Джоанна Троллоп

Чужие дети

Глава 1

Кто-то позади проговорил:

— Их не следовало бы называть молодоженами.

Руфус почувствовал, как у него краснеют уши. Он опустил голову и уставился на носки новых ботинок, которые его мать заставила надеть вместо кроссовок. Слова, долетевшие до него, проговорила женщина. Она явно была в курсе дела.

— Ну, не во второй же раз, — продолжала она. Ее голос был бесстрастным, как в тех случаях, когда люди не преследуют никаких корыстных целей, а просто констатируют факт. — Для повторного брака должно быть другое название.

Руфус очень медленно поднял голову и перевел взгляд со своих ботинок на стену шагах в двадцати впереди. Стена была покрыта белой атласной тканью, украшена цветами и лентами — в основном, тоже белого цвета. Среди них висел портрет королевы в белом платье, в короне и с широкой голубой орденской лентой на груди. Под портретом королевы стояла леди с аккуратной темной стрижкой, одетая в серый костюм. В ее ушах виднелись золотые сережки-гвоздики. Эта леди, как сказала Руфусу мама, была регистратором. Слово «регистратор» означает, что она регистрирует бракосочетание. Леди-регистратор, которая улыбнулась Руфусу и сказала ему «привет, дорогой», собиралась через минуту зарегистрировать брак его матери. С Мэтью.

Руфус не сводил пристального взгляда с леди-регистратора, а также со своей матери и Мэтью.

На Мэтью был серый костюм с желтым цветком в петлице. Жених казался на полголовы выше матери Руфуса. Но самое главное — он не отец мальчика.

У Мэтью имелись (и это добавило еще больше тревог к беспокойному дню) другие дети. Он был женат прежде на ком-то еще (ее имя Руфус не сумел запомнить), и у него трое детей. Трое! Все старше Руфуса. И никого из них (мальчик с трудом сдерживал обиду) он не знал. Впрочем, рядом с ним стояла младшая дочь Мэтью, Клер. Она беспрестанно застегивала и расстегивала пуговицы черного кардигана. На Клер была неровно подшитая оранжевая юбка почти до пола и черные ботинки. Ей было десять. Руфусу — восемь. Мать мальчика сказала, что он и Клер поладят, потому что они могли бы играть вместе на компьютере. Вот только Руфусу Клер казалась такой чужой, словно она прилетела с другой планеты. Девочка была похожа на тех людей, которых видишь в автобусе и больше никогда не повстречаешься с ними. Ее брат, Рори, стоявший неподалеку, выглядел очень похоже. Одет он был в черную кожаную куртку и черные джинсы. Мать Руфуса велела ему надеть галстук, но он предпочел футболку. Ему было двенадцать. Рори выбрил себе виски и затылок, что придавало ему ранимый и глуповатый вид, как у беззащитного птенца. Накануне мальчики играли в футбол банкой из-под кока-колы, пиная ее по внутреннему дворику дома, в котором Руфусу предстояло жить вместе со своей матерью и Мэтью. А иногда по выходным и во время школьных каникул придется быть рядом с Клер, Рори и Бекки — той, что пришла сегодня в свитере. Бекки исполнилось пятнадцать, и она держалась в стороне. На ней была грубая жилетка, которую она носила всегда и везде, снимая ее разве что тогда, когда укладывалась спать. Очень часто левый нагрудный карман жилетки оттопыривался. Руфус знал, почему: она хранила там пачку «Мальборо лайтс». Когда Бекки постукивала по своему карману, то выглядела довольной и радостной.

Бабушка Руфуса, которая стояла слева от него, слегка наклонилась к внуку. Она собиралась спросить: «Все ли в порядке, дорогой?» Он ждал этого вопроса.

— Все ли в порядке, дорогой?

Мальчик утвердительно кивнул. Бабушка попыталась взять его за руку. Руфус любил ее, но не хотел, чтобы сейчас его брали за руку на глазах у Клер, Рори и Бекки, стоящих справа. Эти трое внушали зависть своей солидарностью — они держались вместе, а не по одному. Мальчик сунул руку в карман брюк. Там оказался желудь, обертка от «Кит-кат» и резиновый колпачок от водяного пистолета. Руфус взял желудь. Тот был теплым оттого, что лежал в кармане, словно у желудя была своя собственная жизнь. Он подобрал его несколько месяцев назад, когда они с классом гуляли по полям в окрестностях Бата. Там он жил раньше, там теперь живет его папа. В Бате его отец находился и сейчас, — вместо того, чтобы в столь важную минуту быть здесь, в этой белой комнате с сияющими огнями, рядом с матерью Руфуса. А здесь вместо отца оказался Мэтью.

Мэтью нашел руку Джози под столом.

— Моя.

Джози восторженно улыбнулась, но не осмеливалась смотреть на него — ведь все люди, сидящие вокруг за столом, не сводили с нее глаз.

— О, Мэт!

— Моя, — повторил он снова, гладя ее руку. — Не могу в это поверить!

— Отныне, отныне, — с ликованием закричал отец Мэтью на другом конце стола, — вы вместе!

— Совершенно законно, — сказал Мэтью. — Вот уже целый час. — Он проговорил это ровным голосом, потом поднял руку Джози из-под стола и на виду у всех собравшихся поцеловал ее безымянный палец с обручальным кольцом. — Законная миссис Митчелл.

— Счастья вам! — закричал его отец. Между делом он откупорил бутылку с шампанским и разлил напиток по возможности во все бокалы, до которых сумел дотянуться. — Пей до дна! Пей до дна — за них!

— Счастья вам, дорогие! — сказала мать Джози, поднимая бокал. — Долгой совместной жизни, здоровья и счастья! — она слегка подтолкнула локтем Клер, которая сидела рядом с ней. — Подними свой бокал, дорогая.

— Мне это не нравится, — сказала Клер. — Мне не нравится шампанское.

— Ты можешь просто поднять бокал, не правда ли? — ответила мать Джози. — Тебе не нужно пить из него. — Она искоса посмотрела на Руфуса. Мальчик сидел между Рори и младшей сестрой Мэтью. Сестру звали Карен, она работала медсестрой.

Рори уже выпил залпом два бокала шампанского и удивленно поглядывал по сторонам. Руфус, подумала его бабушка, выглядел так, как обычно бывало прямо перед исполнением роли в школьной рождественской постановке, если мальчик был уверен — что-нибудь обязательно сорвется.

Бабушка сделала знак, чтобы внук тоже поднял бокал.

— Тост за маму и Мэтью, дорогой. Давай.

Бабушка Руфуса посмотрела в сторону своей дочери. Джози выглядела такой счастливой, такой хорошенькой в кремовом шелковом костюме. Ее рыжие волосы были зачесаны назад.

Вроде бы, любые опасения совершенно неразумны. Но как же не опасаться за доченьку? Элейн сама была уже тридцать лет как разведена, она осталась с Джози, своим единственным ребенком… И как тут серьезно не волноваться, если Джози оставила Тома Карвера и всю упорядоченную и комфортную жизнь в Бате? Она губит себя ради заместителя директора средней школы — отца троих неотесанных детей. А у его бывшей жены репутация истерички, метавшей в гневе гром и молнии из лачуги в Херфордшире. Дело не в том, что Мэтью несимпатичен. Нет, он как раз симпатичный, даже почти привлекательный (если кому-то нравятся мужчины, которым приходится бриться дважды в день). Но обаяние Мэтью казалось таким рискованным в сравнении с манерами Тома! И муж дочери знает об этом. Когда состоялась первая неловкая встреча будущей тещи и зятя и они подняли бокалы непонятного белого вина в местном баре, он сказал: «Я полагаю, Элейн, мне следует извиниться».

В тот момент она испуганно взглянула на него: «За что? За то, что увели Джози? Никто в жизни не увел бы ее. Дочь никогда не делает того, чего не хочет сама. Вам не нужно ни за что извиняться».

«Хорошо. Но я не отношусь к сорту людей вроде Тома Карвера».

Элейн взглянула на свой бокал. Она подумала о доме в Бате, о высоких окнах на втором этаже, о хороших деньгах, которые Том зарабатывал как архитектор, о маленьком огороженном садике со статуями и каменными урнами позади дома. Джози сказала, что Мэтью Митчелл зарабатывает тридцать три тысячи в год. Она только что осмотрела дом, в котором будет жить семья — всегда вдвоем, чаще втроем, а иногда и вшестером. В доме было три комнаты.

Элейн сделала глоток вина…

«Ну-ну, не прибедняйтесь, — сказала она будущему зятю во время первой встречи. — Все совсем не страшно».

Теперь она окинула взглядом ресторан — итальянский, с грубыми неровными белыми стенами, складными стульями. Здесь, помимо остальных блюд, имелось пятнадцать разновидностей пиццы. Вот почему выбрали именно этот ресторан. Ради детей, из-за пиццы для них.

«У тебя достаточно сил? — спрашивала Элейн свою дочь. — Ты уверена? Ты действительно сможешь принять этих детей? Это потруднее, чем подъем на Эверест».

«Мама, — сказала Джози, — я уже побывала на том Эвересте. Становиться мачехой мне не привыкать».

«Но тогда все было иначе. Эти дети помладше и не очень-то послушные».

«Мы сделаем все вместе, — решительно проговорила Джози. Она провела рукой по своим волосам — удивительному потоку медного цвета, который так гармонировал с ее внешностью. — Я люблю его. Он любит меня. Мы справимся с детьми вместе…»

…В этот момент Клер, младшая дочь Мэтью, сидящая напротив Элейн, спросила:

— Что это?

— Что, дорогая?

— Это, — сказала Клер и ткнула вилкой в пиццу.

— Это оливка, — проговорила Элейн.

Клер уронила вилку.

— Фу, какая гадость. Я не съем это. Она похожа на жука.

— Тогда отложи оливку в сторону, — сказала Элейн, — и доешь остальное.

— Я не могу, — ответила Клер. — Не могу. Ведь оливка была там.

Напротив сидели Руфус и Рори. Рори хватал пиццу руками, Руфус ел равномерно, механически жуя, не глядя никуда, кроме своего блюда.

На тарелке Элейн лежала небольшая горка спагетти под соусом из лосося и укропа. Она не испытывала ни малейшего желания есть это. Она повернулась к Бекки, дочери Мэтью, сидевшей по другую сторону стола. У той нос походил на кнопку или на крошечную рождающуюся луну, а ногти на обеих руках оказались покрашенными черным лаком. Пицца на тарелке перед Бекки лежала абсолютно нетронутой.

— Ты не ешь? — спросила Элейн. Она хотела добавить «дорогая», но слово как-то само собой застряло в горле.

— Нет, — ответила Бекки. Ее правая рука потянулась к карману грубого жакета.

— Ты не проголодалась?

Бекки бросила на нее быстрый взгляд. У девочки были поразительные глаза — ясные и синие, как дельфиниум.

— Я на диете, — сказала она.

Карен, сестра Мэтью, старалась избегать встречаться взглядом со своим отцом. Он вел себя не респектабельно — пил слишком много, кричал фальшивые ликующие фразы через весь стол, пытаясь (почти успешно) скрыть то, что здесь следует быть матери Мэтью. Она отсутствовала — отказалась прийти на свадьбу. А вдобавок еще и устроила многочасовой грандиозный скандал, который завершился тем, что она заперлась утром в день свадьбы в своей спальне.

— Я не могу вытащить ее оттуда, — сказал отец Карен. — Даже не пытался. Эта неприязнь, идущая из-под двери, подобна черному дыму. Да там хоть топор вешай!

У Карен болела голова. Она только-только отработала восемь смен ночных дежурств по уходу за пожилыми людьми. Карен настолько устала, что, по большому счету, ей было все равно, кто на ком женится. Она вяло подумала о семнадцати годах супружеской жизни Мэтью и Надин, о том постоянном потоке оскорблений в адрес Надин, который обрушивала на невестку мать Карен. Поводами оказывались внешний вид, отсутствие навыков ведения хозяйства, неверные (в понимании свекрови) политические взгляды и неуемное студенческое рвение невестки воспринимать новые веяния, новые мысли и новые проекты. «И когда она, наконец, прекратит свои игры и, черт возьми, заработает хоть немного денег?»

Но когда Мэтью влюбился в Джози, настроение матери Карен полностью изменилось. Надин превратилась в «жену Мэтью», «мать моих внуков», «мою невестку» — словно бы у нее неожиданно появился нимб. Надин, к ее чести, не обращала большого внимания на перемену прежнего мнения о себе, но Мэтью был настроен дать отпор. Он кипел от возмущения, бушевал и устраивал ссоры с матерью, громко крича, расхаживал по дому, повторяя ей снова и снова: настоящая беда матери в том, что она ревнива — абсолютно, без сомнения, исключительно ревнива. Ведь он проявил характер, чтобы прекратить неудачный брак ради возможного счастья. А ей самой никогда не хватило бы мужества совершить что-то подобное. Вот потому, предпочитая оставить все как есть, она вымещает свою досаду на близких и мстит им.

Такова была правда.

…Карен вздохнула и подняла бокал шампанского, который она умудрилась ухватить так, что он слегка утратил праздничный вид. Конечно, все правда. Что же еще, спрашивала она себя иногда, стало причиной тому, что в свои тридцать шесть она еще ни разу не была замужем и даже не жила ни с кем больше месяца? Вот что этому поспособствовало: она видела, как ее родители явно не лучшим образом проводили вместе выходные, не говоря уже обо всей жизни!

Карен отпила глоток шампанского. Оно уже не шипело от пузырьков, было теплым и кислым на вкус. Позади нее сидел Руфус, маленький сын Джози. Он отложил нож и вилку и откинулся на спинку стула в стороне ото всех, словно чувствуя себя здесь чужим.

— С тобой все в порядке? — спросила Карен.

Этот прелестный ребенок ответил:

— Я уронил кусочек помидора на галстук.

— Не стоит беспокоиться. Посмотри на моего папу. Думаю, добрая половина блюд, не меньше — на его галстуке. Хочешь мороженого?

Руфус утвердительно кивнул. Он похож, подумала Карен, на тех котят и щенков, которых ты видишь в витринах зоомагазина, — тех, что умоляют тебя взять их к себе домой. Мальчик выглядел потерянным, что, вероятно, чувствовал и сам. Карен немало повидала в больнице детей в его ситуации. Они плелись по коридору, чтобы увидеть родителей, которые таковыми не были, да и не могли считаться. «Родители» — это всего лишь простой термин, которое общество дало этим людям ради своего удобства. Многие из таких детей выглядели столь же подавленными, как Руфус. Казалось, боль от потери прежней семьи — пусть, во многих случаях, едва приемлемой семьи — была настолько жуткой в первый миг, что дети даже не плакали. Они уходили в изумленное и неподвижное оцепенение, словно осознавая в глубине души собственное бессилие.

Карен коснулась рукава Руфуса.

— Знаешь, ты полюбишь Мэтью, когда познакомишься с ним поближе.

Краска смущения медленно залила лицо Руфуса.

— Он очень добр к детям. Он любит их.

Мальчик слегка повернул голову, но промолчал. Карен бросила взгляд на своего племянника Рори. Тот съел всю пиццу за исключением корок и теперь пил быстрыми глотками кока-колу из бутылки.

— Тебе следует пить из бокала, Рори. Это же свадьба.

Он прекратил пить, только чтобы сказать запыхавшимся голосом:

— Они дали мне только бутылку.

— Это не оправдание, — проговорила Карен.

