самого забора. Яблоки на ней поспевали особенные: светло-зеленые с розоватыми полосочками, они пахли солнцем и медом.

Марина не боялась, что в ее комнату налетит вся та туча комаров, мошек и ночных бабочек, которая колготилась в потоке света. По ее чертежу отец сколотил из тонких реечек раму, на нее натянули марлю — получилось что-то вроде москитной сетки. Она крепилась на четырех шурупчиках и легко снималась. Простое изобретение пользовалось в поселке необыкновенной популярностью: вскоре сетки появились и в других домах. Надо же, столько мучились от комаров и мошек, а додуматься до такого не смогли!

Я наскоро перекусил: мама оставила на столе жареную рыбу и мой любимый салат из помидоров, в который вместо соли клали сахар. Воду для чая я вскипятил сам, но пить его раздумал: очень хотелось спать, глаза прямо сами закрывались.

Проснулся я от шума. На улице громко вопила какая-то женщина, благим матом орал мужчина. В доме тоже стоял переполох: мама и Марина бегали от окна к окну, а отец, ругаясь, что-то искал.

— Ну, куда же он запропастился? — бранился отец. — Вчера вот тут стоял, в углу.

— Не ходи без топора! — волновалась мама. — Вдруг там убийца какой. Топор ему угрозой будет.

— Никогда ничего у вас на месте не лежит, — бурчал отец. — Да что же за дом такой?

Топор еще днем взял я, чтобы обтесать пару колышков и подвязать упавшие георгины. Ну, и, конечно, забыл положить топор на место.

Я соскочил с постели и, жмурясь от яркого света лампочки на кухне, повиноватился отцу:

— Пап, топор на крыльце лежит. Забыл его на место положить.

Отец бешено зыркнул, чертыхнулся и выбежал из дома. Мама и Марина кинулись за ним, я тоже решил не отставать и в трусах и майке тоже выскочил во двор.

На улице теперь орал только мужик, женщина молчала.

— Убил, — шепнула мама. — Ой, изверг!

— Тсс! — цыкнула Марина. — Слышите, Лиля, ваш Василий с кем-то разговаривает?

— Вроде, мирно говорят, — заметила мама. — Кто бы там мог быть?

Женщины, держась друг за друга, осторожно двигались в сторону оврага, откуда доносились голоса. Мама оглянулась и замаячила мне: не ходи, мол, за нами.

— Пашка уже не маленький, Лиля, — одернула ее Марина. — Если что, то у нас уже двое мужчин для защиты — Василий и Павел. Пусть идет!

Но идти в овраг нам не пришлось. Шумно раздвигая ветви лещины, на тропинку вывалился сначала отец, за ним — скрюченный в три погибели мужчина. Он держался за низ живота и тихо, сквозь зубы, матюгался:

— Вот же шалава, кол ей в рыло! Из сумасшедшего дома, верно, сбежала.

— Все нормально, — успокаивал его отец. — Ты сам ее перепугал до смерти. Подумай: идет девчонка, ни зги не видно, любого шороха пугается, а тут — здрасьте, какой-то обормот в овраге…

— Да я только и хотел, что время узнать, — чертыхнулся мужчина. — А она мне раз — ногой в яйца, да еще потом под задницу пнула. Ну, дела!

— Кой черт тебя сюда среди ночи понес? — допытывался отец. — Нормальные люди давно спят.

— Да так, — мужчина наконец разогнулся, и я увидел Ивана. — Перебрал лишку. А жинка-то у меня, сам знаешь, строгая. Ну и решил освежиться родниковой водицей.

— Вон что, — присвистнул отец. — Пьянка до добра не доведет. Что-то ты часто стал поддавать, прежде за тобой не замечал…

— Значит, есть причина, — изрек Иван.

Женщины тоже признали Ивана и, смущаясь, подошли к нему.

— А мы-то думали, что тут маньяк бродит, — усмехнулась Марина. — Какую-то женщину насмерть испугал. Чего она кричала-то так?

— А спроси ее, — поморщился Иван. — Я к ней: сколько, мол, времени, барышня? А она — сразу как двинет, — и он снова принялся пересказывать ход событий.

— Узнал, кто это? — спросила мама.

— Не, первый раз видел, — Иван снова страдальчески сморщился. — И больше видеть не хочу, шалаву малолетнюю. Приличные девочки о такую пору возле мамы с папой находятся, а не по закоулкам лазят…

— Ну, скажем так, нормальные мужья ночами тоже не шляются по оврагам, — ехидно заметила мама. — Нагнал ты страху на нас!

Марина как-то слишком насмешливо глядела на Ивана, а он, как мне показалось, избегал ее взгляда.

— Что, водка помогает лучше думать? — неожиданно спросила Марина. — Или, наоборот, залил глаза и отключил думалку?

Иван вздрогнул. Может быть, не от ее вопроса. Просто подул свежий ветерок, и я тоже поежился.

— Да! — кивнул Иван как-то отчаянно, будто отвечал не на только что заданный вопрос, а на какой-то другой, известный только им двоим. — Да! И ты это знаешь.

Мама зябко поежилась и, ни к кому конкретно не обращаясь, произнесла:

— Свежо-то как!

Марина поддержала ее:

— Да. Пора и по домам. Скоро рассветет.

— Перед работой хоть поспать немного, — зевнула мама.

— Все бы вам спать! — ни с того, ни с сего разозлился Иван. — Так все на свете проспать можно.

— Не знаю, кто как, а я своего не просплю, — засмеялась Марина.

Иван буркнул в ответ что-то нечленораздельное и, ни с кем не попрощавшись, решительно свернул на дорогу, ведущую на его улицу. А мы вчетвером двинулись домой.

Под утро мне приснилось, что я снова летаю. Высоко-высоко, под самым солнцем. Дома внизу казались игрушечными, деревья — кустиками травы, река бежала тоненьким ручейком, и даже коровы, которые паслись на берегу, напоминали букашек. Я чувствовал себя легко и свободно, я парил как птица, весело кувыркался в потоках теплого, ласкового воздуха, который замечательно пах звездами, травами, росой. Но вдруг набежала серая тень и ударил гром. Часто-часто застучали дождинки. По чему же они стучали? Ведь вокруг ничего не было, только сияющий простор, ветер и солнце. Даже туч на небе не наблюдалось — только их тень, а где они — я понять не мог.

Дождинки стучали все настойчивее и громче. Я открыл глаза и понял: кто-то бросает мелкие камушки в оконное стекло.

— Вставай, соня! — донесся до меня голос Зойки. — Хватит дрыхнуть. Уже десять утра.

Мне совершенно не понравилось, что она решает за меня, сколько мне спать, и потому я с недовольным видом открыл окно:

— Ну, чего тебе?

— Поговорить, — Зойка выглядела озабоченной. — Очень надо!

— Поспать не дают, — я постарался придать голосу сердитости. — То ночью переполох устраивают, то утром в окна барабанят. Что у тебя такого случилось, чтоб человека покоя лишать?

— Тихо ты! — прикрикнула Зойка. — На всю улицу базлаешь.

— А что я такого особенного говорю, — удивился я, — никаких секретов вроде не выдаю.

Зойка попросила меня выйти к калитке, и как мне ни хотелось, а пришлось надевать шаровары и тащиться на улицу. Заговорщически округляя глаза, одноклассница перегнулась через калитку и зашептала:

— Ты узнал, кто в овраге ночью был?

— Ну, узнал. Иван там был.

— А он говорил, кого видел там?

— Не только видел, но и пострадал, — ухмыльнулся я. — Лазит ночами, где не надо.

Зойка ойкнула.

— Чего ты ойкаешь? И вообще, откуда ты знаешь о происшествии?

— Да не лазила она где не надо, — с жаром зашептала Зойка. — Она хотела на озере покупаться, только и всего.

— Кто она? — не понял я.

— Кто-кто! — Зойка рассердилась. — Сам знаешь, кто — Ольга!

Я присвистнул, сообразив наконец, что речь идет о Зойкиной двоюродной сестрице, которую среди ночи потянуло на романтику. Но откуда она знает про озеро и почему не побоялась пойти туда одна?

— Мишка во всем виноват, — объяснила Зойка. — Он так расписал прелести купания под звездами, что Ольге захотелось почувствовать себя русалкой. К тому же сейчас чилимы поспевают, а Ольга никогда водяных орехов не пробовала — Миша пообещал ей насобирать их на озере.

— Во дает! — только и вымолвил я, пораженный, можно сказать, в самое сердце. Неужели у них в городе такая мода: только познакомиться — и сразу ночные купания, то да се, с почти незнакомым-то парнем?!

— Мишка, наверное, проспал, — продолжала Зоя. — По крайней мере никто Олю не ждал. Назад она решила спрямить дорогу — пошла через овраг, а там какой-то тип в темноте бродит и сразу к ней: «Время есть?». Ольга решила, что он к ней пристает, ну и двинула ему…

— Ничего себе! — снова поразился я, хотя прекрасно знал из объяснений Ивана, что и как в овраге произошло. До меня, наконец, дошло, что Ольга не робкого десятка: если что ей покажется не так, то долго не думает — двинула, куда надо, и дай Бог ноги, пока обидчик не опомнился. Но Иван-то, судя по всему, и не думал к ней приставать. С чего она вдруг решила, что у него дурные намерения? Значит, когда Ольга рассказывала про особый приемчик, она имела в виду, так сказать, не теорию. Она уже применяла его на практике и прежде, если так ловко управилась со здоровым мужиком в овраге.

— Ничего себе! — повторил я.

— Она теперь переживает, — пояснила Зоя. — Представляешь, что могут подумать о девушке, которая ночью бродит по поселку?

— Ну и пусть думают, — заявил я. — Думать не запретишь.

— А еще точнее: на каждый роток не накинешь платок, — подхватила Зойка. — Сейчас нам нужно понять, узнал ли Иван Ольгу. Ведь может нечаянно проговориться, что городская-то, мол, странно себя ведет…

— Ты сама подумай, откуда бы он Ольгу знал, — я хотел покрутить пальцем у виска, но передумал: Зойку обижать мне не хотелось. — Иван ее никогда прежде не видел, а если встретит сейчас, то, может, даже не узнает: в овраге было темно.

— Слава Богу, — выдохнула Зойка. — Ты меня успокоил. Побегу, скажу Оле, что все нормально…

— Ничего себе нормально, — не удержался я от ехидного замечания. — Взрослого мужика чуть инвалидом не сделала!

— Впредь он умнее будет, — откликнулась на бегу Зойка. — Нечего с незнакомыми девушками заговаривать!

Я вернулся домой. Мама утром не успела помыть посуду. Пришлось мне греть воду, чтобы в тазике перемыть все ложки-плошки. Я мыл посуду и почему-то думал о Мишке. Все-таки он тот еще болван: позвал девушку на озеро, а сам не пришел, и причина, конечно, одна: просто проспал. Тот еще ухажер! А какой наглый… Надо же, не постеснялся назначить свидание на такое позднее время, да еще на озере. И Ольга тоже повела себя как-то не так… А как надо так?… Ну, может, у них в городе не считается предосудительным купаться по ночам черт знает где… Речь-то шла всего-навсего о купании, не так ли?… Ну, и что же тогда в нем плохого? Наверное, я сам испорченный, пошлый человек: всякие пакости на ум приходят, ужас просто! Но ведь всем известно, что Мишка совсем не романтик, он циник и пошляк. А что, если мы ошибаемся? Может, он только с виду такой, а на самом деле — нежный и одинокий…

Про меня никто не может сказать, что я тоже думаю о том, о чем Мишка не стесняется говорить вслух. Я хочу, чтобы у меня появилась девчонка и чтобы она разрешила сделать то, чего я хочу больше всего на свете — только подумаю об этом, как по спине бегут мелкие быстрые мурашки: они словно щекотят меня лапками, и под кожей мгновенно разливается жар, а во рту появляется привкус чего-то сладкого, похожего на сливочные тянучки. Состояние истомы охватывает всего тебя, цепкими и горячими пальцами осторожно сжимает низ живота — и внутри что-то напрягается, как струна, дрожит, пульсирует резкими толчками, и тяжелая горячка угара охватывает мошонку. Каждый раз я пугаюсь такого состояния и думаю, что происходящее со мной, — проявление низменных инстинктов. И в школе, и дома нас тогда учили, что человек не должен оставаться рабом своих страстей — он выше их, потому что способен управлять желаниями. Поддаются искушению лишь слабые духом. Инстинкты — привилегия животных, разум — свойство лишь человека, так же, как и нравственность.

И как же я удивился, когда, читая роман Оскара Уайльда «Портрет Дориана Грея», наткнулся на мысль о том, что единственный способ избежать искушения — поддаться ему. И еще: «Те, кто в прекрасном находят дурное, — люди испорченные, и притом испорченность не делает их привлекательными».

Я читал первый из двух томов избранных произведений Оскара Уайльда. На сиреневой обложке каким-то детским почерком стояли имя и фамилия писателя, с правого края шла виньетка, похожая на рахитичную ветку розы с шипами. Составитель издания — Корней Чуковский, детский писатель. Но книги Уайльда выпустило издательство не детской, а художественной литературы — Гослитиздат. 1961-й год.

— Замаскировали под книжку для детей, — объяснял отец матери. — Смотри: чтобы цензура пропустила «Портрет», для отвода глаз специально его сказки напечатаны — «Счастливый принц», «Великан-эгоист», «Рыбак и его душа»… Но они тоже не такие уж и детские!

— А что в его романе запретного? — удивилась мама. — История, смахивающая на сказку. Наш Гоголь тоже нечто подобное написал, и у Бальзака есть «Шагреневая кожа» — похожая, согласись, история.

— Так да не так! — горячился отец. — Уайльд разрушает устойчивые стереотипы и заставляет думать, понимаешь: не слепо принимать на веру какие-то установки, а именно — думать. В любом государстве всегда в опале люди, которые мыслят сами. Их книги — тоже.

Мама почему-то напрягалась, даже по сторонам оглядывалась, и, переходя почти на шепот, спрашивала:

— Книжка запрещенная, что ли? Ты уж поскорее отдай ее режиссеру. И чему он вас там, интересно, учит?

— Книжка-то нормальная, люди ненормальные, — отец улыбался, и в его улыбке сквозила какая-то веселая злость. — Представь, что подумает какая-нибудь передовая доярка-орденоносица, если услышит, допустим, такие слова, — он листал сиреневый томик и декламировал:

Но каждый, кто на свете жил,

Любимых убивал,

Один — жестокостью, другой —

Отравою похвал,

Трус — поцелуем, тот, кто смел, —

Кинжалом наповал.

— Да уж! — вздохнула мама. — Сильные страсти, яркие личности. Это не для нас. Как доярка станет повышать надои, если у нее в личной жизни не все в порядке? Уж лучше пусть она живет тихо-мирно с пьяницей-мужем, сопливыми детьми, хорошей зарплатой и ни о каких устремлениях души не думает. Конечно, так проще…

— А простота хуже воровства, — весело сверкал глазами отец. — Хорошо, хоть есть книги, которые заставляют иначе видеть мир. Даже не знаю, где я их буду брать, когда режиссер уедет…

Режиссера папа никогда не называл по имени-отчеству, просто — Режиссер. Мне кажется, что с большой буквы. Каким образом его занесло в наш поселок, точно никто не знал. Но ходил слух, что раньше он работал чуть ли не в Москве в каком-то большом театре. Однако то ли не так, как надо, поставил спектакль, то ли какое-то воззвание подписал, а оно оказалось за границей, то ли в каком-то «Метрополе» что-то не то делал — в результате Режиссера выслали за пределы столицы, но он не захотел жить на 101-м километре и сам уехал на Дальний Восток, а уж тут попал в наш поселок: вакансия для него нашлась только в народном театре, никакой больше.

Книги Режиссеру, наверное, присылали друзья из Москвы. В нашем сельпо таких не продавали, на полках пылились брошюрки о решениях очередного съезда компартии, пропагандистские книжки о советском образе жизни, сборники каких-то постановлений в серых обложках, тисненных золотом, но, впрочем, яркими пятнами среди них выделялись картонные книжки-раскладки для малышни и томики Аркадия Гайдара и Льва Кассиля — отличные книги, но сколько же можно печатать одно и то же? Других детских писателей в стране как будто и не существовало. По крайней мере мы в своем поселке их книг не видели.

Уходя на работу, отец прятал книгу Уайльда под подушку. Запретный плод, как известно, сладок, и я, конечно, поддался искушению прочитать то, что так тщательно скрывалось от меня. А может, и не от меня? Просто отец боялся, что кто-нибудь может увести книгу или ее, не дай Бог, порвет Дунька: она, стерва эдакая, взяла привычку точить коготки о твердые переплеты. Чуть зазеваешься — Дунька прыг на книжку и давай наяривать по ней когтями. Она не раз бывала за такое поведение бита, но от дурной привычки не отказывалась.

Вспомнив об Уайльде, я невольно подумал об Ольге. Интересно, есть ли его книга в ее домашней библиотеке? Может, ее тоже зацепила потрясающая мысль, что если человек находит дурное в прекрасном, то он испорченный? Но главное даже не в этом, а в том, что он становится непривлекательным.

Наверное, я потому и непривлекателен для Оли, что нахожу дурное в том, что все считают прекрасным. Ах-ах, любовь — прекрасная страна и все такое! Но она не бывает без этого: двое делают то же самое, что кобель с сучкой, соединяются своими писками, ласкаются и целуются (а вдруг во рту какие-нибудь микробы или гнилые зубы?).

Взрослые всегда стыдливо гнали с детских глаз собачьи свадьбы, особенно старались бабки: бросали в псин камни, палки и бранили внуков, бессовестно глазеющих на вакханалию животных. Мы понимали, что это считается у старших чем-то постыдным и низким. К тому же самые грязные маты основывались как раз на том непечатном слове, которым обозначалась физическая сторона любви. Значит, это — нечто такое, чего следует стесняться и что скрывается, потому что неприлично? Ответов я не знал. Но меня тревожило суждение Уайльда о непривлекательности. Неужели в человеке невольно проявляются его дурные мысли? Может, я что-то делаю не так?

Вот, допустим, взять мумие. О нем шла слава как о чудодейственном лекарстве, но в советских газетах то и дело появлялись статьи: мумие, мол, используют лекари-шарлатаны, ничего целебного в нем нет, наука не доказала (но, впрочем, и не опровергла) его полезных качеств. И все-таки, несмотря на разоблачения, болящие всеми правдами и неправдами доставали кусочки этого серого вещества, похожего на высохший помет ласточек. Что еще поразительнее, оно действительно помогало. И людей не смущало даже то, что некоторые ученые мужи с пеной у рта доказывали: «Мумие — это испражнения горной мыши. Вы лечитесь экскрементами!»

Может, мумие и вправду мышиные какашки. Но зачем так думать, если оно помогает людям? И зачем, например, помнить о том, как получается мед? Каждый знает: мед — отрыжка пчел. Но лучше об этом не помнить, когда его ешь. Самая лучшая конфета никогда не бывает слаще меда. А что если и в любви не надо искать, из чего она состоит? Любовь — это просто любовь, без разделения на физическую и духовную стороны. Как только начинаешь ее препарировать, так и обнаруживаешь нечто дурное. Но плохое немудрено обнаружить во всем и везде. Может ли любовь быть дурной? Смотря как к ней относиться.

Подумав, я успокоился. И посуду незаметно перемыл. Я заметил, что любое, самое нудное дело делается быстрее, если думать не о нем (иначе оно вредничает и длится бесконечно!), а о чем-нибудь другом; или решать в уме задачу, повторять заданное наизусть стихотворение, или придумывать какую-нибудь историю.

Таких историй я напридумывал сто, а, может, двести или еще больше. И никому ни за что о большинстве из них не рассказал бы. Ну, например, такая. Я, уже взрослый, приезжаю в поселок, весь такой из себя особенный — хорошо одетый, непременно в шляпе и галстуке, при деньгах и, конечно, известный — скорее всего, ученый, а может, художник (да, конечно, лучше — художник, как-то привлекательнее). И вот навстречу идет Мишка — он, разумеется, так и остался в поселке, никуда не смог поступить учиться, крутит баранку машины или, что еще хуже, работает трактористом: вечно грязный, замазученный, и от него воняет махоркой и перегаром. У Мишки злая жена, непременно толстая, как гусыня, и такая же глупая, а еще — мал мала меньше, и жена снова беременная. «Здрасти», — кланяется мне бывший сосед. А я делаю вид, что не узнаю его, и вообще, я — деловой человек, у меня нет времени на разговоры со всякой шантрапой. И в доказательство я вскидываю левую руку и смотрю на циферблат золотых часов. Они победно сверкают на солнце, и сразу видно: вещь дорогая, заграничная. «Не узнаешь, что ли?» — обиженно спрашивает меня Мишка и называет себя. «Боже мой! — высокомерно говорю я. — Как ты низко пал…» Мне непременно хочется произнести эту фразу. И с сожалением покачать головой. А все девчонки, которые его когда-то любили, Мишку даже и не замечают. Они меня замечают и наперебой кружат вокруг: «Здравствуйте, Павел Васильевич, ах-ах, мы о вас так много слышали, ах-ах, просто счастье видеть вас…». Ну, и так далее. Главное — Мишка повержен и морально уничтожен.

Или другая история. Один гениальный изобретатель придумал прибор: наставишь его на человека, чик-чик на кнопочки — и вот уже дурак умным становится, злой — добрым, а некрасивый — сказочным принцем. Но изобретатель по рассеянности свой облучатель потерял, а я нашел. И вот идет навстречу мне Нина Ивановна. «Такой-сякой, — говорит она, — вечно ты всякую чушь придумываешь, газету мне испортил, урок вчера не выучил, Зою Авхачеву с толку сбиваешь. А ну, родителей в школу, быстро!» Не тут-то было. Направляю я на Нину Ивановну облучатель, чик-чик на кнопочки — и она уже не строгая учительница, а противная серая жаба: скок-скок в грязную лужу и сидит там, боится на глаза мальчишкам-хулиганам попасть. Так тебе и надо! Посиди, подумай о жизни. Правда, мне все равно жалко Нину Ивановну, и я бы, наверное, уже к вечеру обратил ее в человека.

А когда я увидел Олю, то целую сказку сочинил. Я специально ничего не придумывал — история как-то сама собой возникла в голове. Будто сон вспомнился. Летаю я, значит, по своему обыкновению в небе. Вокруг — лебяжий пух легких облачков, жаворонок колокольчиком заливается, самолетик летит навстречу. Мне хочется подняться еще выше, и я взмахиваю руками, и с каждым взмахом — все ближе и ближе к солнцу. «Эй, — кричат мне снизу. — Куда ты? Сгоришь!» А я внимания не обращаю. «Сгоришь и упадешь! — волнуются люди. — А ну, лети обратно!» Но кричат они из зависти, потому что сами разучились летать. А солнце все ближе, все горячее — и обожгло меня, и я вправду упал.

Упал и лежу в зеленой траве. Надо мной голубое небо и в нем по-прежнему звенит жаворонок. Но вдруг небо заслоняет лицо Ольги. Она склоняется надо мной и говорит: «Я за тебя переживала!». А я отвечаю ей: «Поцелуй меня». И она целует…

Утром я просыпаюсь с распухшими губами, в обнимку с подушкой. Оказывается, я целовал ее всю ночь, и она, измусоленная, мокрая, измятая, являет из себя жалкое зрелище и выдает мои тайные страсти. Хорошо, что родители на работе, и подушка, взбитая и поправленная, выносится на солнышко — пусть просушится.

Если бы кто-то из пацанов узнал, что я выдумываю подобные истории, то засмеяли бы меня, точно бы посчитали малахольным. Наверное, у меня потому и нет закадычного друга, что волей-неволей я бы рассказал ему и про свои фантазии, и о пластилиновых фигурках. А он — кто знает? — еще кому-нибудь рассказал бы.

Оля и не подозревала, что она — девочка из моих историй и снов. Я изо всех сил старался делать вид, что мне не очень-то и нравятся такие городские задаваки, как она. Подумаешь, у нее папа какой-то там ученый-психолог, а сама-то она что из себя представляет? Если честно, то, конечно, представляет: идет по улице — мужики вслед обязательно оборачиваются, а бабки на лавочках сразу начинают по ее поводу шушукаться; и не дура она, с ней интересно говорить обо всем на свете. Но я не выдавал себя. Пусть думает, что хоть одному парню она безразлична, не такая уж, значит, умопомрачительная особа.

Зато Мишка вовсю старался понравиться. Он даже букетики цветов ей носил. Просыпается Оля утром, а на подоконнике стоят георгины или гладиолусы, хотя во дворе Мишкиного дома нет ни одной клумбы — его мамаша каждый сантиметр земли использовала под помидоры. Они у нее вымахивали огромные, сплошь покрытые красными, розовыми и желтыми плодами. Их Мишкина маманя возила в город на продажу. А цветочки считала баловством. Значит, Мишке приходилось добывать их в чужих палисадниках. Воровством это никто не считал, но попадись он с поличным, позора бы не избежал.

Марине однажды кто-то тоже поставил на подоконник букет фиолетовых астр. Я их не очень люблю: они начинают распускаться в конце августа — значит, скоро в школу, прощай, летняя свобода! И Марине они, кажется, не нравятся, потому что она выставила букет на кухню: «Пусть тут стоят, а то у меня от астр голова болит…».

Теперь она часто куда-то уходила вечерами одна, возвращалась поздно, и мама не раз ей говорила: «Ой, смотри, добегаешься! Нарвешься на какого-нибудь охальника. Чего смеешься? Как бы реветь не пришлось!».

И однажды она действительно заплакала. Родителей дома не было. На раннем утреннем поезде, еще затемно, они уехали в город за покупками. Марина, наверное, думала, что я сплю и потому, не стесняясь, рыдала громко, протяжно, с долгами вздохами, и столько в ее рыданиях чувствовалось страдания, что у меня тоже на глазах навернулись слезы. Я не могу переносить боль — ни свою, ни чужую, и меня за это дразнили пацаны. Смотрю, допустим, кино, а там показывают, как бандиты мчатся на машине, не разбирая дороги, и люди бросаются от них врассыпную, а кто-то попадает под колеса и, как мячик, отскакивает от них. Весь зал ржет, а у меня в сердце какой-то спазм, будто его сжимает ледяная рука: представляю себя на месте несчастного человека, который остается калекой, — и вот уже предательски дрожат ресницы, наворачивается горько-мучительная слеза.

Я слышал, как к дому подъехала машина, посигналила; надрываясь, закукарекал Бармалей, а Шарик, напротив, радостно взвизгивал от восторга. Марина перестала плакать, что-то тяжелое упало в ее комнате, скрипнула дверь, и она вошла ко мне:

— Не спишь, женишок? Ах, миленький, дай я тебя обниму! Она прижалась ко мне теплой щекой. Ее волосы чудесно пахли какой-то горьковатой травой, наверное, полынью, и вся она такая красивая, добрая и свежая, что я задохнулся от счастья и подумал: «Вырасту — обязательно женюсь на такой женщине!».

В ту минуту в моем сознании мир с беспощадной ясностью разделился на мужчин и женщин, причем из всех женщин я выбрал только ее, Марину, а остальные меня как-то не интересовали. Впрочем, нет, Ольга интересовала. Мне почему-то казалось, что она будет похожа на Марину.

— Я должна ехать, — сообщила она. — Скажи папе и маме, что письмо для них лежит в моей комнате. И что бы про меня ни говорили, знай: я все делала так, как подсказывало мне сердце. Может, глупо, но женщина всегда слушает его, даже когда слушать его совсем не хочется…

Из окна я видел, как дядя Иван помогает Марине складывать чемоданы. Заметив меня, он поднял руку и помахал мне. Хлопнула дверца газика, уркнул мотор и они уехали. Я знал, что Марина собиралась в отпуск, но ее отъезд напоминал скорее бегство. И в своей догадке я убедился, когда заглянул в ее комнату: непривычно пустая, только на кровати лежали обрывки бумаги, смятые пакеты, валялся мусор на полу. А на столе горделиво стоял самовар с прислоненным к нему конвертом, в котором лежало письмо родителям.

Да, вот деталь, мне запавшая в память: дверь в комнату она закрыла, и входную дверь Марина тоже за собой захлопнула, и даже калитку на крючок заложила, а ведь еще вчера убегала на работу — все нараспашку, никаких замков, и мама еще долго ворчала: «Совсем ошалела! Без всякой оглядки живет, ни о чем не думает. Подожди, приедет Полина, она быстро тебе мозги вправит. Ах, Володя, бедный, бедный…».