Рори был смышленым ребенком, как и все дети Мэтью. Однако он, как и сестры, унаследовал от Надин непримиримость. Их мать жила с вызовом, с отвращением к традиционному, консервативному, «принятому» образу мыслей и поведения. Именно этот вызов и заинтересовал в первое время Мэтью, — в том Карен была уверена. Ведь Надин показалась ему и Карен такой свежей, жизнеутверждающей и смелой после чопорных и респектабельных ограничений, в рамках которых воспитывали их самих. Она производила впечатление распахнутого окна, впустившего сильный порыв дикого, соленого ветра в ограниченную скучную жизнь Мэтью. Он полюбил ее за бунтарский характер. Но со временем это стало тяготить Мэтью так сильно, что еще до знакомства с Джози он ушел на месяц жить в пансион. Там у него были завтраки и крыша над головой. А вся семья оказалась вынуждена скрывать сам факт ухода. Если бы родители детей из его школы узнали о таком, то подумали бы, что он вот-вот сойдет с ума. Мэтью и был близок к тому. Все началось, когда Надин сбежала в женский лагерь протеста у военной базы в Суффолке. Это случилось почти восемь лет назад. Потом она вернулась, но выходки на том не закончились.

Надин была одержима неприязнью ко всему: к материнству, семейной жизни, педагогическим стараниям школы, где работал Мэтью, ко всякого рода порядку. Она ненавидела стереотипы мышления, словно жирных крыс, даже наклеивала радикальные лозунги на дверцу холодильника. Карен знала, что Надин невыносима в совместной жизни, но у бывшей жены Мэтью всегда имелся главный козырь: необузданное веселье, безумная полуночная стряпня, неожиданные проявления нежности случались время от времени. Можно было давать себе клятвы сказать, наконец: Надин — эгоистичная неряха. Намерения серьезно поговорить об этом действительно были. Но супруга Мэтью всегда побеждала.

…Карен наклонилась и положила ладонь на руку Рори.

— Тебе следует присмотреть за Руфусом.

Рори не взглянул на нее.

— Почему?

— Потому что он теперь твой брат, он — один из вас.

Рори икнул.

— Веди себя прилично, — сказала Карен.

Рори ответил, глядя через стол:

— Ничего не изменилось.

— Что?

— Так сказала мама по поводу свадьбы. Ничего не изменилось. Она так сказала.

У Карен перехватило дыхание.

— Извини меня, но это не так. Многое изменилось. У тебя появилась мачеха и брат, тебе нужно смириться с этим.

Легкий всхлип раздался рядом. Слеза медленно стекла по щеке Руфуса, и мальчик поднес руку, чтобы остановить ее.

— О, Боже, — сказала Карен.

Рори сделал последний глоток кока-колы и развалился на стуле.

Не глядя на Руфуса, он произнес:

— Хочешь погонять мяч?

— О-кей, — прошептал Мэтью.

Джози утвердительно кивнула. Ее настроение было приподнятым сегодня: она действительно стала женой Мэтью. Но нельзя было оторвать взгляд от постоянно удаляющегося в сторону Руфуса. Сын смотрел на нее и выглядел неправдоподобно маленьким — гораздо младше восьми. Таким же маленьким мальчик казался в первый день, когда она отвела его в начальную школу, а он сказал «нет», глядя на игровую площадку, которую посещал довольно часто прошлым летом, чтобы привыкнуть к ней. «Руфус, — говорила мать, — это школа. Это то, к чему ты стремился. Ты полюбишь ее». Он высвободил свою руку и убрал за спину. «Нет», — сказал Руфус снова.

Теперь он не мог сказать «нет» столь же уверенно и упрямо, как в пять лет, зато мог посмотреть на нее точно так же. Все в нем говорило «нет» — манера сидеть, склонившись над тарелкой и ни на кого не глядя, манера шептать односложные слова. Джози видела, как Карен пытается поговорить с ним, и даже скорее почувствовала, чем увидела этот небольшой эпизод. Карен, развернувшись к ней вполоборота, закрывала обзор. Все закончилось тем, что Рори, сгорбившись и опустив голову, вышел из-за стола вслед за Руфусом.

Мэтью придвинулся ближе. Она почувствовала дыхание мужа возле уха:

— Не могу ждать больше.

— Мэт.

— Да?

— Мальчики ушли.

— Они потолкаются возле парковки. У детей замечательное настроение.

— А я вот не считаю, что у кого-то из них замечательное настроение.

— Да, это так, — сказал он, снова взяв ее за руку. — Пока они не в настроении, но все со временем придет. Сейчас все только начинается.

— Возможно, нам не следует уезжать.

— Дорогая, — сказал Мэтью, — мы собираемся уехать всего на три дня — только лишь. И поездка — для нас с тобой. Как сегодня. — Он окинул взглядом стол. — Посмотри: твоя мама, мой отец, наши дети, твоя лучшая подруга, моя сестра, мой лучший друг — все здесь собрались ради нас, ради нашего будущего, ради перемен в нашей жизни, — Он погладил ее руку. — Я люблю тебя.

— И я тоже, — ответила она. — Хотя скажу тебе: моя лучшая подруга считает, что мы сделали свадьбу недостаточно скромной. Она говорила, что нам следовало устроить ее глубокой ночью с парой свидетелей.

— Пусть она так считает, — сказал Мэтью. — Мы же не собираемся жениться на ней. Свадьба не у кого-то, а у нас.

— Мне не нравится, когда меня не одобряют, — проговорила Джози. — Тем более те, кого я прекрасно знаю. Например, Бет.

— Как мило, — сказал Мэтью. — Просто мило, что ты так думаешь. — Он внимательно посмотрел на нее, на ее глаза, губы, на ее улыбку, от которой у него всегда кружилась голова. — Надин просто наслаждалась бы жизнью.

На другом конце стола Бет Сэддлер, лучшая школьная подруга Джози со времен Уимблдона, спросила отца Мэтью, не возражает ли он, если она закурит.

— Почему бы и нет? — ответил он. — Клубы дыма уже повсюду, не так ли? Я бы присоединился к вам, но бросил курить и не хочу начинать заново.

Бет вынула пачку сигарет и зажигалку из сумки и положила их рядом со своей тарелкой.

— Я до смерти хочу курить уже не первый час.

— Мне знакома такая ситуация, — сказал отец Мэтью. — Они заставили вас поволноваться.

— Я была на первой свадьбе Джози. В церкви, все — в белом. Тогда она была беременна. А какой была первая свадьба у вашего сына?

— Никакой, — ответил он, выливая остатки содержимого из крайней бутылки в бокал. — Просто официальная регистрация и ленч с карри. — Отец Мэтью поморщился. — Я помню этот вкус до сих пор.

— Я не могу взять в толк этот разговор о свадьбах. Второй брак — это же не свадьба, это просто второй брак. Все должно быть тихо, скромно. А как относится к этому ваша жена?

Он осушил свой бокал.

— Об этом у меня самые смутные представления. Хотя мы знаем друг друга сорок пять лет.

Бет продолжала, словно он ничего и не сказал:

— Я имею в виду вопрос усыновления. Я знаю, это ужасно пошло и банально, но получить приемных родителей, наверное, очень неприятно для ребенка. Конечно, в том нет ничьей вины. Но факт остается фактом. Правда, мы сегодня надеемся, что все наладится — эта свадьба, этот брак, дети. Все так естественно…

Собеседник бросил на нее внимательный взгляд.

— Вы замужем?

— Нет, — ответила Бет, — но я жила семь лет в гражданском браке.

Он хмыкнул.

— Дети есть?

— Нет.

Отец жениха пригладил волосы.

— Сдается мне, — сказал он, — что в разговорах о плохих и хороших родителях, мачехах и отчимах сам черт ногу сломит. Хорошие родители — это просто счастье.

Бет взяла пачку сигарет и зажигалку, а потом снова осторожно и медленно положила их одну на другую.

— О, да, — согласилась она.

— Она курит, — проговорила Бекки.

Тед Холмс, который познакомился с Мэтью во время горного похода во Франции двадцать лет назад и с тех пор стал его другом, ответил:

— Ну и что?

— Я тоже собираюсь покурить, — сказала Бекки.

Тед посмотрел на нее. Она была высока для своего возраста, с уже сформировавшейся грудью и удивительно синими глазами, как у ее матери. Ее глаза казались светлыми и блестящими, как у прекрасных, но жутковатых созданий из новеллы Джона Уиндема.

— Кого ты собираешься этим расстроить?

Бекки пожала плечами:

— Никого.

— Или каждого?

— Да кто заметит?

— Твой отец. Твой дедушка.

Бекки ответила:

— Маме было все равно.

— Ее здесь нет, — сказал Тед.

Тед всегда считал Надин сплошным кошмаром. Мэтью познакомился с ней вскоре после первого горного похода, и его приятель пришел в ужас. «Дружище, послушай, — говорил он Мэтью, — не делай этого. Не делай! Она — хаос. Она сумасшедшая».

Мэтью ударил его тогда. Они устроили неуклюжую грубую потасовку на стоянке у паба. Скандал без труда прекратили собравшиеся прохожие, просто велев им остановиться. Мэтью пошел напролом и женился на Надин. А потом и Тед познакомился с девушкой в местном сквош-клубе и окунулся в затяжное и ничем не примечательное ухаживание. Иногда он думал, что нужно продолжать и дальше в том же духе, пока девушка не заявила, что бросит его, если он не женится. Ему нравилось положение женатого мужчины. Однажды он уже был женат. Пенни роль жены подошла лучше, чем роль подружки. После пяти лет жизни без крупных ссор она родила двойню. Двое мальчишек были сейчас дома — оба заболели корью. Поэтому Пенни осталась нянчиться с ними. Ее не оказалось вместе с Тедом здесь, в итальянском ресторане в Седжбери, чтобы поддержать старину Мэтью.

— Полагаю, — обратился Тед к Бекки, — что ты хочешь выкурить сигарету до того, как сядешь на поезд. Ты ведь собираешься вернуться в Херфорд сегодня вечером?

Бекки утвердительно кивнула.

— Мама тебя встретит?

— Если она заведет свою старую колымагу. Эта сплошная рухлядь — все, что отец оставил ей.

— Полегче, полегче.

— В той машине дырка в днище. Можно даже видеть дорогу.

— Твоя мать, — спросил Тед, бросив взгляд на пестрые ногти Бекки, — пошла на работу?

— Нет.

— Если бы у нее была работа, она бы могла купить себе машину получше.

— Почему у нее должна быть работа?

— Ну, мы же должны прилагать какие-то усилия, — сказал Тед. — Мы пытаемся сделать все возможное…

Бекки разгладила прядь волос из челки, стала рассматривать ее.

— Но иногда все так несправедливо…

— Несправедливо?

Бекки сказала, не глядя на Джози:

— Она получила новый дом, не так ли? И их машина почти новая.

— И по отношению к кому это несправедливо?

— По отношению к маме.

— Бекки, — проговорил Тед, уже не соблюдая никакой деликатности, — твоя мать не попала бы ни в какие неприятности, если бы сама не искала их повсюду.

Девочка уронила свою прядь и уставилась на него.

— Свинья, — сказала она.

Он пожал плечами:

— О-кей, — ответил Тед, — если тебе станет от этого легче.

У нее перехватило дыхание.

— Ничего подобного! — завизжала она. — Ничего подобного! И никогда!

После этого Бекки разразилась слезами и опустила лицо, глядя на холодную пиццу, к которой так и не притронулась…

— Тед извиняется… — сказал Мэтью.

Джози откинулась на спинку сидения и закрыла глаза. Она спросила, в чем дело.

— Он расстроил Бекки.

— Чем?

— Он вряд ли скажет мне, но это как-то связано с Надин. Без сомнения, что-нибудь неприятное. Он недолюбливал ее.

Джози испытала небольшой прилив симпатии к Теду Холмсу. Он согрел ее, прогнал холод, который завладел ею, несмотря на прежнее счастливое настроение в момент прощания с Руфусом. Мальчик собирался остаться у Элейн, матери Джози, на три дня. Он подставил ей щеку для поцелуя. У сына на лице не отразилось и тени радости, словно его целовал едва знакомый человек. Ведь Руфусу велели дать поцеловать себя.

— До свиданья, маленький.

— До свиданья, — ответил мальчик.

— Желаю приятно провести время, — сказала Элейн. — Не волнуйся и не тревожься о нем.

Джози взглянула на нее с благодарностью. Не за выбор, который сделала Элейн, а потому, что она попыталась — действительно попыталась — понять, что надо сделать в такой ситуации.

— Мама хорошо держалась, — сказала Джози, обращаясь к мужу.

Он дотянулся до ее руки.

— Да, — ответил Мэтью. — И отец был мил, и Карен была мила, а моя мать — просто чудовищна.

Джози повернулась так, чтобы можно было рассмотреть его профиль и линию подбородка, его лицо, которым она всегда восхищалась. Это был удивительный ракурс, и она полагала, что никогда еще не встречала мужчин с таким профилем.

— А дети?

— Джози, — проговорил Мэтью. Он убрал руку, снова взявшись за руль. — Мы провели вместе три ночи и два дня и за это время мы ни разу не задумывались о детях. — Он замолчал, а потом продолжил чуть более мягко:

— У нас для этого вся жизнь впереди.

Глава 2

Элизабет Браун стояла у окна на втором этаже дома, который недавно купила. Она смотрела на сад внизу. Перед ней раскинулась картина рукотворного мира. Сад так круто спускался вниз к маленькой улочке, что прежние хозяева разбили его террасами в виде гигантских ступеней, а между ними пустили змейкой дорожку. Поэтому можно было подойти к входной двери, избежав утомительного подъема в гору. Если бы Элизабет покинула спальню и прошла в соседнюю маленькую комнату, которую намеревалась переделать в ванную, то увидела бы, что склон поднимался почти так же круто позади дома, как и уходил вниз перед фасадом. «Горка» упиралась наверху в переулок и вторые ворота с гаражом. А еще были здания, расположенные выше ее дома. Все в целом, как сказал ее отец, когда пришел навестить Элизабет, похоже на остановку на полпути при подъеме по лестнице жизни.

— Я знаю, — сказала она. Элизабет любила своего отца и считалась с его мнением. — Я сошла с ума?

— Нет, раз тебе такое нравится.

Ей нравилось. Было весьма неразумно делать такой выбор, потому что дом оказался совершенно не тем, который она хотела купить прежде. Элизабет собиралась приобрести коттедж — дом, который стал бы абсолютной противоположностью той безупречной, но лишенной будущего лондонской квартире в многоэтажном доме, где она жила в течение рабочей недели. Когда умерла мать Элизабет, а ее отец решил продать свой магазинчик антикварных книг в Бате и переехать в квартиру, достаточно просторную, чтобы разместить там свои книги, бутылки виски и суповые консервы (это все, что ему требовалось для существования), он передал Элизабет деньги. Сумма оказалась достаточной, чтобы принять решение сменить образ жизни, отказаться от деятельной, упорядоченной, но скучной профессии. На ее средства можно было купить коттедж — дом и сад среди холмов, окружающих Бат.

— Тебе следует заняться садом, — сказал отец. — Кажется, это подходит женщинам: за чем-нибудь ухаживать и что-нибудь созидать. Поищи коттедж и сад.

Элизабет пересмотрела дюжину садов и коттеджей в придачу. Она даже пару раз делала попытку купить дом и чрезвычайно огорчалась, когда кто-то еще предлагал большую сумму и получал здание. Пришлось целое лето смотреть коттеджи и сады. Уезжая в пятницу вечером в Бат, она останавливалась у отца. Там ничто не создавало особого комфорта, кроме стопок книг. Она осматривала окрестности всю субботу, а иногда и все утро воскресенья, возвращаясь в Лондон под вечер, чтобы привести себя в порядок перед началом недели.

— Здесь нет идиллии, — говорил отец, глядя на нее. — Ты должна создать идиллию. Тебе дается шанс, Лиз. Следует рискнуть. Поставь на кон…

— Ты никогда…

— Нет, но это не значит, что я прав. Купи башню. Купи ветряную мельницу. Просто купи что-нибудь.