Ворчала мама — и на старуху становилась похожей.

А дядя Володя прибежал злой-презлой, и глаза его, обычно мягкие и чуть уставшие, побелели.

— Где она? — закричал он. — Правда, что уехала? И с ним? Ты знал? Все знал! И молчал? Убью!

Он сграбастал меня, поднял и больно сжал ребра.

— Уехала! — закричал я и, предчувствуя неладное, скороговоркой зачастил: — У дяди Ивана спросите, куда и зачем! Он ее увез на машине. А я ничего не знаю.

Моя скороговорка возымела действие: дядя Володя вдруг расхохотался как бешеный, хлопнул себя по бокам и сел на стул. Носками своих начищенных до блеска хромовых сапог он быстро и часто постукивал по половицам. Будто где-то внутри него звучал ритм чечетки, и он вторил ему, отчаянно улыбаясь. А в глазах — тоска.

— Дурачок, — тихо проговорил дядя Володя. — Они вместе уехали. Ты понял? А, гадский род! Меня за нос водила, как крокодил слоненка…

— Из сказки Киплинга, — вставил я, желая разрядить обстановку. Мне казалось: так смешно — маленький глупый слоненок, которому все вечно дают тумаки, а он никак не умнеет. Дядя Володя почему-то разозлился еще больше, заскочил в Маринину комнату и так хватанул самоваром об угол стола — только щепки полетели.

Полина, жена Ивана, уезжала в отпуск. Она вернулась через неделю, яркая, загорелая: по профсоюзной путевке отдыхала в Приморье, и так удачно попала — дожди обходили Владивосток стороной, вовсю жарило солнце, и вода в Амурском заливе была восхитительно чистой, теплой и без медуз. Ничего не подозревая о бегстве мужа с нашей квартиранткой, она весело спрыгнула с нанятого на вокзале «газика» и громогласно, так, чтобы все соседи слышали, возопила:

— И где же мой недотепа? План по строительству социализма перевыполняет, что ли? А женушка мучайся с багажом!

Но особых мучений не наблюдалось: дородная Полина разом сгребла свои чемоданы-баулы и легко, как пушинки, потащила их в дом. Шофер «газика» посигналил ей вслед, и Полина, развернувшись всем своим внушительным телом, сообщила ему:

— Я честная замужняя женщина! — и горделиво оттопырив зад, с достоинством прошествовала к двери. Открывала она ее довольно долго: Иван, видно, закрыл дом на все замки. Полина чертыхалась, «газик» сигналил, соседские собаки лаяли — гвалт поднялся невообразимый.

Наконец Полина попала в дом, но через несколько минут выбежала из него и кинулась к нам. «Газик» медленно тронулся за ней, и тогда она остановилась, изо всей силы двинула по колесу и выругалась:

— Катись отсюда, кобель проклятый! Все вы кобели. Ненавижу!

Испуганный водитель дал по газам — только его и видели. А Полина влетела к нам, уперлась руками в бока и неожиданно тихим голосом спросила:

— Это правда?

— Да, — кивнула мама.

— Записку, подлец, оставил: прости-прощай, мол, дорогая, — Полина опустилась на стул и сгорбилась. — Ну, что я ему сделала?

Мама молчала. Наверное, бессмысленно отвечать на такие вопросы. Нет на них ответа.

— Змея, — выпалила Полина. — Фифа, чувиха, профура, потаскушка, дрянь такая, проститутка подзаборная, — и отчаянно закончила свои ругательства гневным восклицанием: — Колдунья!

В углу, рядом со стулом стоял искореженный самовар. Полина с интересом посмотрела на него, в ее глазах вспыхнули темные искры:

— Чаем-то она поила из этого самовара, кикимора болотная?

— Ну да, — кивнула мама и вздохнула, чтобы хоть как-то выразить Полине сочувствие.

— А! Ведьма! — Полина соскочила со стула и, подхватив самовар, изо всей силы швырнула его на пол.

— Да вещь-то чем виновата? — всполошилась мама. — Что вы все его подбрасываете?

— Волшебница! — сообщила Полина. — Опоила мужиков чаем своим. Чтоб ты провалился!

И пнула поверженный самовар, после чего молча, с достоинством распрямив плечи, покинула наш дом.

Пластилиновая фигурка тетки Полины вскоре пополнила мою коллекцию. Я слепил крупную грушу и приделал к ней короткие ножки, толстенькие ручки и маленькую головку — вышла смешная карикатура. Тетю Полину она мало напоминала, однако мама сразу ее узнала: «Морозиху, что ли, слепил? Ну, ты и пересмешник, Пашка!».

Отец попробовал починить самовар, раскуроченный Полиной и Володей, но ничего у него не получилось. А дядя Володя больше к нам не приходил. И в драмкружке тоже перестал появляться. Зато в «Бабьих слезах» его видели частенько. Так называлась забегаловка, единственная на весь поселок, где мужики пили пиво, и не только пиво, но и кое-что покрепче.

Женщины приходили сюда за своими загулявшими мужьями, и если раздавалось громкое причитанье, то оно означало, что какая-то из жен обнаружила благоверного лыка не вяжущим. В таком случае женщины, собравшись гуртом вокруг него, ругали не столько пьяного, сколько местную власть, разрешившую такое безобразие. «Вот, в Москву писать будем, — грозились они. — Развели тут пьянство! Спаивают население. Надо же, нормальные мужики алкоголиками становятся. Закрыть, к чертовой матери, этот рассадник пьянства!»

Буфетчица Зина робко выглядывала из-за прилавка и обычно говорила одну и ту же фразу:

— А я им в рот не наливаю. Сами пьют!

На нее, по давно установленному сценарию, цыкали:

— А ты молчи. Нарушаешь правила торговли. Что у тебя вон там на стенке висит? Видишь, плакатик: «Норма отпуска: один литр в руки».

Буфетчица невинно изгибала свои густо начерненные брови и божилась:

— Дык я и даю по литру пива в руки, ей-бо! А если он еще раз подойдет, то откель мне знать, пил он уже или нет. Положенный литр отпускаю, не больше, ей-бо!

Дядя Володя однажды вмешался в перепалку женщин: «Эй, тетки! Зина тут ни при чем. Вы бы сами за своими мужьями последили. Если им хочется выпить, то разве Зина в том виновата?» — «А кто же? — бойко заголосили женщины. — Не наливала бы, так и не пили бы. А она, бессовестная, только о выручке беспокоится. Никакой сознательности!» — «У хорошей жены муж не запьет», — отрезал дядя Володя. Женщины, оскорбленные, разом замолкали, а однажды одна из них язвительно выкрикнула: «А у хорошего жениха невеста с другим не сбегает!».

Дядя Володя заиграл желваками и скривился, будто лимон откусил, но ничего той женщине не ответил. Спокойно допил свое «Жигулевское», аккуратно загасил бычок в пепельнице из консервной банки и, ни на кого не глядя, вышел из «Бабьих слез». Говорят, больше его ноги там не бывало.

Когда дядя Володя случайно натыкался на меня на улице, то будто и не замечал, будто и не видел никогда. Может, для него перестало существовать все, что связано с Мариной?

— Тоскует он по ней, — объяснила мне Зойка. — Хочет забыть, да не может. Моя мамка его жалеет. Хорошим парням, говорит, редко в жизни везет. Обязательно какая-нибудь вертихвостка жизнь испортит…

— Она не вертихвостка, — вступился я за Марину. — Она не давала обязательство полюбить его.

— Зачем тогда голову ему кружила? — не сдавалась Зойка. — Так нечестно!

— А может, он ей сначала нравился, — неуверенно предположил я. — И она не виновата, что не смогла его полюбить.

— Динамо она, вот что! — возразила Зойка. — Мамка говорит, что есть такие особы, которым нравится играть на чувствах другого человека. Всласть им это.

— Ну, это мать твоя так говорит, а сама-то ты что думаешь? — спросил я. Мне не нравилось, что Зоя считает свою родительницу высшим авторитетом во всем. Подумаешь, послушная дочка!

— Пригожая она — вот что, — вздохнула Зойка. — Красивым женщинам всегда тяжело живется.

— Твоя мать тоже так думает? — съехидничал я.

— Да ну тебя! — рассердилась Зойка.

Каникулы подходили к концу, и мы, пользуясь последней свободой перед школой, на весь день уходили в лес. Он начинался сразу за поселком: высокие лиственницы, густые, как с картинки, кудрявые березы, частый осинник, и плотные, порой выше роста человека, борщевики: их широкие разлапистые листья уже покрылись желтыми пятнами — верная примета: пошли опята. Эти грибы росли не только на пнях, как писали в книжках, — они целыми стайками прятались в траве, забирались под кусты орешника или, не таясь, красовались на валежинах.

Довольно скоро мы набирали полные ведра маленьких опят на пузатых ножках — они считались самыми вкусными. Но домой идти не хотелось. Разводили костер, устраивались около него со своим харчем и разговаривали обо всем на свете. Ольге нравилась картошка, которую пек в золе Миша. А мы с Зойкой делали шашлык из грибов: нанизывали на прутики шляпки подосиновиков и вертели их над огнем, пока грибы не чернели. Ольга всякий раз пугалась: «Ой, так нельзя делать! В них может быть ботулизм!». Но мы никакого ботулизма не боялись, потому что никогда не слышали, чтобы кто-то в нашем поселке отравился грибами. Наверное, тогда меньше было всякой заразы.

Однажды, улучив момент, когда Ольга одна собирала грибы у большой коряжины, я подошел к ней.

— Чур! Это мое место, — предупредила она.

— А я и не претендую, — сказал я. — Поговорить хочу.

— Хотеть не вредно, — улыбнулась Ольга. — А что, разве мы никогда с тобой не говорили?

— Да я не так хочу поговорить…

— А как?

— Сама знаешь…

— Не-а, — она насмешливо покрутила головой. — Я недогадливая, мне все объяснять надо.

— Хочу с тобой дружить, — набравшись смелости, выпалил я. И, кажется, покраснел. Я ощущал, как мочки ушей налились тяжестью и, должно быть, запылали пунцовым огнем.

— А мы, что, разве не дружим? — Ольга смахнула со лба выбившуюся из-под косынки прядь волос и насмешливо посмотрела на меня. — Вон у нас какая славная компания!

— Да я не про то…

— А про что? — она явно издевалась надо мной, но я решил идти до конца и, как ни трудно, признался: — Ты мне нравишься.

— Ах, вот ты про что! — Ольга изобразила удивление. — Ну, мало ли кому я нравлюсь, Паша…

— Ты красивая, — проговорил я.

— Еще скажи, что лучше всех, — засмеялась Ольга.

— Лучше, — подтвердил я, обмирая от догадки, что мои слова Ольгу забавляют, не более.

— Вот что я тебе скажу, — Ольга как-то по-взрослому посмотрела на меня. — Мы с тобой можем быть друзьями, если ты так хочешь. Но не больше.

— Почему? Я что, хуже, — мне хотелось упомянуть имя Мишки, но я пересилил себя, — хуже… других?

— Не хуже и не лучше, — ответила Ольга. — Ты для меня не особенный. Вот в чем вся причина, и ничего тут не поделаешь.

— Но, может, я стану особенным?

— А вот когда станешь, тогда и поговорим, — Ольга оглянулась по сторонам. — Ой, а Зоя с Мишей нас не потеряли? Ау!

Мне стало так плохо, что и представить невозможно. Хотелось провалиться сквозь землю, только бы Ольга не видела, как у меня задрожали губы и кровь отхлынула от лица. Но провалиться я не мог — мог лишь отвернуться, что и сделал.

— Ау! Ау! — кричала Ольга.

Я понял, что ей не хочется оставаться наедине со мной, и потому побрел прочь. Я слышал, как Зойка и Мишка весело аукали в ответ Ольге, и специально шел в противоположную от их голосов сторону.

Корзину с грибами я оставил возле той коряжины, с которой Ольга срывала золотистые ожерелья опят. Вечером мне ее принесла Зойка:

— Грибами-то что разбрасываться? — заметила она. — Мать замаринует, будете всю зиму с картошечкой их есть.

— Спасибо, — ответил я. — Только грибы я не люблю.

Зойка не стала уточнять, с каких пор я перестал любить опята. Она, конечно, догадалась, что я не просто так кинул корзину в лесу. А может быть, Ольга ей что-то успела рассказать. Хорошо бы, чтобы Мишка ничего не узнал. А то ведь задразнит, зараза.

— А где твои родители? — спросила Зойка. — Что-то не слышно их.

— В кино пошли, — оповестил я. — «Тарзана» в который раз смотрят. Очень им нравится.

Зоя посмотрела на корзину с грибами и спросила, не надо ли помочь их перебрать, а то зачервивеют, пока мать из кинотеатра вернется. Но мне хотелось остаться одному, и я отрицательно помотал головой: говорить тоже не особо тянуло. Добрая Зойка сострадательно вздохнула, погладила Дуньку, разлегшуюся у моих ног, но я потянул кошку к себе: нечего тут хозяйничать, мурка не просит каждую девчонку холить-лелеять себя. Зойка, однако, тоже не отпускала мурлыку.

Я молча тянул кошку к себе, Зойка — к себе: вцепилась и не отпускала и смотрела мне прямо в глаза, ни слова не говоря. Иногда мы забавлялись, кто кого пересмотрит — была в наше время такая забава, да и сейчас, кажется, в «гляделки» играют. Зойка обычно моргала первой, и ей приходилось выполнять условия спора.

— Первый моргнешь, — заявила она.

— А хотя бы и так, — ответил я. — Ну и что?

— Сделаешь тогда, что я захочу, — она не отрывала от меня взгляда. — «Американка»!

«Американка» — такая игра на выполнение желания, которое заранее не знаешь. Выигравший мог заставить тебя выйти на улицу и прокукарекать перед всем честным народом, или пролезть под столом, или решить заданные на дом задачи и дать списать победителю, или даже принести банку малинового варенья из домашних припасов. В общем, игра серьезная.

— А мне-то что, — равнодушно повторил я. — Все равно ты первая моргнешь.

— Ни за что, — Зоя потянула кошку к себе, и та недовольно мяукнула.

— Отпусти ее! — попросил я.

— А что, тебе жалко дать ее погладить? — она и не думала выпускать Дуньку.

И тут я вдруг, неожиданно даже для себя, спросил:

— Тебе Ольга что-нибудь говорила?

— Интересно, чем она лучше других? — Зоя отпустила наконец кошку. — Что вы из-за нее с ума сходите?

— Никто не сходит, — соврал я и моргнул.

Но и Зойка тоже моргнула. Мы одновременно моргнули. Я ручаюсь в этом! Но она, кажется, чуть-чуть, на полсекунды позже.

— Проиграл! — подытожила Зоя.

— Ты тоже, — возразил я. — Не моргнула, что ли? Не ври!

— Так нечестно, — уперлась Зоя. В ее глазах сквозило столько отчаяния, что мне стало жалко ее, и я согласился: да, мол, ничего не поделаешь — наверное, я проиграл. Измученная нами Дунька с недовольным видом улеглась на коврике и, вылизывая себя, косилась на нас. Зойку, казалось, она больше не занимала.

— Закрой глаза, — потребовала она.

Мне хотелось поскорее от нее отвязаться, и я послушно зажмурился. Зойка подошла ко мне. Я слышал ее прерывистое дыхание. С чего она вдруг так разволновалась? Зойка уже дышала прямо мне в лицо. Теплый выдох окатывал меня теплом, и тянуло слабым запахом зеленого лука и вареного яйца: наверное, Зоя наелась, перед тем как понесла корзину мне. Душок, исходящий от нее, мне не нравился, но приходилось терпеть: проиграл!

Ее выдох снова обдал мои губы теплом, и вдруг я почувствовал прикосновение к ним чего-то сухого и горячего. Зойка поцеловала меня!

Господи, сколько я мечтал о том, чтобы какая-нибудь девчонка поцеловала меня. И вот случилось! Но, странно, я ничего не ощутил, кроме неловкости, и к тому же прикосновение Зойкиных губ никак не напоминало сахарные уста, дыхание Эола, лепестки роз и всякое такое, о чем восторженные поэты писали в стихах.

— Дура! — неожиданно вырвалось у меня. — Сбрендила, что ли?

— Да ты что? — Зойка даже отскочила от меня.

— Уйди, чтоб я тебя не видел, — тихо бросил я. — Не надо меня жалеть.

— Ты ничего не понял, — она стремительно покраснела. — Глупый!

— И не хочу понимать, — я вытер губы. И мой жест окончательно убедил Зойку в том, что ей лучше уйти. Она, споткнувшись о несчастную Дуньку, выскочила в коридор, что-то там опрокинула и выскочила на улицу.

А вскоре пришли родители. Я сидел и чистил грибы — равнодушно, механически, ни о чем не думая. Лучшее занятие отвлечься от всяких навязчивых мыслей — монотонная работа.

— Володя не заходил? — спросил папа.

— Нет.

— Странно, никто его не видит. Куда пропал человек?

— Ничего, найдется, — пообещала мама.

И, правда, однажды он пришел к нам — красивый, подтянутый, черные усы делали его еще бледнее, — пришел, встал у калитки и, сколько его ни звал отец, зайти в дом не захотел. Пришлось отцу надеть брюки (духота стояла страшная, и дома мы с ним ходили в одних трусах). Он вышел к дяде Володе, и тот почти сразу сунул ему в руки голубой конвертик, что-то быстро, невнятно сказал и, круто развернувшись, почти побежал по деревянному тротуару, и подковки на его ботинках нервно и дробно стукали о доски. Он ни разу не оглянулся.

Папа вошел в дом и сообщил маме:

— Завтра уезжает. Переводят служить куда-то на запад. Оставил письмо для квартирантки.

— Думает, что она вернется?

— На всякий случай. Мало ли что, говорит, вдруг у нее с Иваном ничего не получится. А он готов ждать, сколько ей будет угодно.

Письмо положили под клеенку на столе, и оно там за несколько лет пожелтело и приклеилось к столешнице, а Марина так и не объявилась. Зато поздней осенью, когда землю уже подмораживало, но еще вовсю синели шапки сентябринок, вдруг явился Иван. Крепко виноватый перед тетей Полей, он вел себя странно тихо, ходил с робкой, виноватой улыбкой — она как бы затаилась в уголках его губ, и когда тетя Полина, которой почему-то нравилось громко кричать и ругаться во дворе, поносила его самыми последними словами, он брал ее на руки и, визжащую, брыкающуюся, уносил в дом.

— Ну что, брат Паша, забыла нас Марина? — спросил меня однажды Иван. — Забыла! А ведь она у меня вот где осталась, — и крепко-крепко стиснул куртку в области сердца. — Бывало, спросит меня: «Вань, когда ты меня бросишь?». А я говорю: «Никогда!». Она и расхохочется: «Правильно. Потому что первой брошу я». Так и вышло. Эх, брат Паша, ходи по земле, не отрывайся от нее и живи так, как получится, иначе — хана…

Он помолчал, задумчиво попыхтел сигареткой и совсем тихо сказал:

— А теперь будто пластинка во мне крутится, и музыка — чудная, одному мне слышная, а как о ней словами рассказать, не знаю. И такая тоска, брат, берет, что одно спасение — Полина. Жил с ней рядом, а ведь не видел…

Примерно так он со мной говорил, то ли хмельной, то ли уже больной — через несколько дней с ним что-то нехорошее случилось: схватил нож, ударил тетю Полю, та сумела выбежать, заорала, и кое-как соседям удалось Ивана усмирить; его отправили в нервную больницу, откуда выпустили не человека, а тень — худого, с темными кругами под глазами, будто замороженного: двигался осторожно, словно хрустальную вазу в гололедицу нес.

— Зря мы Марину в квартирантки брали, — сокрушалась мама. — Что о нас люди теперь подумают? Двух мужиков с ума свела, а ведь ни рожи, ни кожи, прости Господи!

— И не говори, — откликался отец, и его лицо как-то странно менялось: будто легкая тень от облака скользила по нему. — Ну их к черту, этих квартиранток, одни хлопоты с ними. Никого больше не возьмем, пусть комната пустой стоит: будем в ней яблоки на компот сушить…

Яблоки лежали на полу, на столе, на подоконнике. Самые крупные мама мыла и закатывала в банки. Те, что помельче, с полосатыми боками, шли на варенье. На компот сушили ароматные, полусладкие яблоки с желтой кожурой. Компот из них чуть горчил, и я его не любил, хотя сами яблоки мне нравились: сочные, крепкие, с едва заметной кислинкой, они не приедались. Если читаешь какую-нибудь занятную книжку, то незаметно можно сгрызть целую чашку — и никакой оскомины.

Эти яблоки созрели на том дереве, с которого Марина собирала листья, чтобы насушить их и запарить отвар. Им она полоскала волосы. А самих яблок так и не дождалась.

— Яблоко по имени Марина, — однажды произнесла Зойка. Ей тоже пришлись по вкусу эти плоды. Мы с ней даже менялись: она приносила из своего садика большие краснобокие груши, которые в поселке называли дулями, — они и впрямь напоминали кукиш, а взамен получала чашку яблок.

Мои родители и Авхачиха решили следующей весной обменяться глазками с этих деревьев. У мамы была легкая рука: все, что ни привьет, обязательно приживается. Наверное, и дули возьмутся. Яблоки имени Марины она не считала самыми лучшими, даже удивлялась: «И чего Авхачиха польстилась на них? Ну да ладно! Помогу я ей привить деревце. Мне не жалко».

Зойка больше не играла со мной в «американку» и вообще делала вид, что ничего особенного тогда не произошло. Иногда, когда из города приходило письмо от Ольги, она сообщала: «Тебе привет передают, а Мишке — нет».

«Ну и что?» — думал я про себя. Может, и нет нужды в приветах ему. Наверное, она ему сама пишет. Мишка-то, как Ольга уехала, ходил смурной и, что странно, даже перестал рассказывать всякие похабные анекдоты. Сразу видно: переживает. Но потом как-то незаметно он снова стал прежним Мишкой — веселым, шкодливым, уверенным и циничным. Впрочем, мне до него нет никакого дела. И он меня не трогал, потому что, наверное, помнил ту драку. И помнил, какой я бываю бешеный. А я и сам удивлялся: что тогда на меня нашло?

А еще я похоронил всех своих пластилиновых человечков. Для них мне отвели местечко на книжной полке. Иногда мама с умилением взирала на фигурки и вздыхала: «Паша, у тебя талант. Эх, была бы в поселке художественная школа!».

Никакого особенного таланта за собой я не чувствовал. Ну, нравилось мне лепить фигурки — и все. Что тут такого? К тому же какое-то детское занятие, несерьезное. Вон в газетах пишут: школьники собирают модели самолетов и машин, придумывают особенные механизмы, изобретают всякие полезные вещи, производят опыты с растениями — сам Мичурин их бы благословил. А у меня — баловство, шутка…

Среди пластилиновых человечков выделялась фигурка принцессы. Я лепил ее особенно старательно, а корону сделал из тонкой медной проволоки: начищенная до блеска, она сияла золотом и тем самым отвлекала внимание от лица принцессы. Если бы мама присмотрелась внимательнее, то поняла бы: куколка похожа на Ольгу, разве что холоднее и надменнее — недоступная далекая красотка, равнодушно взирающая на мир, простершийся у ее ног.

Наверное, я сделал что-то не так. Взял фигурку принцессы и смял ее. А потом и других пластилиновых человечков тоже измял. Они превратились в серые липкие комочки. Я их сминал, пока не образовался один большой комок. Кладбище пластилиновых человечков.

Получившийся комок пластилина потом пригодился маме. Она отщипывала от него кусочек, скатывала его в длинную тонюсенькую колбаску и замазывала щели в оконных рамах.

Часть вторая, или Камушек из бухты Тихой

(Прошло много лет)

Я переставил телефон на край стола, положил по правую руку стопку чистой бумаги, пододвинул к себе раскрытую папку, куда поместил купленный в обеденный перерыв новый детектив Марининой. Если войдет кто-то из сослуживцев, всегда можно сделать вид, что усердно штудируешь какие-то документы — то ли отчеты о лабораторных исследованиях, то ли статьи коллег из смежных институтов, то ли собственные черновики и записи. Короче, ушел в работу с головой.

Сегодня не хотелось корпеть над составлением таблицы, которая нужна шефу для докторской диссертации. Ладно бы для его личной — тут бы я расстарался. Все-таки Игорь Петрович порядочный мужик, без натяжек — крупный ученый и всякое такое, ему просто некогда самому заниматься вычерчиванием многочисленных графиков, таблиц, схем. Они нужны как иллюстративный материал, и обычно его делал лаборант Андрей, но, как на грех, он второй месяц сидел дома с загипсованной ногой: побежал к трамваю, поскользнулся, упал — перелом, гипс, больничный. А здесь, в такую духоту и зной майся за него! Хоть бы кондиционер, что ли, наконец отремонтировали: вместо холода он гнал в комнату теплую, липкую струю воздуха.

Таблица понадобилась для диссертации одного важного чиновника из местного «Белого дома». Занимаясь по должности развитием лесной промышленности, он вдруг возомнил себя большим специалистом и в науке. Да и новая мода возникла в стране: ряды ученых стремительно пополнялись губернаторами и вице-губернаторами, министрами и их замами, мэрами больших и малых городов, начальниками всех мастей и чиновниками средней руки. Почти все они мало что смыслили в фундаментальных науках, свои головы они не обременяли хоть сколько-нибудь ценными идеями, но у них — власть и, главное, немалые возможности и деньги: как нерадивые, но богатые студенты покупали себе дипломные проекты, так и чинушечья рать приобретала кандидатские и даже докторские диссертации — для престижа и повышения собственной значимости в глазах окружающих.

Игорь Петрович, может, и не связался бы с тем лесным вельможей, если бы не одно важное обстоятельство: он жил в двухкомнатной квартире вместе с двумя взрослыми сыновьями, и жена уже просто запилила его: «Ну, когда же ты, профессор долбаный, без пяти минут академик, основатель какой-то там научной школы и прочая, и прочая, получишь нормальную квартиру? Своим мэнээсам выбиваешь жилье, а себе — слабо? Совесть не позволяет? Да какая, к черту, совесть! Один раз живем, милый…».

Я знал, что в обмен на диссертацию Игорю Петровичу обещали квартиру в самом что ни на есть элитном доме: он строился рядом с центральной площадью, и каждый квадратный метр жилья в нем стоил как десять «квадратов» той «сталинки», в которой обитал ученый, а, может, даже и подороже.

Между прочим, я уважал своего начальника, и нисколько не осуждал его за то, что он продавал мозги надутому, чванливому барсуку из лесного ведомства. Что поделаешь, если жизнь так устроена: ты — мне, я — тебе.

Но при всем почтении к Игорю Петровичу работать сегодня не хотелось. Надоело чертить бесчисленные графики — и чтоб без помарок, красиво. Наскучило с тупым усердием заполнять цифирью таблицы и выверять каждый знак, а если, не дай Бог, сделаешь ошибку, то, в рот компот, начинай все сначала: подчистки, а тем более исправления не допускались.

— Завтра сделаю, — пообещал я сам себе. — Сегодня — день релаксации. Имею я право хоть чуть-чуть расслабиться или нет? Конечно, имею! Полтора года в отпуск не ходил, это не шутка… Пока нет «сокамерников», хоть отдохну. Да здравствует свобода!

Коллеги, работавшие со мной в одной комнате, называли себя в шутку сокамерниками. Три стола стояли впритык друг к другу, стены увешаны стеллажами, на которых в живописном беспорядке громоздились книги, пухлые папки с торчащими из них листами бумаги, скрутки пожелтевшего ватмана, пачки миллиметровки с какими-то графиками и чертежами. Слева от входной двери притулился внушительный шкаф вишневого цвета. На нем висел амбарный замок.

Его приделал Дартишвили, которому надоели фокусничанья старинной рухляди: шкаф имел странное свойство — ни с того, ни с сего его дверцы распахивались и многолетние накопления различных документов, отчетов, справок и прочих бумаг в мгновение ока выпархивали из него стаей на пол. Собирать их приходилось не меньше часа, да еще часа два уходило на сортировку. Тихий ужас! Но что интересно: архив, лежащий в шкафу, никому никогда не требовался: по крайней мере за те почти шестнадцать лет, что я работал в институте, ни разу не видел, чтобы кто-то взял из шкафа хоть одну бумажку. Хранили его исключительно по инерции: как же, все-таки — факт истории, а вдруг да пригодится? Так что замок не только держал дверцы шкафа, но и способствовал сохранности материала, наработанного предыдущими поколениями усидчивых сокамерников.