Так она и сделала. Теплым воскресным утром в сентябре она отменила просмотр коттеджа во Фрешфорде, а вместо этого отправилась гулять — вверх по крутым улочкам и аллеям, расположенным над домом ее отца. Все вокруг было очень привлекательным и приятным. Холмистые террасы наполнялись шумом жизни воскресного утра: семьи и парочки громко включили радио, звуки которого доносились через открытые окна. Элизабет смотрела на беспорядочные садовые участки, собак, пару детских колясок, белье на веревках… То тут, то там на всякий случай на заборах были вывешены таблички с надписью «Продается». Но Лиз не интересовал городской дом, потому не стоило присматриваться к табличкам. Правда, она думала про себя с тоской, что теперь все ее повседневные мысли связаны с покупкой дома. Едва ли можно осознать, как чудесно купить дом в городе возле школы и поселиться в нем со своей семьей. Как замечательно, когда тебе надо что-то делать, а не гулять с легким чувством растерянности. Это ощущение ее друзья громогласно и с завистью называют свободой, правом выбирать, что и как тебе делать.

Она остановилась перед воротами. Это были низкие железные ворота, и на них неуверенная рука вывела объявление, гласившее: «Осторожно, злая собака». А за забором к стволу молодой липы была прислонена табличка «Продается», — поблекшая, словно она провисела здесь какое-то время. Элизабет поглядела наверх. Сад казался разросшимся и запутанным, но хранил следы былой планировки, выполненной чьими-то заботливыми руками. Он поднимался до самого фасада маленького двухэтажного простого каменного дома в ряду десятка других. На подъезде дома красовалась черная решетка в стиле эпохи Регентства, а на крыше виднелась кирпичная труба. В саду сидела и что-то напевала маленькая девочка, забравшаяся в большую картонную коробку. Одета девочка была в розовые штанишки, ее головку венчала ведьмовская остроконечная шляпа.

Элизабет открыла калитку и поднялась по извилистой дорожке…

Теперь, три месяца спустя, дом принадлежал ей. На липе не осталось листьев, а сад впал в рыжевато-коричневое небытие. Но липа принадлежала Элизабет, а эти непривычные, «полуестественные» террасы, как сказал Том Карвер, скрывали большие перспективы.

Том Карвер был архитектором. Ее отец хорошо знал Карвера, потому что книги по архитектуре были ведущим направлением его книжной торговли. Как раз отец и предположил, что Том может быть полезен Элизабет:

— Милый человек. Хороший архитектор…

— Отлично, я специализируюсь как раз в этой области, — сказал Том, стоя в крошечной гостиной. — У меня большой опыт в создании пространств.

Элизабет признательно кивнула. Но кое-что привело ее в замешательство. Она посвящала все свое рабочее время искусному подведению людей к принятию решения, либо подчиняла их своей воле. А теперь Лиз чувствовала полную беспомощность в этом доме. Как будто бы он давал ей все возможности, а она сомневалась, что осилит их.

— Знаете, я не уверена, нужен ли мне вообще дом, — сказала Элизабет Тому Карверу.

— Вам нужен именно он.

— Похоже, нужен…

Вероятно, ему было около пятидесяти или немного за пятьдесят — плотный мужчина с копной прямых седеющих волос, подкупающей простотой общения и легкостью движений. Насколько Элизабет заметила, он носил любую одежду совершенно естественно. Лиз редко чувствовала что-то подобное. Если все сшито великолепно, то носить вещи — одно удовольствие. Одежда должна смотреться безукоризненно, надо хорошо выдержать цвет. Но умение держаться — вот в чем вся соль.

А Элизабет никогда за всю свою жизнь не могла просто и элегантно одеваться.

— Полагаю, нам следует расширить помещение справа, — сказал Том Карвер. — Мы дадим вам действительно много пространства для удобной жизни. Потом у вас появится в комнате свет — как с севера, так и с юга. А там вы заведете целую кучу кошек, — он постучал костяшками пальцев по стене другой комнаты. — Чем вы занимаетесь?

— Я — госслужащая.

— Министерство финансов?

Она смутилась и отрицательно покачала головой:

— Дела о наследстве. В основном — библиотеки.

— Почему вы смущаетесь? Библиотеки — это превосходно.

— В этом — вся проблема.

Том улыбнулся.

— Нам надо сделать этот дом богемным?

Элизабет рассмеялась и проговорила:

— От такого я бы пришла в ужас.

— Шучу, шучу — сказал мистер Карвер, — однако не повредит засучить рукава. Если мы развернем кухню на северную сторону от этой комнаты, то у вас появится возможность отдыхать на южной стороне.

— Мне не нужен отдых, — ответила она. — Нет, мне необходим сад.

«Я должна научиться работать в саду», — подумала она про себя, взглянув вниз. В безупречной квартире на Дрейкотт-авеню было не больше одного балконного ящика. Комнатные растения, подаренные друзьями, убедили Элизабет: она относится к тому типу женщин, которым друзья дарят комнатные растения, а не букеты цветов — охапки лилий или сирени. И эти растения почти всегда погибают — из-за ее же беспокойства по их поводу. Но сад — совсем другое дело. Сады сохраняет природа, а не какие-то инструкции на пластиковых мешочках. Природа щедро и неизменно делится с растениями своей чудотворной энергией, сменяя времена года. А значит, есть какие-то иные основы для ведения садоводства, чем простое следование готовому рецепту. «Полагаю, я достигла возраста для садоводства, — подумала Лиз. — Разве не на пороге сорока люди начинают этим заниматься? Как раз тогда они понимают, что это единственный шанс сделать свою жизнь созидательной и счастливой».

Машина остановилась внизу возле ворот, и Том Карвер вышел из нее. У него под мышкой оказался длинный рулон — чертежи. Он обещал преобразовать ее новое жилое пространство, новую ванную. Оригинальную спальню для гостей мистер Карвер планировал создать из старой ванной комнаты, а патио позади дома подлежал расширению за счет холма и украшению мебелью. Там, как пообещал ей архитектор, она будет завтракать в ранних лучах солнца.

Элизабет постучала по стеклу, когда он поднимался по тропинке, и мистер Карвер, взглянув наверх, помахал рукой. Она спустилась вниз в узкий холл, которому предстояло вскоре быть переделанным в жилое помещение, и впустила его внутрь.

— Страшно холодно, — сказал Том.

— Разве?

— Здесь наверху гораздо холоднее, чем внизу, где я живу. Как ваши дела?

— Чудесно, — ответила она.

— Когда я проходил процедуру развода, — сказал Том, — люди спрашивали, как у меня дела, а я обычно говорил: «Хуже некуда, благодарю вас». И они чувствовали себя после моих слов действительно обиженными. Это общепринято — быть приятным. В противном случае ты нарушаешь общественные устои.

— Но у меня действительно все замечательно, — сказала Элизабет.

Карвер окинул ее быстрым взглядом.

— Ну, коли вы так говорите…

Он прошел мимо нее в гостиную и раскатал на полу чертежи.

— Этот дом ни в коей мере не относится к обычным. Мы всегда считаем георгианский стиль симметричным, но большинство домов в Бате построены на глазок. Мне это нравится. Почему-то это придает им больше человечности. Те архитекторы восемнадцатого века говорили друг другу: «Делай, как тебе удобно, Уилли, а заказчики никогда ничего не заметят».

Элизабет опустилась на пол на колени. Чертежи привлекали ее внимание — все эти прямые линии и затемненные участки цвета поблекшего индиго, подписанные ровным почерком архитектора.

— Вы всегда хотели стать архитектором?

— Нет. Я мечтал стать врачом. Как мой отец, как дед. Но отказался от этой затеи из-за досады, когда мой старший брат выиграл грант — стипендию медицинского факультета в Кембридже.

Элизабет провела пальцем по затемненному прямоугольнику, который обозначал ее уголок возле южного окна.

— Вы сожалеете об этом?

— Да.

— И полагаете, что сожаления делают вас хорошим архитектором?

Карвер присел на корточки возле нее:

— Что за милый вопрос, мисс Браун!

— Элизабет.

— Благодарю вас. Правдивый ответ будет звучать так: это уже сделало из меня почти успешного архитектора.

— В таком случае, я, — сказала Элизабет, — почти успешный госслужащий.

— Это выговор?

Она поднялась.

— Просто маленькое предупреждение. Почему вы не расположили сточную трубу под северным окном?

— Потому что я разместил здесь дверь в сад.

— Но я не хочу две наружных двери в этой комнате.

Том тоже поднялся.

— Тогда мы подумаем снова.

— Мне понадобится место для резиновых сапог, не так ли? А еще — для хранения плащей. И какое-нибудь укрытие от дождя, где я могла бы снять плащ.

Архитектор наклонился и указал пальцем на чертеже:

— Вот здесь.

— О, — произнесла она, — извините.

— И вот дверь наружу для всего этого. Эта дверь была для лета, чтобы выносить через нее подносы и тому подобное — например, в субботу, когда друзья приходят на коктейль, — Том замолчал. Он расправил плечи и посмотрел на нее, а затем сказал уже другим тоном:

— Вы действительно не можете представить свою жизнь здесь? Ведь это так?

— Да, — ответила Элизабет, засунув руки в карманы пальто. — Прежде я думала, что могла бы, когда впервые увидела этот дом. Но, возможно, всему виной та жизнь, которая бурлила вокруг. Хотя уверена, я здесь уживусь. Правда, воображение никогда не было моей сильной чертой.

Том слегка подтолкнул чертежи на полу, отчего они сами свернулись в рулон.

— Я вам вот что скажу. Я собираюсь отвезти вас вниз, в свой дом, в котором к тому же и тепло. Я угощу вас кофе, и мы поболтаем…

— Я не собираюсь менять свое решение…

— Я бы хотел быть уверенным в этом до того, как скажу, в какую сумму вам уже обошлись мои услуги.

Элизабет сказала с некоторым нажимом:

— Я хочу жить в этом доме.

Том скрутил и перевязал рулон с чертежами. Он взглянул на нее и в этот момент улыбнулся.

— Я верю первым словам фразы, — сказал он. — Это — как минимум.

* * *

Элизабет сидела за кухонным столом у Тома Карвера. Это был длинный старинный стол из светлого дерева, и на нем находилось много разрозненных вещей: стопка газет, фруктовая миска с лежащими ключами и вскрытыми письмами, а заодно — и с яблоками, пара подсвечников, откупоренные бутылки вина, кофейная кружка, паяльный прибор. Но все это странным образом смотрелось совершенно гармонично, — как одежда Тома.

Сама кухня оказалась светлым помещением справа в глубине дома. Через французские окна Элизабет могла видеть внизу узорную решетку перил лестницы, ведущей в сад.

Эта кухня походила на то, что видишь в выставочных залах или в дорогих магазинах: там обнаруживаешь бесчисленное количество безделушек, в высшей степени изысканных. Здесь же изысканность не могла скрыть того, что каждый сантиметр тщательно продуман, что ручка каждого буфета, каждая лампа внимательно изучены, а уж потом отобраны.

Том Карвер поставил перед Лиз кружку с кофе:

— Ваш отзыв — не очень-то восторженный.

— Я не привыкла бывать в домах, куда вложено столько души, — ответила на это Элизабет.

— Как бы там ни было, но вкладывать душу — моя профессия.

— Да-да, конечно. Я не хотела показаться невежливой.

— Я и не считаю вас невежливой, — он присел напротив нее. — Первоначальные обитатели этого дома вложили большую долю души, не так ли? Особенно — в общих комнатах. Подумайте, каким роскошным был Бат, — Карвер замолчал и придвинул к Элизабет мисочку с коричневым сахаром. — Почему вы непременно хотите жить в Бате?

— Мой отец живет здесь. Мне знакомы эти места. После Лондона тут спокойнее.

— Так почему вы не купили в Лондоне дом с садом, и не навещаете своего отца в свободные выходные?

Элизабет опустила ложку с сахаром в кружку, медленно помешивая.

— Не знаю, я не думала о таком. Мне пришла в голову идея купить коттедж с садом.

— Англо-саксонская сельская идиллия.

— Возможно.

— Это очень романтично, — сказал Том, — очень достоверно. Саксы танцуют вокруг майского древа…

— Но разве они танцевали? — спросила Элизабет. — Они еле пробирались в грязи, одетые в отрепья и умирали до тридцати.

— Идиллия непохожа на реальность. Она зависит от отсутствия грязи и наличия всех зубов. Вот у вас есть идиллия?

Элизабет сделала глоток кофе.

— Нет.

— Благоразумная девушка, — сказал Том.

— Я не уверена, что могу считаться таковой, — ответила она. — Но после смерти матери я очень хорошо поняла, что хочу что-то изменить, сделать что-то новое, разнообразить свою жизнь. Я не желала менять работу, потому что у меня уже через год-другой будет перспектива занять ведущую должность. Но интуитивно почувствовала, что превращаюсь в одну из тех женщин, которые преподавали нам в школе и кого мы обычно жалели с превосходством юности. Вероятно, мы совершенно неверно толковали жизнь — в четырнадцать-то лет! Но мы не видели в их жизни хоть что-то, кроме школы, кроме нас…

Том обхватил обеими ладонями кружку.

— Вы были когда-нибудь замужем?

На долю секунды возникла напряженность.

— Нет, — ответила Элизабет.

— А хотели этого когда-нибудь?

Лиз взглянула на свою чашку с кофе. С одной стороны, она хотела прямо сказать Тому: он недостаточно хорошо ее знает, чтобы задавать подобные вопросы. С другой же стороны, ей было нужно, пользуясь случаем мимолетной откровенности, рассказать, что она как никогда желает выйти замуж. Но только подходящие мужчины уже благополучно женаты. Она чувствовала, что сможет реализоваться только в любви, даже если ей и не представится такая возможность. Это беспокоило Лиз. Переносить одиночество, эту постоянно усиливающуюся боль, оказывалось с каждым днем все труднее. Одиночество затеняло все. Оно заставляло Элизабет думать (и это однажды заметил ее отец), что любой наполненный наполовину стакан чаще всего наполовину пуст.

Когда Лиз стояла в то утро в маленьком домике на Лэнсбери-Крисчент, то была способна мысленно представить себя там в одиночестве. И эти образы отличались от той картины, которую нарисовал Том — от летнего вечера, когда двери в сад открыты, когда на столе во внутреннем дворике стоит поднос с напитками, когда рядом — компания друзей. У нее были друзья, да, конечно. С ними она ходила в театры и кино. Друзья приглашали Элизабет на воскресный ленч и не скрывали в ее присутствии переполнявшую их гордость и радость от воспитания детей. Можно, конечно, воспринимать друзей как членов своей семьи. У нее были неженатые приятели, которые так и поступали. Но в итоге обособленность поджидала Лиз не в пустой квартире, а в ее сердце. Она осознала это, как беспощадную правду, лишь неделю назад, когда заполняла карточку донора почек у своего лечащего хирурга. Кого известить в случае ее смерти? «Моего отца», — написала Элизабет. А потом задумалась: кого бы она назвала, если бы ее отец умер?

— Я полагала, — сказала Лиз Тому Карверу, — что мы собирались поговорить о моем доме.

— Да.

— Но…

— Я стараюсь заставить вас сказать: действительно ли вы хотите потратить примерно пятнадцать тысяч фунтов на нечто, от чего ваше сердце не будет ликовать.

— Почему это должно интересовать вас? — резко спросила Элизабет. — Почему это беспокоит вас? Вы получите свое вознаграждение в любом случае, понравится мне дом или нет.

Том Карвер поднялся и прошел через кухню к столу, где он оставил кофейник. Он спокойно ответил:

— Вы совершенно правы. В большинстве случаев я действительно не принимаю близко к сердцу дела своих клиентов. Они — те, кто совершает в итоге выбор, этот выбор — их обязанность. Но… — он замолчал.

— Но что?