Я окинул шкаф взглядом и хмыкнул:

— Старина, а, может, ты хранишь такие тайны, которые этой детективщице и не снились?

Иногда мы с сокамерниками шутили, что на полках вверенного нам шкафа, возможно, лежат документы, которые ищет какой-нибудь иностранный шпион. Поди, с ног сбился, бедолага, а мы с Дартишвили на тех бумагах хлеб для бутербродов резали…

Кстати, где мой складной ножик? Дартишвили вчера кромсал им колбасу с сыром. Опять куда-то в бумаги сунул орудие чревоугодия, как мы его прозвали: ножик был тупой, я все собирался его наточить, да недосуг. В результате, как ни старайся делать тонкую нарезку, получаются толстые неровные куски. Оно и понятно: ножик давным-давно, сто лет назад, о Господи, мне подарила соседская девчонка Зойка.

В тот день я уезжал во Владивосток поступать в институт. С утра зарядил нудный серый дождь. Зонта у меня не имелось, плаща — тоже, и я представил, как вымокну, пока доберусь до автовокзала в райцентре, откуда еще часа два придется ехать в город. Там, чтобы попасть на железнодорожный вокзал, надо ждать трамвая, а вдруг они плохо ходят? Вымокну с ног до головы, конечно. Но мама, напряженно улыбаясь, успокаивала: «Дождь перед дорогой — хорошая примета. А плащ мы тебе купим. Ты же знаешь, что мы с папой на него уже откладываем деньги…» Правда, она предлагала мне свой зонт — синий, с красными аляповатыми цветами. Ну да, я что, с ума сошел — под бабским зонтиком ходить?

В самый разгар сборов явилась Зойка: «Привет!» — «Привет!» — «Ты там в общаге будешь жить?» — «Не знаю. Наверное. Абитуриентам обещают общежитие на время экзаменов. А что?» — «Тогда тебе пригодится, — она протянула сверток. — Ну, хлеба нарезать или консервы открыть. В столовую-то не находишься…» — «Спасибо» — «В столовой питаться дорого, ты уж не ленись: бутербродик или еще что, яичницу, к примеру, сам делай…» — «Да уж, соображу сам как-нибудь…». Она говорила со мной так, будто имела на меня какие-то особые права. Ну, словно заботливая невеста, блин! А что у нас было-то? Да ничего. Мы просто дружили.

«Когда теперь увидимся, неизвестно», — вздохнула Зойка. — «Ага, — ответил я. — Собираться надо, некогда разговаривать. Я тебе напишу…» — «Ладно», — кивнула Зойка. У меня в самом деле мало оставалось времени до отхода автобуса, и я, чтобы отвязаться от Зойки, предложил: «Ну что? Может, поцелуемся на прощание?». Она осталась стоять на месте, я тоже не сдвинулся. Так и смотрели друг на друга, пока Зойка насмешливо не спросила: «Ну, что стоишь? Иди давай!». Я опешил. Вроде как у себя дома, куда, интересно, мне идти? Зойка, видимо, подумала о том же самом, потому что вдруг засмеялась, махнула рукой: «Пока!» — и выскочила из дома. А ее подарок мне потом очень даже пригодился. И вот, надо же, столько лет прошло, а ножик все еще служит. Куда ж Отар его положил? Не под эту ли синюю папку?

На ней стояла типографская надпись «Дело №…». Из-под обложки торчал лист бумаги. Я машинально встряхнул папку, чтобы лист оказался внутри нее, но что-то вдруг мне не понравилось. То ли цвет бумаги — нежно-желтый, то ли текст на ней: короткие строки, и не на компьютере набраны, а от руки написаны.

— Странно, — пронеслось в голове. — Я никаких записей сегодня не делал. Откуда взялась странная бумага? А ну-ка, что в ней?

На листе значилось четверостишие, старательно выведенное черной гелиевой пастой:

Как редкостную птицу-марабу,

Как скрытного жука-единорога,

Тебя увидеть я хочу

И поговорить немного.

Почерк показался очень знакомым: крупные, четко выведенные буквы с наклоном влево, запятые в виде жирных точек с тоненькими хвостиками-закорючками и вместо дефиса две короткие черточки, напоминающие знак равенства. Где-то я уже видел эту руку. Но где и когда?

Как ни напрягал я память, но не смог ничего вспомнить. Кто, интересно, мог это написать? И кому понадобилось меня разыгрывать? «Тебя увидеть я хочу…» Надо же! «И поговорить немного…» Ну, в чем проблема? Говори!

«Наверное, шуточки Дартишвили», — решил я. Отар обожал веселые розыгрыши. А еще Дартишвили порой выдумывал совершенно правдоподобные истории, главным героем которых являлся он сам. В них он представал отважным спасателем, грозой хулиганов, бескорыстным помощником униженных и оскорбленных, героем-любовником и даже прекрасным принцем. Принц, правда, обладал слишком длинным носом с горбинкой, мощными усами-щетками и постоянно небритыми щеками: как ни старательно Дартишвили водил бритвой, а волосы, казалось, прямо на глазах снова буйно пробивались изо всех пор.

В прошлом году, вернувшись из Приморья, Дартишвили сидел в кабинете непривычно тихий, с глупейшей улыбкой и мечтательным глазами. Геннадию сразу стало ясно: его неженатый коллега наконец-то влюбился, а может, и не влюбился, но во всяком случае пережил нечто романтическое и необыкновенное.

— Да! — подтвердил Дартишвили в курилке Геннадию. — Да! Я не верил, что так бывает. Думал: глупости, выдумка! Она — моя вторая половина. Отвечаю! Ни с кем такого не случалось.

— Значит, скоро женишься?

— Эх! Она мне все обещала адрес дать, но в последний вечер так и не пришла. Не знаю, что у нее случилось. Понимаешь, я, как дурак, даже билет на самолет хотел сдать и поехать разыскивать ее по всему Владивостоку. Да! Не веришь?

— Верю. В книжках про такое читал…

— Да иди ты со своими книжками! Я — о жизни. Наверно, я ей не нужен. Она такая женщина! Посмотришь: ничего особенного, маленькая, худенькая, но в любви не знает меры. Да! Такая женщина — одна на тысячу других. Нет, на десять тысяч! А я не знаю ее адреса.

— Да где же ты ее нашел, Отар?

— На пляже. Загорали, купались. Я бы на нее и внимания не обратил, но она порезала ракушкой ногу. Попросила перебинтовать. Слово за слово — пошли в кафе, выпили по «Фанте», разговоры, то да се, гляжу: уже вечер. Да! А у меня женщины нет на ночь.

— А она что, не женщина?

— Да! Я ей, представь, честно говорю: вот, мол, хотел на пляже познакомиться с кем-нибудь, скучно без женщины. А она в ответ: будем, говорит, знакомы, мне тоже скучно без мужчины. Думал, что перепихнусь с ней и до свидания, но оказалось: она — моя. Я думал, брешут о двух половинках одного целого, о полном слиянии и все такое. Оказалось — нет. Да! И не знаю ее адреса. Что, Паша, делать?

— Жить дальше, — вздохнул я. — Отпуск у тебя не последний. Еще поедешь во Владик…

Я поверил Дартишвили. История не походила на его прежние рассказы, в которых он представал Казановой и Дон Жуаном в одном лице. Показателем настоящей любви для него был качественный секс. Он считал, что ни к чему все эти фигли-мигли, ахи-вздохи, переживания-метания, когда любовь — кровать? Не надо никаких слов, тело само скажет другому телу о чувствах, переполняющих душу. «Извини, — не соглашался я. — А что, если не чувства переполняют душу, а, как говорится, сперма брызжет из ушей? Любовь — не просто кровать…» Прежде Дартишвили ерничал в ответ, издевался и насмехался, теперь — молчал, томился и, похоже, действительно полюбил серьезно. Он даже забыл о своих обычных розыгрышах и шуточках. И вдруг — записка в стихах. Неужели период романтики у Отара закончился, и он снова входит в привычный образ?

Тут дверь кабинета скрипнула, в нее просунулась пышноволосая голова вахтерши Нонны Александровны.

— Павел Васильевич, — томно выдохнула она, оттопырив нижнюю губу и показывая новенький золотой зуб, — к вам женщина пришла…

— Так пусть заходит, — буркнул я, не поднимая головы от спешно разложенных бумаг, — вы же знаете, что в наш отдел пропуск не оформляется…

— Она сказала, что подождет вас внизу, — Нонна Александровна поджала ярко-красные губы и прищурила глаза. — Такая стеснительная дамочка, уж такая скромная…

— Вот еще, — я сделал вид, что недоволен. — Делать мне нечего: принимать посетителей в вестибюле…

— Но вы, Павел Васильевич, все-таки спустились бы к ней, — настаивала вахтерша. — Она сегодня уже второй раз приходит. Первый раз, как приходила, вы куда-то выходили по делам. Я ее к вам в кабинет отправила. Не знала, что вас там нет. Она уж так переживала, так переживала, что вас не застала. А вы разве ее записку не видели? Она что-то вам такое написала…

— Да записка-то есть, — хмыкнул я. — Только не пойму, что за дама и откуда она.

— Ну, так и узнаете сейчас. Спускайтесь. Уж такая она скромная, такая обходительная, такая славная…

Продолжая выдавать визитерше приятные характеристики, вахтерша притворила дверь.

Делать нечего, пришлось мне спуститься вниз. В вестибюле, однако, я никого не увидел. Я даже обошел вокруг развесистую китайскую розу, высаженную лет десять назад Светланой Ивановной из отдела долгосрочных прогнозов.

Светлана Ивановна уже который год на пенсии, за ее растением никто особо не ухаживает, разве что уборщица раз в неделю польет, и то — с бурчанием: платят, мол, гроши, мало того, что убираешь тут за всеми их срач, так еще и бесхозные цветы обихаживай — поразводили тут всякой растительности.

За розой, однако, тоже никого не оказалось. Но кто-то прохаживался в цокольном помещении. Входом через него пользовалось в основном начальство, когда приезжало на машинах.

Перегнувшись, я заглянул через решетку лестницы вниз и увидел маленькую худенькую женщину в белой кофточке. Она подошла к низкому подоконнику и села на него, вытянув ноги. Русые спутанные волосы, перевязанные узкой розовой ленточкой, закрывали ей плечи.

— Боже, боже…, — у меня резко оборвалось сердце, на какую-то секунду даже перестало биться, а потом бешено, до боли в висках застучало: бух-бух-бух! — Боже мой, неужели она. Никто больше не носит такую ленточку! Конечно, это Лена.

Я затаил дыхание и, медленно отступая по лестнице вверх, молил Бога, чтобы тот сделал так, чтобы женщина не увидела меня. Хотелось исчезнуть, испариться, стать невидимкой, провалиться сквозь землю, только бы не встретиться с ней.

Самое смешное, что мне вдруг вспомнилось исламское изречение: «То, что мусульмане считают справедливым, справедливо в глазах Аллаха». Но какому Богу я молился, и сам не знал. Скорее всего, лучше обратиться конкретно к Аллаху, потому что тот Создатель, которого я попросил помочь, сегодня, наверное, не слышал одиноких голосов, а, может, занимался чем-то более важным или вообще решил подбросить мне испытание. Может быть, сейчас он с любопытством взирал на меня откуда-то из своих заоблачных высот, и его очень интересовало, как я поведу себя с дамой, которую некогда любил. Или не любил? А! Какая, впрочем, разница. Мы были с ней близки. Более того, она научила меня любви. Или сексу? «Трахаться можно без любви, а любить — без траханья, — говорила она и, сдувая челку со лба, бросала на меня короткий испытующий взгляд. — Что у нас с тобой, я и сама, миленький, не знаю. Может, мне просто нравится жить?».

— Ё-калэ-мэнэ!

Я наступил на жестяную крышечку от пива, и она, зараза такая, выскользнув из-под моего ботинка, со звоном покатилась вниз. Женщина вздрогнула и обернулась на звук. Из-под густой челки русых волос стрельнул пристальный взгляд темных и блестящих глаз. Зрачки, черные, как маслины, странно расширились и застыли. Она смотрела на меня так, будто только что обрела дар зрения и первый человек, которого увидела, был я, Павел Васильевич Иванов.

Пришлось изобразить на лице улыбку и поднять в приветствии руку. А что еще оставалось делать?

Лена тоже помахала и позвала меня к себе. Спускаясь по лестнице, я думал, что же мне делать. В отношениях с этой женщиной я вообще не мог знать заранее, что будет дальше: задумывал одно, делал другое, а получалось так, как хотела она. Наверное, я никогда не обратил бы на нее внимания, если бы она сама не подошла ко мне в институтской курилке. «Говорят, ты стихи пишешь, — обратилась она ко мне. — Можешь что-нибудь дать для факультетской стенгазеты?»

Я почему-то вспомнил школьную учительницу Нину Ивановну и ту злосчастную стенгазету, из-за которой наш класс не попал на какой-то конкурс: «Не, я стенгазетами никогда не занимался, — соврал я. — Талантов нет таких!» А Лена хмыкнула: «Тебя никто и не заставляет! А вот стихи ты пишешь. Мне рассказывали. И вроде они производят впечатление…».

Конечно, она намекала на тот вечер, когда мы, вчерашние абитуриенты, отмечали поступление в институт. Днем объявили результаты приемных экзаменов: конкурс большой — четыре с половиной человека на место, у меня была одна «четверка», остальные — «пятерки», но я все равно боялся, что не попаду в альма-матер со своими девятнадцатью баллами из двадцати. Все-таки ребята поступали подготовленные, многие ходили на подготовительные курсы, занимались с репетиторами. Разумеется, в нашем поселке такого не существовало, а само слово «репетитор» я впервые услышал в приемной комиссии.

В общем, когда объявили результаты экзаменов, я радовался до умопомрачнения. Кто-то предложил: «Ребята, надо отметить это дело!». Собрались на квартире у Миши Харитонова, родители которого по такому поводу даже специально уехали на загородную дачу, чтобы не смущать молодежь. Я, конечно, быстро захмелел. Раньше, считай, я не пил вина, а тут — такое радостное событие, чувствуешь себя взрослым, как-то негоже отставать от других. Ну, рюмка за рюмкой, шутки-прибаутки — и напился, а напившись, расчувствовался, вспомнил свой поселок, родителей, школу и то, как, оставаясь дома один, сочинял стихи. Друзей я не имел, вернее, те парни, с которыми сложились нормальные отношения, наверное, считали меня другом, но для меня они оставались просто хорошими знакомыми. Друг ведь больше, чем товарищ. Другу можно рассказать о себе все, полностью довериться, и он тебя всегда поймет. А таких у меня не было. И когда случалось что-то важное, я рассказывал об этом в рифмованных строчках. Стихами их, в общем-то, не считал. А тут после выпитого, когда другие ребята рассказывали смешные анекдоты, вспоминали какие-нибудь случаи, к месту и не к месту цитировали классиков и вовсю старались показать свою ученость, я вдруг заорал: «А стихи кто-нибудь сам сочиняет? А! Слабо вам? А я — могу!» И начал шпарить свои вирши. Боже мой, выступал, наверное, не менее получаса, аж голос сорвал. И вот, нате вам, оказывается, весь институт уже знает…

«Ну? — спросила Лена. — Так как? Принесешь стихи?» — «Да ну! Какие там стихи! Просто игра в рифму… Ничего серьезного!» Но Лена, посмотрев мне прямо в глаза, усмехнулась: «Паша, завтра принеси что-нибудь. Я буду в аудитории, — и назвала ее номер, — у нас там штаб. Познакомишься с ребятами. Пора и первокурсникам активнее приобщаться к факультетской жизни. Жду». И, легко покачиваясь на тонких шпильках, пошла прочь.

Она училась на пятом курсе и была старше меня лет на семь, если не больше. После школы занималась в каком-то техникуме, а в институт поступила с третьей попытки. Причем, побывала замужем, развелась, и, как я уже знал, Елена имела маленькую дочку.

Я привык уважать старших — уж так меня воспитали, и потому явился со своими опусами в назначенное время.

— Кстати, — вымолвил я. — Откуда вы знаете, что я сочиняю?

— Оттуда, — хмыкнула Лена. — Утка как-то один твой стих в курилке читала, — и без всякого перехода посоветовала: — Нынешние девушки не столько стихи любят, сколько дискотеки и хорошие рестораны. Своди ее туда, и все у тебя получится с ней без стихов.

О! Значит, про тот вечер Лена ничего не знала. А я-то думал… Хорошо, что не знает. А то, наверное, ей бы попутно рассказали, как я напился до положения риз. Такого, кстати, больше не повторялось.

А Уткой называли Ирину Уткину, мою однокурсницу, миловидную блондиночку с большими, как у Мальвины, глазами. Везет же мне на Мальвин, однако! Когда она смотрела на меня, невинно хлопая искусно накрашенными длинными ресницами, я терял всякое соображение, и мое состояние девчонку, кажется, забавляло, но не более того.

Ни в какой ресторан сводить ее я не мог: жить приходилось на одну стипендию и на ту небольшую сумму денег, которую каждый месяц посылала мать. В ожидании перевода, случалось, я несколько дней перебивался на картошке или лапше. Брать взаймы не привык и считал, что жить надо на те средства, которые имеешь.

Лена прочитала стихи и благосклонно кивнула:

— Пойдет!

Я уже хотел откланяться, но она задержала: «Ты где живешь?» Услышав мой ответ, она воскликнула: «А, вот как! Так нам по пути. Подожди пять минут. Вместе и пойдем…».

И пошли. Разговаривали о том — о сем, а в общем-то ни о чем. Я почему-то чувствовал себя скованно. Может, потому, что Лена спросила меня: «Что, кажусь тебе старой? Почему ты мне «выкаешь»?» Я отшутился: воспитание, мол, не позволяет, да и на брудершафт еще не пили. Лена метнула в меня быстрый лукавый взгляд и засмеялась: «У, какой! И слово-то какое знаешь: брудершафт, — с удовольствием повторила она. — Умный, прямо как мой брат. Кстати, ты на него даже внешне похож…».

Ее брат, Александр Васильевич, вел курс древнерусской литературы в местном педагогическом институте. И действительно походил на меня. Или я на него? Субтильный, среднего роста, в очках, чернявый, лицо чуть продолговатое. Но в отличие от меня он слыл занудой. Если начинал что-то рассказывать, то непременно выплескивал на собеседника массу подробностей, малозначительных деталей, к месту и не к месту наизусть цитировал работы каких-то литературоведов, историков или писателей. Тоска!

Но все о нем я узнал потом. А пока что по дороге домой мы говорили с Леной обо всем на свете, и, странное дело, когда я распростился с ней у ее дома, мне захотелось вернуться обратно и поговорить еще. То, что она старше, уже не имело никакого значения.

А потом стало как-то так получаться, что мы оказывались в одних и тех же компаниях, нечаянно встречались на университетских вечерах, концертах в местной филармонии или на выставках в художественном музее. А после одной вечеринки, где я, вопреки обыкновению, все-таки изрядно накачался горячительным, Лена взялась доставить меня на квартиру, которую я снимал. С квартирой мне помогла… Зойка. Оказывается, у Авхачихи во Владивостоке жил какой-то родственник, а его знакомый со всей семьей на целых три года уезжал в Мозамбик. Тогда СССР вовсю помогал Африке, в том числе и специалистами. Знакомый родственника непременно хотел сдать квартиру, как он говорил, «небалованному», скромному человеку, чтобы он жил при той квартирке вроде сторожа. Тут-то Зойка и подсуетилась: «Так там же Пашка Иванов учится! Чем ему в общаге жить, лучше пусть квартиру снимает. А то в общагах одно пьянство да разврат…».

О ком она больше беспокоилась — обо мне или о себе? Наверное, о себе. Ей, скорее всего, не хотелось, чтобы я вел слишком разгульную жизнь и связался, как у нас говорили в поселке, с какой-нибудь чувихой. Зоя все-таки рассчитывала: рано или поздно я ее увижу и пойму, что лучше нее никого нет на свете.

Квартирой я остался доволен. Но в тот вечер где-то обронил ключ и попасть домой не смог, и тогда Лена махнула рукой: «А! Рано или поздно это случится. Уж лучше раньше! Пошли к нам. Брат в мою личную жизнь не вмешивается…».

С женщинами я еще не имел опыта общения. Ну, разве можно считать любовью одну из встреч с Галкой в конце десятого класса? Разделись, обнялись, но она на все мои более-менее смелые прикосновения отвечала яростным шепотом: «Не надо, я не такая…» А то, что получилось с подругой подруги того самого Мишки, который страдал от неразделенной любви к Ольге? Страдать-то страдал, но не терялся. Однажды Мишка подмигнул: «Ну, что? Хочешь с девчонкой познакомиться? На передок слаба, имей в виду!». Они вроде как все вместе пошли собирать грибы. В лесу сидели у костра, шашлыки, вино, то-се, Мишка со своей девчонкой пошел искать подосиновики, а подруга подруги от скуки начала со мной заигрывать, и я, сгорая от нетерпения, поддержал ее проявление внезапно вспыхнувшей страсти. Но все у нас получилось наспех, неуклюже, к тому же подруга подруги все время повторяла: «Ой, кто-то идет! Ой, я со стыда сгорю, если они нас увидят! Ой, быстрее!». Ну, и так далее. Какая уж тут к черту страсть…

Я только об одном думал: скорее бы все закончилось, но как только выходил, что называется на финишную прямую, девица или неловко поворачивалась, или громко ойкала, или впивалась ногтями в спину — все отступало, замирало, возбуждение пропадало и приходилось начинать сначала.

А с Леной все произошло иначе. Но, впрочем, я не об этом. С ней было легко и как-то очень просто. Не в том смысле просто, что обходилось без сложностей — нет, их хватало, а в том смысле, что она понимала меня, и я тоже чувствовал ее желания и настроение — порой без всяких слов.

Как только она ввела меня в квартиру, так сразу же громко оповестила:

— Александр Васильевич и Лариса Николаевна, ау! Я не одна — с кавалером. Можем даже чаю попить вместе, если хотите…

— Не хотим, но можем, — отозвался из-за плотно закрытой двери густой красивый баритон. — Лариса, оторвись от своих конспектов!

Дверь комнаты скрипнула, полуотворилась, и в тускло освещенный коридорчик вышел худощавый мужчина в роговых очках с толстыми линзами.

— Привет, — он протянул мне узкую длинную ладонь. — Давно вы, молодой человек, знакомы с Еленой Васильевной? Почему она вас скрывала от нас? А чай вы какой любите — индийский или цейлонский? О, нет! Не разувайтесь! У нас не принято. Ах, да! Вы, наверное, останетесь тут? Тогда — разувайтесь!

— Саша, ты бы хоть спросил, как молодого человека зовут, — подсказала женщина, вышедшая из комнаты следом за ним, и, застенчиво улыбнувшись и поправив растрепанные прядки рыжеватых волос, представилась:

— Лариса, супруга Александра Васильевича…

— Да зачем церемонии разводить? — воскликнул Александр Васильевич. — Ленка ему и так уже рассказала, как нас зовут. Правда? — он подмигнул мне. — А как вас, молодой человек зовут, я, кажется, уже догадался: Павел, так ведь?

Я кивнул. А Лена, насмешливо взглянув на брата, вздохнула:

— Догадливый ты мой, — она хмыкнула. — Рассказывать тебе я могу про одного, а приходить — с другим. Такое тебе в голову не приходило, дорогой?

Александр Васильевич рассмеялся и неловко пожал плечами:

— Лучше помолчу о том, что мне порой приходит в голову, — и, взглянув на Ларису, спросил: — Ты уже закончила свой перевод? Или решила сегодня плюнуть на него?

— Плюнуть! — Лариса вздохнула и поморщилась. — Не знаю, что и делать: текст вроде бы простой и ясный, а начинаешь переводить — без пояснений не обойтись, иначе все становится непонятным.

— Вот всегда так, — Александр Васильевич блеснул стеклами очков. — Начнешь задумываться над простым и ясным — получится сплошная непонятность.

— Философ! — воскликнула Лена. — А ну, прекратить подобные разговорчики! Про умное потом поговорите, без нас. Ты бы еще про Петра и Февронию завел сейчас разговор…

— А что? — оживился Александр Васильевич. — Молодой человек наверняка не знает о них ничего. Не знаете ведь, Павел?

— Нет, — я смущенно кивнул. — Не приходилось слышать…

— Ага! — Александр Васильевич торжествующе поднял указательный палец вверх. — О каких-нибудь Тристане и Изольде нынешняя молодежь еще худо-бедно наслышана, а об исконных героях славянской культуры — ни бэ, ни мэ, ни кукареку!

— Господи, — Лена преувеличенно нарочито вздохнула. — Русофил ты наш доморощенный!

— Феврония — образец преданности и верности, — не обращая внимания на сестру, продолжал Александр Васильевич. — Если бы древнерусскую повесть о Петре и Февронии включили в обязательную школьную программу, то, глядишь, среди нынешних девиц поменьше бы встречалось распутниц…

— Саша, — остановила его Лариса, — ну что ты такое говоришь? Литература — не учебник жизни. Можно досконально знать извращения, описанные маркизом де Садом, оставаясь глубоко нравственным человеком…

— Знаю! — Александр Васильевич досадливо поморщился. — Ты, матушка, уводишь меня совсем в другую степь. Давай не будем углубляться в психологию восприятия текста. Я всего лишь хотел сказать, что положительные образы, созданные великой древнерусской литературой, воспитывают в читателе самые лучшие качества.

— Ну, начал лекцию читать! — воскликнула Лена. — Саша, уймись! Студентов целыми днями мучаешь семинарами-коллоквиумами, возвращаешься домой — за нас принимаешься. Что ты носишься со своей Февронией? Забыл, какой хитрюгой она оказалась? Чтобы привязать к себе Петра, она поступила нечестно.

— Кощунствуешь! — Александр Васильевич от возмущения даже привстал. — Она образец чистоты и целомудрия.

— Ага, — насмешливо кивнула Лена, — эталоном добродетели она стала потом. Вспомни: Петр приехал к ней, прослышав, что она исцеляет самые сложные болезни. У него же все тело покрылось какими-то язвами. Петр сказал, что если девица вылечит его, то он на ней женится. А женихом он считался завидным — князь, богат и знаменит, какая же девка от такого откажется?

— Ну…, — Александр Васильевич хотел одернуть сестру, но та, не обращая внимания на его возмущенное мычание, продолжала: — Феврония, не спорю, исцелила его, но оставила небольшой участок кожи недолеченным. Чтоб, стало быть, князек-то не забывался: не захочет сам к Февронии вернуться — снова весь струпьями покроется и воленс-неволенс приползет к девице за помощью…

— «Для Бога все вещи чисты, хороши и правильны, — говорил Гераклит, — но люди относят некоторые из них к правильным, другие — к неправильным», и в том ключ к пониманию образа Февронии, — покачал головой Александр Васильевич. — Он выходит далеко за рамки шкалы стандартных человеческих ценностей. Мифология никогда не имеет в качестве своего главного героя просто добродетельного человека…

— Ты что, декламируешь отрывок из своей гениальной диссертации? — усмехнулась Лена. — Мифология — эмансипированная мадама: захотела героя — и поимела его. Ах, какой стиль! Какой полет мысли!

— В ответ на твои издевки только и могу сказать: моя сестра — дура, — отчеканил Александр Васильевич и устало закрыл глаза.

— А мой брат — зануда! — парировала сестрица.

Очевидно, подобные споры-разговоры у них случались регулярно, поскольку оба огрызались довольно вяло, да и Лариса отнеслась к их перепалке без особого интереса, равнодушно листая какой-то толстый журнал. На кухне засвистел закипевший чайник, и Лена убежала заваривать чай.

Александр Васильевич и Лариса молчали. Я чувствовал себя неуверенно и, чтобы скрыть смущение, взял с журнального столика тоненькую брошюрку и раскрыл ее наугад:

«Героям повести удалось подняться над своими собственными и локальными историческими ограничениями. Они умирают, но, будучи людьми вечности, возрождаются в христианском символе жизни после смерти, в идее небесной любви. Они умерли в один день, но их положили в разные гробы. Преодолевая физическую смерть, их тела чудесным образом воссоединяются в одном гробу. Люди это видят и думают, что кто-то таким образом кощунствует над Петром и Февронией. Их рассоединяют, кладут в разные гробы, но наутро снова находят вместе…».

— Ага! Читаешь выдающуюся работу братца? — хмыкнула Лена, вернувшаяся с чайником. — Ну и как? Проникся поэтикой подлинных духовных страстей?

Александр Васильевич изобразил на лице страдание и воздел руки над головой:

— Лена, умоляю: не надо, не трогай святое! Это смысл моей жизни…

— Да ладно, брат, — вздохнула Лена. — Шучу я. А вообще, тебе давно пора научиться делать морду тяпкой. Сделал морду тяпкой — и вперед! Нахрапом бы взял всех своих докторов с академиками и давно защитил бы диссертацию.

— Вся проблема в том, сестра, что у интеллигентного человека не морда, а лицо, — с достоинством подбоченился Александр Васильевич. — И что такое тяпка, он не знает.

— Е-мое! — всплеснула руками Лена. — Пастернак, выходит, не интеллигент? Копался в своем огороде, картошку тяпкой полол и окучивал — выращивал ее, чтоб с голодухи не сдохнуть: его стихи никто не печатал, «Доктор Живаго» приносил прибыль издателям на Западе, а Борис Леонидович хрен без соли доедал. Но что такое тяпка — знал!

— Сестрица, ты все же дура, — устало улыбнулся Александр Васильевич.

— А ты — умный, — отрезала Лена, — только данного факта никто не знает. И не узнает, потому что ты — мямля. Твои однокурсники уже давно кандидатские защитили, а ты все топчешься на месте, стесняешься чего-то, и ведь не дурак, статьи интересные пишешь, но кому они нужны, кроме десятка таких же сумасшедших, как ты?

— Лена, сейчас же прекрати! — подала голос Лариса. — Постеснялась бы постороннего человека.

— А он мне не посторонний, — мгновенно откликнулась Лена и, высунув язык, дурашливо подразнилась. — Бе-бе-бе! Он, может, моим постоянным любовником станет. И наплевать на выдуманные добродетели!

— Во-во! — осклабился Александр Васильевич. — Бедный молодой человек ни сном — ни духом ни о чем подобном не помышляет, а ты — морду тяпкой и вперед на него!

— Паш, скажи ему: я такая? — в глазах у Лены играли веселые и злые чертенята. — Братец считает, что я без тормозов.

Я смутился и пожал плечами:

— Мы просто хорошие знакомые. И, как мне кажется, Лену на факультете уважают. Ничего плохого не слышал о ней.

Александр Васильевич громко, с причмокиванием, отхлебнул горячего чая из кружки и, прищурившись, пояснил:

— Да знаю я, знаю, что сестрица — человек неплохой! Я не то имел в виду. Она не знает меры — вот что!

— А тут уж мое дело, — огрызнулась Лена. — Как-нибудь сама разберусь.

— Во-во! — Александр Васильевич блеснул стекляшками очков. — Твоя старшая сестрица то же самое говорит. И что же? То один роман, то другой… Элементарная распущенность, вот что!

О том, что у Лены есть сестра, я не знал. Она никогда не упоминала о ней. Но, судя по реплике Александра Васильевича, он был не в восторге от обеих своих сестриц.

* * *

— Ну? Что ты так медленно идешь? — Лена нетерпеливо стукнула по полу ногой. — Я тут вся извелась, тебя ожидаючи.

Я приблизился к ней и, оглянувшись — не видит ли кто, приобнял Лену за плечи и коснулся губами ее теплой щеки. Она, не обращая внимания на мое смущение, встала на цыпочки и быстро, но крепко поцеловала в губы:

— Ну, здравствуй!

— Ты как тут оказалась? — спросил я. — И как меня нашла? Все-таки столько времени прошло…

— Земля русская слухом полнится, — рассмеялась Лена. — Я вчера прилетела, у меня тут тетка живет. Вообще-то, я не специально к ней, а по пути — транзитом, так сказать, мчусь в Петербург на крыльях любви, — она коротко хохотнула, — один мужик замуж меня берет. Почти на двадцать лет старше, весь из себя выдающийся ученый — был, между прочим, научным руководителем моего братца…

— Александр Васильевич, кстати, диссертацию-то защитил? — ради приличия поинтересовался я. — Помню: о какой-то Февронии все рассказывал…

— А ты не знаешь? — помрачнела Лена. — Впрочем, откуда тебе знать! Ты как уехал из Владивостока, так у нас связь и оборвалась. Даже, наверное, и не вспоминал?

— Ну что ты, — я растерянно шмыгнул носом. — Вспоминал, конечно. Тебя разве забудешь!

— Нет больше Александра Васильевича, — помрачнела Лена. — Никто не знает, что случилось на самом деле, но его нашли разбитым у одной девятиэтажки: забрался, говорят, на крышу и спрыгнул вниз. Портфель с лекциями, рукописями и какими-то письмами остался на кровле. Лариса даже не прикоснулась к ним: открыла портфель, увидела бумаги и снова замок защелкнула. Замуж так и не вышла, одна живет.

— Извини, — я чувствовал себя неловко. — Не знал. Жалко твоего брата. Интересный человек…

Я не знал, что нужно говорить и делать в подобных ситуациях. Вроде бы положено выражать сочувствие, вспоминать что-нибудь хорошее, связанное с почившим, но, как на грех, не припоминалось ничего, кроме нервного разговора о древнерусских повестях. Выдав сентенцию об интересном человеке, я запнулся и замолчал: неловко говорить банальные, шаблонные слова, но другие на ум не шли.

Лена, видимо, почувствовала мое состояние, потому что вдруг переменила тему разговора:

— О том, что ты работаешь здесь, я от Томки Баранниковой случайно узнала…

Томка училась с Геннадием на одном курсе. Институтская активистка, она помогала Лене выпускать факультетскую газету, что их и сдружило. Сейчас Баранникова ничем не напоминала восторженную быстроглазую и смешливую девицу — она стала массивной скульптурообразной дамой, которой так и хотелось дать в руки весло или серп, тогда она стала бы живым воплощением гипсовых девушек эпохи соцреализма. Конечно, я знал, что Тамара живет в Хабаровске, раз в год, накануне новогодних праздников мы даже звонили друг другу, иногда сентиментальничали: надо бы, мол, наконец-то встретиться, молодость повспоминать; может, еще кто-то из выпуска найдется. Но я опускал телефонную трубку и общение заканчивалось до следующего нового года.

— Томка мне и говорит: Паша Иванов, мол, зазнался — как женился, так друзья только по телефону его и слышат, — продолжала Лена. — Жена тебя на коротком поводке держит, что ли?

— Нет, на длинном, — я усмехнулся. — Мужчина должен чувствовать себя свободным, а женщина — вовремя дернуть поводок, если ей что-то покажется не так…

— Мудрая у тебя жена! — засмеялась Лена. — Кто она?

— Человек, — я снова усмехнулся.

— Догадываюсь, — хмыкнула Лена. — Где ты ее нашел?

— А может, она меня нашла…

— Вообще-то такие, как ты, на дороге не валяются.

— Ну, почему же? — я постарался приподнять брови как можно ироничнее. — Иногда валяются. Я в тот вечер поскользнулся на жутком гололеде, упал — искры из глаз, острая боль в ноге, чуть пошевелюсь — всех святых вижу. И случилось так, что мимо проходила Аня. Остановилась, посмотрела на меня и сказала: «Так-с! Автобусы все равно не ходят, на такси денег нет, придется на «скорой» на работу ехать. Нам с вами, кажется, по пути…».

— Она что, врач-травматолог?

— Ты догадливая, — я снова усмехнулся. — Перелома у меня, слава Богу, не оказалось — всего-навсего растяжение связок, гематома и всякое такое. Но благодаря травме я познакомился с Аней.

— Доволен?

— Знаешь, я ни с кем не обсуждаю семейную жизнь, — я прямо посмотрел ей в глаза. — Это наша с Аней жизнь и ничья больше.

— Извини, — Лена опустила голову. — А личная жизнь у тебя есть?

— Конечно, — я кивнул. — Например, увлекся кактусами. Представляешь, у меня уже девяносто шесть разных кактусов…

— Ботан! — в голосе Лены чувствовалось сожаление. — Вон оно как! Развел в квартире ботанический сад. Господи, да ты всегда был ботаном: прилежный, умненький мальчик, такой весь аккуратненький, партикулярный, не позволяющий себе выходить за рамки приличий — так и хотелось тебя соблазнить, научить греху…

— Спасибо, научила, — я дурашливо поклонился.

— Да уж! — засмеялась Лена. — Не забыл?

Я тоже засмеялся и, поймав ее тяжелый, пугающе прямой взгляд, не нашел подходящих слов и только кивнул. Она взяла мою ладонь и осторожно пожала ее:

— Я так и знала…

И тут открылась входная дверь, и в вестибюль ввалился Игорь Петрович — большой, сутулый, как медведь, с растрепанными волосами, в мешковатом сером костюме и бледной, пожомканной рубашке, распахнутый воротничок которой обнажал короткую морщинистую шею. Но его вид не мешал выглядеть ему вальяжно, и в его неухоженности даже чувствовался какой-то особенный шик.

— Иванов! — воскликнул Игорь Петрович. — Приятная для тебя новость: чертежи потребуются только через месяц.

Я изобразил широкую улыбку радости, которую тут же сменил на недоумение:

— А что могло случиться? Все так хорошо шло…

— Наш подопечный попросил сдвинуть свою защиту, потому что на его ведомство неожиданно свалилась проверка из Москвы, — пояснил Игорь Петрович. — Ему сейчас не до занятий наукой. Так что, если хочешь, отдыхай!

— То есть Павлу можно уйти с работы? — уточнила Лена.

Меня ее вопрос смутил, и я даже шикнул на нее, но Игорь Петрович добродушно махнул рукой:

— Можно. Конечно, можно! — и подмигнул мне. — Все можно, если осторожно. Милая леди, надеюсь, твоя кузина или родственница Ани? А то могут всякие слухи пойти…

— Да, — поспешно кивнул я и тут же поправился:

— Вернее, нет. Не кузина. И не…

— Стоп! — Игорь Петрович усмехнулся. — Кто она, совершенно неважно. А важно то, что вы можете посидеть в каком-нибудь уличном кафе, попить пива и съесть шашлык, — он зажмурился и облизал губы. — Непременно хорошо прожаренный, с сочной корочкой, посыпанной мелко порубленной кинзой, и чтобы каждый кусочек отделялся от другого кольцами лука и кружочками помидоров. У вас еще нет проклятого холецистита, и с печенью, наверное, полный порядок — вам можно лакомиться жареным, а вот мне — только пареным. Эх!

Игорь Петрович, пригорюнившись, стал взбираться по крутой лестнице. Преодолев шестую ступеньку, он остановился и оглянулся:

— Кстати, — поднял он указательный палец. — Не давайте поливать шашлык дебильным кетчупом. Настоящий соус умеют готовить только в Тбилиси, я точно знаю. Лучше попросите побольше зелени. И запивайте холодным светлым пивом, лучше — нефильтрованным пшеничным. Эх!

Он сочно чмокнул пухлыми губами, махнул рукой и принялся снова взбираться по лестнице, держась за перила.

— Колоритный у тебя начальник, — шепнула Лена и взяла меня за руку. Ее теплая ладонь чуть вздрагивала. — Сразу видно: любит жизнь во всех ее проявлениях. С ним, наверное, не скучно работать.

— Верно, — я мягко, но настойчиво попытался высвободиться из цепкой Лениной лапки. — С ним не соскучишься.

— Боишься, что нас засекут? — Лена сама разжала ладонь, отпуская мою руку. — Никогда ничего не бойся, дурашка. Это привлекает внимание. Все, что делается открыто, воспринимается как само собой разумеющееся. Если на глазах у всех я держу тебя за руку, значит, нам нечего скрывать: возможно, мы просто старые добрые друзья, которым есть о чем поговорить.

— Конспираторша, — хмыкнул я. — С тобой тоже не соскучишься…

— А то! — Лена игриво хлопнула меня по плечу. — Помнишь, как нас мой муж чуть не застукал?

— Ты могла бы предупредить, что вы решили снова жить вместе, — возразил я. — Молодой и глупый, я тогда еще не знал, что у некоторых такие отношения — что-то вроде образа жизни: то сходиться, то расходиться, то бешеная страсть, то — иди на фиг…

— Чужая семья — потемки, — Лена назидательно подняла указательный палец.

— А муж и жена — одна сатана? — я улыбнулся и ради шутки вопросительно приподнял бровь.

— На свой вопрос ты сейчас и сам можешь ответить, — Лена постаралась скрыть язвительность за тонкой усмешкой.

Я решил не обращать внимания на ее колкость. Но то, что чужая семья — потемки, был согласен на все сто процентов. Лена почти ничего не рассказывала мне о своем бывшем муже, я только и знал, что тот остался в маленьком захудалом райцентре, служил в райфинотделе, иногда приезжал по делам во Владивосток, виделся с их общей дочерью — ходил к ней в детсад, обаял там всех воспитательниц и нянечек. Но, как уверяла Лена, он уже не интересовал ее как мужчина. Хотя, по ее словам, был высоким симпатичным брюнетом с ярко-голубыми глазами, носом с горбинкой — многие принимали его за грузина. Стройный и подтянутый, он непременно выделялся из толпы, и многие женщины обращали на него внимание.

«Ах, если бы они знали, что прекрасный великан в постели — полный пигмей! — говорила Лена. — Вот ты невысокий и не писаный красавец, и к тому же очкарик, зато тебя ощущаешь во всей полноте, — ее слова меня обычно страшно смущали, но Лена, как ни в чем не бывало, ласково продолжала: — Что бы там ни говорили про любовь, как бы ее ни романтизировали, а если она в физиологическом плане несостоятельна, то проходит довольно быстро. Любовь, что костер: не бросишь палку — погаснет. Цинично? Ах, миленький ты мой! Ты еще так плохо знаешь женщин…»

Хм! Я и вправду плохо их знал. Ну как я мог, к примеру, даже подумать, что приличной женщине иногда хочется быть безоглядно распутной? И все — ради того, чтобы доставить удовольствие мужчине, который ей нравится. Вот и Лена повела себя как самая последняя шлюха, когда однажды мы оказались в подъезде вонючей «хрущевки» на окраине Владивостока. Тогда мы засиделись на дне рождения у моего однокурсника, посмотрели на часы: шел первый час ночи. Была надежда, что еще попадем на последний автобус.

О том, чтобы остаться ночевать у хозяев, и речи не заходило: в двухкомнатной квартирке ютилось семейство из пятерых человек. Плюс приехала бабуська, которая специально привезла из деревни подарки для внука: корзину белых грибов и двух куриц-хохлаток. Боровики пожарили и выставили на стол — вкусно получилось, пальчики оближешь! А вот что делать с курицами, никто не знал — вернее, знали, но хохлаток сначала нужно обезглавить и ощипать перья, на что хозяева решиться никак не могли. Птиц определили пока что на балкон. Так что даже его уже заняли.

Делать нечего — мы с Леной, откланявшись, вышли в непроглядно темную ночь. Никакие автобусы, конечно, уже не ходили. И денег на такси нет. Пешком до центра — не меньше трех часов. Мы и пошли. А что еще оставалось делать? «Давай отдохнем, — вскоре предложила Лена. — Вон, смотри: подъезд в доме открыт, и в окнах света нет…»

Причем тут «нет света», я сразу и не понял. Лена, осторожно ступая по темной лестнице, завела меня на третий этаж. Там стоял большой деревянный ящик. В таких зимой обычно хранят картошку-моркошку. На ящике висел амбарный замок, и он нам нисколько не мешал, пока Лена не привлекла меня к себе и не принялась целовать. Я отвечал ей не менее страстно. На ящике вдвоем было неудобно и тесно.

— Встань на пол, спусти брюки, — шепнула Лена. — А я тут, на рундуке, на коленках. Ну, что ты, маленький, что ли? Не понимаешь? Я вот так спиной повернусь, а ты бери меня сзади…

Она говорила откровенно, бесстыдно, не стесняясь называть вещи своими именами. Меня и пугали ее слова, и возбуждали еще больше. Я, наверное, забыл бы обо всем на свете и о всяких приличиях тоже, если бы не замок на ящике. В самые страстные и жгучие моменты нашего соития он громко стучал по железной щеколде: видимо, я задевал его коленями. А поскольку остановиться я уже не мог, то стук не стихал, и, в конце концов, вывел какого-то слабонервного жильца из себя. Резко скрипнула дверь, и мужской голос гаркнул на весь подъезд:

— Да сколько это может продолжаться? Ни стыда, ни совести у вас нет!

Я отпрянул от Лены, но та удержала меня:

— Еще… Я сейчас… Еще!

Обескураженный слабонервный жилец лишь отчаянно пискнул:

— Ну, вы сейчас дое**сь! Я милицию вызову!

Он хлопнул дверью. И в то же мгновение Лена вскрикнула, подалась вся вперед, умудрившись извернуться и обхватить меня за ягодицы. А я, напуганный жильцом, уже ничего не хотел и лишь терпеливо дождался, когда руки Лены обмякнут и соскользнут с меня.

Вызвал ли мужчина милицию, мы так и не узнали, потому что быстро привели себя в порядок и выскользнули из подъезда.

Но то, что случилось потом, недели через две, вообще меня напугало. В тот день Лена оставила меня у себя на ночь: Александр Васильевич с женой уехали на дачу, и вся квартира осталась в нашем распоряжении. Однако утром, часов в семь, раздался звонок в дверь. Я как раз обнял Лену и… В общем, мы только-только начали заниматься любовью.

— Никого нет дома, — подняла предупреждающе пальчик Лена. — Не обращай внимания. Позвонят и уйдут.

Но звонки не стихали.

— Пойду посмотрю, кого там черт принес в такую рань, — Лена накинула на плечи халатик и вышла.

Я, раздосадованный, слышал, как она переговаривалась через дверь с каким-то мужчиной. И, судя по всему, хорошо знакомым Лене. Потому что она искренне обрадовалась ему, даже в ладоши захлопала, но замок не открыла.

— Извини, — проворчала Лена. — Я тебя не пущу, пока ты мне анальгина не принесешь. Голова разламывается, просто жуть! Аптека — через дорогу, открывается через двадцать минут. Возвращайся, милый, с лекарством…

Она вернулась ко мне, юркнула под одеяло, жарко прижалась всем телом и попросила:

— Давай по-быстрому! А то муж сейчас вернется с анальгином, — и глупо хихикнула. — Я его в аптеку послала.

На следующий день она, смущаясь, опустила глаза и попросила: «Если можешь, найди «квадрат», где мы с тобой могли бы вдвоем остаться. Братец заявил мне, что, мол, не потерпит больше разврата и обо всем мужу расскажет. Ну, насчет мужа он погорячился — не расскажет, конечно. Но мне неудобно приводить тебя к нам…»

«Квадрата» я найти не мог. А та квартира, в которой волей случая меня поселили, стать им, увы, не могла. Сам виноват! Почувствовав свободу, я звал сюда новых друзей-приятелей, и наши шумные посиделки нередко заканчивались глубоко за полночь. Причем, не по нашей инициативе: обычно снизу часов в одиннадцать вечера начинала стучать баба Поля — капитанша. Так соседи звали ее и в глаза, и за глаза, потому что всю жизнь она была мужней женой, ни дня нигде даже не числилась. Им хватало того, что зарабатывал ее супруг: он водил маленький пассажирский теплоход — капитанил. Детей Бог им не дал, и теперь старики доживали свой век в полном одиночестве и тишине, которую ценили, кажется, превыше всего.

До моего вселения в квартиру старики, наверное, даже не подозревали о существовании «Роллинг Стоунсов», «Биттлз», Бренды Ли, Глории Гейнор, «Аббы». И вдруг стали ежевечерне тревожить их мощным ураганом своих хитов, под которые наши девчонки лихо колотили голыми пятками по полу, а парни скакали и орали, не задумываясь, что наш пол является чьим-то потолком и с него при таких азартных забавах наверняка сыпалась штукатурка. Баба Поля, будучи деликатной женщиной, не раз и не два терпеливо подкарауливала меня у подъезда, чтобы сказать: «Молодой человек, после двадцати трех часов шуметь воспрещается. Попрошу увязывать ваши увеселения с правилами социалистического общежития». Я клятвенно заверял: «Бу сделано». Но куда там! Мои гости не хотели признавать никаких правил. И бедняжка капитанша, доведенная громкой музыкой до исступления, начинала стучать шваброй по потолку.

Мы стихали, но ненадолго. Музыку приглушали, динамики проигрывателя «Аккорд» ставили на подоконник, но теперь «Нарисуй это черным!» и «Любовь нельзя купить» слышали соседи справа и слева. Наступала их очередь возмущаться. И они стучали, звонили в дверь и даже совали мне в почтовый ящик записки: «Прекратите это безобразие».

Однажды кому-то из соседей так надоели мои сборища, что они разыскали дальнюю родственницу хозяев квартиры. Ко мне явилась худющая дамочка в сером костюмчике. Водрузив на острый носик очки в тонкой металлической оправе, она критически оглядела меня с ног до головы и разочарованно произнесла: «А еще говорили, что вы — приличный молодой человек. Вам дали самые лучшие рекомендации. Вы их не оправдали». Я приготовился к самому худшему: визитерша прямо-таки источала неприязнь, ее глаза по-змеиному серебрились и темнели, костяшками пальцев она непроизвольно постукивала по столешнице. «Будете выгонять? — спросил я. — Прямо сейчас?».

Дамочка перестала барабанить и, ни слова ни говоря, вынула из сумочки вчетверо сложенный лист бумаги. Развернув его, она положила его передо мной. «Соглашение» — прочитал я. В нем говорилось о том, что если я не выполню пункты такие-то и такие-то, то гражданка Н. (называлась фамилия визитерши) вправе забрать у меня ключи и выставить вон. Запрещалось все, что только можно запретить: нельзя приходить домой позже десяти часов вечера, приводить гостей, включать музыку в любое время суток, распивать спиртные и слабоалкогольные напитки, оставлять мусор в ведре на день, а особенно гражданка Н. категорически настаивала на том, чтобы меня не посещали особы противоположного пола. «Увижу тут двустволок — пиши пропало, — заметила она. — Чтоб даже запаха их не было! Вам учиться нужно, молодой человек, а они лишь с толку сбивают…».

«Двустволками» она почему-то называла молодых девушек, неизвестно на что намекая.

Соглашение мне пришлось подписать. Вечеринки прекратились. Капитанша баба Поля, встречая меня на лестнице, прямо-таки светилась праздничной улыбкой: «Ай, нарадоваться тишине не могу. Спасибо, Пашечка, уважил стариков».

Гражданка Н., между тем, имела право наведываться с ревизией в любое время суток. Видимо, она жила где-то неподалеку, иначе как объяснить тот факт, что однажды она заявилась в три часа ночи и, открыв дверь своим ключом, внезапно включила свет в спальне. Надо сказать, что я привык спать обнаженным. Разметавшись во сне, сбрасывал с себя и простыню, и одеяло, что мало меня заботило: никто увидеть меня не мог. А тут…

— Хорош красавчик, — поджала губы гражданка Н. — Никакого стыда!

— Извините, — вскочил я. — Стучаться надо!

— Извольте соблюдать приличия, — гражданка Н. повернулась и, выпрямив спину, промаршировала к двери. — Нудизм — тлетворное влияние Запада, молодой человек. Наша молодежь должна носить нижнее белье.

Ну, не ужасно ли? Так что и речи не могло быть о том, чтобы снимаемая квартира автоматически превратилась в «квадрат». Но, в общем-то, я особо и не старался свить гнездышко для любви. Утреннее происшествие с внезапно приехавшим мужем, и поведение Лены: «Давай по-быстрому», и последствия его мне не понравились. Наспех тогда одетый, я, выскочив из квартиры, встретил благоверного своей любовницы на втором этаже. Кажется, именно он, остро пахнущий каким-то полынным одеколоном, поднимался навстречу. После происшедшего я долго не мог прийти в себя. Я даже подумал, что наконец-то могу считать себя свободным: отношения, сложившиеся у нас с Леной, любовью нельзя считать — это было что угодно, но только не любовь, о которой у меня имелись свои представления.

Я тогда считал любовью состояние души, когда сходишь с ума, летаешь как птица, минуты не можешь прожить без другого человека, и одно лишь имя его заставляет сильнее биться сердце, и все внутри дрожит, натягивается как струна скрипки. Достаточно одного взгляда или легкого прикосновения, чтобы в душе зазвучала музыка. Может быть, я слишком много читал стихов, особенно банального Асадова, потому и сложились такие представления о любви. Но возможно и другое: я видел, как живут родители — чинно, спокойно, размеренно, и лишь иногда, пару раз в месяц, у них случаются размолвки, которые, впрочем, обходились без битья посуды, криков и хлопанья дверями. Не часто, но и ссоры бывали: отец, накричавшись, уходил к себе в комнату и никого не пускал, а мама, всхлипывая, нарочито долго надевала платье, искала запропастившиеся куда-то туфли, которые уже сто лет не носила, красила губы у зеркала, и если я спрашивал, куда она собирается, отвечала сердитым, плачущим голосом: «Господи! Да оставьте вы меня в покое!».

Она выходила во двор и ходила по нему кругами. Отец, конечно, видел ее в окно — такую несчастную, одинокую, понурую. Сердце у него, естественно, не выдерживало — он наспех одевался, бросался во двор, подскакивал к маме, обнимал ее, она сначала отталкивала его, но потом и сама обнимала отца. Домой они возвращались счастливые, умиротворенные и сразу запирались в своей комнате, включая на всю громкость записи песен Джо Дассена или Мирей Матье. Вот это — любовь!

Странно, но Лена почти никогда не говорила со мной о любви. Всего лишь несколько раз, когда мы занимались сексом, она вдруг вскрикивала и, обнимая меня крепче обычного, шептала: «Ты меня любишь?» Я, сосредоточенный на своих ощущениях, выдавливал из себя лишь односложное «да». А что еще говорить, если подступал тот сладкий, восхитительный миг, из-за которого я, по молодости лет, продал бы душу дьяволу?

Наверное, в отношениях с Леной меня все-таки больше привлекал секс, чем возможность любить ее. Я даже не пытался представить вероятность нашей совместной жизни. Мне казалось, что самое главное в отношениях людей — доверие. Если ты веришь другому как самому себе — это, наверное, и есть любовь. А страсть? А тот самый огонь, который бежит по жилам? А готовность провести вечность вдвоем? А милые безумства, о которых пишут поэты и романисты? Они прекрасны, но без доверия — никак. Любовь начинается с маленькой надежды стать единственным и самым нужным, но самым непостижимым образом она перерастает в обоюдную зависимость: ты не можешь жить без кого-то, а этот кто-то — без тебя. А что, если тебя обманывают? Ну, например, ты стучишь в дверь, а тебе из-за нее отвечают: «Милый, сходи за лекарством от головной боли…».

Лекарство от головной боли все-таки меня впечатлило. Я уже не верил Лене. Она, кажется, чувствовала мое настроение и однажды сказала: «Ты на мне никогда не женишься, и не потому что я старовата для тебя, а потому что боишься: брошу тебя. Как бросала других своих мужчин…».

Я тогда засмеялся и нахально ответил, что ни капельки ничего не боюсь. Стоит мне выйти на перекресток, свистнуть и сразу три, нет, даже пять женщин прибегут на мой зов, и останется лишь выбрать ту, что получше, чтобы трахнуться как следует. А больше молодому здоровому организму ничего и не надо. И вообще, зачем жениться, если женщину можно иметь и без кольцевания?

— Какой наглый! — искренне изумилась Лена. — И какой еще глупый!

— Зато ты у меня умная, — я снисходительно посмотрел на нее, и мы оба рассмеялись.

Отсмеявшись, она посерьезнела и произнесла:

— Я скучаю по тебе…

— Так вот он я, рядом, — отозвался я. — Чего скучать-то?

— Ты правда не понимаешь? — она хмыкнула. — Ладно. Для особо одаренных прямой текст: я хочу тебя.

— Ну, не здесь же, — я беспомощно оглянулся и, дурачась, обрисовал ей перспективы: — Вон мамаша с детьми гуляет — чему же мы научим подрастающее поколение? Вон бабуся шкандыляет с палочкой — мы ее нравственные устои пошатнем. А вон там, в кустах сирени, два мужика пиво пьют — еще захлебнутся от изумления…

— Ты так и не нашел нам места? — не обращая внимания на мое ерничанье, спросила Лена. — Я уже начинаю забывать, какой ты.