— …Вы прелестная женщина, — просто ответил Том. Он держал кофейник над ее кружкой. — Еще кофе?

Лиз отрицательно помотала головой. Он наполнил свою кружку, а потом сказал:

— Могу я вам кое-то показать?

— Конечно.

Карвер поставил кофейник и ушел в другой конец кухни, которая была оборудована, словно гостиная — с диваном, креслами и телевизором. Потом вернулся обратно, неся фотографию в рамке, и поставил ее перед Элизабет.

— Вот.

Мистер Карвер принес фотографию маленького мальчика, вероятно (Элизабет никогда не была уверена в определении детского возраста) лет семи. Он казался на удивление симпатичным, с густыми волосами, ясными глазами и усыпанным веснушками лицом. На мальчике были клетчатая рубашка и джинсы. Он сидел верхом на воротах или заборе, глядя прямо в объектив так, словно ему нечего было скрывать.

— Мой сынок, — сказал Том. — Его зовут Руфус. Ему восемь.

— Выглядит, как ангелочек, — проговорила Элизабет.

— Я даже думаю, что он таков и есть, — улыбнулся Том. — В его отсутствие я полагаю так.

Элизабет отодвинула фотографию на несколько сантиметров.

— Сейчас он в школе?

— Нет. Он живет со своей матерью.

— Вот как, — протянула Лиз.

— Его мать оставила меня, — сказал Том. — Почти год назад. Она оставила меня ради заместителя директора школы, учителя в местечке под названием Седжбери. Это в Мидленде.

Элизабет снова взглянула на фотографию.

— Мне очень жаль.

— Она тоже учительница, — пояснил мистер Карвер. — Они встретились на конференции по обучению в сельских школах. У него трое детей. Свадьба была на прошлой неделе.

— Мне очень жаль, — повторила Элизабет.

— Возможно, мне и следовало этого ждать. Многие говорили мне, что так и будет. Она на пятнадцать лет моложе меня.

В голове Элизабет мелькнула мысль, что эта сбежавшая жена должна быть примерно ее возраста.

Она осторожно спросила:

— Может, все дело не в возрасте, а в характере? У моих родителей разница в двенадцать лет, но они были очень счастливы.

Том улыбнулся ей:

— В нашем случае было и то и другое.

Зазвонил телефон.

— Прошу меня извинить, — сказал мистер Карвер. Он прошел через кухню туда, где на стене висел телефон, и стал спиной к Элизабет.

— Алло? Алло, моя хорошая. Нет, нет, у меня гости. Нет, клиент. Да, конечно, ты можешь. В воскресенье утром. У тебя все в порядке? Неделя прошла хорошо? Хочу, чтобы они дали тебе с собой телефон в машину на время этой поездки. О-кей, родная. Чудесно. Отлично. Увидимся завтра.

Он повесил телефонную трубку.

— Моя дочь.

Элизабет взглянула на него:

— Ваша дочь?!

Он вернулся с улыбкой обратно к столу.

— Моя дочь, Дейл. Моя комната превращается почти что в исповедальню. Вам не следует так удивляться. Да, у меня есть дочь двадцати пяти лет, а еще сын двадцати восьми лет.

— Как? — с недоумением спросила Элизабет.

— Обыкновенно. Моя первая жена умерла двадцать лет назад от какого-то вируса во время отпуска на Греческих островах. Она сгорела за десять дней.

Лиз встала.

— Говорят, несчастье всегда кажется непомерным.

Том взглянул на нее.

— Но все так и было. В какой-то момент я думал, что просто умру от горя, но даже в самой глубокой депрессии знал, что винить некого. Это трагическая случайность, рок, перст судьбы, перед которым так преклонялся древний мир.

— Вы сами воспитали своих детей?

— Да, до того момента, когда Руфус девять лет назад находился в утробе матери, и я женился на Джози.

— Но ваши старшие дети были тогда почти взрослыми…

— Почти. Но все равно пришлось нелегко. На самом деле, это было просто ужасно. Дейл и Лукас — особенно, Дейл — привыкли, что я нахожусь в их полном распоряжении.

Элизабет обернулась в поисках своего пальто.

— У меня никогда не было трудностей с отцом. Возможно, я счастливая…

— О, простите, мне так неудобно, — проговорил Том. — Действительно, очень неудобно. Я и мысли не держал обременять вас своими проблемами. Просто хотел выяснить, что вы действительно желаете делать со своим домом, — только и всего.

Она потянулась к пальто на спинке соседнего стула. Том подошел, взял у нее из рук пальто и подал его.

— Да я и сама теперь не знаю.

— Теперь?

— Вы заставили меня задуматься. Или, может быть, это утро.

На долю секунды он задержал свои руки у нее на плечах, уже надев пальто.

— Это доставило вам удовольствие?

— Да, — ответила она.

— Даже несмотря на то, что я упрекнул вас?

— Я не то имела в виду. Иногда… — Лиз замолчала. — Иногда люди даже не упрекают, а просто понять не хотят.

Том встал перед ней и внимательно посмотрел в лицо.

— Я буду рад пригласить вас на ленч.

— Сейчас?

— Прямо сейчас, — ответил архитектор.

— Отлично, — сказал отец Элизабет. — Все в порядке?

— Нет, — проговорила она, оглядев комнату. — По крайней мере, не в случае с домом. Ты говорил, что нашел кого-то для уборки?

— Да, — ответил Дункан Браун. — Два раза в неделю, по утрам.

— Она уже была здесь?

— Это он. Буфетчик на неполном рабочем дне из кабачка «Лиса и виноград». Нет, он здесь еще не был.

— Это ужасно, папа. Здесь действительно грязно.

— Неужели?

— Да.

— Мне кажется, я и не заметил.

— Или не имеешь ничего против…

— В принципе, да.

— Думаю, — сказала Лиз, — я должна сделать что-нибудь — по крайней мере, с ванной.

— Почему бы тебе лучше не рассказать мне о своих делах?

— Я немного смущаюсь…

— Почему?

— Потому что я так много узнала о Томе Карвере за короткое время.

— Отчего же это должно смущать тебя? — спросил Дункан, снимая очки для чтения.

Элизабет прислонилась к косяку двери, ведущей в крошечный холл.

— Он рассказал мне очень многое. Я не привыкла к таким поворотам событий. Я не представляла, чтобы люди говорили мне такие вещи, если только они не хотят предстать передо мной в выгодном свете. А он — не хотел. Похоже, мистер Карвер намеревался познакомиться со мной поближе.

— А, — проговорил Дункан.

— Не изображай из себя такого уж знатока.

— Я изображаю не знатока, это всего лишь проблеск прозрения.

— Тут нечего прозревать. Мы пообедали в баре, и он говорил гораздо больше, чем я.

— Что не удивляет. Ты никогда не была болтуньей.

— Папа, — сказала Элизабет, — я начинаю удивляться, зачем купила этот дом.

Дункан снова надел очки и посмотрел на дочь поверх них.

— Том спросил меня, могу ли я представить себе свою жизнь там, — продолжала она. — А я не уверена, что смогу.

— Дорогая, — сказал Дункан, — когда тебе было пять, и мы собирались путешествовать с палаткой по Британии, ты очень вежливо сказала своей матери и мне: мол, я не думаю, что присоединюсь к вам, потому что не представляю, на что это будет похоже.

— А что я думала о том, когда отправилась в путешествие?

— Тебе, похоже, там понравилось. Я научил тебя, как покупать хлеб, и ты каждое утро, семеня ножками, ходила к булочнику, выглядела страшно серьезной, и возвращалась обратно всякий раз с нужной буханкой хлеба.

— Но на этот раз все по-другому…

— Разве?

— Все гораздо больше.

— Только в пропорциях. Ты тоже выросла.

— Я не хочу, — вдруг сказала Элизабет, — покупать новую порцию одиночества. Не желаю обманываться, что поменяю свою жизнь, когда на самом деле опять все будет по-старому, — но только в другом месте.

Дункан поднялся. Крошки печенья, которое он ел вместе с супом, посыпались, как перхоть, из складок его кардигана. Он стал похож на пожилую цаплю. Так мистер Браун выглядел всегда, когда сочувственно смотрел на кого-нибудь, вытянув вперед тонкую шею на длинном худом туловище.

— Да ты вправду старый потрепанный конь, который борозды не испортит… — ласково сказала Элизабет.

Он улыбнулся ей в ответ:

— А ты — прелестная женщина.

— Том Карвер так и сказал.

— Отлично, — проговорил Дункан. — По крайней мере, в этом он разбирается.

* * *

Вернувший домой, Том Карвер открыл для кота банку с крольчатиной в желе. Он не очень-то жаловал котов. Но этот зверь принадлежал Джози, и она бросила его здесь, когда уехала. Так что животное стало для Тома своего рода союзником, собратом по несчастью.

Это был огромный, почти квадратный добродушный кастрированный кот по имени Бейзил. Он целый день лежал клубочком на солнышке и перебирался за лучом с одного места возле дома на другое. Недавно у него обнаружилось воспаление уха. Когда Том отвез животное к ветеринару, то доктор заявил, что у Бейзила чрезвычайный избыток веса, и его сердце подвергается огромной нагрузке. Ветеринар предписал коту диету, которая включала в себя крохотные банки для гурманов — с превосходным постным мясом в пикантном желе. Бейзил посчитал, что они являются деликатесом, если порции так ничтожно малы, и приспособил их как дополнение к тому, что Том оставлял возле них: к маслу, бекону или пакетикам корма, способствующего пищеварению. Вероятно, теперь он стал еще толще и жирнее, чем прежде, — подумал Том, поглаживая широкий мягкий загривок кота.

Когда Бейзил был накормлен, Том спустился вниз, в полуподвальный этаж. Если Элизабет Браун нашла его кухню затейливой, то вряд ли она подумает подобное о нижнем этаже, — предположил он. Это было своего рода машинное отделение, разве что здесь стояла тишина. Помещение, светлое и спокойное, Том обставил безразмерными чертежными досками и длинными низкими шкафами. Внутри находилось нечто вроде ящиков для карт, куда архитектор складывал свои чертежи и планы. Освещение смотрелось безукоризненно. Единственным неприятным предметом в комнате был гигантский аппарат для печатания фотографий, да и он ютился за японской ширмой из вишневого дерева под прозрачной пленкой.

В комнате стояло спокойствие, не имелось ничего лишнего. Хотя, на взгляд Тома, после субботнего обеда в баре с Элизабет, комната выглядела довольно блекло.

Архитектор повернулся к ближайшей чертежной доске и осторожно включил раздвижную лампу над ней. На доске лежали чертежи для перестройки амбара. Это был симпатичный амбар девятнадцатого века, большой и добротный. У Тома возникли проблемы, когда он уговаривал хозяев не застеклять огромные фронтоны на востоке и западе, через которые когда-то проезжали повозки.

Он опустился на скамеечку перед доской и посмотрел на чертежи. Они были хороши, но не прекрасны. Им не хватало оригинальности. Том подумал об Элизабет, стоявшей на коленях на полу гостиной в Лэнсбери-Крисчент и рассматривавшей другие чертежи. Карвер вспомнил ее, сидящую напротив него за столом в баре, слушающую его, очень аккуратно поедая салат. Он решил, что было бы чудесно пойти туда снова поужинать, — возможно, после концерта или похода в кино. Может быть, следует позвонить на квартиру ее отца и пригласить ее на ленч завтра, в воскресенье, прежде чем мисс Браун сядет на поезд, чтобы вернуться в Лондон. Но потом он вспомнил, что не сможет этого сделать.

Том поднялся со скамеечки и обошел весь полуподвальный этаж. Дейл собирается прийти завтра. Сейчас у дочери наступили трудные времена, ее бросил парень.

Карвер подошел к окнам и выглянул в сад в сумерках. Наверное, не стоит говорить Дейл об Элизабет, — решил он.

Глава 3

Бекки задалась вопросом, можно ли умереть от холода в пятнадцать лет. Она знала, что в старости такое случается: ты не можешь много двигаться и беспокоишься, если температура отопления будет повыше. Ведь тогда сложнее заплатить по счету.

Девочка едва ли могла разделить подобное беспокойство. В ее понимании, можно легко избавиться от холода, сделав то, что нужно и предоставив заботу об оплате кому-нибудь другому. По крайней мере, она частенько придерживалась такого мнения. Но сегодня, в доме своей матери, Бекки лежала в кровати полностью одетой, окоченев от холода.

Дом промерз и пришел в негодность. Если бы в комнате был обогреватель (такового здесь не имелось), то даже тогда Бекки не решилась бы воспользоваться им. И не потому, что ей не велели его включать — просто два часа назад внизу разыгралась отвратительная сцена, когда Рори заявил матери, что проголодался. А мать, которая хохотала в тот момент, как безумная, над какой-то шуткой в местной газете, вдруг впала в дикую ярость. Она заметалась по неприбранной кухне, пока не нашла свою сумку и не вывалила все ее содержимое на голову Рори. При этом мать визгливо кричала, что он может съесть все, что ему заблагорассудится, потому что есть нечего — до тех пор, пока его проклятый папочка не удосужится вспомнить о своих обязанностях.

Рори мертвенно побледнел и остался сидеть, когда пенни и монетки в двадцать пенсов скатывались на пол с его кожаной куртки и джинсов. Среди них оказалась только одна фунтовая монета. Она лежала на циновке возле ног мальчика и смотрелась на фоне мелочи на удивление невероятным богатством. Рори не пытался поднять деньги. Никто из детей не сделал этого. Они просто стояли, где были — замерзшие, не глядящие друг на друга и на мать.

— Две сотни фунтов стерлингов в неделю! — кричала Надин. — Две сотни паршивых фунтов стерлингов! Они полагают, я должна жить на это? Как, по их мнению, я могу содержать вас?

Дети ничего не ответили. Очень медленно Клер подтянула обутые в ботинки ноги под легкие складки своей оранжевой юбки, плотно натянув ее на колени. Отец сказал ей, а также Бекки и Рори, что денег достаточно, чтобы платить аренду за мамин коттедж, что он будет покупать им одежду и школьные принадлежности. Но мама говорит, что это неправда. Ничто из того, что сказал отец, не было правдой. Она назвала папу лжецом. Мать заодно сообщила, что у папы теперь другие дела.

Клер почти ничего не поняла из этого. Дрожа от холода в загроможденной кухне с кричащей матерью и Рори, глядящим с таким выражением, словно его вытошнит в любую минуту на все эти монеты на полу, Клер очень хорошо поняла, был ее отец лжецом или нет. Но его отсутствие означало страдание. Настоящее страдание для них.

Однажды начав орать, Надин, казалось, просто не могла остановиться. Она ругала Джози и Мэтью, потом Джози и Мэтью вместе, а заодно и их, своих детей, которые оказались такими вероломными, чтобы пойти на ту свадьбу. Мать ругала состояние своей машины и коттеджа, кричала, что ее жизнь кончена. Потом она принялась за Руфуса.

Она встречала Руфуса только однажды, но обзывала его и справедливо обвиняла в присвоении комфорта, денег, любви — всего, чего теперь были лишены ее дети. Когда Надин приступила к Руфусу, Бекки подняла голову и перехватила взгляд Рори. Выражение глаз брата заставило ее молчать, не издавая ни звука и не двигаясь. Казалось, прошли часы, после чего крики и обвинения разом прекратились — столь же внезапно, как и начались. Теперь мать обнимала и целовала детей, говорила, что они значат для нее все на свете, потом рылась в буфете в поиске пакетиков растворимого шоколадного порошка, для приготовления которого требовалась только кипяченая вода (даже молока, с которым лишь одни хлопоты, оказалось не нужно).