Я растерялся от ее откровенности и, чтобы скрыть свое состояние, постарался бросить на нее быстрый лукавый взгляд:

— Неужели такое можно забыть? Нет, не нашел…

— Можно, конечно, забраться в глубь парка, — отозвалась она. — Но там, в зарослях, наверно, полно комаров.

— Нет, никуда забираться не будем!

— Испугался? Я и забыла: ты же домашний мальчик, прозу жизни выносишь с трудом…

— Лен, совсем запамятовал: у нас в понедельник коллоквиум, я — ни в зуб ногой, надо еще конспекты у одного приятеля попросить. Он на Тихой живет.

— О! Ближний свет! — рассмеялась она и вдруг, что-то вспомнив, усмехнулась. — Кстати, там на берегу есть прелестная рощица. Липы растут вот такие — гиганты просто! И сосны кругом, и шиповник, и цветы — красота! Такие местечки в старинных буколических романах описывали…

Она хотела, чтобы я взял ее с собой. Но я не хотел. Потому что на самом деле ни на какую Тихую мне идти не надо. Я хотел побыть с самим собой и подумать, что делать дальше. И коллоквиум тоже ни при чем: тему я знал хорошо и к разговору с профессором приготовился.

— Кстати, в понедельник нам нужно стенгазету доделать, — напомнила Лена. — Не забудешь?

— Ну что ты? Как я могу забыть?

На самом деле я бы не прочь забыть газету. Надоело сочинять датские вирши — к каким-то никому не нужным датам и юбилеям преподавателей. Без них не обходился ни один номер факультетской стенгазеты. А еще Лена обнаружила у меня талант каллиграфа: почерк я имел и вправду четкий; если постараться, то буквы вообще получались со всеми нажимами и тонкими штрихами, как в прописях для чистописания. Так что мне приходилось выводить плакатными перьями заголовки заметок в стенгазете — очень муторное, скажу вам, занятие. Хорошо еще, что сами заметки Лена и ее помощница Верочка Ивлева печатали на пишущей машинке «Москва».

— Правда, не забудешь? А что ты руку в кармане держишь? Не кукиш ли показываешь? — усомнилась Лена.

В кармане у меня лежал маленький желтый камушек — плоский, с редкими черными точечками: они усыпали его поверхность, как маковые зернышки. Если через него посмотреть на солнце, то светило покажется огненным шаром. В жару камушек холодил ладонь, а если становилось прохладно, то он грел руку. Я нашел его на берегу бухты Тихой и носил в кармане уже месяца три.

— Там не кукиш, — покачал я головой. — Там нечто!

— И, конечно, особенное? — Лена усмехнулась.

— Да, — подтвердил я. — Настоящий кусочек бухты Тихой.

— Что? — не поняла она.

— Вот, возьми, — я протянул камушек. — В нем много солнца.

Лена зажала камушек в ладони и как-то странно улыбнулась. Наверно, ей в глаз попала соринка — она часто заморгала, на реснице даже слеза повисла, но, видимо, она не хотела, чтобы я это видел, потому что, ни слова не говоря, махнула мне рукой, повернулась и быстро пошла прочь.

На следующий день, в воскресенье я поставил будильник на девять часов утра: в выходной я любил поспать подольше, тем более что на боковую отправлялся поздно — читал, штудировал конспекты, дописывал рефераты. Но, к моему великому неудовольствию, в восемь утра раздался звонок в дверь. Неужели пришла с проверкой гражданка Н.?

Я решил не вставать. Гражданка Н. может открыть дверь своим ключом, а если кто-то другой — потрезвонит и уйдет восвояси. Ну, никакой совести — будить человека в такую рань!

Звонки, однако, не прекращались. Пришлось надеть трусы, набросить на плечи рубашку и прошлепать к двери:

— Кто там?

— Сто грамм! — ответил женский голос. И ужасно знакомый.

— С утра пьют аристократы и дегенераты, — пошутил я.

— А студенты лишь похмеляются?

Господи, Зойка! Как я сразу не узнал ее?

Открыл дверь, и она, веселая, шумная и сияющая, вошла в квартиру и протянула ладошку:

— Здрасьте!

Но я не обратил внимания на ее ладошку — обхватил ее за плечи:

— Как я рад! Ты какими судьбами во Владивостоке?

Оказывается, Зойка — простите, Зоя Владимировна — сопровождала группу школьников, которые прикатили на осенние каникулы на туристическом молодежном поезде познакомиться с историческими и памятными местами Владивостока.

— Разве я тебе не писала, что работаю теперь вожатой? — рассказывала Зоя. — Как провалилась на вступительных в пединститут, так Нина Ивановна, любимая твоя учительница, — она саркастически взглянула на меня, — места себе не находила: как же так, Зоечка, умница, красавица, отличница, комсомолка, — и пролетела фанерой над Парижем! Она-то и предложила мне пойти в школу вожатой: стаж зарабатывать — мол, в следующее поступление в вуз учтется. Ну, неужели я тебе не писала?

Может, и писала, только такого письма я не получал. Почтовые ящики в нашем подъезде хлипкие. Какие-то злыдни регулярно их обчищали и, вполне возможно, Зойкино письмо тоже выгребли.

— Значит, сейчас так и живешь: «Будь готов!» — «Всегда готов!»? — восхитился я. — Пионер — всем ребятам пример. Классно! А вожатая у них — лучше всех. Все мальчишки, наверное, тайно в тебя влюблены? Ну, признайся!

— Одни глупости у тебя в голове, — она смущенно хихикнула. — Мы с ребятами чего только не напридумывали, — и Зоя принялась перечислять, чем занимается ее дружина.

Получалось так, что пионеры с утра до ночи только тем и заняты, что проводят какие-то слеты, утренники, сборы, помогают дедушкам-бабушкам, собирают макулатуру и металлолом, сажают деревья. Уф, бедняжки! И вожатая тоже бедолага: при такой загрузке никакой личной жизни, даже книжку для души, наверное, некогда почитать.

— Да с кем в поселке личной жизнью заниматься? — Зоя невинно опустила глаза. — Разве что с Мишкой, он первый парень на деревне, тоже, кстати, никуда не поступил. Но Мишка вроде занят и по-серьезному: думает в город перебираться к Ольге.

— Значит, все у них склеилось?

— Склеилось — не склеилось, а ребенку отец нужен, — объяснила Зоя. — Ольга готовится стать матерью.

— Даже так?

— Злые языки утверждают, что Мишка вообще-то ни при чем, — смущенно заметила Зоя. — Якобы Ольга позволяет ему жениться на себе. Сам знаешь, как у нас к матерям-одиночкам относятся. А Мишка на все согласен, лишь бы с Ольгой быть…

— Ну, дела!

Я постарался всего лишь изобразить удивление, хотя от такого сообщения во мне будто маленький смерч пронесся. Сердце встрепенулось, что-то ударило в голову и перехватило дыхание, дрогнула рука и что-то случилось с глазами. Я смотрел на Зою, но не видел ее.

Я вообще ничего не видел, кроме белых, красных, розовых георгинов, которые я подарил Оле, таких роскошных, что, казалось, они не настоящие, а нарисованные — художник все нафантазировал. Но на один из цветков села пчела и деловито забралась на желтую шапочку тычинок, отряхивая с них обильную пыльцу. Бледно-розовый лепесток с яркими красными полосками оторвался и медленно спланировал на землю. «Спасибо, — поблагодарила Оля. — Красивый букет! Я буду о нем вспоминать…». А обо мне? Я, конечно, больше всего на свете хотел, чтобы она в своем городе хоть иногда припоминала мое имя. «А, пустяки! — небрежно ответил я. — У нас таких георгинов некуда девать». Оля отвела букет чуть в сторону и резко опустила его вниз — пчела сорвалась с цветка и улетела прочь. «Боюсь этих кусачек», — передернула плечами Оля. «А ты ничего плохого им не делай, они тебя и не тронут», — заметил я. Мне хотелось говорить совсем не о том, но то, о чем хотелось, я сказать не мог. Я бы провалился сквозь землю, если бы она узнала, что снится мне. Но, кажется, Оля догадывалась обо всем без всяких объяснений. Иначе зачем бы она сказала: «Знаешь, нам чаще всего нравятся те, кому мы безразличны, и мы готовы сделать все, что угодно, лишь бы стать им необходимыми. Ты знаешь об этом?». Нет, я тогда не знал. «Все думают, что мне нравится Мишка, — продолжала Оля. — На самом деле мне нужен другой человек, и я обо всем на свете забываю, когда вижу его. А он считает, что я еще маленькая и глупая. И цветов он мне не дарил и, может, никогда не подарит. А тебе — спасибо…».

Наверное, всего лишь на мгновение память высветила давний эпизод моей жизни, но мне показалось, он длился томительно долго. Все-таки я был влюблен в Ольгу, хоть и не признавался в этом себе. А ей в городе нравился другой, и, судя по всему, старше нее. Скорее всего, она добилась его взаимности, но лишь на короткое время. Иначе зачем бы она выходила замуж за Мишку, да еще в положении? Боже мой, как все непросто у Ольги складывается!

— Знаешь, я был в нее влюблен, — поведал я.

— Да все знали об этом, — улыбнулась Зоя. — Ты выглядел таким смешным: только посмотришь на нее — сразу краснеешь, но все равно ерепенился, задирался. Влюбленный воробышек! Даже не замечал, что она порой рассуждала как взрослая? Значит, у нее уже случилась какая-то история. А ты — мальчишка…

— Что было, то прошло, — уклончиво проговорил я. — Понимаешь, возраст такой — хотелось влюбиться. А тут — городская девочка, интересная, собой недурна. Ну, вот я и пропал…

— Ой, что-то мы растрещались, как сороки? Тут кое-что нужно срочно в холодильник поставить: твои родители передали гостинцы, — Зоя поставила на стол сумку с банками-склянками: мамины варенья, соленья, тушенка и, конечно, яблоки. Те самые — имени Марины!

— Интересно, Марина объявилась или нет? — спросил я.

— Говорят, она удачно устроилась в жизни, — сообщила Зоя. — Живет в Москве, будто бы вышла замуж. Но наверняка никто ничего не знает. А Володя написал письмо в наш народный театр: он распростился с армией, какую-то болезнь у него нашли — то ли давление высокое, то ли с сердцем что-то, служить нельзя. Подался вроде на Север — там, мол, люди открытые, чистые, да и денег можно заработать…

— Не за деньгами он поехал, — вздохнул я. — От себя он убежал.

— И правильно сделал, — Зойка тряхнула челкой. — Надо ехать! Движение — это жизнь.

— Убедительно, — я усмехнулся. — Но интересно, когда делаешь два шага вперед, а один назад — это движение или нет?

— Философ! — Зойка рассмеялась. — Все равно движение. Кажется, топчешься на месте, но польза есть: например, для разрабатывания мышц…

Зоя все-таки оставалась занудой, увы! Она даже не поддержала моей иронии. Я-то имел в виду одну из работ Ленина, которого тогда еще изучали в вузах. А может, она просто не знала о ней?

— Но, мне кажется, назад Володя не вернется, — продолжала Зоя. — Да и не знает он, где сейчас Марина…

— Вот она была — и нету, — произнес я в пространство.

Зоя, наверное, подумала, что мои слова относятся к Марине, но я-то подумал о Лене. И еще подумал о том, как странно: женщина, еще вчера занимавшая твои мысли, жизни без которой ты и представить себе не мог, вдруг непостижимым образом перемещается в толпу и, если и выделяется из нее, то лишь как хорошо тебе знакомая, но уже не единственная. Почему? Совсем безразличной тебе она не стала, ты по-прежнему хочешь ее, но исчезло что-то такое, чему ты все равно не знаешь названия. Да и надо ли знать? Достаточно того, что ощутил: теперь ты ни от кого не зависишь, и тебя все вполне устраивает. Потому что так спокойнее и проще жить.

А может, я все выдумал, навоображал, внушил себе, что так лучше? Наверное, я боялся, что могу пропасть, как Иван Морозов или как тот же Володя, и мучиться? Не знаю. Боже мой, не знал тогда и не знаю сейчас. И не хочу знать!

— А я хочу знать, какие у тебя самые любимые места во Владивостоке, — заявила вдруг Зоя.

Я даже вздрогнул от ее вопроса.

— Паш, что случилось?

— Да так, думал о своем…

— Что-то не так?

— Все нормально. Идем гулять!

— Ты в лице переменился. Вот я и подумала: что-то случилось…

— Тебе показалось. Все хорошо!

Не мог же я ей сказать, что у меня есть женщина. И почти все мои любимые места города — Ленины места: мы гуляли там вместе, смеялись, говорили, мечтали и, конечно, целовались. Они хранили нашу историю. Вот на той лавочке Лена оставила зонтик, и мы вернулись за ним через полчаса, не надеясь, конечно, его найти, — возвратились, наверное, затем, чтобы еще хоть немного побыть вместе, подержаться — ах, ах! — за руки, лишний раз поцеловаться (ну, надо же как-то успокоить расстроенную даму), а зонтик нас, оказывается, ожидал: он лежал на коленях пожилой женщины. Старушка радостно помахала нам рукой, а ее болонка, сидевшая рядом, пару раз лениво тявкнула. Собачка походила на хозяйку своей полнотой, как у хозяйки, у нее на голове красовался огромный розовый бант. «Я знала, что вы вернетесь, — прошамкала бабуся. — Я видела, как вы тут сидели. На моей любимой скамейке — она со значением поглядела на нас. — Но я не сразу сюда подошла. А то бы успела вас окликнуть. Вот, возьмите зонтик!».

Меня поразил пышный бант в спутанных, клочковатых волосах пожилой дамы, к тому же ярко накрашенной: густые румяна на щеках, толстый слой алой помады на губах, начерненные брови и ресницы — все чересчур, как-то по-клоунски. На кофточке в бесчисленных рюшах и защипках красовался обтрепанный блеклый розан, некогда бывший, вероятно, пунцовым, — он усиливал карикатурный образ старухи.

— Спасибо, — промолвила Лена. — Премного вам благодарны.

— Вы очень симпатичная пара, — ласково констатировала дама. — Молодой человек похож на моего молодого человека. Он у меня такой же ладный…

Я недоуменно посмотрел на Лену, но она тихонько дернула меня за рукав: молчи, мол.

— Это ничего, что вы нашу лавочку занимаете, — дама продолжала говорить — монотонно, чуть раскачиваясь. — Мой Гриша все равно сегодня не придет. Он выполняет очень важное задание, — старушка хитровато посмотрела на нас. — Это государственная тайна! Я жду его тут, как договорились, каждый день в одно и то же время.

Болонке надоело чинно сидеть рядом с дамой, и она, заворчав, ухватила ее за рукав кофточки.

— Сейчас, Джулиана, сейчас пойдем! — одернула старуха собачонку. — Ты ведь, милая, знаешь: условленный срок кончается через три минуты, — она посмотрела на часы и вздохнула. — О, как невыносимо ожидание!

— До свидания, — вежливо попрощалась Лена.

— Больше не теряйте зонтик, — дама величественно кивнула. — Он у вас явно заграничный, дорогой. А люди еще не все сознательные: могут и себе оставить такую дивную вещицу.

— Спасибо, — повторила Лена. — Вы так добры!

— Желаю удачи, — дама наклонила голову и улыбнулась.

Когда мы отошли от лавочки на приличное расстояние, Лена рассказала: старушка считается городской сумасшедшей, ее зовут Кармен. Когда-то, давным-давно, в середине тридцатых годов она играла в местном драмтеатре. И ее полюбил какой-то военный, говорят, что он служил в НКВД. И вот однажды артистка позвала его на премьеру: она исполняла роль Кармен, и ей очень хотелось, чтобы ее Гриша порадовался ее успеху. Она не сомневалась, что сыграет, как всегда, отлично. Однако Гришу в тот день арестовали как врага народа. Более того, «черный воронок» подъехал и к театру: Кармен числилась среди знакомых арестованного и, следовательно, могла быть его сообщницей. Чекисты дали артистке доиграть роль до конца и, говорят, даже аплодировали ей. Когда же она вошла в гримерку, счастливая, с охапкой цветов, вместо ее Гриши к ней подошли трое энкавэдешников: «Вы арестованы!» Кармен свято верила в честность и порядочность Гриши, ни о каких антисоветских заговорах не знала и не считала своего друга английским шпионом. Она яростно спорила, доказывала невиновность милого друга, защищала его, чем, естественно, злила нежданных-негаданных визитеров. Ее забрали с собой и в ту же ночь в тюремной камере-одиночке изнасиловали. От потрясения она сошла с ума. Какой толк от сумасшедшей? Ее отпустили. И с тех пор она — Кармен. Каждый день накладывает театральный грим и выходит на улицы города в надежде встретить своего Гришу.

Я мог бы рассказать и о том, что в тенистой аллее, напротив аляповатой скульптуры колхозницы со снопом пшеницы в могучих руках, Лена сказала мне, что ей приснился сон: будто бы мы, взявшись за руки, воспарили над землей, как на картинах Шагала. А я тогда про такого художника и не знал ничего. А вон там, у клумбы с розами, мы целовались, и мимо как раз шел Костиков, мой преподаватель марксистко-ленинской философии. Наутро на семинаре он дотошно гонял меня по всем вопросам, и я, измученный его въедливостью, наконец, не выдержал: «Вы сверх программы спрашиваете!». На что он ехидно ответил: «А вы, молодой человек, сверх программы любезничаете с девушкой на виду у всего честного народа!». И за что он на меня взъелся?

Лена объяснила все просто. Посмотри, мол, на Костикова: маленький, горбатый, лысенький, да еще и с тросточкой ходит: одна нога короче другой — вылитый крошка Цахес! Его девушки никогда не любили. А если и любили, то по расчету: чтоб зачет получить или экзамен ему сдать, — по крайней мере такие слухи упорно ходили по нашей альма-матер. «Да он просто-напросто завидует молодым здоровым парням! — утверждала Лена. — Он, может, многое бы отдал, лишь бы его искренне поцеловала девушка. Кстати, замечено: парней он только так на экзаменах срезает, больше «четверки» они у него никогда не получают. Не веришь?»

Вообще-то, не верил, пока не пришло время сдавать Костикову зачет. Вопросы мне попались что надо, и я бойко отбарабанил ответы. Однако препод нахмурился: «Поверхностно. А что по такому-то поводу написал Энгельс в таком-то письме к Марксу?». Как ни странно, но я знал, что именно писал Фридрих своему другу — перед зачетом успел проштудировать часть рекомендованной литературы. «Да? — Костиков удивленно приподнял бровь. — Может быть, вы ответите на вопрос еще конкретнее: какую именно фразу Энгельс выделил в письме?». Я напряг память, вспомнил и это. «Хорошо, кивнул Костиков. — А в чьем переводе вы читали письмо Энгельса?». И тут я снова не выдержал и, едва сдерживая злость, осведомился: «Извините, я сдаю курс марксистко-ленинской философии или языковедения?». На что препод, ласково глядя мне прямо в глаза, невозмутимо ответил: «Переводы бывают разные. Одно неверное слово может изменить весь смысл. Значит, не знаете ответа?». И тут, — уж не знаю, как у меня получилось, — в памяти ярко вспыхнула та самая страничка со списком рекомендованной литературы. «Собрание сочинений Карла Маркса и Фридриха Энгельса, том номер такой-то, страницы такие-то, — отчеканил я. — Не думаю, чтобы туда попал чей-то недобросовестный перевод. Или вы считаете иначе?».

Наверное, я перешел все границы дозволенного. Никто из студентов никогда не разговаривал так с Костиковым. Его панически боялись. Я тоже боялся. До такой степени праздновал труса, что страх каким-то образом мобилизовал всю мою память, и я в мельчайших подробностях вспомнил даже проклятый список литературы — чисто зрительно, вплоть до запятых. Бывает же такое!

Костиков помрачнел, молча взял зачетку, расписался в ней и, подняв на меня прозрачные синие глаза, кивнул: «Надеюсь, в следующем семестре вы более тщательно подготовитесь к экзамену». Хотя до экзамена еще далеко, я понимал, что препод непременно захочет взять на нем реванш, но пока я вздохнул с облегчением. Уж как-нибудь, даст Бог, пронесет.

Но ни о чем таком рассказать Зое я не мог. Мы просто пошли бродить по набережной, выпили по молочному коктейлю в любимом студентами кафе «Пингвин», натрескались ватрушек и чебуреков в «Пирожковой» на Океанском проспекте, пошуршали листьями в скверике у краеведческого музея, забрались на сопку Орлиное гнездо, откуда взору открывается все великолепие бухты Золотой Рог, и я бы, наверное, потащил Зойку еще на морвокзал, чтобы она посмотрела на белоснежные теплоходы, но она взглянула на часы:

— Ой-ей-ей! Через полчаса я должна быть в гостинице. Мои ребятки вернутся с экскурсии. Пока они под присмотром местных экскурсоводов. Я должна принять их из рук в руки.

— Зой, ты чего так говоришь о детях? — удивился я. — Принять. Из рук в руки. Как на складе. А накладную заполнять не надо?

Зоя обиделась и вспылила. Принялась объяснять, что педагогика — не только, извините, романтика и всяческое новаторство, но и ответственность. Эле-мен-тар-ная! Родители доверили ей своих детей. Значит, она должна оберегать их, следить за их здоровьем, вовремя накормить-напоить, спать уложить. И не дай Бог, чтобы случилось какое-нибудь ЧП, которое может лечь несмываемым пятном на репутацию всей школы.

— Тяжелая работенка у тебя, — пожалел я.

— Ничего, справимся! — Зойка оптимистично улыбнулась. — Зато есть возможность иногда приезжать во Владивосток. На зимних каникулах, кстати, сюда поезд пойдет. Называется «Красная гвоздика». Пассажиры — юные следопыты и краеведы…

— Ясно, — кивнул я. Мне стало скучно слушать про экскурсии для школьников.

— Значит, увидимся, — заверила Зоя.

— Непременно, — подтвердил я.

— Наш поезд завтра в восемь вечера уходит, — сообщила Зоя. — Может, что-то захочешь родителям передать? Они будут, наверное, рады…

Я понял: она хотела, чтобы я пришел ее проводить. А посылочка для родителей — предлог, не больше. С чего бы она вдруг так трогательно о них заботилась?

— Буду иметь в виду, — ответил я. Вроде как не отказал, но и не пообещал ничего.

— Кстати, — Зоя вдруг нахмурилась. — Должна тебе кое-что сказать, не очень приятное.

— Что такое?

— В общем, об этом ни мои, ни твои предки не знают, — Зоя смотрела в сторону. — Ты тут вроде как разгульную жизнь вел…

— А! Вон ты о чем! — догадался я. — Мадам Н. нажаловалась? Странно. Я веду жизнь святого, ей-Богу! По крайней мере, последние полгода.

— Нет, не мадам Н., — покачала головой Зоя. — Наш родственник, в чьей квартире ты живешь, написал письмо матери: так, мол, и так, соседи на вашего тихого мальчика жалуются, просто сорви-голова какой-то, надо его приструнить, иначе ему придется съехать…

— Было дело, — повинился я.

— Но ты не волнуйся, — Зойка преданно посмотрела мне в глаза. — Письмо прочитала только я. Никто о нем не знает.

— Спасибо, — я шутливо поклонился. — Век не забуду!

— Ты уж постарайся держать марку, — Зоя отвела взгляд.

— Уже стараюсь, — я тоже отвел взгляд. И тут увидел Кармен.

Она стояла на противоположной стороне улицы. В одной руке — поводок с Джулианой, на согнутом локте другой болтался лиловый ридикюль. На голове Кармен красовалось что-то вроде соломенной корзины с яркими бумажными цветами. Лицо скрывала густая черная вуаль.

— Эй! — Кармен замахала рукой, в которой держала поводок. Бедную Джулиану при этом замотало из стороны в сторону. — Эй, молодой человек!

— Что за старушка? — удивилась Зоя. — Она тебя зовет?

— Да так, одна городская сумасшедшая, — я пожал плечами. — Не обращай внимания. Она немного не в себе.

Между тем на светофоре зажегся зеленый свет, и Кармен довольно резво перебежала на нашу сторону.

— Ах, вот вы какой вероломный! — закричала Кармен. — Бонвиван!

Джулиана натянула поводок и, оглядываясь на хозяйку, хрипло затявкала на меня.

— То с одной, то с другой — вертопрах! — Кармен откинула вуаль и сверлила меня васильковыми глазами. — Девушку с зонтиком уже забыл, да? Обольщаете теперь другую? Как вам не стыдно!

Привлеченные неистовыми криками старушки, прохожие останавливались и с любопытством смотрели на нас. Один подвыпивший мужичок даже пожалел меня: «Что? Никак бывшая теща? Во, разоряется! Ничего, держись, мужик!».

— Ничего вы не знаете о любви, — Кармен грозно надвигалась на меня, размахивая ридикюлем. — Вам все равно, любить иль наслаждаться… Бастард! А та девушка верит вам и ждет. Как вам не стыдно?

Старухе, должно быть, померещилось, что Зоя — моя новая подружка, и она решила: я — распущенный молодой человек, который только и знает, что обольщать доверчивых девиц. Но с чего она вдруг стала ярой блюстительницей нравственности? Какое ей дело до меня? Сумасшествие, конечно, не дружит с логикой, но все-таки в его основе нередко лежит какая-то идея.

— Вот такие вертихвостки и уводят от нас любимых мужчин, — Кармен перекинула свой гнев на Зою. — Ишь, глазками хлопает, чисто агнец!

Зоя вцепилась в мою руку и потянула:

— Пойдем отсюда. Она явно не в себе.

— От меня-то вы уйдете, — закричала Кармен, — а от Бога — нет! Он все видит. Это не любовь, деточка. Это — мираж. Никогда не верьте человеку, который до вас любил другую женщину. Точно так же он может и вас, мамзель, разлюбить!

Зоя увлекла меня в какой-то проулок, лишь бы поскорее избавиться от Кармен. Но старушка, не переставая яростно кричать, бросилась вслед за нами. Корзинка с цветами съехала ей на плечи, у ридикюля оторвалась одна ручка и старушка волочила его за собой. Подол длинного платья ей пришлось собрать в пучок и держать в руке перед собой. Джулиану она отпустила, и тявкающая болонка семенила впереди нее. Зрелище еще то!

Мы, однако, молодые и быстроногие, заметив в заборе щель, юркнули в нее и оказались в небольшом уютном дворике, утопающем в зелени. Играющие в песочнице малыши побросали свои лопатки-ведерки и с удивлением воззрились на нас. «Немедленно покиньте территорию детсада!», — закричала на нас женщина, которая гуляла с детьми. «А где выход?», — чуть ли не в один голос спросили мы. Женщина показала рукой, куда нам следовало двигаться, и мы с радостью бросились в указанном направлении.

К моему удивлению, мы выскочили на ту же самую улицу, на которой встретили Кармен, прямо к автобусной остановке. К ней как раз подъезжала «Газель».

— Сумасшедшая старуха, — на бегу говорила Зоя. — Из-за нее опоздаю. И больше мне не поверят и никуда не отпустят…

— Да ладно тебе! Отпустят. Главное: не бери в голову то, что она несла, — посоветовал я. — Не знаю уж, за кого она меня приняла. Но точно: у нее шарики за ролики зашли. Это надо ж!

— Ну, до свидания! — Зоя замахала руками уже отъезжающему автобусу. — Стойте, стойте!

«Газель» затормозила, и Зоя торопливо забралась в нее.

— Завтра в восемь уезжаю, — напомнила она и помахала мне рукой.

Я тоже помахал. На том, собственно, мы и расстались.

Весь следующий день у меня оказался сумасшедшим: лекции, коллоквиум, библиотека — конспектировал одну редкую книгу, потом зубрил английский — поставил себе цель: каждый день обязательно запоминать не менее тридцати пяти слов и выражений. Пока ехал из библиотеки в родную альма-матер, слова учил в автобусе, потом в трамвае и еще немного по пути в институт.

Лена сразу загрузила меня работой. В малюсенькую комнату при деканате, где мы делали стенгазету, народу набилось много: Верочка Ивлева давила клопа на пишущей машинке, какой-то долговязый парень, поминутно поглядывая на Лену, пытался нарисовать карикатуру, смешливая девица в очках старательно склеивала листы ватмана. Рядом с ней устроилась парочка с гитарой: молодой человек бренькал по струнам, а его подруга тоненьким голоском, подражая Новелле Матвеевой, выводила: «Я ступила на корабль, а кораблик оказался из газеты вчерашней…».

На последних словах песни все дружно прыскали: до вчерашней газеты еще дожить надо! Девица сбивалась, привычно возмущалась: «Да ну вас! Песню не даете допеть». И начинала все сначала: «А весной линяют разные звери…».

— Вот, смотри: характеристика, выписки из трудовой книжки, список публикаций, — Лена разложила передо мной несколько листов. — Заслуженный человек! Двадцать пять лет преподает. Без пяти минут профессор. Пиши ему поздравление!

С фотографии на меня уныло взирал бледный, как моль, лысоватый мужчина в полосатом галстуке. На его лице явственно проступало внутреннее страдание, характерное для язвенников.

— Чем он хоть интересен? — спросил я. — Может, у него необычное хобби есть? Или, допустим, он многодетный отец? Зацепку, дайте мне зацепку!

— Какая, к черту, зацепка! — поморщилась Лена. — Все очень просто, Паша: «Пал Михалыч, с днем рождения поздравляем, много счастья вам желаем…». Ну, и в том же духе. Главное, пойми, человек должен почувствовать: о нем не забывают, ценят и любят.

— Ага, — осклабился долговязый. — Любят, как собака палку. Он меня на экзамене завалил. Редкостный зануда!

— А нечего очертя голову ходить экзамены сдавать, — парировала Лена. — Знаю я твои прихваты!

Они принялись незлобиво переругиваться. Девица тем временем уже ступила на корабль и все приготовились снова зареготать над ее вчерашней газетой, но она сама вдруг прыснула:

— Ой, не могу! Давайте лучше хором споем: «Трое суток не спать, трое суток шагать ради нескольких строчек в газете…» Кто всю песню знает?

Никто не знал. Верочка Ивлева, которой надоело печатать, вызвалась сбегать домой — она жила рядом с институтом и, как утверждала, дома у нее есть книжка с этой песней. Но Лена сурово прикрикнула:

— Обойдемся! Скоро восемь вечера, а у нас еще и конь не валялся. Газета завтра утром должна висеть в холле. Не расслабляться!

Ну что ж, подумал я, к поезду я опоздал, потому что очень занят — вон сколько у меня свидетелей. Пусть Зойка меня простит.

— Так-с! — протянул долговязый. — Хорошо бы в карикатуру вклеить фото какой-нибудь красотки. Чтоб, стало быть, придать рисунку некоторую документальность. И вообще, выглядело бы очень стильно: сочетание штриха и фотоизображения.

— Вон там, в папке посмотри фото, — кивнула Лена. — На столе, в углу.

Долговязый порылся в ворохе бумаг на столе и, присвистнув, вытащил небольшую фотокарточку:

— Ого, какая клевая герла! Лен, познакомь с ней, а?

Лена посмотрела на фотографию и вдруг заругалась:

— Ты куда залез? Я ж сказала: в папке поищи фотографию, а ты ее из конверта вытащил. Ну, дела! Ничего нельзя тебе доверить.

— А что тут такого? — недоумевал парень. — Что папка, что конверт — везде фотки. А эта — самая лучшая. Ну, что за девушка? Познакомишь?

— Она тебя разве что усыновить может, — хмыкнула Лена. — Фотка старая. Сестра на нее лет пятнадцать назад снялась.

— Красивая у тебя сеструха, — уважительно сказал долговязый. — Замужем, наверное?

— А тебе какая разница? — Лена отобрала у него фотографию и протянула мне. — Кстати, Паш, посмотри: это Марина, старшая сестра Ларисы.

— Какой Ларисы?

— Уже забыл! Лариса — жена моего братца. Кстати, Саша утверждает, что Марина и я — сестры по духу: те, мол, еще штучки — не знаешь, чего ждать. Лариса — другая, она — смирная. Ну, как тебе Марина?

Лена протянула мне фотографию. Со снимка на меня смотрела наша бывшая квартирантка. Легкий, ироничный взгляд, чуть приоткрытые губы, в уголках которых серебрилась тень улыбки.

Наверное, у меня был слишком потрясенный вид, и Лена истолковала его по-своему:

— И ты тоже на нее запал? Недаром все считают Марину красавицей.

— Не в том дело, — растерянно проронил я. — Она у нас комнату снимала. Вот уж правду говорят: мир тесен. Никогда бы не подумал, что вы родственницы.

Лена поразилась моему сообщению не меньше.

— Вообще-то, я знала, что она в вашей Тмутаракани прозябала, — Лена вынула фотографию из моих вдруг ослабевших рук. — Без особого восторга, кстати, вспоминала о поселке. Рассказывала про какого-то смешного мальчика, который боготворил ее. Ба! Да, наверное, про тебя?

— Наверное, — я растерялся. — А что она еще обо мне рассказывала?

— Ничего особенного, — Лена с интересом смотрела на меня. — У мальчиков такое часто бывает: они влюбляются в женщин старше себя. Чисто платонически. И девочки, кстати, тоже увлекаются старшими парнями. Это нормально. Чего ты засмущался? — она бесцеремонно хохотнула.

Было от чего засмущаться! Мне не хотелось, чтобы кто-то еще знал о той давней детской влюбленности. Марина казалась мне идеалом женщины, и, представляя себя взрослым, я видел рядом с собой ее — привлекательную, красивую, загадочную, нескучную, не такую, как наши поселковые клуши. Возможно, в моем воображении представала не обязательно Марина и даже, скорее всего, не она: я понимал, конечно, что пока вырасту, она постареет, — но моя избранница непременно должна походить на нее. Впрочем, напоминать Марину не во всем — пусть кружит головы другим мужикам, но принадлежит только мне, и ни с какими Иванами Морозовыми никуда не уезжает. Или невозможно, чтобы такая женщина оставалась всегда преданной? Уже тогда у меня возникло смутное подозрение: лебединая верность — понятие, скорее, из жизни птиц, а у человека все намного сложнее. А может, мы лукавим и нарочно все усложняем, чтобы оправдать какие-то свои не слишком благовидные поступки? О них я тоже думал. Напрасно взрослые считают, что их дети не задают себе подобных вопросов.

— Марина попросила переслать ей эту фотографию, — заметила Лена. — Ей подарили роскошный альбом для фото. Она решила его заполнить, и вдруг выяснилось: у нее совсем нет старых снимков. Вот и вспомнила, что мой братец когда-то фотографировал ее. Целую пленку извел на одну Марину! Лариса, помню, даже рассердилась: на жену ноль внимания, только свояченицу и фотографирует. Сашке пришлось оправдываться. Но он такой рассеянный: куда-то сунул негативы, вспомнить никак не может, только вот эту карточку и нашли. Но Марина на ней хороша, правда?

— Угу, фотогеничная, — уклончиво согласился я. Специально так сказал, чтобы лишний раз не упоминать красоту Марины. Во мне очнулся дремавший до той поры дух противоречия и напомнил о Ленкиной ехидности: замучает ведь подковырками!

— Хочешь, привет передам от тебя? — не унималась она.

— А может, ей будет неприятно?

— О чем ты? — удивилась Лена. — Ах, да! Она рассказывала и об офицерике каком-то, и об Иване, который от жены ушел… Но ты-то ни при чем.

— Я свидетель, — уточнил я. — Не все любят свидетелей некоторых моментов своей жизни.

— Только не она, — уверенно заявила Лена. — Она считает, что каждый человек должен прожить свою жизнь, и как именно — его личное дело.

— Если хочешь, передавай привет, — разрешил я. — Кстати, того офицера зовут Володя, и он уехал куда-то на Север. Может, Марине будет интересно о нем узнать.

Оказалось, что не очень интересно. Марина написала Лене, что очень рада узнать обо мне, а о Володе — ни строчки. Еще она сообщила: скоро выйдет замуж за человека, о котором Лена знает.

— Что за человек? — поинтересовался я.

— Плохой, — резко ответила Лена. — Зовут его Тенгиз. Тот еще проходимец! Числится где-то бухгалтером, но живет на широкую ногу: рестораны, курорты, дорогие машины — денег куры не клюют. Ясно, какими-то махинациями занимается.

— Фарцовщик, значит?

— Бери выше, — она усмехнулась. — Похоже, у Тенгиза чуть ли не подпольный бизнес. Впрочем, только мои догадки. Марина ничего мне не рассказывала. Но, скажи на милость, может честный работяга дарить женщине то кольцо с бриллиантами, то золотые часики?

— Может, если он наследство получил. Или, к примеру, рисует картины, которые дорого стоят.

— Не смеши меня! — поморщилась Лена. — Марина вроде бы не дурочка, но втрескалась в него по самые уши. Я сначала считала: Тенгиз нравится ей, потому что богатый. Но, похоже, у нее и вправду любовь.

Я вспомнил случайно подслушанный разговор мамы и Марины на кухне. Квартирантка, действительно, упоминала имя Тенгиза, а еще откровенничала: тех, кто увлекался ею, непременно ждала неприятность. Прямо ля фам фаталь! И только тот, кого она выделяла сама, избегал превратностей судьбы.

— Знаешь, она большая выдумщица, — продолжала Лена. — Сама говорила. В школе влюбилась в старшеклассника Мишку. Он у них первым парнем был. Девчонки кипятком писали, когда его видели. Ну, и Марина тоже поддалась стадному инстинкту. А Мишка — никакого внимания на нее. И тогда она придумала историю о том, как школьный Казанова сошел из-за нее с ума и выбросился из окна. Представляешь?

Я сам слышал, как Марина рассказывала маме свою школьную историю. И о других парнях, которые гибли от страсти к ней, тоже слышал. Квартирантка рассказывала обо всем так убедительно, что трудно было не поверить ей. А может, она и сама верила в свои выдумки? Ей очень хотелось, чтобы мужчины обожали ее, сходили с ума, страдали, бросали все к чертям собачьим, лишь бы добиться ее благосклонности.

Но разве Володя не любил ее искренне? Он всюду ходил за ней как верный пес и задыхался от счастья, если Марина удостаивала его нежного взгляда, всего лишь взгляда… А Иван Морозов? Тот вообще бросил и дом, и работу, и жену Полину. Что же у них с Мариной произошло? Ведь они уехали вместе — значит, любили? Но потом Марина обнаружила, что снова все выдумала, и никакая у них не любовь — все мираж, самообман, неправда, ложь или желание чувств, которых на самом деле она не испытывала. А может, она хотела кого-то забыть? И потому приручила человека, который заменил бы ей того, кого она любила, например, Тенгиза. Но приручить — не значит полюбить. А забыть всегда непросто, даже если очень хочется. Невозможно забыть человека, одно имя которого заставляет сердце биться сильнее. Одно лишь имя… А если он внезапно появится сам? Тогда все теряет смысл, кроме него. Даже если понимаешь, что он — самая большая бессмыслица в твоей жизни. Но об этом думаешь уже потом, когда он снова куда-то пропадает.

Вот в чем вся штука — думаешь потом. Если вообще думаешь.

На той фотографии, которую Лена мне показала, Марина изображена как в тумане: видимо, Александр Васильевич снимал неумело — не в фокусе, выдержку не ту поставил, а может, при печати не ту фотографическую бумагу использовал или слабый фиксаж развел — вот изображение и не закрепилось, а со временем и вовсе помутнело. А может, у него взгляд на женщин — словно затуманенный? Или у меня такой взгляд? Увидел вдруг Марину в дымке минувшего времени. Или всегда ее так видел?

Тогда, давным-давно, о причине ее поступков я не догадывался и все, что происходило, воспринимал как данность. У меня не существовало чувства собственничества на Марину. Я воспринимал ее как свою, но меня не смущало, что своей ее, видимо, считал и дядя Володя — не в том смысле, в каком я; но все же он был, так сказать, мой соперник. Свой — значит человек, которому доверяешь, почти как родственник, а может, и ближе, чем родственник; им не стремишься обладать сам, потому что находишься под его обаянием и позволяешь делать ему с собой все, что он хочет, и даже если он не обращает на тебя никакого внимания, уже счастлив от того, что видишь его, слышишь, дышишь одним воздухом.

— И ты совсем-совсем не ревновал ее к Володе? — спросила Лена, когда я рассказал ей о своей детской влюбленности.

— Нет, — честно признался я. — Сама подумай: я совсем пацан, а она — взрослая женщина. Какая тут ревность? К тому же Володя ведь тоже был своим человеком, другом отца. И мне хотелось, чтобы Марина осталась с ним…

Пока я говорил, Лена задумчиво смотрела на меня.

— Слушай, до меня вдруг дошло: такой человек, как ты, вряд ли способен ревновать, — заметила она. — Ты относишься к редкому типу мужчин. Неревнивый — очень интересное качество человека, но оно говорит явно не в его пользу.

— Почему?

— Потому что он всегда проиграет борьбу за свою Марину, — Лена вздохнула. — Большинство женщин не способно понять такого мужчину. Нас ведь как воспитывали? Не ревнует — значит, не любит. Мужчина — собственник, он просто обязан драться, отбивать у соперников выбранную им женщину, он — завоеватель.

— Извини, любовь — не театр военных действий…

— Ну да, не театр, — согласилась Лена. — Мужчины не понимают: на самом деле выбирают не они — выбирают их, но женщины позволяют им думать, будто выбор сделал сильный пол. Так принято, что-то вроде неписаного закона. Но иногда так хочется театра! Чтобы кипели шекспировские страсти, дым коромыслом, битва титанов и так далее, — она засмеялась. — Женщинам нравится. А если мужчина не ревнует… Обидно, знаешь ли. И не сразу понимаешь, что на самом деле он единственный, кто рассматривает женщину не просто как объект индивидуального сексуального удовлетворения. Скорее он поэтизирует даму, хотя и понимает, что особо поэтизировать нечего.

— Тебе не кажется, что ты начала думать за меня?

— А я не думаю, я знаю, — Лена упрямо мотнула головой. — И ты тоже знаешь, что меня, например, не станешь ни к кому ревновать. Я для тебя как картина в музее. Каждый может любоваться ею сколько захочет. Тебя это абсолютно не волнует, потому что когда ты смотришь на картину — она только твоя и ничья больше. И все, что чувствуют другие, глядя на нее, тебя не касается, потому что тебе важны только твои ощущения…

— Тоже мне нашла, с чем сравнить отношения мужчины и женщины! — не сдавался я. — В конце концов, есть такие люди, которые покупают или даже крадут любимые картины, чтобы они принадлежали только им. Альбомы по искусству я, кстати, никому не одалживаю: они всегда должны лежать у меня под рукой — вдруг внезапно захочется посмотреть на Ренуара или Гогена…

— Перестань! — Лена недовольно поморщилась. — Ты не хочешь признаться, что я узнала о тебе что-то такое, что ты считаешь глубоко личным. Поверь, я буду уважать тебя еще больше за то, что ты не ревнивый, тупой, грубый самец…

Я растерянно молчал. А Лена взяла меня за руку и пожала ее как-то очень нежно и бережно.

* * *

Мы бродили по городу, заходили во всякие кафешки, но нигде пока не встретили именно такой шашлык, который так аппетитно описал Игорь Петрович. Впрочем, мне хотелось не мясного, а чего-нибудь холодного, например окрошки, а может быть, просто пломбира с вишнями и чтобы рядом в высоком стакане пузырилась минералка: отправить в рот ложечку мороженого — сделать глоток воды, посмаковать, и снова — мороженое, прохладная вишенка, боржоми. Но и пиво, особенно если оно нефильтрованное, — тоже хорошо. К нему, правда, неплохо бы соленого полосатика или фисташек, или подкопченного кальмара — такой делают во Владивостоке: чуть желтоватые ровные полосочки, в меру подсушенные, пластичные, пахнущие легким дымком, почти без соли.

— О чем ты думаешь? — спросила Лена.

Я почему-то не смог сознаться, что в такую жару меня интересуют пиво и вяленый кальмар. Как-то неприлично: рядом — женщина, которую не видел много лет. И вдруг — пиво, окрошка, полосатик…

— Думаю: как хорошо, что ты приехала, — соврал я.

И зря соврал, потому что Лена вдруг остановилась, покачала головой и вздохнула:

— А я-то уж решила, что ты думаешь о пиве или о чем там еще в такую жару думают мужики? Знаешь, я устала. Хорошо бы сейчас где-нибудь вдвоем оказаться: только ты и я, и не обязательно, чтобы шашлык, — она чуть заметно улыбнулась. — Нам было бы не до него.

— У меня жена дома, — снова соврал я и почувствовал, как краснеют кончики ушей. Аня сейчас работала и еще часа четыре точно не появилась бы дома.

— А у меня — тетка, — Лена вздохнула. — Помнится, когда-то ты так и не нашел «квадрата» для нас. Неужели у тебя и тут нет друзей, которые могли бы дать на час-другой ключ от своей квартиры?

— У меня все друзья женатые, — пояснил я, сказав чистую правду.

— Но тетка, наверное, не будет против, если ты останешься у нас ночевать, — предположила Лена. — Старушка не прочь принять на грудь, а, приняв, засыпает как младенец.

— Нет, такой вариант не подходит, — отрезал я. — Знаешь, я теперь всегда сплю дома.

— Какой ты правильный! — деланно восхитилась Лена и даже в ладоши захлопала. — Браво! Ты человек вне всяких подозрений: пришел домой, поужинал, сел на диван, почитал перед телевизором газетку, сходил в душ, лег, выполнил супружеские обязанности и — спокойной ночи, малыши…

— А что в этом плохого?

— Да нет, все в порядке, — широко улыбнулась Лена. — Ты — правильный. Я неправильная. Мне скучно так жить. Каждый день одно и то же. Мне почему-то кажется, что ты говоришь Ане одни и те же слова, Ну, про любимых животных…

— Что? — не понял я.

— Я имею в виду прозвища, которыми обмениваются мужчина и женщина, — Лена иронично хмыкнула. — Киска — котик, мусик — пусик, зайчик — белочка, синичка — сокол, рыбка — ласточка… Ну, и так далее. Список любимых животных, в общем-то, не так велик. Правда?

Я подумал о том, что она, в общем-то, права. Моя жизнь напоминала круг: дом — работа — дом. Иногда, правда, случались отклонения от маршрута, например, по пятницам мы с Дартишвили пили пиво, иногда Аня предлагала сходить в театр или кино; некоторое разнообразие вносили дни рождения знакомых или вылазки на природу, но такое бывало нечасто.

Действительно, иногда я ловил себя на мысли: живу как механизм, настроенный на одну программу, эдакий заведенный андроид. Будильник звонит в семь утра, еще минут пять лежу, не в силах встать, задремываю, снова звонок — будильник, слава Богу, сам его повторяет. После — ноги в тапки (они стоят у кровати в одном и том же месте), шлеп-шлеп в ванную, с полузакрытыми глазами, почти на ощупь включаю душ и становлюсь под него, потом — бритье, движения помазком и бритвой одни и те же, на автопилоте, иногда я путаю крем для бритья и зубную пасту: тюбики одинаковой формы. Спросонья, да к тому же без очков, немудрено ошибиться. Зарядку я не делаю, хотя каждое утро внушаю себе: «Завтра начну, надо форму поддерживать, нехорошо себя запускать…». Завтрак традиционный: бутерброды, яичница, растворимый кофе, который вообще-то не люблю, но зерна молоть некогда, да и с кофеваркой возиться неохота. Снова чищу зубы, споласкиваю лицо, провожу под мышками дезодорантом, прыскаюсь одеколоном. Без пяти восемь по телевизору передают прогноз погоды, который я слушаю, надевая куртку. Без трех минут восемь открываю дверь и кричу Ане: «Киска, я ушел. Закрой дверь!». Еще каких-то месяца два назад мы целовались на прощание: чмок-чмок, пока-пока, я буду скучать — я тоже. Но подобные нежности все-таки задерживали, и я опаздывал на автобус: он уходил из-под моего носа, следующий — только минут через десять и, как правило, уже битком набитый. Потому все чмоки-поки как-то незаметно сошли на нет.

На автобусную остановку я шел одной и той же дорогой, навстречу — одни и те же люди, на остановке — тоже знакомые лица: никого я, естественно, не знал, просто каждое утро видел спешащих на работу, так же, как и я. Даже кондукторша — та же дама необъятных форм, одетая во что-то наподобие балдахина, который вечно цеплялся за портфели, ранцы, сумки. И всякий раз, одергиваясь, кондукторша жеманилась: «Господа, не мешайте работать, господа!».

Без пяти девять я входил в институт. Без двух минут девять влетал в нашу «камеру» и сразу включал электрический чайник. Ровно в девять приходил Дартишвили и удивленно произносил одну и ту же фразу: «Опять ты раньше пришел? Ничего, завтра первым буду я!». Он жил рядом с институтом, но, как говорил, утром ему вечно не хватает пяти минут, особенно, если просыпается не один. Отар у нас тот еще Дон Жуан!

Утро, день, вечер, ночь — одно и то же. Сценарий, почти не дающий сбоев. Как цирковая лошадь бегает по кругу, так и человек в принципе не стремится вырваться за определенные ему пределы. Может, Лена по большому счету права? Но соглашаться с ней я не хотел, не желая показаться скучным и обычным.

— А кто тебе сказал, что я живу так? — я постарался широко улыбнуться. — Хотя, знаешь, в такой жизни, наверное, есть своя прелесть: тихо, спокойно, без надрыва, рядом — человек, которому доверяешь и который тебя понимает, под абажуром — еще бабушкиным! — желтый круг от лампы, в ногах мурлычет кот…

— И никаких седьмых чувств? — Лена изумленно приподняла брови и цокнула. — А я помню, какие ты сочинял стихи — безумная страсть, огонь в крови, черное солнце разлуки и все такое…

— Как ни банально, но любовь напоминает горную реку, — заявил я. — Она бурная, своенравная, яростная, камни сворачивает… То по порогам скачет, то водопадами оборачивается, но чем ближе к равнине, тем глубже и спокойнее становится — течет плавно, величаво, с достоинством. То же самое и с любовью происходит: она взрослеет…

— У меня появился знакомый переводчик, — Лена отвела взгляд в сторону. — Он японист. Для души переводит стихи. Мне почему-то запомнилось вот это: «В пору весенних ливней, о, какой она страшной стала, маленькая речка!». Еса Бусон написал. Не знаю про него ничего, а хайку запомнилось. Вот и ты про речку тоже заговорил.

— Японцы умные, — кивнул я. — Они умеют наполнять пустоту смыслом.

— Ты тоже умный, — хмыкнула Лена. — Без бутылки и не поймешь, что сейчас сказал.

— А что тут понимать? — удивился я. — У большинства людей жизнь пуста: привычно ходят на работу, что-то там делают или не делают — отсиживают положенное время, потом — в кино, театр или просто пивка попить, вечером — поужинать, полежать на диване перед телевизором, уложить детей спать, принять душ и привычно заняться любовью. Утром — будильник, быстрое бритье-мытье, глоток кофе — бутерброд с ветчиной, чмок в щечку, «пока-пока!», скачками — к автобусной остановке…

Понятно, что я говорил ей о себе. Но так, будто рассказанное не имело ко мне ни малейшего отношения. Уж у меня-то, дорогая, все по-другому!

Выслушав меня, Лена пожала плечами:

— Но разве в такой жизни нет смысла?

— Есть пустота, прикрытая якобы смыслом, — стоял я на своем. — Считается, что все должно быть как у людей: дом, семья, машина, дача. И если, допустим, тачка у соседа лучше, то человек зубы на полку положит, разворует все, что можно, а насобирает денег, чтобы купить еще лучше. А не получается — может и запить. Наверное, многие оттого и пьют, что таким образом легче всего затопить пустоту. Пустоту жизни. Пустоту души. Принял рюмку-другую, залил тоску-печаль — и все в порядке: жизнь проходит мимо, а я валяюсь на обочине дороги и мне на все плевать…

— Ты что, пить начал?

— Да нет, я не о себе говорю — о других, — рассмеялся я. — А вот японцы молодцы — придумали церемонии с чаем, любованье цветущей сакурой, икебану, хайку, хокку и много еще чего другого. Ритуал придает значительность существованию, в нем появляется хоть какой-то смысл, по большому счету заполняющий жизнь содержанием.

— Скучно так жить, — Лена поморщилась. — Жизнь она и есть жизнь: радуешься, влюбляешься, к чему-то стремишься, что-то ненавидишь, сходишь с ума. Разве в этом нет смысла?

— Не знаю, — я пожал плечами. — Может, и есть. Но некоторые влюбляются, сходятся-расходятся как раз оттого, что боятся той самой пустоты. А тут — какое-никакое, а действие, страсти-мордасти, и душа вроде как занята, и есть о чем думать, страдать, шептаться с подругой на кухне. Разве нет?

— А у меня нет подруг, — Лена отвела взгляд в сторону. — Ну их! Лучшие подруги всегда оттяпывают лучших мужиков. Вот так пошушукаешься, расскажешь, что да как и какой он весь из себя душка, и что любит — не любит, как вдруг — цап-царап, закогтила подруженька мужичка, прости — прощай, гуд бай, май лав!

— Интересно, — у меня запершило в горле и я кашлянул. — А того, за кого замуж собралась, ты ни у кого не оттяпала?

— Ага! — широко улыбнулась Лена. — Наконец-то ты спросил о нем. Значит, небезразлично тебе, что замужем буду.

— Конечно, небезразлично, — подтвердил я. — Хочется, чтобы все у тебя было хорошо. А то, что он старше, — ничего. Сейчас, говорят, полно всяких средств, чтобы семейная жизнь стояла на высоте.

— Но основное средство — любовь — в аптеках не продают, — легкая усмешка скользнула по губам Лены. — И делать его еще не научились. В семейной жизни главное, милый, — понимание, а не бесконечный секс-марафон. С одними спят, за других выходят замуж. Такова жизнь. Что ты на меня так смотришь?

— Да так, ничего, — покачал я головой. — Вот думаю: правду ты говоришь или притворяешься, что так думаешь.

— Не скажу, — ответила Лена. — Как хочешь, так и считай.

Впрочем, и без подтверждения ответ известен. По крайней мере, в моей семейной жизни главным, действительно, считалось понимание. Понимание и любовь. Я почему-то стеснялся лишний раз сказать Ане, как ее люблю: иногда посреди рабочего дня с его заморочками и напрягом вдруг вспоминал улыбку жены — мягкую, тихую, с чуть-чуть приподнятыми краями губ, — и сердце начинало биться сильнее. Сразу хотелось позвонить Анне и спросить какую-нибудь глупость, например, покупать ли сегодня хлеб, чтобы только услышать ее голос. А она лукаво спрашивала: «Ты соскучился?». Я смущался, и, желая показаться эдаким мачо, в шутку грозно отвечал: «Женщина! Мне тосковать не приходится. А соскучился я по жареной картошке с грибами». «Бу сделано», — Аня брала на том конце провода под козырек и заливисто смеялась.

А Лена, кажется, даже гордилась тем, что она не из домашних наседок, которым нравится стоять у плиты, чистить-мыть-драить квартиру, штопать дырявые носки, стирать трусы и так далее. По крайней мере тогда, много лет назад она заявила мне, что женщина должна быть именно женщиной, а не горничной, кухаркой, сиделкой и по совместительству любовницей в одном лице. Я слушал ее и почему-то вспоминал мать, которая говорила: заботиться о родных людях приятно. Ей доставляло удовольствие проявлять заботу, и квочкой она никогда не выглядела: всегда аккуратная, при прическе, успевала и новый журнал с газетами почитать, и в театры-кино на все премьеры сбегать. Аня походила на нее. Может быть, я потому и женился на ней, что она напоминала мать.

— Эй! — Лена щелкнула пальцами над ухом. — О чем задумался, детина?

— Да так, — я смущенно потер ухо. — Не везет нам. Встретились через столько лет — и ничего…

— Чего — от тебя зависит, — преувеличенно громко засмеялась Лена. — Мужчина выход найдет всегда.

Но никакой выход почему-то искать не хотелось. К тому же под «ничего» я имел в виду совсем другое: она мало изменилась. Свалиться вот так неожиданно на голову — в этом, конечно, вся Ленка, по-прежнему легкая, не комплексующая, азартная. Ну надо же, едет к своему будущему мужу и по пути заворачивает к бывшему дружку! Но меня больше смущало другое.

Для меня Лена осталась где-то там, далеко-далеко, в той жизни, которая представлялась сплошным карнавалом: новые встречи, бессонные посиделки на кухне с гитарой, веселое отчаяние перед зачетами и экзаменами, восторг от впервые прочитанного стихотворения Франсуа Вийона, случайное пожатие руки на танцульках в университетской дискотеке, первый настоящий секс, нет-нет, не любовь, именно — секс. Или все-таки любовь? Как бы то ни было, а я исчез, ушел, сбежал из той жизни, и все у меня теперь другое, и ничего менять даже и не думаю. А тут — как снег на голову — является давняя женщина и напоминает о том, что роман-то у нас по существу не закончен.