Когда они пили шоколад, Надин сказала, что нужно ложиться спать. Бекки запротестовала, ссылаясь на то, что сейчас всего лишь полдесятого. И мать с угрожающей ноткой в голосе спросила, что собирается делать Бекки в половине десятого вечера в дурном настроении в этой забытой богом дыре, где даже телевидение испустило дух, и кого, черт побери, нужно винить в этом?

Не сказав ни слова, Бекки поднялась на второй этаж вслед за Клер. Она думала попросить сестру лечь вместе с ней в кровать, чтобы согреться. Но по тому, как сгорбились плечики девочки под кардиганом, она сразу поняла: сестра откажет ей, чтобы наказать ее. Ведь после эпизода внизу просто необходимо наказать кого-нибудь за все, что было так ужасно.

Они разошлись в полной тишине по своим комнатам. Клер и Бекки пошли туда, где жили вместе, а Рори — в помещение под самой крышей коттеджа, которое он предпочел третьей комнате. Ее Надин переделала в своеобразную студию, там находились кисти для рисования в кувшинах, небольшой ткацкий станок, туго набитые шестью и хлопком пластикатовые пакеты и наполовину сделанные скульптуры из арматурной сетки и папье-маше. Рори смастерил для себя под крышей нечто вроде палатки, а в ней — уютное гнездышко из старых пуховых одеял и спальников. Туда можно было только вползти. Бекки наблюдала, как он заполз туда, и знала, что брат, как и она, будет спать, не раздеваясь.

Она лежала в сырой темноте и удивлялась, как у нее еще не замерзли внутренности. Девочка не думала, что когда-нибудь вымерзнет так сильно, что почувствует себя парализованной, беспомощной. В другом конце комнаты на темной стене вырисовывалась еще более темная фигура Клер. Теперь сестра успокоилась. Но недавно она плакала, и когда Бекки сказала: «Клер?» — та огрызнулась: «Заткнись!» Ее оранжевая юбка и черный кардиган валялись на полу грудой, потому что Клер разделась, надев на смену старый теплый тренировочный костюм, давным-давно подаренный отцом. Это был костюм с персонажами из диснеевского мультика «Книга джунглей». Клер все время надевала его в кровати. Иногда она сосала свой большой палец, за что Бекки насмехалась над ней, после чего у сестер возникали крупные ссоры.

В доме было очень тихо. Бекки не слышала, как мать поднялась по лестнице. Полчаса назад или около того еще доносились какие-то крики. Надин словно бы демонстрировала свое видение того, как все в доме должны отходить ко сну. Но теперь воцарилась тишина. Правда, не беззаботная тишина, как хотелось бы Бекки — нет, сцена, свидетелями которой стали дети, нагнетала обстановку, как гроза.

Она перевернулась на другой бок, зажав между бедрами ладони. Девочка чувствовала, как грубые швы ее хлопчатобумажного жакета неприятно врезаются в бока и руки. Возможно, следовало встать и разыскать какие-нибудь перчатки — что-нибудь из тех пестрых вязаных вещей из Перу, которые носила Надин.

У матери было предубеждение против Перу из-за коррупции в правительстве и чудовищной бедности населения, а также из-за детской проституции в столице Лиме. Это стало причиной последнего разногласия, которое запомнила Бекки. Тогда Надин и Мэтью устроили по-настоящему серьезный скандал — он выяснил, что жена жертвовала сотни фунтов на благотворительные цели в фонд помощи обитателям трущоб Лимы. Надин набросилась на него, царапалась и кусалась. В какой-то миг Бекки подумала, что сейчас отец влепит ей затрещину. Но он не сделал этого — просто перестал ругаться, погрузился в полное молчание и ушел из дома. Клер попробовала пойти за ним. Она всегда старалась уходить с отцом. После всех ссор, отвратительных сцен и потока ругани с Мэтью, который говорил матери, что она сумасшедшая, а Надин кричала отцу, что он — никудышный человек, все заканчивались его уходом. Бекки тоже пыталась уйти вслед за ним.

Так было и сегодня. Бекки высвободила свои ладони и начала дуть на них. Теперь Мэтью, наконец, женился на Джози, и всем известно, что ссор больше не будет — по одной простой причине: Мэтью и Надин больше никогда не будут жить вместе. Бекки не могла смириться с этим. Одна мысль об этом причиняла ей боль, настолько острую, что она старалась больше не думать об этом, убеждая себя — ничего нет. Ничего, что можно изменить.

Она села в кровати. Было безнадежно. Бекки замерзла еще больше, чем когда поднялась наверх.

— Клер?

Ответа не было. Сестра, должно быть, заснула или притворяется спящей. В любом случае, Бекки не собиралась добиваться ответа. Она откинула в сторону старое пуховое одеяло и опустила ноги на пол. Ступни настолько окоченели, что едва влезали в ботинки.

Она встала. Хотелось пойти вниз и посмотреть, можно ли найти что-нибудь, чтобы разжечь огонь. Надин не позволяла им разжигать камин в гостиной. Ведь, как сказала мать, труба дымит. Но дым не волновал Бекки. Дым ничего не значит, когда есть тепло от огня.

Девочка открыла дверь. Перила и узкая лестница потонули в темноте, но внизу от двери в кухню шла узкая полоска света. Задумавшись, Бекки спустилась вниз по лестнице и остановилась на последней ступеньке. Отношения с матерью, обострившиеся за последний год, были таковы: никогда не знаешь, чего ожидать дальше.

Она коснулась ручки двери на кухню и осторожно повернула ее.

— Мам?

Надин сидела за кухонным столом, закутавшись в старый плед. Она не убрала ни посуду после ужина, ни чашки с шоколадом. Похоже, мать ничего не сделала, кроме того, что встала и нашла плед. Так и сидела, обхватив голову руками — длинные темные волосы рассыпались по рукам и плечам.

Мать плакала. По тому, как она рыдала, Бекки решила, что это продолжается уже долгое время.

— Мам?

Очень медленно Надин подняла голову и посмотрела вверх. Ее лицо было измученным и заплаканным.

— Я думала, ты заснула.

— Не могу. Мне так холодно…

— Холод — это так ужасно, верно? — сказала мать. — Я тоже никогда так не замерзала.

Она отогнула угол пледа и вытерла им свои глаза.

Бекки прошла дальше в помещение.

— Хочешь чаю?

— У нас нет молока, — ответила Надин. Она нашла бумажный платок и высморкалась.

— Ты можешь пить и без молока.

— Спасибо, — сказала Надин, которая сильно дрожала от плача.

Бекки прошла мимо нее и налила воды в чайник — совершенно непригодный, весь забитый внутри известью и поблекший снаружи. Одному богу известно, откуда он попал сюда. Бекки видела его впервые.

— Мне жаль, — сказала Надин.

Бекки ничего не ответила. Она склонилась над раковиной и неподвижно смотрела, как вода набирается в чайник.

— Просто…

Дочь ждала.

— Просто ужасно, что я рассердилась. Это потому, что я настолько бессильна. Этот ужасный коттедж!..

Девочка закрыла кран.

— Ты выбрала его сама, — сказала она.

— Не я! — пронзительно закричала мать. — Не я! Это единственное, что мы могли позволить себе!

Бекки закрыла на миг глаза и вздохнула. Когда она открыла их снова, на чайник была водружена крышка. Девочка включила его, стоя спиной к матери, пока чайник не вскипел.

Не надо ничего говорить, не следует отвечать, — иначе все будет как прежде. И не имеет никакого значения, что мать не права. Совершенно неважно, что Бекки, Надин, Рори и Клер не одну неделю колесили по Херфордширу в поисках сдаваемого коттеджа. И мать всякий раз говорила «нет, нет, нет», глядя на любой коттедж, даже на совершенно приличный, с исправными ванными комнатами и автобусной остановкой поблизости. А потом, наконец, они остановились в полном смятении напротив этого жуткого удручающего здания, расположенного в нескольких милях от любого населенного места. Оно выглядело, как дом колдуньи из сказки: на крыше даже росли грибы. И мать сказала «да».

Дети запротестовали, плача от ужаса и непонимания. «Да, — снова сказала Надин. — Да».

— Ты меня слышала? — спросила мать. Ее голос смягчился.

— Да, — ответила Бекки.

— Это правда. Это самое дешевое из того, что могли выбрать. Ты знаешь, почему…

Бекки ничего не ответила. Она подумала о машине со ржавчиной и дырками в днище, на поиски которой мать потратила не меньше времени. Автомобиль был сейчас припаркован в полуразрушенной пристройке, сколоченной из досок и рифленого железа. Ужасно, что такая ненадежная вещь — ее единственная ниточка, связывающая с внешним миром. В том мире в определенный момент даже школа показалась привлекательной. Мелькнула мысль о машине отца, но Бекки тут же отогнала ее — резко и неумолимо.

— Я знаю, для тебя ужасно быть здесь, — сказала Надин. — Я действительно чувствую себя плохо из-за этого. Мне здесь тоже ужасно. Я никогда не жила в таком доме, даже в студенческие годы.

Бекки опустила пакетик с заваркой в кружку, залила ее кипятком. Потом отжала ложкой пакетик о стенку кружки и выловила его. Она повернулась и поставила кружку перед матерью.

— Ты бы могла пойти на работу…

— Как? — спросила мать. — Как? Когда никого нет, кроме меня, чтобы забирать вас из школы?

Бекки постаралась не вспоминать обо всех коттеджах, которые они видели в зоне автобусного маршрута.

— Ты бы могла пойти на неполный рабочий день в «Россе» или где-нибудь еще, пока мы будем в школе.

— Продавщицей? — с улыбочкой поинтересовалась Надин.

— Можно и так. Не знаю. Я была бы не против работы по субботам в магазине.

— Ты слишком молода. В любом случае, как ты доберешься до работы?

Бекки пожала плечами:

— Можно на велосипеде.

— А где ты хочешь раздобыть велосипед?

Бекки уже было хотела открыть рот и сказать: «Я попрошу отца», — как тут осеклась. Но было уже поздно.

— Даже не сомневаюсь — у отца, — проговорила Надин. — Твой папенька-молодожен с его чудесным новым домом вернется обратно.

— Не такой он уж и новый, — ответила Бекки.

— Но достаточно, — с угрозой сказала мать. — Поновее этого будет.

Неожиданно Бекки почувствовала себя очень усталой. Она положила руки на стол среди грязных тарелок и опустила на них голову, чувствуя, что волосы падают вниз — тяжелые и темные, как у матери.

— Я хочу…

— Что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты не так ненавидела его.

Надин отпила глоток чая и поморщилась:

— А что бы ты сделала на моем месте?!

Бекки ничего не ответила. Девочка заметила, что ее черный лак для ногтей местами отшелушился, и решила подождать, пока он весь облупится и сойдет сам по себе. Потом можно покрасить ногти в зеленый цвет.

— Если человек, которого ты любила и прожила с ним в браке семнадцать лет — семнадцать! — вдруг заявляет тебе, что собирается жениться на ком-то другом, и тебе нужно уходить и жить где-то еще почти без денег, — как ты будешь себя чувствовать тогда?

В голове Бекки образовалась робкая мысль и засела там. Она гласила: это не так.

Дочь проговорила:

— Но мы должны видеть его, должны встречаться с ним.

Надин посмотрела на нее. Ее голубые глаза расширились от возмущения.

— Вот именно. Именно! И ты даже не можешь воспользоваться чуточкой воображения и понять, какое для меня мучение — мириться с этим!

Утром Надин отвезла их всех по школам; Клер — в ближайшую начальную, Рори и Бекки — в единую среднюю. Туда позднее предстояло ходить и младшей сестре, когда ей исполниться одиннадцать. Они учились в новых школах уже две четверти, с того момента, как стало ясно, что Мэтью действительно намерен жениться на Джози. Тогда мать решила, что оставаться в Седждбери нестерпимо для нее и детей. Мэтью хотел оставить ее, чтобы дети, по крайней мере, не нарушали процесс учебы и не теряли контакта с друзьями, с бабушкой и дедушкой. Но она отказалась. Надин испытывала такую чудовищную боль, что поверила всей душой: страдание можно заглушить только одним способом — вырвав с корнем из своей жизни все, что было так близко и в чем теперь ей отказано. Дети жестоко мучились. Как мать заметила, они страдали гораздо сильнее, чем показывали. Но она говорила им, что так должно быть. Никто не хотел такой новой жизни, но так жить теперь придется.

— Вы должны с этим смириться в душе, — говорила она. — Вы должны научиться этому.

Дети не очень жаловали, как думала мать, свои новые школы, — но терпели их. Школы неизбежно были более провинциальными, чем в Седжбери. Хотя их нельзя было назвать менее культурными, здесь хамство приняло другую форму. Надин беспокоилась, что дети не смогут понять негласных правил этого молчаливого сельского общества, их своеобразной и подчас жестокой формы. Она думала, что ребята успокоились. Когда мать разговаривала с ними или сердилась, то обвиняла в таком неестественном для детей спокойствии Мэтью и Джози. Но, оставаясь одна в коттедже днем, Надин, несмотря на безумную смену своего настроения, понимала — все не так просто. Когда она высаживала детей у школы, то всегда говорила им: «Три тридцать!» — как бы настраивая на то, что ее не будет только семь часов.

Бекки предложила, чтобы она не отвозила их до самой школы, а высаживала на остановке на полпути, где можно пересесть на школьный автобус. Но мать ответила отказом.

— Я нужна вам, — сказала она Бекки. — В это время — всегда. Вам нужно, чтобы я была с вами здесь.

«И вы, — подумала она про себя, разворачивая машину в сторону школы Бекки и Рори, — нужны мне, чтобы я была с вами. Я просто гибну без вас».

Когда она вернулась домой, то решила, что приведет коттедж в порядок, постирает, заправит кровати чистым бельем, если таковое найдется, отыщет дрова для камина. Придется вызвать трубочиста. Потом надо купить что-нибудь на ужин на те скомканные пять фунтов, которые нашлись в кармане ее куртки. Эту тяжелую вязаную вещь Надин не носила с прошлой зимы.

Возможно, надо купить макароны и сыр или картошку и яйца. Когда она была студенткой, то питалась только картошкой и яйцами. На полукрону ты мог купить достаточно того и другого — запастись яйцами и чипсами дня на три…

По ее коже пробежала дрожь. Надин отлично помнила о яйцах и чипсах, потому что у нее всегда была хорошая кожа — тот тип кожи, о котором не нужно беспокоиться. Ее кожа сама заботилась о себе, покрываясь прыщиками и цыпками, она выглядела, как мертвая, протестуя против яиц и чипсов. Так что Надин обратилась к вегетарианской диете, она ела бобы и коричневый рис с присущим для нее повышенным энтузиазмом. Тогда ее кожа приобрела более приятный, но несвежий вид.

Надин подняла руку и прикоснулась тыльной стороной ладони к лицу. Ее кожа никогда не обрела настоящей былой свежести. Когда она жаловалась Мэтью на это, он говорил, что ее ограничения зашли слишком далеко. Он всегда упрекал ее в этом, всегда говорил, что она вечно давит на всех и вся — на людей, на дела, на него.

Мэтью… При мысли о нем Надин издала легкий вскрик и ударила в беспомощности по рулю.

Она медленно ехала в машине вверх по дороге, ведущей к дому. Совсем не так давно живая изгородь у дома была усыпана ягодами. Но теперь, зимой, она стояла темной и сырой.

Надин припарковалась в пристройке. В проржавевшей железной крыше сарая было столько дыр, что машина стояла практически на открытом воздухе, невзирая на все меры защиты от непогоды. Но это каким-то образом соответствовало планам женщины — оставлять машину именно здесь, просто так, совершенно бессмысленно. Потом она каждый раз возвращалась в коттедж, заставляя детей пробираться через запущенный сад. Они несли школьные сумки и вещи, которые мать покупала все время. У нее вдруг появилась навязчивая идея — эти вещи изменят жизнь к лучшему: птичья клетка, бывшая в употреблении машинка для приготовления макарон, мексиканский рисунок на доске…

Кухня в коттедже казалась точно такой же, какой ее оставили час назад. Надин приготовила детям завтрак из размоченных зерен с апельсиновым соком из упаковки — не было ни хлеба, ни масла, ни молока, да и они отказались от всего. Клер выпила оставшуюся кружку горячего шоколада, а Бекки нашла где-то бутылку диетической колы, которую они с Рори вылакали наподобие дерущихся собак. Но дети не стали ничего есть из предложенного матерью.