— Интересно, — вдруг вспомнил я. — А Петр любил других женщин?

— Какой Петр? — не поняла Лена. — Кого ты припомнил?

— Ну, помнишь, твой брат рассказывал о Петре и Февронии, — напомнил я. — Когда она его в первый раз вылечила, то он, кажется, два года преспокойненько княжил себе в своем княжестве. Неужели у него никого не было?

— Знаешь, мне кажется, что он избегал греха из трусости. Хотя он слыл бескорыстным, но, пожалуй, все же одна корысть у него имелась — спокойствие совести, — проговорила Лена на одном дыхании, будто заранее подготовила ответ. — Потому он и стал святым. Святым грешить не положено.

— Ну почему же из трусости? — искренне удивился я. — Возможно, ему не встретилась та, которая бы понравилась.

— Брось ты! — Лена закурила сигарету. — Думаю, что и тысячу лет назад парни обладали такой же гиперсексуальностью, как и сейчас, — гормоны, знаешь ли, играют, хочется просто бабу, без всяких там фигли-мигли. Но некоторых сдерживают не моральные принципы, а трусость. Трусость показаться непорядочным.

— Значит, все-таки моральные принципы, — хмыкнул я.

Лена наверняка не поняла моей реплики. Между тем, история Февронии и Петра — история обольщения. Февронии понравился князь, и она сделала все, чтобы он в ней хотя бы нуждался. Женщина не может жить без любви. Мужчина — совсем другое дело: романтические отношения требуют времени, отрывают от каких-то важных дел и даже откровенно мешают, например, вершить свои княжьи дела. Любовь для такого мужчины — нечто навязанное, но он воспринимает ее как должное. И точно так же он принимает как подобающее — обожание женщин, окружающих его: он — князь, владыка и не привык, чтобы ему в чем-то отказывали. Вряд ли он задумывался над тем, порядочно он поступает или нет. Но Феврония взяла над ним власть и в прямом, и в переносном смысле: он от нее зависел. Может, именно тогда Петр и вспомнил о тех женщинах, которыми пользовался? Они тоже зависели от него. Однако к Февронии его тянуло не только чувство благодарности, но и любви. Он нуждался только в ней одной. Все другие не вызывали в нем никакого интереса — бывшие любезные подружки, случайные милашки, дворовые девки больше не трогали его сердца. Перед ними он испытывал лишь чувство вины. Ее он искупил в любви к Февронии. Чувство вины подвигло его на праведность. При чем тут трусость?

— У меня брат был таким же святошей, — Лена бросила сигарету в урну. — Лариса после его смерти нашла дневник. Там много чего он написал, но главное: он, оказывается, имел другую женщину, поэтому постоянно казнился, чувствовал себя виноватым — как же так, ведь он Ларису любит, и она его любит, но с той, другой, он наконец-то понял, что такое настоящая женщина в сексуальном смысле, конечно. Его к ней как магнитом тянуло, но, возвращаясь после дикого траха домой, он видел несчастную свою Ларису, умненькую, тихонькую, преданную, и у него сердце обрывалось. Он так и написал: «Сердце обрывается, падает на пол, разбивается и тысячами осколков разлетается вокруг. Сижу среди осколков, как слон в посудной лавке…».

Я представил Александра Васильевича сидящим на полу в окружении сердечных осколков — потерянного, жалкого, подслеповато глядящего в одну точку. Тоскливо приходилось мужику!

— Мучился он, — проронил я. — И ужасно то, что после него остался дневник. В нем — его жизнь, которую все равно никто не поймет. Или не захочет понять. Согласись, нам ведь порой удобнее сказать, что тот-то и тот-то с жиру бесится или у него крыша поехала. А что, почему, зачем, думать некогда и неохота.

— Просто он запутался, вот и все, — Лена говорила категорично.

— Наверное, он был честным, — не соглашался с ней я. — И никого из двух своих женщин не хотел обидеть. Обидел себя. А то, что остались записи, — плохо. Лариса, наверное, страдала, переживала.

— Она все ему простила, — Лена снова вынула сигарету из пачки, но раздумала курить. — Любила его очень.

А может, она любила себя, подумал я. Потому и простила, что захотела душевного спокойствия. Жить с ощущением, что твой любимый человек еще к кому-то прикасался, говорил кому-то те же самые слова и обладал, возможно, точно так же, как и тобой, — невыносимо горько. Хотя, с другой стороны, простить — значит, понять. Боже мой, как невыносимо горька и прекрасна наша жизнь! Все в ней неоднозначно, зыбко, переменчиво, и то, что вчера хорошо, сегодня — плохо, а то, что казалось незначительным и обычным, вдруг становится самым главным. Ну, почему же, почему?

Я не стал ничего больше говорить Лене. Она ждала от меня каких-то совсем других слов и поступков. Но я не желал повторения. Больше всего на свете я хотел, чтобы она, как встарь, поняла мое настроение, смешно сморщила носик, бодро вскинула растопыренную пятерню над головой и легко помахала: «Ну, мне пора. Пока-пока!».

Мы вышли на набережную. С реки тянуло сырой свежестью. Серые тусклые волны одна за другой лениво припадали к песку, откатывались и снова надвигались на берег. Отдыхающих на пляже казалось мало. Возможно, потому, что накануне по местному радио объявили, что в воде обнаружена какая-то зараза и лучше, мол, не купаться. Люди в основном загорали, играли в волейбол, а некоторые, устав лежать, прогуливались по набережной, ничуть не смущаясь, что из одежды на них лишь купальные принадлежности.

— О, вон шашлыки жарят, — обрадовалась Лена. — Пойдем туда! Я голодная как дикий зверь и мечтаю с урчанием вгрызться в кусок мяса.

— Да! Заморил ты, Павел, девушку. Ай-яй-яй! — услышал я за спиной знакомый голос.

Дартишвили в синих плавках, высокий, с грудью, поросшей черными волосами, лучезарный, выглядел эдаким пляжным плейбоем.

— До конца рабочего дня еще два часа, — бесцеремонно заметил Дартишвили. — Да! Целых два часа. А ты, Пал Василич, прогуливаешься тут с девушкой. Да! Еще и голодом ее моришь. А шашлык тут настоящий, рекомендую. Да!

Лена, хотя и слышала его, почему-то не оборачивалась. Она упорно смотрела в сторону шашлычной, а Дартишвили заливался соловьем, без конца повторял свое дурацкое «да!» и все пытался встать так, чтобы увидеть лицо моей спутницы. А Лена, каждый раз угадывая его движения, отворачивалась и, наконец, озорно прыснув, широко развела руки и обернулась:

— Ну, Отарик, вот и я! Не ожидал? Со свиданьицем!

Дартишвили просто остолбенел. Казалось, он не верил глазам своим. А Лена, посмеиваясь, припала к его питекантропичьей груди и тут же игриво оттолкнула его:

— Боже! Ты все такой же жаркий! Никогда, наверно, не остынешь.

— Где я? — вскричал Дартишвили. — Опять пляж. Да! Опять ты. Да! Но тут не Владивосток. Или Бог перенес меня туда? Мираж! Или правда?

— Только гора с горой не сходятся, — Лена легонько хлопнула его по накачанному мускулистому животу. — О, как барабан!

— Но что ты делаешь с Пал Василичем? — опомнился Дартишвили. — И почему ты тут?

— А ничего я с ним не делаю, — Лена лукаво скосила глаза на меня. — Мы в одном университете учились. Встреча однокурсников, так сказать. А я и не знала, что вы знакомы.

— Это она! — Дартишвили восторженно хлопнул меня по плечу. — Да! Она нашлась!

И тут я наконец понял, что женщина, о которой Отар рассказывал мне, вернувшись из отпуска, — Лена. Странно, но Дартишвили не называл ее имени. Будто бы она была для него просто женщиной, и звали ее — Женщина.

— Ты не женился? — спросила его Лена.

— Свободен как ветер, — Дартишвили влюбленно смотрел на нее и широко улыбался. — Может, мы вина выпьем, да? Сейчас я и шашлык организую, да? У меня библиотечный день, а Иванову надо в институт вернуться. Да, Паша?

— Его начальник отпустил со мной погулять, — заметила Лена и опустила глаза. — Засиделся ваш Иванов. Свежим воздухом ему полезно дышать.

— Пусть дышит, разве я против? — Дартишвили подмигнул мне. — Но ему надо домой вовремя вернуться. У него жена строгая. Да!

Лена недоуменно пожала плечами: причем, мол, тут жена, и вообще — мы сокурсники, не более того. И я понял, что мне стоит уйти сейчас же, немедленно, пока взбалмошная, непредсказуемая бывшая моя подруга не передумала. С нее станет, еще заявит, что рада, мол, видеть Отара, но не может оставить поручение Игоря Петровича невыполненным: еще нужно холодного пива попить и съесть шашлык. А то и вовсе брякнет: извини, мол, Отарик, двоим любо — третий не суйся.

Не зря ведь когда-то она сказала мне: «Пройдет много-много лет, ты будешь спокойно жить в другом городе, весь из себя порядочный, до тошноты правильный, уважаемый отец семейства. И вдруг приеду я. Нежданно-негаданно. И сведу тебя с ума. Уведу от жены, от детей. А потом так же неожиданно исчезну. Вернусь в свою жизнь. А ты вернешься ли в свою?».

Тогда, молодой, глупый и пылкий, я: «Не приедешь ты никуда, потому что мы будем вместе всегда». А Лена засмеялась, словно серебряный колокольчик зазвонил, закрыла мои губы ладошкой и шепнула: «Молчи, дурашка. Ты еще ничего не знаешь о жизни, совсем-совсем ничего…».

И вот она приехала. И, конечно, помнит о том обещании свести меня с ума. А я не против. Нет, сходить с ума вообще-то не хочу, да и не получится: я давно научился контролировать свои чувства и желания. Однако мое тело, как ни странно, вспомнило давние прикосновения Лены, ее руки и ноги, объятия, жар лона — все припомнило грешное тело и захотело повторения. Но голова оставалась холодной, и в ней червячком свербила ехидная мысль: «А зачем? Ну, скажи на милость, так ли уж это нужно тебе? Сам подумай: вернешься домой поздно, если вообще сегодня вернешься, будешь что-то врать Ане, она, конечно, поймет: лжешь! Ссора, скандал, отчуждение… Ради чего? Ты любишь Аню, она — тебя.

Стоит ли возвращаться в прошлое? Лена уедет и все забудет, а тебе с Аней жить…» И тогда я сказал:

— Лен, я, пожалуй, пойду. Мне еще в магазин надо забежать. В холодильнике шаром покати…

— Павел у нас примерный семьянин, да! — Дартишвили снова хлопнул меня по плечу и незаметно сжал его: иди, мол, иди. — Но мы без него скучать не будем, да?

— Не будем, — улыбнулась Лена. — Мы вообще не умеем скучать, Отарик!

— Точно! — Дартишвили заржал как молодой жеребец, и я вдруг вспомнил, как Отар рассказывал, что когда у него наступает оргазм, то он ржет как конь — остановиться не может, ржет и ржет.

И смех, и грех: я мгновенно представил Лену, Отара, громкое ржание, ее стон — и мне стало неловко и противно.

— Ну, я пошел? — как-то неуверенно произнес я.

— Пока-пока! — Лена послала мне воздушный поцелуй. — Все замечательно, зая. Я рада, что все у тебя хорошо. Привет Игорю Петровичу!

— Угу, — кивнул я. — Обязательно передам.

Дартишвили крепко пожал мне руку, со значением подмигнул, и мы расстались. Я сразу свернул в боковую аллею и пошел по направлению к дому.

Насчет магазина я соврал: холодильник Аня еще три дня назад забила под завязку — обоим выдали зарплату, и мы по традиции накупили продуктов на полмесяца вперед, чтобы лишний раз не тратить время на магазины.

Так что получается: я просто сбежал. Явление дивной женщины по имени Лена оказалось для меня полной неожиданностью. Признаться, я даже не думал о ней. Она осталась где-то там, далеко-далеко, в той сумасшедшей жизни, пропитанной слишком ярким солнцем, веселыми дождями, ураганами ветров и невыносимо легким воздухом свободы, — в той жизни, имя которой — юность. Теперь все у меня уже сложилось, сбылось, состоялось, — именно так, а не как-то иначе. Переделать ничего невозможно, да и стоит ли? Все было как было, и я ни о чем не жалею, а если иногда и жалею, то тут же одергиваю себя: любая история, в том числе и частная, не терпит сослагательного наклонения. «Что было бы, если…» А ничего! Я живу сейчас, и «бы» — всего лишь игра, фантазия, гипотеза. И все-таки прошлое иногда возвращается, не спрашивая нашего согласия.

Если честно, то я устал от общения с Леной. Прежде чем вернуться домой, мне хотелось побыть одному. Просто так, ни о чем не думая. А может быть, и думая. Уж как получится. Но обязательно — одному.

На мое счастье, в глубине аллеи, уже почти на выходе из парка я увидел незанятую лавку. Я сел и, ни о чем не думая, уперся взглядом в клумбу: яркие нежные петуньи, пурпурный портулак, желтые календулы росли в беспорядке — такое впечатление, будто у озеленителей на последнюю клумбу не хватило ни сил, ни времени, ни семян — что было в горсти, то и посеяли. Но тем не менее получилось неожиданно хорошо: в отличие от других клумб, строгих и продуманных, эта отличалась какой-то взбалмошностью, легкостью и кокетством. Она имела свой характер. Порой именно в простеньком букетике полевых цветов больше жизни, чем в дорогом, чопорном букете, завернутом в целлофан и украшенном всякими ленточками. Почему-то я подумал о том, что давно не дарил Ане никаких цветов. А она так любит календулы!

Господи, я вообще ужасный, скверный, гадкий человек. Человека ближе, чем Аня, у меня нет. Но я стесняюсь сказать ей об этом. Почему-то мне кажется, что она без всяких объяснений чувствует, как сильно я в ней нуждаюсь. Любые, даже самые лучшие слова невыносимо трудно выстроить в порядок, который передал бы истинное отношение к любимому человеку. А может, просто я и не пробовал найти такой порядок? Все, что придумано до меня другими мужчинами, казалось таким банальным, обычным и даже глупым, что я стеснялся лишний раз сказать: «Люблю тебя… Скучаю без тебя… Думаю о тебе… Не представляю жизни без тебя…». И хотя все — правда, но слова, которые обозначают отношение к любимой женщине, кажутся мне слишком обычными. И само слово «любимая» какое-то затертое, заурядное, невзрачное. Но как найти ему замену?

Задумавшись, я не услышал, как на другой край лавки неприметно и тихо присела маленькая женщина. Она раскрыла сумочку и что-то из нее вынула.

— Эй, Иванов! — шепнула женщина. — Это я. Хочешь, верну тебе кусочек времени?

— Ты? — я удивился. — А как же…

— Отар? — она легко рассмеялась. — Наверное, он все еще ждет меня у того магазинчика, куда за вином зашел.

— Нет, я не о нем хотел спросить. А как же ты кусочек заберешь у времени? Вдруг получится дыра.

— Ага, как в фантастических романах — хрональная дыра, — Лена пригладила челку. — А может, именно так образуются черные дыры?

Она снова провела ладонью по челке, пытаясь распрямить волосы так, чтобы их пряди закрыли глаза. У нее, оказывается, осталась такая привычка: когда смущается и не хочет выдать свое замешательство, прячет взгляд.

— Черная дыра — это, говорят, вход в другой мир, — произнес я. — Откроешь его и, чего доброго, пропадешь.

— А может, попадешь? — Лена достала сигарету, щелкнула зажигалкой. — Попадешь туда, где все по-другому. Иногда, знаешь, очень хочется, чтобы там, где я есть, меня не было совсем.

— И тут, рядом со мной, — тоже?

— Рядом с тобой я не здесь, — совсем тихо проронила Лена. — Но ты уже не там. Тебе нравится тут.

Ее слова показались мне странными, и я решил, что они с Отаром все-таки успели выпить чего-то горячительного.

— Только кока-колу! — заверила Лена.

Я чуть не вздрогнул, услышав ее, ведь вслух я ничего не сказал — только подумал; выходит: она читает мои мысли.

— Да, мы пили кока-колу, — повторила она. — Теплую и противную. А за рислингом Отар пошел в магазин, но мне расхотелось пить вино…

— А я думал, что у вас…

— Ну, что ты! — она перебила меня. — Какая, зая, любовь? Так, случайная встреча. И тогда, во Владике, и сейчас. Встреч — много, отношений — мало, а любовь — одна.

— Значит, она у тебя в Питере живет, любовь-то?

Лена засмеялась, пожала плечами, бросила на меня быстрый взгляд и протянула зажатый кулачок:

— Неважно, — заметила она. — Неважно, где именно она живет. Важно, что она есть. Ну, раскрой свою ладонь.

Я покорно раскрыл ладонь.

— Только, чур, одно условие, — предупредила Лена. — Обещаешь, что выполнишь его?

— Постараюсь, — я усмехнулся. — Ты прямо как ребенок…

— Не смотри, что я тебе кладу, — шепнула она на ухо. — Зажми и держи, пока я не уйду. Потом посмотришь. Ладно?

— Ладно, — согласился я.

Лена опустила в мою пятерню что-то теплое, сжала мне пальцы и вдруг крепко, истово и быстро прильнула к губам. Я, не ожидая ее порыва, даже опешил. Но она, не дожидаясь ответной реакции, уже встала, небрежным жестом смахнула на лоб челку и помахала рукой:

— Я пошла. Пока-пока!

И, не оборачиваясь, с неестественно прямой спиной заспешила-заскользила по аллее. Ее каблучки быстро и звонко стучали по асфальту.

Я честно подождал, пока она завернет за угол, и раскрыл ладонь. На ней лежал плоский желтый камушек с мелкими, как маковые зернышки, вкраплениями. Тот самый, из бухты Тихой, который я подарил Лене давным-давно, когда был молод, счастлив, бесшабашен, и мне казалось, что вся жизнь еще впереди — настоящая, взрослая жизнь, а то, что сейчас, — всего лишь пролог, предисловие, а может быть, даже посвящение или эпиграф. Большая жизнь всегда чудится нам где-то далеко, и порой мы сокрушаемся: она проходит мимо, не подозревая о том, что сами проходим мимо нее. Наверное, все-таки не бывает ни большой, ни маленькой жизни. Есть сама жизнь. Это так просто и ясно. Но мы любим все усложнить и запутать, чтобы потом понять самые обыкновенные истины.

Боже мой, подумал я, какой я, оказывается, пошлый. Все упростил до каких-то невыносимых прописных глупостей. И к тому же резонер. На самом-то деле я мало что понимаю в жизни, но не хочу в этом признаться даже самому себе…

Теплый камушек будто бы пульсировал в моей руке. Пальцы явственно ощущали какие-то слабые токи, легкое покалывание в центр ладони, где скрещивались линии жизни и смерти, любви и ненависти, которые так сложно у меня перепутывались, что Аня, любительница всяческой хиромантии, однажды посмотрев на них, изумилась и сказала:

— Иванов, а ты не такой простой, каким кажешься, — и еще раз посмотрела на мою доверчиво раскрытую ладонь, засмеялась и вздохнула. — Ты и сам не знаешь, чего хочешь, Иванов, и не всегда себя понимаешь. Но я ясно вижу лишь одно: женишься ты один раз и навсегда. Тут я в тебе уверена. А теперь закрой свою ладонь и больше никогда мне ее не показывай, Иванов. А то я буду слишком много про тебя знать.

Я почему-то снова крепко сжал камушек в ладони и посмотрел в том направлении, куда пошла Лена. Не пошла — исчезла.

Мне захотелось встать, побежать за ней и наговорить каких-нибудь глупостей, и сделать что-нибудь несусветное, и кричать, и плакать, и смеяться, и не стесняться ничего. Но камушек снова ожил, кольнул в центр ладони, и мне показалось, как будто маленькая рыбка плавает под темной водой и доверчиво тычется в руку, а может быть, мимо несло течением глупую холодную медузу. Она прикоснулась на мгновение к коже и легко обожгла ее, или крабик испуганно хватил меня клешней. Остро запахло водорослями, где-то далеко-далеко закричала чайка, и ветер брызнул на лицо чем-то соленым. Капелька намочила мою щеку, и я слизнул ее и понял, что скатилась слезинка. А может, и не слезинка. Может… Ну, жарко мне стало, вот что! Это просто пот. Элементарно: мне нужно вытереть взмокший лоб.

Я не такой уж сентиментальный, чтобы ни с того, ни с сего рассиропиться. Уже давно взрослый мужчина, четко знающий, чего хочу. Мне вовсе ни до каких сантиментов. Они для безусых юнцов, которые верят, что вся жизнь у них впереди, солнечная и безоблачная, с любовью до гроба и всякое такое. Нет, это не слезинка, а, конечно, пот. Или все-таки слеза? Глаза-то пощипывает. Ну, бывает. Мусоринка попала, черт побери! Эх, опять не взял с собой носовой платок. Пригодился бы сейчас. А то приходится вытирать лицо рукавом рубашки.

Я встал. И медленно пошел, но не в ту сторону, куда ушла Лена, хотя мне как раз и нужно двигаться туда: там, за поворотом, в пяти минутах ходьбы, стоял мой дом. Но я решил вернуться обратно — на пляж, и уже оттуда подняться по лестнице, чтобы оказаться на площади, где в такое время всегда много народа, играет музыка и бегает по кругу пони, на спине которого всего за двадцать рублей мог прокатиться любой желающий ребенок, а услужливые фотографы кричат: «Птичка вылетает!». С независимым видом всегда прогуливаются девицы, набивая себе цену, а молодые люди глядят им вслед, вдыхая приторный аромат петуний, цветного горошка и флоксов — до того приторный, что кружится голова. Некоторые девушки оборачивались и смотрели, не смотрят ли на них парни, и, перехватив нужный взгляд, начинали смеяться, громко говорить и специально останавливались у какой-нибудь витрины, чтобы подождать, когда ребята осмелятся к ним подойти. Но некоторые парни сами искали знакомств и особо не церемонились, предлагая девушкам попить пива, сходить в кино, на дискотеку или просто отдохнуть.

Слово «отдохнуть», произнесенное с легким, серебристым блеском в прищуренных глазах, подразумевало и знакомство, и веселье на квартире или в сауне, и обильную выпивку, и спонтанный секс — все, кроме самой любви. А еще совсем недавно, каких-то лет двадцать назад, отдохнуть — значило отдохнуть и любовь — значила любовь.

Я подумал об этом и усмехнулся: «Старею, наверное. Скоро брюзжать начну: молодые — такие-сякие, бессовестные, циничные и всякое такое. А сам-то каким был, Пашик, а? Нынешние хоть искренни, для них секс — просто секс, а ты, Пашуня, выдавал его за любовь…».

И еще я почему-то вспомнил об одном своем желании, возможно, глупом. Мне очень хотелось, чтобы и у меня, и у всех других людей было время жить. Не вертеться белкой в колесе, не суетиться с утра до ночи, не разрываться на части, не пропадать на работе, а именно — жить. Любить и ненавидеть, радоваться и дружить, говорить и молчать, делать то, что нравится, и улыбаться лишь тогда, когда хочется, а не перекатывать на губах вымученное заокеанское словечко «чииз».

Почти миновав площадь, краем глаза я уловил на ближайшей лавочке какую-то знакомую фигуру. Повернув голову, я увидел Отара. Тот сидел, сгорбившись, глаза — в землю, носок его туфли выделывал сложные замысловатые движения по асфальту. Я хотел подойти к Дартишвили, но раздумал.

А дома, едва закрыв за собой дверь, услышал голос Ани из комнаты:

— Привет! А тебе — сюрприз!

Господи, что еще? Не многовато ли сюрпризов на один день? Но я, снимая туфли, жизнерадостно откликнулся:

— Мне сильно радоваться?

Аня вышла из комнаты. Она что-то сжимала в руке и таинственно улыбалась.

— Что там? — я прикоснулся к ее кулачку.

— Вытяни правую руку и закрой глаза, — попросила жена. — Не подглядывай!

Закрыл. Протянул. Кожа ощутила прикосновение полоски прохладного металла. Он обручем охватил запястье, и я понял: браслет. Аня защелкнула его и скомандовала:

— Смотри!

Я увидел часы «Сейко». Те самые, которые Аня подарила мне на день рождения. Но, видимо, их сделали не в Японии, потому что месяца через три они перестали ходить. Конечно, я расстроился. Часы мне нравились, и браслет качественный: не рвал манжету рубашки и не натирал кожу. Пришлось отнести «Сейко» Зое в часовую мастерскую.

Зоя переехала в город несколько лет назад. В институт она так и не смогла поступить, несмотря на свой стаж пионервожатой и пылкие рекомендации педсовета родной школы. Пошла работать в Дом быта — сначала сидела на кассе, пока к ней не присмотрелся холостой часовщик. Ухаживал он за ней довольно оригинально: предложил учиться его ремеслу — Зоя согласилась, и часовщик каждый вечер терпеливо преподавал ей премудрости своего дела. Сорокалетний мужик ни разу не позволил себе с ней никаких вольностей и недвусмысленных намеков, — видимо, намерения он имел самые серьезные. Зоя тоже серьезно подходила к делу: ей хотелось приобрести специальность, которая кормила бы ее. На зарплату кассирши прожить все-таки трудновато. А хороший часовщик всегда в цене.

Пока Зоя училась ремеслу часовых дел мастера, она попрактиковалась на всевозможных хронометрах всех своих знакомых. По крайней мере только у нас она отремонтировала безнадежный будильник, который внутри уже пылью зарос, а выбрасывать его было жалко: очень уж красивый; ходики, доставшиеся Ане от ее бабки: часовой механизм в них действовал, а вот кукушка не выскакивала из окошечка (зато когда она не без Зойкиной помощи стала куковать ночь-полночь, мы сами попросили новоявленную часовщицу усмирить птицу); таймер на газовой плите — его ремонт, впрочем, оказался минутным делом; мои «командирские» наручные часы, которые мне подарил отец после школьного выпускного вечера.

Однажды скромный часовщик все-таки решился намекнуть Зое о своем к ней чувстве. «Я так много думаю о тебе, — вымолвил он, — что ты живешь даже в моих снах». Но она, увы, относилась к нему просто как к товарищу, не больше. Не волновал ее часовщик как мужчина. «Ты что? — говорили ей сослуживицы и крутили пальцем у виска. — Такой человек! Не пьет, не курит, квартира есть, недавно новую машину купил. За ним, как за каменной стеной будешь!» А Зойка смеялась в ответ: «Он — каменная стена, а я — каменная баба. В постели. Ну, какому мужику понравится? Не волнует он меня…».

Видимо, ее слова передали часовщику. Он совсем поскучнел и вскоре уволился из Дома быта. Зойка заняла его место.

Аня знала, что Зоя — моя одноклассница. Не знала лишь, что Зоя имела на меня виды. Но сам я считал ее отношение ко мне детской влюбленностью, делами давно минувших дней и потому ничего жене не рассказал.

Друзей Зоя в городе не завела, и она стала часто приходить к нам. Как-то незаметно они с Аней сдружились, у них появились общие интересы: то свитера вяжут по одному и тому же журналу, то модными книжками обмениваются, то друг другу волосы красят, то на какие-то дурацкие курсы по дизайну жилища записались и регулярно устраивают в квартире погром, который, правда, у них назывался по-разному: «сменить интерьер», «применить фэн-шуй», «внести акцент» и прочая хрень.

В общем, когда часы «Сейко» сломались, Аня отнесла их Зое. Та определила: часики китайской кустарной работы, настолько кустарной, что механизм чуть ли не на соплях держался. Повозиться ей, конечно, пришлось немало, прежде чем «Сейко» снова затикали.

— Молодец Зоя, правда? — искренне радовалась Аня. — У нее просто талант!

— Прежде всего у нее талант делать другим приятное, — уточнил я. — Она за других переживает больше, чем за себя.

— Ну да, — кивнула Аня. — Она мне новость о Михаиле с Ольгой рассказала. Ты ведь знаешь, что он пьет горькую, нигде не работает — бич бичом, короче. Ольга решила от него уйти. Так он что сделал? Взял топор — и за ней! Хорошо, соседи спасли. Теперь Мишу могут посадить. Ольга, однако, его простила, пошла в милицию забирать заявление, а ей говорят: «Ничего не знаем, уголовное дело уже заведено…». А Зоя переживает за них, так переживает! Хочет адвоката хорошего найти, чтобы помог.