Надин вспомнила детей из младших классов школы Мэтью, которых он нашел роящимися в мусорных корзинах в Седжбери во время обеденного часа — не завтракавших, не получивших денег на ленч.

— В конце концов, я пыталась, — сказала Надин на кухне. — В конце концов, я предлагала…

Она прошла через комнату, наполнила чайник. Будет более экономно вымыть посуду и помыть кухонный пол кипяченой водой из чайника, чем использовать воду, нагретую кипятильником. Он съедал деньги. В сыром холле стоял счетчик, и он громко тикал весь день, когда были включены свет, плитка или кипятильник, с угрозой напоминая Надин, что время пожирает деньги.

Женщина выглянула из окна над раковиной, увидела унылый зимний сад и предалась волне нового отчаяния. Оно поднялось у нее в душе, как протест. Ей предстояло быть здесь следующие четыре или пять часов, одной со своими мыслями, — пока проклятая необходимость идти за детьми не избавит от клетки. Надин никогда прежде не тревожило одиночество, наоборот, она искала его, настаивала на нем, говорила Мэтью, что буквально сойдет с ума из-за его недостатка. Но теперь оно страшило, пугало, как ничто прежде. Слезы страха и страдания (жалости к себе, как назвал бы это Мэтью) навернулись на ее глаза.

Надин подняла руки и прижала их к векам.

— О, боже! — сказала она. — О, боже, помоги, помоги, помоги!

Зазвонил телефон. Надин убрала от лица руки и громко шмыгнула носом. Потом она подошла к аппарату и сняла трубку.

— Алло?

— Надин?

— Да…

— Это Пегги, — сказала мать Мэтью. — Ты не узнала меня по голосу?

— Нет, — ответила женщина.

Она прислонилась к кухонному столу. За все время ее брака с Мэтью Пегги не звонила Надин до тех пор, пока Джози не появилась на сцене. Потом свекровь начала звонить, желая поддержать Надин и убедить, что они обе — своего рода заговорщицы.

Надин приложила трубку к уху. По идее, она должна была приветствовать этот заговорщический пыл против Джози, — но только не у Пегги.

— Как дети, дорогая?

— Все прекрасно.

— Уверена? — спросила Пегги. — Послушай, я звоню с небольшим предложением. Дерек и я хотим помочь тебе. Мы не можем много сэкономить, но, конечно же, поможем тебе и детям.

— Нет, благодарю, — сказала Надин.

— У тебя понурый голос, дорогая.

— Я устала, — ответила Надин. — Я плохо спала прошлой ночью.

— Стыд и срам, — вздохнула Пегги. — Сколько бед на твою голову!

Надин слегка отодвинула трубку от уха.

— Пегги, мне нужно уходить…

— Да-да, конечно. У тебя столько забот, и все приходится делать одной. Я просто хочу, чтобы ты знала: мы всегда поможем тебе — Дерек и я. Деньги и все остальное — тебе нужно только сказать.

— О-кей.

— Передавай привет детям. И от дедушки…

— Пока, — сказала Надин. Она положила трубку и обхватила руками голову.

Почему все так случилось, почему все так должно было случиться?! Раньше она страстно желала общества, общения, маленького знака того, что не настолько заброшена, как сейчас. А теперь ей будет звонить один из тех нескольких людей, к которым она всегда испытывала искреннее отвращение — женщина, всегда упорно настроенная против ее брака с Мэтью…

Чайник закипал, его неисправная крышка подергивалась под давлением пара изнутри. Надин потянулась к нему и выключила. Она подошла к столу и составила миски, тарелки и кружки в беспорядке друг на друга, наподобие стопок, отнесла их к раковине и опустила в пластмассовый тазик. Потом взяла бутылку жидкого моющего средства. Оно называлось «Экоклир» и стоило в ближайшем супермаркете почти в два раза дороже, чем более вредная для окружающей среды марка. Как выяснил Рори, средство не было действенным, пена оказывалась слабой, а нужного эффекта не достигалось. Тарелки, сложенные на ночь в раковине, оставались грязными.

Надин выдавила пластиковую бутылку, которая издала хриплый звук. Средства почти не осталось.

Она осмотрела кухонный стол у дальней стены кухни и сняла последнюю чистую кружку. Надин положила ложку растворимого кофе, залила водой из чайника. Потом нашелся целлофановый пакет с затвердевшим тростниковым сахаром, от которого пришлось отколупать кусочек ручкой чайной ложки.

Надин размешала сахар в кофе с ужасающей концентрацией, пока он, наконец, не растворился. Она отхлебнула. На вкус кофе был странным — сладким, но слегка затхлым. Такой вкус имело почти все в те неуютные, но головокружительные дни в женском лагере протеста в Суффолке.

С кружкой в руке Надин вернулась обратно к чайнику и неуклюже вылила левой рукой содержимое на тарелки, стоявшие в раковине. Потом, зажав кружку в руках, она выбралась из кухни, прошла вниз в холл мимо тикающего счетчика, поднялась по лестнице на галерею второго этажа. Туда выходили двери детских комнат.

Все двери стояли открытыми, стопки одежды валялись на полу. Кровати и пластиковые мешки с бессмысленными вещами, которые дети носят с собой, не были прикрыты. В туалете крышка унитаза оказалась поднятой, целая куча влажных банных полотенец и наполовину сорванная ветхая занавеска в душевой кабинке свисали оцепеневшими окрашенными пластиковыми складками.

Надин прошла по галерее и закрыла все двери. О том, чего она еще не видела, не хотелось и думать.

Потом бывшая жена Мэтью спустилась вниз, осторожно держа свою кружку кофе, чтобы не пролить, заползла через туннель в берлогу Рори под самой крышей и похоронила себя там.

— Мы прождали почти целый час, — сказала Бекки. Она забралась на переднее сиденье возле матери. В водительском зеркале Надин увидела, как Рори уселся около Клер. Выражение лица сына казалось отрешенным. Так было всегда, если он не хотел, чтобы кто-то обращался к нему и задавал вопросы.

— Мне очень жаль, — ответила Надин. — Я прилегла поспать. Я не высыпалась в последнее время, вот случайно и прилегла сегодня утром. Слишком долго проспала.

Она посмотрела в водительское зеркало. Клер зевала. Ее волосы, которые мать коротко подстригла, нуждались в мытье, пряди торчали во все стороны, придавая дочери неопрятный вид.

— Мне очень жаль, — повторила Надин. — Правда. Я так устала. — Она завела машину. — У вас был хороший день? Удачный?

Дети ничего не ответили. При повороте машины она взглянула на них. Дочери и сын не дулись на нее, это было заметно — просто не знали, как ответить. Не хотели ее расстраивать.

Машина снова тронулась вперед. Надин слегка прикоснулась к Бекки.

— Проголодались?

— Ты еще спрашиваешь? — ответила дочь.

— Мы заедем в деревенский магазинчик, — сказала Надин. — Я нашла пять фунтов. Мы купим картошки и яиц и немного поджарим их. Яйца и чипсы, что вы думаете об этом? Яйца и чипсы…

Воцарилась пауза. Рори глядел в окно, а Бекки уставилась на свои короткие отполированные ногти. Потом Клер сказала:

— Мы ели яичницу и чипсы на ленч. В школе.

Глава 4

Дейл Карвер припарковала свою машину с большим знанием дела. Свободное пространство оказалось чуть больше, чем длина ее автомобиля. Она остановилась почти под самыми окнами второго этажа, где располагалась квартира ее брата. Как сотруднику издательства, ей приходилось часто бывать в разъездах. Дейл ровно поставила руль, вышла и закрыла машину. Потом взглянула наверх.

Занавески на окнах в гостиной Лукаса были опущены, внутри горел свет. Наконец-то брат дома. Он сказал, что постарается быть к семи, но слишком много сотрудников местной радиостанции, где он работал, сейчас болели гриппом. И ему, вероятно, пришлось задержаться и подменить кого-нибудь. Или, может быть, свет означал, что дома Эми.

Эми — это подружка Лукаса. Она работала ведущим визажистом на соседней телестудии. Брат и она, конечно же, познакомились на работе. Дейл знала, что ее отец, Том Карвер, симпатизирует Эми. Как-то он сказал, что она миловидная. «Очень хорошенькая, миловидная», — эта фраза звучала как одобрение выбора Лукасом будущей жены.

Держа бутылку новозеландского белого совиньона и лицензионную копию нового американского романа, приготовленные для Лукаса, Дейл подумала, что будет не совсем удобно вручить ему эти несколько интеллектуальные подарки в присутствии Эми.

Девушка поднялась по ступеням к дому и позвонила в средний звонок. Раздался треск, а потом голос Лукаса спросил: «Дейл?»

— Привет.

— Поднимайся наверх.

— Десять секунд, — ответила она.

У них была такая игра — проверить, за какое время она сможет пересечь холл (в зависимости о того, что несет) и поднимется вверх по лестнице, на стенах которой вывешены репродукции старых гравюр с видами Бата и Бристоля.

Она добралась до входной двери Лукаса, где он стоял и считал вслух.

— Одиннадцать, — сказал он.

— Этого не может быть.

— Почти двенадцать.

— Лжец, — ответила Дейл.

Он поцеловал сестру. На Лукасе были черная рубашка, черные брюки и открытая жилетка в серую и черную полоску, производящая слегка простонародное впечатление. Дейл отметила это:

— Круто.

Он подмигнул:

— Подарок поклонницы.

— Да ну! А Эми знает?

— Да, знаю, — заявила девушка, которая появилась за спиной Лукаса. У подруги брата была копна белокурых волнистых волос, по поводу которых Дейл иногда дивилась в узком кругу — как Лукас может терпеть их прикосновение? Волосы производили впечатление овечьей или собачьей шерсти.

Лукас подмигнул подруге:

— Это же лучше, чем шарики. Или — чем презервативы.

Эми переменилась в лице:

— Заткнись!

— Я принесла вот это, — сказала Дейл Лукасу, протягивая книгу и бутылку. Он взял их, краем глаза читая заглавие.

— Ба, колоссально!

— Это великолепно, — заявила Дейл. — Полагаю, ты никогда не желал прочесть что-нибудь о Вьетнаме. Но эта вещь — совсем особая.

— Спасибо, — ответил Лукас, все еще глядя на книгу. — Спасибо огромное.

Эми забрала у него бутылку вина.

— Я немного охлажу ее.

Она была одета в леггинсы, полуботинки и свободную футболку.

— Он — потрясающий парень, — сказала Дейл брату об авторе книге. — У него было ужасное детство почти без образования. Но это просто самородок, удивительный писатель от бога.

Лукас улыбнулся ей:

— Предвкушаю удовольствие от чтения.

Через открытую дверь в гостиную Эми крикнула из кухни:

— Хочешь кофе?

— Я недавно пила, — ответила Дейл. Она вышла на середину гостиной между двумя диванами, покрытыми грубой светлой тканью. — Я была сегодня в Плимуте. Дорога — просто отвратительная.

Лукас достал бутылку водки из бара в шкафчике и вопросительно поднял ее.

— Чудесно, — сказала Дейл. — Отличная вещь.

— Почему бы тебе не поменять работу? — спросил брат, наливая водку. — Почему бы не заняться чем-нибудь, что не связано с разъездами? Если хочешь остаться в издательском бизнесе, почему не работаешь для передовиц или чего-то подобного?

— Это означает ездить в Лондон, — ответила сестра. — А я не хочу туда.

Эми вышла из кухни, держа кружку.

— Я думала, тебе нравился Лондон.

— Верно — наездами. Но не жить там.

— Забавно смотреть, — сказала подруга брата, — как вы оба всегда хотите оставаться возле вашего отца!

Лукас вручил Дейл стакан водки с тоником и льдом.

— Нет, — ответил он, — это — не умышленно. Такое происходит само собой, потому что мы получили здесь работу.

— Я не могла дождаться, лишь бы выбраться из Хартлпула, — проговорила Эми. Она села на ближайший диван, держа в руках кружку и глядя на Дейл в брючном костюме с неброскими украшениями и мягкими волосами, собранными назад в узел черной вельветовой резинкой. — Оттуда — и от моего отца. Ничто на земле не заставило бы меня жить на расстоянии мили от моего папочки.

— Мы не собираемся такого делать, — сказал Лукас. Он посмотрел на сестру. — У тебя усталый вид.

Дейл поморщилась. Она уселась на диван напротив Эми и сделала большой глоток из своего стакана.

— Ситуация сейчас не улучшается. Сперва ушел Нейл, — она замолчала, сделала еще один глоток и потом продолжила:

— А теперь и отец.

Лукас подсел к Эми и облокотился на диван позади нее.

— А что с отцом?

— У него появилась женщина, — ответила Дейл.

Эми посмотрела крайне удивленно:

— Да ну!

— Нет, — сказал Лукас, — я виделся с ним часто в последнее время, и он ни разу не говорил ни слова об этом.

— Он и мне не проговорился, — ответила Дейл, — но я знаю.

— Давай, выкладывай, — произнес Лукас. Он почти смеялся. — Давай же. Джози ушла год назад…

— Мужчины так поступают, — сказала Эми, — верно? Они не могут оставаться одни, когда их жены умирают или бросают их, они хватают просто первую попавшуюся. Мой отец так и поступил. Не прошло и месяца, как мама уехала в Канаду, а у него уже была та уличная девка…

— Дейл, — произнес Лукас, игнорируя слова подруги, — ты все выдумываешь. Понятное дело, ты расстроена из-за Нейла и все видишь в мрачном свете. Нет никаких оснований. В любом случае, нам не понадобиться искать их, отец скажет сам.

Дейл толкнула на дно стакана кубик льда.

— Он не скажет, если не захочет, чтобы мы знали.

— Но почему он может не захотеть?

— Потому что он считает, — заявила Дейл, — что нам это не понравится.

Лукас ухмыльнулся и обнял Эми за плечи.

— Говори за себя. Я ничего не буду иметь против.

— Не будешь?

— Да, не буду.

— Я не верю тебе, — сказала Дейл.

Эми наклонилась и поставила кружку на черный кофейный столик.

— Она права, ты знаешь. Действительно права. Ты же не хочешь, чтобы появилась другая женщина и забрала то, что принадлежит тебе? Джози уже была.

— Она забрала немного, — ответил Лукас.

Дейл проговорила, неподвижно смотря на свой напиток:

— Много забрал Руфус.

— Эй! — сказал Лукас. — Прекрасно! Бедный старина Руфус. Он — твой сводный брат, помни об этом!

— Его бы не было, если бы этого не захотела Джози, — заявила сестра.

— Послушай, — проговорил Лукас, убирая руку с плеча Эми и наклоняясь вперед, облокотившись локтями о колени. — Джози ушла, ее больше нет. Отец не должен платить ей ни пенни. Он дал ей немного денег, чтобы помочь купить дом, но не содержит ее. Ведь она замужем за этим парнем по имени Мэтью. Он должен только содержать и давать образование Руфусу, как это отец в свое время сделал для нас. А потом Руфус найдет себе работу и станет таким же независимым, как мы.

— О-кей, — сказала Дейл, — О-кей, о-кей, забудь Руфуса. Но эта новая женщина — из-за нее я волнуюсь.

— Что за новая женщина…

— Ее зовут Элизабет Браун. Она клиентка отца. Отец этой Элизабет держал раньше тот букинистический магазинчик на Куин-сквер. Чертежи ее дома повсюду разбросаны в доме нашего отца. Крошечное здание, ничтожное вознаграждение…

— Что тебя так тревожит? У отца есть несерьезные клиенты, которые, так уж случается, бывают и женщинами.

— Я слышала, как он приглашал по телефону ее пообедать с ним, — сказала Дейл. — Или поужинать — что-то в этом роде.

— А он не может этого сделать? — спросил Лукас. — Разве иногда он не может пойти с кем-нибудь в ресторан?

— Да, конечно. Но в его голосе было что-то особенное. Ты знаешь, что нельзя скрыть этот тон, если разговариваешь с кем-то важным для тебя.

Эми посмотрела на Лукаса:

— Он может.

Брат снова проигнорировал ее. Он обратился к сестре:

— Ты спешишь с выводами.

— Нет. Он выглядит таким счастливым.

— Отец таков по своей природе. Он обычно выглядит счастливым…

— Нет, — сказала Дейл. — Это не просто из разряда «у меня все о-кей». Он действительно восторженно и удивительно счастлив.

— И?..

Дейл с шумом поставила свой стакан на кофейный столик.

— Прекрати притворяться, что тебе на все чертовски наплевать!

Лукас поднялся с дивана. Он прошел к бару и налил в стакан тоник из прозрачной бутылки, плеснул немного водки, а потом положил аккуратный ломтик лимона и два кубика льда. Брат начал совсем недавно попытки регулярно заниматься спортом, и хождение в тренажерный зал стало вдруг казаться несовместимым с алкоголем, который он обычно выпивал. А вот Дейл всегда пила, если ей предлагали.

Люк поднял стакан и попробовал напиток. Водка едва чувствовалась на вкус. По-хорошему, он должен был бы свести на нет ее употребление.

У него за спиной Дейл обвинительным тоном заявила:

— Следующее, что ты скажешь — то, что ты не был против Джози.

Лукас не повернулся. Он посмотрел на книжные полки, на свою коллекцию романов современных писателей, нынешних поэтов, книги о путешествиях. В общем-то, Люк не имел ничего против Джози. В действительности, однажды он покончил со своим шоком восемнадцатилетнего — да, его отец отдал свою любовь кому-то еще в этом мире, а не только ему и Дейл. А потом просто почувствовал — дом стал лучше с приходом Джози. Появилась гармония, стало больше жизни. Но, в первую очередь, Лукас любил Руфуса. Представление о зачатии младшего брата приводило в замешательство. Лукас, полностью занятый в то время своим собственным бурным переходным возрастом и половым развитием, был погружен в мысли об отце. А отец был захвачен в то же самое времени теми же порывами. Но однажды Руфус появился здесь. Он, казалось, не предъявлял специальных требований, и, к их чести, ни Том, ни Джози не предъявляли специальных требований к нему. Он был младенцем, как Бейзил — котенком. И в отцовском отношении к Руфусу, почти робком, Лукас замечал оттенок, который не проявлялся прежде. Он начал видеть, или думал, что мог видеть, как его отец испытывал вину — во-первых, из-за беременности Джози, во-вторых, из-за беспечности, которую никогда нельзя проявлять по отношению к человеческой жизни. Может, он и женился на Джози из-за чувства вины, и этот комплекс породил новые. А в итоге в установившемся распорядке жизни Карверов появилась мачеха.

Все эти мысли бродили в голове Лукаса несколько лет довольно спокойно. Ведь он не мог бы, не покривив душой, сказать, что его собственная жизнь — весьма независимая — так уж сильно пострадала из-за женитьбы отца или рождения младшего брата. Раз или два он пытался поговорить об этом с Дейл, внушить ей идею терпимости. Но существовала какая-то часть личности сестры, которая не могла услышать его. Она была всецело поглощена мыслью, что теряет отца, в котором так нуждается.

Лукас медленно перевел взгляд от книжного шкафа. Эми подобрала ноги на диван и полулежала, закрыв глаза. Дейл сидела спиной к ней, скрестив руки, словно ожидала опасного или обидного замечания. Своим видом обе хотели показать друг другу, что находятся в разных помещениях. Люк желал (и не раз), чтобы невеста и сестра осознали, наконец, что его любви хватит на них с лихвой.

— Дейл, — проговорил Лукас.

Она не взглянула на него.

— Дейл, отец не собирается снова жениться.

Эми открыла глаза.

— Подумай об этом, — сказал Лукас. — Просто подумай. Он трагически потерял маму, был предоставлен себе целых десять лет. Отец не делал попыток жениться ни на ком все это время, ведь так? Мы знаем, что так. Мы были здесь и знаем, что он этого не сделает. Думаю, у него были причины жениться на Джози, эти причины — небезосновательные. Ведь он был без ума от нее. Папа был в восторге от Джози, и, ко всему прочему, она забеременела. Ты знаешь об этом, Дейл. Ты видела. И когда она оставила отца, он был убит горем, не мог поверить, что та, для которой он сделал так много, смогла так поступить. Он был подавлен, верно? Отец потерял веру, которая светилась в его лице. Мы по-настоящему тревожились за него во время развода, ты помнишь? Ты хотела, чтобы он пошел к врачу, не так ли? А теперь… — Лукас замолчал и вздохнул. Дейл слушала его очень тихо. — Теперь, — с ударением сказал брат, пройдя через комнату и встав возле нее, — мужчина подобный отцу, с его складом характера, с двойным горьким опытом разрыва, — разве он соберется когда-нибудь рискнуть снова?

Дейл разжала скрещенные руки и потянулась к стакану.

— Но он одинок. Сейчас мы не живем вместе под одной крышей: Джози ушла, он одинок.

— Конечно. Но женитьба — не решение проблемы, ради бога! Выход для отца — это достаточно много работы, которая у него есть, а заодно — дружба с Элизабет Браун. Одна только выгода — и никаких интриг.

Эми сказала со своего дивана:

— Тебе это нравиться, Люк?

Он не обратил внимания на ее слова.

— Дейл, — проговорил он, — отец не собирается снова жениться. Ты слышала меня? Он не собирается снова жениться.

Сестра какое-то время смотрела на свой стакан, а потом взглянула на брата.

— Правда? — спросила она.

После того, как ушла Дейл (она откровенно надеялась, что ее пригласят на ужин, но, похоже, Лукас просто забыл предложить, а его подруга, хотя, конечно, и помнила, но не собиралась этого делать), Эми сварила немного макарон. Она выдавила в них тюбик соуса, купленный в супермаркете.

Потом Эми накрыла отдельный столик в крошечной кухне, положив салфетки под две тарелки и две вилки и поставив подсвечник. Так она пыталась (и небезуспешно) отучить Лукаса от еды перед телевизором. Сама она любила смотреть телевизор. Но ей не нравилось быть на втором плане в компании своего жениха.

Девушка не пила алкоголь (ей не нравился вкус), но поставила бокал для Лукаса — как маленькую попытку компенсировать отсутствие телевизора.

Потом зазвонил телефон. Это был продюсер эфира ночного канала и музыкального шоу на радиостанции. Он сообщил, что трехлетний малыш ведущего программы в срочном порядке отправлен в больницу с подозрением на менингит. Может ли Лукас выйти в эфир сверхурочно? — спрашивал продюсер.

— Нет, — сказала Эми.

Это было непристойное шоу — одно из тех, что транслируются по ночам. Оно привлекает разных извращенцев и садистов, людей, которые не могут построить нормальные отношения в реальной жизни. Поэтому они полагаются на эфир и Интернет, как на замену реальности. Такая публика любит полуночничать. К тому же, их радовало, что нельзя увидеть их лиц.

Эми полагала, что Лукасу нельзя работать с теми, кто немного ненормален и испорчен.

— Нет вопросов, — сказал Лукас. Он посмотрел на подругу. — Правда, прости. Подумай о лишних деньгах.

— Я бы предпочла, чтобы ты остался здесь.

— Не могу. Подумай о бедном малыше… Каково сейчас его родителям!

Эми подумала, насколько мило оказалось бы со стороны Лукаса хоть когда-нибудь учесть, каково приходится ей. Когда они впервые встретились, его задумчивость стала едва ли не главным, что ее привлекло. Но потом Люк предложил ей выйти за него замуж, и она переехала сюда. Теперь он, как казалось, больше не считал, что важно по-прежнему учитывать чувства своей невесты. Это выглядело так, как если бы он сейчас знал ее досконально. А прежде Люк, казалось, всего лишь открывал Эми для себя, наслаждаясь этим процессом.

К тому же, выяснилась очень сложная гамма отношений Эми и Дейл. И было бы лучше этого не обнаруживать. Подруга могла бы сказать ему: «Я не хочу, чтобы ты шел сейчас на работу. С одной стороны, мне не нравится это шоу, а с другой — я хочу, чтобы мы вместе поужинали, и я могла бы рассказать тебе, что меня беспокоит в Дейл — в Дейл и в тебе…» А он взглянул бы на нее, будто не слышал этих слов, и сменил бы тему.

— О-кей, — кивнула Эми. — Иди.

Люк наклонился к ней и поцеловал.

— Мы завтра куда-нибудь сходим, обещаю. Или в пятницу.

Она кивнула. Лукас взял кожаную куртку, связку ключей и сумку из-под фотоаппарата, в которой он носил кассеты и диски.

— Приятных сновидений, — сказал он, улыбнувшись подруге. — Отдохни, в ближайшие пять часов тут никто не станет храпеть.

Эми вернулась на кухню и соскребла макароны с двух тарелок в мусорное ведро. Потом засунула два ломтика хлеба в тостер, включила чайник. На сушилке стояла кружка, из которой она пила прежде, и стаканы из-под водки, оставленные Лукасом и Дейл. На стакане Дейл виднелась красная полоска от помады — очень четкая, словно при каждом глотке та отпивала с одного и того же края. Эми перевернула стакан, чтобы не видеть этот след.

Лукас рассказывал Эми, что сестра после смерти мамы была совершенно подавлена. Ей было всего пять, она была очень привязана к матери, все время цеплялась за нее. Дейл тяжело переносила отсутствие мамы.

Когда Том Карвер объявил своим детям, что их мать умерла в больнице, что она никогда больше не вернется домой, Дейл помчалась наверх и залезла под одеяло в двуспальной кровати на стороне мамы. Она отказывалась оттуда выходить. Потом девочка билась в истерике. Люк говорил, что никогда не забудет этого: темная спальня с единственной включенной лампой, отец в полном смятении склонившийся над кричащим, визжащим ребенком в кровати. А он, Лукас, стоял в тени, придавленный грузом сказанного. Тогда ему казалось, что он вот-вот распадется на части.

Потом у Дейл возникла неуемная привязанность к отцу. Она кричала, когда тот не разрешал ей спать вместе с ним. Девочка тихонько пробиралась ночью в комнату отца и пыталась проникнуть в его кровать, когда тот уже засыпал и ничего не замечал.

Эми удивлялась вслух, почему Том Карвер не нашел управу на дочь.

— Он пытался, приглашал некую Дорис, которая встречала ее после школы, когда его не было дома.

— Думаю, помог психиатр, — сказала Эми.

Лукаса слегка передернуло.

— Он знал, что это — неправильно, — сказал Люк. — Смерть мамы была неправильна. Он чувствовал…

— Что?

— Ну, я полагаю, он чувствовал, что это выше его, что оправдать такое нельзя.

Но не мог совладать с дочерью, думала Эми. Отцы не знают, как обращаться с дочерьми, потому что они — мужчины. А мужчины на самом деле никогда не становятся взрослыми. Вот женщины, то есть дочери, как бы там ни было, уже рождаются взрослыми. За исключением Дейл. Можно посмотреть на нее сейчас, убрать костюм и деловую папку — тогда она и будет выглядеть, как ребенок в кровати, пинающийся, кричащий и испуганно отгоняющей отца и брата.

Эми достала два ломтика тостов и поспешно бросила на хлебную доску. Ей нравился Том Карвер, она думала, что это — приятный человек. Он разговаривал с ней, словно действительно понимал, на их общении никогда не отражались сцены, устроенные его дочерью. Но с Лукасом было совсем по-другому. Девушка видела, что нечто в Дейл задевает Лукаса, причем так, что отвлекает его от всего, кроме работы. А потом эта работа выходила для Эми боком в самый неподходящий момент.

Дейл лежала в ванне. Вода была ароматизирована маслом лаванды. Ей порекомендовали это средство от стресса в альтернативном центре здоровья в Бате. Свет она не включала, а зажгла свечи в подсвечнике. До нее доносилась приглушенная музыка для медитации, идущая из магнитофона в соседней комнате. Девушка закрыла глаза и равномерными, круговыми движениями рук, омывая теплой водой грудь и живот, пыталась следовать утешительному повторяющемуся ритму.

После того, как Дейл вышла из квартиры брата, она отправилась на машине домой, заехав по дороге к подруге, с которой познакомилась во время одного из походов в книжный магазин. Подруга была общительным человеком, матерью-одиночкой с двумя детьми, держала открытый дом, в котором от гостей требовалось, чтобы они сами ухаживали за собой — брали печенье и наливали чашку кофе. Дейл бывала там подолгу после того, как Нейл, актер и певец, с которым, как она полагала, строились первые глубокие, интересные и вполне взрослые отношения, довольно резко заявил, что собирается покинуть пределы Бристоля. Значит, он покинет и Дейл.

Она выплакала не одно ведро слез на гостеприимной кухне своей подруги Рут. Хотя теперь Дейл могла думать о Нейле без постоянных бессильных рыданий, девушка сохранила привычку приходить к Рут несколько раз в неделю.

В этот вечер, как всегда, в доме подруги были гости. У детей Рут на ночь остались четверо друзей, а еще за столом оказалась пара из дневного центра для родителей-одиночек, где хозяйка работала неполный рабочий день. Гости зашли поговорить или выплакаться, и Дейл подумала, что ее место занято. В результате она так и не смогла сказать подруге ни об отце, ни об Элизабет Браун.

Рут угостила ее ужином — печеной картошкой и салатом — и заявила, что Дейл выглядит очень изможденной, что у нее круги под глазами.

— Отправляйся в кровать, — проговорила она. — Ложись пораньше спать. Сколько миль, ты сказала, пройдено сегодня?

Поскольку Дейл вела машину от своей квартиры на окраине Бристоля, для нее поездка оказалась довольно выматывающей. Она купила квартиру вместе с Нейлом, поскольку он сказал, что шансы для развития карьеры лучше в Бристоле — в театре и в большой программе на радио и телевидении. И девушка согласилась — отчасти потому, что ей нравилось соглашаться с Нейлом. Кроме того, она пришла в восторг от мысли, что из-за друга у нее появился повод переехать из Бата, пусть хотя бы и на дюжину миль.

Но когда Нейл ушел, Дейл показалось, что с ним исчезло все очарование квартиры в Бристоле. Он забрал с собой очень мало вещей, но ему удалось лишить жилье прежней ауры. Дом, который раньше служил стимулом, дарил радость, уют и самодостаточность, за одну ночь превратился в место, где можно только переночевать.

Дейл подумала о брате. Она была признательна ему за терпение, за то, как Люк искренне искал способы, чтобы приободрить ее. Даже выбрав Эми, он всегда давал понять: подруга никогда не может рассматриваться как угроза или замена сестре и отношениям между Дейл и Лукасом. Даже когда Дейл ревновала («Я, — сказала она однажды Нейлу, смеясь над своей собственной способностью допускать такие мысли, — сама выдумала ревность»), то признавала: это — не результат действий или присутствия Эми. А такое случалось. Ведь Дейл была подвержена приступам ревности, подобно лунным фазам. Ревность, как иногда думала она про себя, возникала от страха. А страх преследовал ее всю жизнь: казалось, что каждый, кого она любила и в ком так нуждалась, в конце концов, оставит ее. Порой девушка задавалась вопросом, подтверждалось ли это на практике. Никто, за исключением Нейла, осознанно не оставил ее — едва ли можно обвинять в этом бедную маму, которая умерла из-за непредвиденных обстоятельств. Пусть втайне и хотелось ее обвинять, — но наверняка не реальная жизнь оказала влияние на мир эмоций Дейл. Она жила с убеждением, что у людей, которых оставили, есть чувство реальности и силы, но они совершенно не могут повлиять на происходящее.