— Святая простота, — покачал я головой. — Вечно ей кажется: люди лучше, чем о них думают. Ей бы личной жизнью заняться, а не в чужую лезть…

— Не буркай как старый ворчун, — урезонила меня Аня. — Зоя и тебе приятное сделала. Смотри: часы-то как новенькие!

— Уж не знаю, как расплачиваться за них, — притворно вздохнул я. — Деньгами Зойка с меня не возьмет.

— Ой, с каким я пошляком живу! — Аня изобразила притворный ужас.

— Хм! Интересно, о чем ты подумала? — я простодушно пожал плечами. — Если она не берет деньгами, то, может, возьмет цветами?

Аня засмеялась и прижалась ко мне. Я тоже обнял ее.

— Знаешь, иногда мне кажется: Зойка давно и безнадежно в тебя влюблена, — поведала Аня. — Она и со мной дружит только затем, чтобы чаще тебя видеть. Тебе не кажется?

— Но я-то люблю тебя, — ответил я. — А Зоя… Она хороший человек, просто замечательный. И кого любит — ее личное дело.

— Неужели ты ничего не замечал? — настаивала Аня. — Мне казалось, что мужчинам небезразлично, как к ним относятся женщины.

— Конечно, небезразлично, — кивнул я и еще крепче прижал ее к себе. — Если бы я не был нужен никому, то был бы я нужен тебе?

— Не о том речь…

Я не умею говорить о любви. Любые слова о ней кажутся мне беспомощными и банальными. Но тут такой случай, когда надо что-то сказать.

— Если бы не было тебя, я бы никогда не узнал, что такое любовь. Вот и все, — проговорил я.

И я сказал истинную правду. Но правдой я считал и тот камушек из бухты Тихой — он теперь лежал в кармане брюк, и я ощущал его бедром. И те две девушки, лица которых я помнил смутно. А еще была Марина, сама, не ведая того, беспощадно разделившая для меня мир на мужчин и женщин. И милая, добрая, преданная Зойка — тоже правда, она мне как сестра, своя в доску. Может, я ненормальный, не знаю, но никогда, наверное, не смогу воспользоваться ее чувствами только для того, чтобы унять томление собственного тела. Она достойна любви, а не ее подобия. А еще я вспомнил, как несколько раз вообще обходился без игры в подобие страсти — просто хотелось, и тем дамам — тоже. Сколько встречалось таких? Раз, два, три…

На какой-то миг все мои женщины мелькнули передо мной, и оказалось, что их, в общем-то, не так уж и много.

— Ты что-то забыл?

Голос Ани вернул меня в реальность.

— У тебя такое выражение лица, будто ты что-то забыл и пытаешься вспомнить, — уточнила Аня.

— Да так, пустяки! — пробормотал я. А что я еще мог ответить? Впрочем, тут же вспомнил о той Лениной записке в стихах. Странный такой текст. И птица марабу…

— Ань, ты что-нибудь знаешь о птице марабу?

Жена удивленно посмотрела на меня и, пожав плечами, кивнула на телевизор:

— Да, смотрела я какую-то передачу про нее, одно и помню: птица красивая, безголосая, не умеет ни петь, ни кричать — молчунья, словом. А что такое?

— Ничего особенного, — улыбнулся я. — Сам не знаю, почему марабу вспомнился. Может, потому, что словами всего и не скажешь.

Я снова обнял Аню, и она тоже обняла меня.

А поздно ночью зазвонил телефон. Аня проснулась первая и, не включая ночника, попробовала нашарить трубку в темноте. Спросонья она сделала неосторожное движение и чуть не уронила телефон с тумбочки. Трубка соскользнула с рычага, и когда Аня поднесла ее к уху, в ней слышались лишь частые гудки.

Жена положила трубку на телефон и, растревоженная поздним звонком, решила сходить на кухню — выпить воды. Ей стало не по себе. Аниной матери пошел семьдесят шестой год: пышный букет болезней, мизерная пенсия, вздорный характер, одиночество. А в последнее время у тещи безумно скакало давление, схватывало сердце — стенокардия, и она вызывала «скорую», звонила нам: «Поживете без меня, я ухожу…». Мы, конечно, подхватывались и ночь-полночь мчались к ней. Слава Богу, пока все обходилось, но возраст-то у старушки серьезный, мало ли что…

Пока Аня находилась на кухне, телефон снова зазвонил. Я снял трубку:

— Алло!

Молчание. Какой-то шорох. Вздох.

— Говорите! Алло?

В ответ — ничего.

Аня вернулась с кухни, перехватила трубку у меня:

— Мама, это ты?

Раздались частые гудки.

— Сколько раз просила: давай купим определитель номера, — расстроилась Аня. — Вдруг мать звонила? Может, ей плохо.

— Купим, — коротко ответил я.

Мне хотелось спать, глаза закрылись сами собой. Но растревоженная Аня решила посоветоваться со мной:

— Может, позвонить матери, а? Что-то у меня на сердце неспокойно…

— Перепугаешь, — буркнул я. — Еще давление у нее поднимется.

— А если звонила она? Сознание потеряла — вот и отсоединился телефон…

— Ну, позвони.

— А вдруг не она? Напугаю!

— Прямо как сказка про белого бычка…

Тут телефон снова зазвонил. Аня схватила трубку, поалекала — безрезультатно: никто не отвечал.

— Может, тебе кто-то звонит? — с подозрением спросила Аня. — Послушай.

— Да слушал я уже! Спать хочу.

Но все-таки трубку взял и, забыв про всякую вежливость, недовольно спросил:

— Что надо?

Меня явно кто-то слушал: прерывистое дыхание, шмыганье носом, тихий вздох.

— Ну? Говорить будем? Полчетвертого утра. Совесть надо иметь!

Аня одернула меня:

— Не говори так. Может, это мама…

— Какая, к черту, мама! — выругался я. — Делать кому-то нечего.

И положил трубку.

В ту ночь никто больше не звонил. Зато на следующую ночь звонки начались раньше — часа в два ночи. Снова молчание, ни гу-гу, слышалось лишь осторожное дыхание. Положишь трубку — через несколько минут снова звонок. Пришлось отключить телефон от линии.

Ане не понравилось, что теперь мы каждую ночь отключали телефон. «А как же мама? — спрашивала она. — Вдруг ей станет плохо? Не дозвонится до нас…»

Пришлось мне занять у Дартишвили денег и купить новый телефон с определителем номера. В первую же ночь, как мы оставили аппарат в сети, раздался полночный звонок. На табло высветился длинный телефонный номер. Звонок явно междугородний.

— Алло!

Молчание.

— Ваш номер такой-то, — уведомил я. — Если вы не прекратите свое идиотское занятие, у вас будут неприятности. Гарантирую.

В трубке раздались частые нервные гудки.

— А давай позвоним по этому номеру, — предложила Аня. — И узнаем, кто это.

— Хочешь — звони, — пробурчал я. — Мне спать охота…

Аня ткнула в кнопочку автодозвона и специально для меня включила громкую связь, чтобы я слышал разговор.

Ей ответил мужчина:

— Да, я вас слушаю.

— С вашего телефона только что кто-то звонил. Не вы ли?

— Нет, лично я не звонил.

— А кто же тогда?

— Может, жена, — мужчина позвал. — Лена, ты сейчас звонила куда-нибудь? — и, выслушав ответ невидимой нам Лены, сообщил: — Нет, вы ошибаетесь: никто вам не звонил. Тут какая-то путаница. Может, автоматика на АТС барахлит?

Аня не стала с ним спорить и положила трубку. Я сразу не придал значения, что ту невидимую мне женщину мужчина назвал Леной. Только наутро понял, что номер телефона петербургский, и, следовательно, звонить могла моя Лена. Но зачем? Она — там, я — тут: параллельные, не пересекающиеся жизни. Впрочем, подумал я, у Лобачевского параллельные линии все-таки пересекаются. Правда, представить такое мне трудно, почти невозможно. Параллели, они и есть параллели.

Больше никто не звонил нам ночью. И однажды, внезапно проснувшись будто от чьего-то толчка, я открыл глаза и посмотрел в окно: за ним уже серел рассвет, по металлическому отливу подоконника занудливо стучали капли дождя и где-то далеко ухнул гром.

Аня лежала, свернувшись калачиком, как маленький ребенок. Одеяло с нее сползло на пол, и я поднял его, укрыв жену. Она посветлела лицом, но не проснулась, лишь протянула руку и коснулась моего плеча. Ей нравилось спать, положив ладонь на мою грудь или плечо.

Телефон молчал. Я посмотрел на него, и вдруг мне в голову пришла довольно глупая мысль. А что, если звонила вовсе не Лена? Может быть, не дает покоя моя совесть? Наверное, я что-то сделал не так и сам еще не понял, а совесть уже тревожится…

Но однажды телефон опять зазвонил поздно ночью. На табло высветился номер Дартишвили. Я посмотрел на часы: три часа двадцать одна минута.

— Отар, что случилось?

— Да! Случилось. Утром улетаю. На работу не приду.

— Объясни толком, что происходит?

— Не знаю. Да! Не знаю, как объяснить. Мне надо улететь.

— А как же с нашим проектом? Через неделю должны его сдать.

— Какой проект, Паша! О чем ты говоришь? Я сдохну, если не улечу. Да! Понимаешь: сдохну!

— В чем дело-то?

— Ты не поймешь. Да! Долго объяснять, чтобы понял. Значит, так: первое, заявление я пошлю почтой, у меня осталось четырнадцать дней от отпуска — пусть считают, что догуливаю его; второе, мне будут нужны деньги, сможешь вернуть долг?

— Да, с зарплаты и верну. Через три дня, как договаривались.

— Деньги придется отправить переводом. Адрес простой: Петербург, Главпочтамт, до востребования, мне.

— Что ты забыл в Петербурге?

— Себя. Вот, искать поеду.

— Ты пьяный, что ли?

— Да! Допил коньяк. Помнишь, мы с тобой не смогли бутылку осилить?

Действительно, две недели назад у Дартишвили был день рождения. После работы в нашей «камере» все прошло, как обычно, скромное чаепитие: бутылочка винца, тортик, коробка конфет, чай из пакетиков. Отар считал меня своим другом, и мы посидели потом у него дома, пили настоящий коньяк «КВ», присланный Отару из Тбилиси. Оказывается, у него там жил родной дядя — брат отца.

За разговорами под коньяк я наконец узнал историю семьи Дартишвили. В тридцать восьмом году его деда объявили «врагом народа» и сослали в Хабаровский край, в район имени героя гражданской войны Сергея Лазо на Третий сплавной участок — валить лес для строек СССР. Бабку отправили куда-то в Сибирь, а двух их сыновей определили в разные детские дома. После смерти Сталина деда освободили, но он не захотел возвращаться на родину. Одного сына, будущего отца Отара, дед отыскал довольно быстро: он, оказывается, обитал в городе Свободном, попав туда из детдома как сын «врага народа» на спецпоселение. Следы другого сына затерялись, а жена к тому времени скончалась в лагере от дифтерии. Старик вскоре тоже умер, а обрусевший отец Дартишвили женился на хабаровчанке и, не испытывая по Грузии даже ностальгии, стал жить на Дальнем Востоке. Отец не оставлял попыток найти своего родного брата, и, уже потеряв всякую надежду, все-таки выяснил, что его усыновила бездетная чета из Тбилиси, он жив-здоров, женат, доволен жизнью и ничего не знает об истории своей настоящей семьи. К вновь обретенным родственникам он отнесся довольно прохладно, но приличия соблюдал: не забывал поздравить с праздниками, посылал гостинцы. Коньяк «КВ» дядя послал племяннику специально ко дню рождения.

— Допил я тот коньяк, — повторил Отар. — Подумал: вдруг не вернусь — «КВ» пропадет. Да! И настроение, знаешь, плохое. Взбодриться захотелось.

— Как не вернешься?

— Паша, я ничего не знаю. Мне одно лишь ясно: надо ехать!

— Не возьму в толк…

— Я вдруг понял, что жизнь проходит мимо. Да! Нет, даже не так. Понимаешь, мне кажется: живу тут, а на самом деле — там. Тут меня нет. Потому надо ехать к себе.

— Ты много выпил, Отар.

— Не понимаешь, о чем говорю? — он громко засмеялся. — Я тоже не понимал. Да! Ничего, когда-нибудь поймешь. Прощай!

Он положил трубку. Я хотел ему перезвонить, но Аня сонно проворчала: «Что у вас там за переговоры? Прекращайте! Завтра наворкуетесь. Мешаете спать…».

Отар улетел в Петербург. Вскоре от него пришла в институт телеграмма: «Прошу уволить по собственному желанию…» А денежный перевод, который я послал ему в Петербург, вернулся обратно с пометкой: «Вручить адресату не представляется возможным».

Часть третья, а может, Эпилог

Я сидел в ресторанчике на Мтацминде — Святой горе и, ожидая, пока принесут чашку кофе, листал книжку, купленную в газетном киоске по дороге. Не знаю, почему выбрал именно ее. Может, из-за названия? «Любовь — это болезнь». Ничего себе, да? Я раскрыл брошюрку посередине и глаз выхватил фразу:

«…единственное, наверное, заболевание, от которого не хочется лечиться. Человек начинает неадекватно воспринимать действительность и объект своей страсти, он совершает странные, безрассудные поступки. Влюбленные становятся невероятно смелыми и неожиданно робкими. Где бы они ни были и что бы ни делали, постоянно думают о предмете своего обожания — это их идея-фикс».

Неужели, подумал я, люди сходят с ума, а думают: это любовь? Во, дела! И купил брошюрку. Все равно мне чем-то надо занять себя, ожидая Отара. Работа у него заканчивалась только через час, мне не хотелось возвращаться в гостиницу, уж лучше посижу в ресторанчике на Мтацминде, где мы уговорились встретиться. Отар обещал удивить меня чудесами грузинской кухни именно тут.

«В общем, как только мы влюбляемся, становимся другими. Чувство трудно воспринимать как болезнь, но, тем не менее, это недуг. К тому же вполне излечимый. Лекарство запрограммировано самой природой», — читал я. Согласно воззрениям автора книжки механизм возникновения любовного чувства очень прост. Когда человек влюбляется, то при одном только виде объекта его страсти у него в организме начинает вырабатываться серотин, или, как его еще называют, «гормон удовольствия» — вещество, дающее человеку ощущение блаженства. Многомудрые японские ученые даже определили срок, в течение которого серотин действует на влюбленных, — четыре года. В этом есть некий прагматизм: за этот период женщина может зачать, выносить и родить ребенка, причем она растит его при участии мужчины-родителя, у которого «гормон удовольствия» пока продолжает вырабатываться организмом. Однако через четыре года мужчина и женщина вынуждены жить друг с другом уже без любовного допинга — серотина. Он, к сожалению, перестает активно вырабатываться в их организмах. Вероятно, так задумала сама матушка природа: она решила, что генетическое многообразие человеческих особей можно обеспечить путем скрещивания различных пар — значит, через положенный срок они должны меняться. По статистике вроде так и получается: через четыре года многие браки распадаются, поскольку супругов ничего, кроме серотина, не связывает. Но человек мнит себя выше матушки природы, он придумывает всякие моральные установки, которые не давали бы распасться семье как первичной ячейке любого общества. Общество не заинтересовано в нестабильности, ему требуется прочная основа. Но как удержать мужчину возле женщины, которая уже не вызывает у него любовного томления? И как заставить женщину не изменять ему, когда вокруг много других привлекательных особей противоположного пола? Природа изобрела для этого секс, а хитроумное общество придумало, как его разнообразить, не меняя партнера. Интимные отношения стали той ниточкой, которая привязывает мужчину к женщине и, соответственно, к их общим детям, которых надо растить…»

Интересные дела! Зигмунд Фрейд на любовную эйфорию тоже отводил четыре года. А уж он-то вроде знал толк в таких делах. И, что характерно, любовь у него не считалась синонимом секса. Чувства, питаемые серотином, ослепляют, лишают разума, наполняют телесные удовольствия разнообразием, включают фантазию на полную мощность и напоминают наркотическое исступление: ярко, необыкновенно, так не бывает, волшебство и полет в страну грез… Но наступает отрезвление, и вдруг оказывается: серотинная любовь — вещь довольно ненадежная. Брак, в котором чувственные удовольствия стоят на первом месте, лишены перспективы. А ведь еще совсем недавно казалось, что человек, выбранный тобой, — самый лучший, самый желанный и необходимый. Жизнь с ним — в радость, за ним — хоть на край земли, и ничего не нужно: «с милым рай и в шалаше», восторг и сплошное цветение буйной плоти. Но все проходит, как только серотина начнет выделяться меньше. Любовь — химия тела, вот что!

Наверное, автора брошюрки женщины не любили. Или он не любил их? Серотин, конечно, — факт, никуда от него не денешься. И от гормональных, извините, обострений тоже никуда деваться. Но человек, наверное, тем и отличается от животных, что ему не все равно, с кем совокупляться. Наоборот, он сам выбирает объект своей страсти, который еще сильнее обостряет его эмоции. К тому же через некоторое время страстное влечение сменяется тихой нежностью, которую не спутаешь ни с чем. За ней наступает привязанность, переходящая в необходимость, души роднятся и становятся нужными друг другу — может, это и есть любовь?

Пока я листал книжку, усатый официант принес маленький кофейник из темного серебра, поставил передо мной крохотную чашечку и блюдечко с тонко нарезанным лимоном.

— Мадлоп, — поблагодарил я. Мне нравилось по поводу и без повода произносить грузинские слова, которые я выучил при помощи Дартишвили.

— Генацвале, еще одну чашку принеси! — услышал я голос Отара.

Улыбающийся, в стильном бежевом костюме и франтоватой шляпе, сдвинутой на затылок, он выглядел довольно эффектно. В Хабаровске Отар если и выделялся из толпы, то исключительно своей типично кавказской внешностью. Здесь же, среди грузин, его отличал стиль. Я и не подозревал, что Дартишвили может стать таким модником. Впрочем, жизнь заставила: дядя устроил его на денежную работу в какую-то парфюмерную фирму, как я понял, совместную: грузино-французскую, а там, кроме деловых качеств, ценилась и внешность сотрудников.

— Ну, как дела? На выставке, говорят, фурор? — Отар обнял меня и прикоснулся усами к щеке. Я никак не мог привыкнуть к тбилисскому обычаю: при встрече добрые друзья тут обнимались и даже целовались.

— Замечательно, — ответил я. — Никогда не думал: то, что считал баловством и никчемным занятием, станет меня кормить.

— Но ведь именно ты их делаешь лучше всех, — Отар налил кофе мне и себе. — О! Какой аромат! Настоящий мокко.

В Тбилиси я приехал вообще-то не в гости к Отару. Фирма, в которую я перешел из института, занималась производством керамических сувениров — фигурок-оберегов, стилизованных шаманских сэвенов, масок и, главное, небольших статуэток, в шаржированной форме изображающих известных людей. Их выдумывал я. И, надо сказать, спрос на мои поделки оказался устойчивым. Особенно покупателям нравилась серия с президентом и его командой. Она шла на «ура».

А все началось с того, что однажды, когда мы всей нашей «камерой» сидели за очередным горящим проектом, я, чтобы расслабиться, взял со стола кусок пластилина и непроизвольно, даже не задумываясь, принялся лепить фигурку Игоря Петровича. Директор вошел в тот самый момент, когда я пытался придать его изображению величественный вид: устремленный вперед, директор вытягивал руку вперед — типа «Верной дорогой идете, товарищи!», — как незабвенный Владимир Ильич Ленин в ортодоксальных творениях скульпторов советской эпохи.

— Павел, да у вас талант пропадает! — неожиданно восхитился Игорь Петрович. — А нашего губернатора сможете изобразить? У него юбилей через месяц, из администрации уже звонили: надо, мол, что-то дарить, желательно — нечто творческое, эксклюзивное. С юмором у губернатора все в порядке. Может, изобразите его в виде охотника? С любимой собакой. У него — фокстерьер…

Поотнекиваясь несколько дней, я все же слепил из глины карикатурную фигурку нашего грозного губернатора. Он получился у меня эдаким добродушным и веселым охотником, у ног которого сидела любимая собака.

Фигурку обожгли в специальной печи, раскрасили и подарили губернатору на день рождения. Самое интересное, что она понравилась ему, и он выставил скульптуру в своем кабинете. Льстецы и подхалимы, как водится, восхищались: «Ах-ах, какая чудная работа! Тонкий юмор, соблюдено чувство меры, великолепный стиль. Кто же автор?». Вельможа самодовольно расправлял плечи: «Есть и в нашей губернии таланты. Поддерживать их надо!». Моей фамилии он, естественно, даже и не знал, но разведка местного «Белого дома» быстренько все выяснила. Вскоре то один чиновник, то другой стали заказывать мне собственные фигурки — так на них возникла мода. А потом обо мне узнали в той самой сувенирной фирме, которая как раз ломала голову, что бы такое выдумать новенькое и необычное.

И не думал я и не гадал, что мое детское увлечение вдруг обернется серьезным делом, да к тому же приносящим не только доход, но и удовольствие: приятно заниматься тем, что нравится. Правда, мне пришлось изучить технологию производства глиняных игрушек, которая оказалась не так проста, как считают дилетанты.

Время от времени наша фирма участвовала во всяких выставках, промо-акциях, ярмарках. Когда пришло приглашение из Тбилиси, я сразу подумал об Отаре и, поскольку была не моя очередь представлять фирму, выпросил командировку в Грузию. К тому времени я уже знал, что Дартишвили уехал из Петербурга, не добившись от Лены взаимности, — расстроенный, одинокий и несчастный, он откликнулся на предложение дяди заняться выгодной работой в Тбилиси. Тут его быстро женили, жену звали Эмма — дочь какого-то важного чиновника. Через год у них родилась дочка Катя, еще через год — сын Шота. Мой друг писал, что все у него хорошо, а о проказах молодости он теперь вспоминает как о наваждении. Наваждении, которое, слава Богу, кончается.

— Что ты там такое читал? — Отар кивнул на книжку. — У тебя был такой вид, будто ты с кем-то спорил…

— Да вот, человек утверждает: любовь — химия тела, — я пересказал содержание брошюрки. — Романтикам книжку читать противопоказано. Они ведь считают, что браки заключаются на небесах…

— Есть такой афоризм: брак — это цена, которую мужчины платят за секс; секс — цена, которую женщины платят за брак, — напомнил Отар. — Всем движет основной инстинкт. Это факт. Но человеку нравится прикрываться фиговыми листьями. Потому он выдумывает идеал любви — своего рода фиговый листок, закрывающий элементарное стремление к размножению.

— Отар, ты изменился, — заметил я. — Во-первых, не кричишь после каждого слова свое «да!», как прежде. Во-вторых, ты стал жестче и…

— Циничнее? — Отар обаятельно улыбнулся. — Не стесняйся, говори как есть! А то, что я теперь не «дакаю», так это вполне объяснимо. Знаешь, когда я был в чем-то не уверен, но мне хотелось, чтобы это было правдой, я кричал «да!». Самому себе прежде всего, — он иронично покачал головой. — Я тоже много чего выдумывал, Паша. Сочинял любовь!

— Никогда бы не подумал, — изумился я. — Ты мне казался эдаким гигантом большого секса, далеким от всяких сантиментов.

— Ну, нет! — Отар опустил глаза. — Мне просто хотелось выглядеть крутым мужиком. Но чем больше я узнавал женщин, тем сильнее понимал: почти все они не терпят пустоты, им непременно нужно заполнить ее чувствами, эмоциями, отношениями. Они создают нечто там, где ничего нет. Может, созидательная функция у них в крови? Предназначение женщины — давать новую жизнь. И ее качество творца распространяется на все — на мужчину, которого она стремится сделать своим любимым, на интимные отношения, пустые полки — их она тут же заставляет безделушками, книгами, картинками, на разговоры, в которые она вносит тайный смысл, и даже обстановку в квартире ей непременно нужно время от времени поменять местами. Она не терпит пустоты — вот истина! И я старался выдумывать любовь.

— Не пойму, как можно выдумать ее, — сознался я. — Реальный мужчина, реальная женщина — значит, нужны реальные отношения.

— Паша, ты, наверное, не хочешь меня понять. — Отар задумчиво посмотрел на меня. — Женщина не живет без любви. Не может она без нее жить. Знаешь, даже самые умные, самостоятельные и энергичные женщины готовы на все, что угодно, лишь бы их любили. А я, Паша, был чудовищем, впрочем, — он усмехнулся, — наверное, достаточно милым и привлекательным чудовищем: мне просто требовалась нежная, податливая женская плоть, — и потому я выдумывал любовь. А они верили мне. Но однажды любовь выдумали и для меня, Паша. Ты знаешь, кто именно, — Лена. И я пропал! Я потерял голову, сошел с ума, бросил все…

Отар замолчал и, отвернувшись, долго смотрел вниз, туда, где росли пыльные деревца алычи и грецкого ореха. Я не мешал ему, понимая, что он вспоминает то, о чем, быть может, не хочется говорить даже другу.

— Знаешь, Паша, я понял одну важную вещь, — продолжал Отар. — Любовь — это когда другой человек нужен тебе ради него самого, а не для удовлетворения твоих потребностей. Когда жизнь другого человека становится и твоей жизнью.

— Кажется, что-то подобное писал Лев Толстой, — вспомнил я.

— Может быть, не знаю, — кивнул Отар. — Я не любитель читать всякие умные книги. Если бы я их читал, то, наверное, понял бы: не стоит ничего сочинять. Жизнь прекрасна сама по себе.

Он ничего не рассказал мне о том, что произошло в Петербурге. Мне лишь оставалось догадываться: Лена не захотела продолжения их отношений, тем более что и отношений-то, собственно, не существовало. Уже в Тбилиси, встретив Эмму, он понял: в отношениях мужчины и женщины одной лишь страсти недостаточно — нужно еще понимание, уважение, общие интересы. Научиться любить обычного человека со всеми его достоинствами и недостатками гораздо труднее, чем того, образ которого постоянно додумываешь и наделяешь в своих фантазиях неземными чертами.

Подобную истину наконец-то, поняла и Зоя. Она вышла замуж за того самого часовщика, место которого заняла в Доме быта. Через год родила Арину — смешную лупоглазую девчушку. «Будет невестой нашему Никите, — шутила моя Аня. — Смотри, как они дружно в песочнице играют. Никита даже свои машинки ей доверяет, а другим детям ни за что их не дает. Невеста, словом!»

Рассказывая о них Отару, я вдруг, кажется, увидел Марину, а может, и не ее, а очень похожую женщину. Она сидела наискосок от нас, в тени виноградника. Перед ней стоял огромный букет алых роз, в середине которого выделялась одна желтая роза.

Женщина равнодушно пригубливала бокал светлого вина и, наклонив голову, без всякого интереса слушала то, что ей говорил солидный господин в безупречно строгом костюме. Пока я разглядывал их и размышлял, подойти к ним или нет, появился длинный худой грузин в клетчатой кепке и, как-то странно сгибаясь и кланяясь, сказал им несколько слов.

Господин встал и, небрежно бросив на стол немного крупных купюр, подал руку женщине. Она, смеясь, выхватила из букета, перевитого золотыми и серебряными ленточками, желтую розу и, помахивая ею, оперлась на плечо спутника. И пока они шли к машине, все, кто сидел на открытой веранде, не могли отвести от них глаз.

— Вах, веревки вьет из такого человека! — воскликнул Отар. — Говорят, каждый день ей привозят из оранжереи специальный букет. Чтобы обязательно в нем находилась желтая роза.

Я спросил, кто эта женщина, и Отар горячо проговорил что-то по-грузински, а переводить не стал. Но по его глазам я и так понял: какая разница, кто она, если от нее кружится голова, как от чистого горного воздуха.

А внизу, там, где фуникулер делал первую остановку, была похоронена Нина Чавчавадзе — восхитительная женщина, которую любил великий Грибоедов. От этого тоже кружилась голова, как и от запаха картошки, которую пекли на углях рядом с шашлыком…

2005 г.

Content

Николай Семченко
Яблоко по имени Марина

Часть первая, или Полеты во сне

Часть вторая, или Камушек из бухты Тихой (Прошло много лет)

Часть третья, а может, Эпилог