Когда Джози ушла, у нее возникла небольшая паника. Дейл всегда хотела, чтобы та ушла, содействовала тому. Но, когда девушка увидела, какое опустошенность испытывает ее отец после ухода жены, она не почувствовала большого триумфа. Скорее, Дейл ощутила пугающе поспешное возвращение тех первых детских лет без матери. А потом ее вновь проснувшиеся страхи породили новые, — и теперь она беспочвенно сознавала тревогу: а вдруг отец оставит ее и Лукаса и уйдет вслед за Джози.

Нейл очень раздраженно вел себя с ней в то время. Теперь, оглядываясь назад, Дейл понимала — это было вероятным началом гибели их отношений. Он сказал, что невозможно жить с тем, кто умышленно, осознанно иррационален. «Но я действительно это чувствую!» — кричала Дейл…

Вода в ванной остыла. Дейл перестала размахивать руками и теперь шарила в полутьме в поиске мыла. Однажды Рут сказала ей в то мрачное время, когда ушел Нейл, что следует понять: любовь — не обладание людьми или владение ими просто потому, что нуждаешься в них. Наоборот, она дает любимым свободу, позволяя уйти. «Все совсем иначе. Неограниченное количество любви не может охватить всех, поэтому есть опасность, что кто-то еще может забрать твою долю. Некоторые люди любят только одного человека, другие могут любить сотни. Но это не значит, что в каждом случае присутствует одинаковое количество любви. Я должна снова влюбиться, не так ли? И я хочу этого. Но если я влюблюсь, то не стану любить своих детей меньше, как ты не перестанешь любить своего брата и отца».

Дейл встала в ванной и потянулась за полотенцем. Она обернула его вокруг тела под мышками наподобие саронга и вышла из воды. Потом девушка прошлепала босыми влажными ногами к телефону по щекочущему покрытию на полу в гостиной (паркет они в свое время заботливо выбирали вместе с Нейлом). Телефон стоял на низеньком столике — с обязательным автоответчиком и факсом.

Она сняла трубку и набрала номер отца. Раздался гудок, один, второй, третий, а потом пошло сообщение его автоответчика:

— Вы позвонили в архитектурное агентство Тома Карвера. На данный момент никого нет на месте…

Дейл повесила трубку и осталась стоять и смотреть на нее. Отца нет дома.

Она слегка стиснула зубы. С кем же это он мог быть?

Глава 5

— Ты не зайдешь? — приветливо спросил Мэтью у Руфуса.

Мальчик сидел спиной к дому на низкой ограде сада и размеренно барабанил по стене пятками.

Элейн только что привезла его. Она припарковала машину чуть поодаль от дома, и Руфус медленно вышел из машины, позволил матери крепко обнять себя, но потом молча отклонил предложение войти в дом. Вместо этого он высвободился из объятий Джози и теперь сидел на стене.

— Я бы оставила его в покое, — сказала Элейн. Она слегка повысила голос, чтобы внук мог слышать. — Он зайдет в дом, когда замерзнет.

Джози озабоченно посмотрела на улицу — неприметную, построенную в жилой зоне с парными домами на одну семью, стоящими друг против друга. Все здания относились к концу семидесятых, они были похожи одно на другое. Некоторые из садов выглядели аккуратными и ухоженными, другие — чрезвычайно плотно засаженными. Но большинство участков с разбросанными игрушками, бельевыми веревками, мусорными ведрами и машинами, стоящими на блоках в ожидании ремонта, красноречиво говорили о неопределенности, которая стала основой семейной жизни. Джози пока еще не знала никого на этой улице, да и самой улицы — безопасна ли она для восьмилетнего мальчика, который сидит здесь один, могут ли припаркованные машины, которые периодически подъезжали из центра Седжбери, снова отправиться в путь…

— Пойдем, — сказала она сыну слегка заискивающим тоном. — Пойдем. Мы привезли тебе гостинцы.

Он не взглянул на мать. Вместо этого мальчик посмотрел на дом через дорогу. Там колодец в саду был украшен пластмассовой кошкой, ползущей по крыше.

— Нет, спасибо, — ответил Руфус.

Спустя какое-то время Джози и Элейн вошли в дом. Руфус не обернулся, но он чувствовал, почти видел, что они стояли у окна в гостиной и наблюдали за ним. Мальчик решил встать и пройтись, но ему не хватило для этого бунтарского духа. Да и пугать маму не хотелось.

Руфус просто намеревался дать матери безошибочно понять, что, может быть, она и выбрала Баррат-роуд, 17 местом его проживания, но это — не его дом. Дом остался в другом месте. С ним связаны теплые воспоминания, он досконально знаком, ты знал его большую часть своей жизни. Поэтому дом становится твоим естественным местом пребывания. А вот на Барратт-роуд, 17 нет таких воспоминаний, — по крайней мере, не для Руфуса. Да и в любом отношении здесь незнакомое место для мальчика. Ему очень непривычно находиться тут, и он хотел причинить за это острую боль — матери, бабушке и… Мэтью.

Казалось, прошло немало времени, пока за ним не пришли. Он уже успел действительно замерзнуть, наблюдая, как постепенно темнеет. Несколько домов внизу улицы обзавелись рождественскими елками, Руфусу были видны их огоньки. В основном, это были цветные гирлянды, которые, как знал мальчик, кое в чем хуже, чем простые белые лампочки. Он подумал, что у них, в доме под номером 17, есть елка. Руфус не слишком сильно хотел ее, но на Рождество полагается елка. Хотя на улице были видны деревья в огоньках, сложно поверить, что наступает праздник. Во всем происходящем не ощущалось рождественского настроения — здесь, вдали от Бата, где есть возможность прибытия детей Мэтью.

Руфус сильнее забарабанил пятками по стене. Дети Мэтью были проблемой для него, о чем мать, казалось, даже и не подозревала. Он слышал звуки шагов по бетонной узкой дорожке, ведущей к дому — это шла не мама. А потом, краешком глаза, мальчик тихонько наблюдал за Мэтью, сидящим на низкой стене примерно в восьми футах от него. Отчим молчал. Он сидел лицом к Руфусу, засунув руки в карманы.

Мальчик пожал плечами.

— Ты не хочешь зайти? — спросил Мэтью спустя какое-то время.

Руфус ничего не ответил. Он не хотел заходить в дом, но все же потерял желание сидеть здесь.

— Я не пойду вместе с тобой, — сказал Мэтью. — У меня дела в гараже. Если пойдешь в дом, то там только мама и бабушка.

Мальчик наклонил голову и что-то пробормотал.

— Что?

— Это не так…

— Да нет же, — сказал Мэтью. — Я думаю, что это так. И пока это все, что можно придумать на данный момент, чтобы помочь тебе.

Он посмотрел на дом. Его купили два месяца назад, после восьми месяцев жизни в тесной квартирке, где Мэтью и Джози заверяли друг друга (и неоднократно), как все изменится, когда появится собственный дом. Свет горел в гостиной, Джози и Элейн сидели на диване и в кресле с кружками чая. Кресло взяли из дома Мэтью, который он делил с Надин, а Джози нашла диван на распродаже на соседней улице.

Половина мебели была приобретена таким образом — та половина, которая не принадлежала Мэтью или Джози с той поры, когда она жила в Бате. На другом конце Седждбери находилась их общая с Надин мебель. Она была сложена в кучу в закрытом на ключ гараже. «Склад» принадлежал одному из друзей Мэтью, который не пользовался гаражом. Бывшая жена не захотела взять мебель в Херфордшир с той же самой горячностью, с которой отказалась воспользоваться своей долей суммы, вырученной от продажи бывшего дома, чтобы купить квартиру в Седжбери. Мэтью знал, что она приобрела машину, но он не представлял, как Надин распорядилась остальными деньгами. Средств было немного, одному богу известно, сколько осталось после того, как они выкупили закладную. Но этого вполне достаточно для Надин, чтобы растратить финансы — или даже просто их потерять. Она теряла деньги как носки при стирке. Обычно это приводило мужа в бешенство.

Мэтью взглянул на Руфуса. Было уже темно, но бледное лицо мальчика отлично различалось. Пасынок глядел вниз, себе под ноги.

Сын Джози пришел в жизнь Мэтью с собственными средствами — точнее, с деньгами Тома Карвера, на которые его будут кормить, одевать, оплачивать транспорт и отправлять на школьные каникулы. Конечно, правильно, что все так сложилось: Карвер будет содержать своего собственного сына. Но присутствие его денег в бюджете Мэтью терпел с трудом. Он беспокоился из-за этого: без помощи Джози нельзя было бы выплатить взнос за этот дом. Но ничто не мешало предпочесть независимость. Необходимость сознавать, что средства другого мужчины помогли ему выкрутиться, внушала страх. Джози сказала, что почти все, что она дала на покупку дома, принадлежат ей. Она экономила деньги с того времени, когда работала учительницей в Бате. Но, глядя на ее одежду и имущество, Мэтью иногда задавался вопросом, насколько жена тактична. Слишком тактична, возможно, почти снисходительна, если посчитала, что правда об ее финансах касается его. И он остро чувствовал это. Джози всегда так открыто восхищалась всем, что делал Мэтью, его педагогическими навыками, способностью любить молодежь, работать с ней, наставлять на путь истинный. «Ты работаешь хорошо, — говорила она не раз. — Ты творишь добро, вот в чем дело». Но когда дело доходило до денег или отношения к ним, он замечал — жена не проявляла такого же доверия.

По Баррат-роуд проехали машины, дальний свет фар внезапно разрывал тьму сверху и внизу, словно они преодолевали горные хребты на дороге. Оттого-то муниципалитет предписал снижать скорость. Некоторые из них освещали Руфуса и Мэтью быстрым желтым светом фар. Было видно, что мальчик дрожит.

— Тебе нужно зайти в дом.

— Почему мама не пришла?.. — спросил Руфус, не глядя на отчима.

— …Чтобы забрать тебя? Потому что я пришел. Ты выглядел немного одиноко.

— Мне нравиться быть одному, — ответил мальчик.

— Да, — сказал Мэтью. Он встал и подошел, чтобы положить руку на плечо ребенка. — Давай.

Мальчик спрыгнул на тротуар, потом, пригнув голову, нырнул под въездные ворота и опрометью помчался вверх по бетонной дорожке к дому. Мэтью слышал, как открылась и затем громко хлопнула входная дверь. Он вспомнил, что, будучи примерно в возрасте Руфуса, предавался фантазии, которая владела им месяцами — о том, что он сирота, объект страдания и восхищения в мире, в котором нет места для его матери, отца, младшей сестренки Карен. Даже спустя тридцать пять лет он мог вызвать ощущение воображаемого одиночества, той печали и отваги. А потом отчим взглянул вверх и увидел в освещенной гостиной, как Джози поднялась навстречу сыну, чтобы поздороваться с ним. Мальчик очень нерешительно входил в комнату, что выдавало глубокое нерасположение. «Моя Джози, — подумал Мэтью, встрепенувшись при виде ее, — моя…» Он увидел, как она пытается обнять мальчика, а тот, ловко уклонившись от ее рук, уселся на диван возле бабушки.

Мэтью развернулся спиной и зашагал в сторону гаража. «Моя — а заодно чья-то еще, — задолго до меня».

Клер остановилась в дверях спальни.

— Это здесь я буду спать?

— Да, — сказала Джози. Она улыбалась. Это заняло у нее несколько дней — приготовить на славу комнату девочек, включая извлечение из закрытого гаража пуховых одеял и постельного белья, принадлежавшего детям Мэтью. Джози выстирала одеяла, застелила кровати, купила торшеры, пробковую доску для заметок, положила на полу белый шерстяной греческий ковер, который обычно находился в Бате, в детской Руфуса, когда тот был младенцем. Комната получилась замечательной. Мэтью покрасил стены и повесил синие занавески с узором из звезд (их Джози нашла в благотворительном магазине). Он сказал, что девочки будут в восторге. По его словам, у них никогда не было комнаты и вполовину лучше этой. Муж обнял Джози, поцеловал ее и сказал, что она великодушна.

— Наше первое Рождество — и все вместе! Ты так много сделала для этого.

— Мне нравится такая работа, — сказала она.

Это была правдой. Ей действительно все нравилось, Джози получала удовольствие, понимая, что пытается наладить жизнь с детьми Мэтью, которые (что было мучительно), всегда жили в очень нестабильной и неуютной атмосфере. Она только однажды столкнулась с Надин, которая вела себя грубо и несдержанно. Но оставалась вполне реальная надежда, что от бывшей жены Мэтью не последует жестких действий.

— Они боятся ее, — сказала Джози мужу.

Он выражал сомнения всем своим видом.

— Да, это правда, — повторила она и добавила:

— Они боятся ее нрава.

— Думаю, — с горечью проговорил Мэтью, — что они любят ее.

Даже если они, подумала про себя Джози, отрежут бахрому на греческом ковре, это не помешает им увидеть, как хорошо здесь, как полезно есть в четко установленное время и жить в чистом, радостном доме, где нет ссор. Конечно же, ссор не будет. Эти свары, как сказал Мэтью, разрушили его жизнь с Надин. Та с неумолимым постоянством швыряла посуду и ругала детей.

Джози пришла в шок от услышанного. Она и Том, конечно, спорили — в основном, из-за Дейл, — но никто из них ничем не швырялся. Подобного не произойдет. У нее есть свой путь во всем, что касается общения, а вскоре и дети Мэтью увидят это. Надо быть очень терпеливой с ними, не спрашивая и не требуя ничего взамен, — сказала она себе.

Погрузившись в заботы о доме и семье, Джози чувствовала, что нужно проявить бесконечное терпение. В обмен она получит ту свободу, которой была лишена в прежнем доме в Бате. Дом Карверов, со всеми их привычками и традициями, оказался уже полностью сложившимся. Было неизменно тяжело ощущать повсюду воспоминания об умершей жене Тома, Паулине. Мать Лукаса и Дейл, которая умерла такой молодой и столь трагично, наполнила дом изысканной строгостью. Джози уважала бы это, если бы не чувствовала ужаса перед ней.

Прошли годы, прежде чем Дейл разрешила мачехе зайти в комнату своей матери, позволила самостоятельно подбирать дизайн помещения и постельное белье. А когда это было сделано, Джози убрала множество фотографий Паулины. Надин в сравнении с Паулиной была более существенным противником. Она, вне сомнений, оказалась отвратительной матерью, неопрятной хозяйкой, никогда не заработала ни одного пенни, — зато была жива…

…Клер бросила на пол возле ближайшей кровати три или четыре набитых спортивных сумки. Они повалились на бок, оттуда в беспорядке вывалились неопрятные вещи.

— Тебе нравится? — спросила Джози.

Девочка ничего не ответила.

— Там твои пуховые одеяла и постельное белье…

Дочь Надин окинула кровати поверхностным, безразличным взглядом.

— Правда?

— Да. Разве ты не рада видеть их снова?

Клер начала теребить пуговицу на своем кардигане.

— Я не помню их.

— Надеюсь, — настойчиво сказала Джози, — что я постелила все правильно и не перепутала кровати. Я застелила для тебя здесь, а на той кровати у окна — для Бекки.

— Бекки не будет спать у окна, — сказала Клер. — Окно ей нужно только для того, чтоб швырять в него свои окурки.

Джози улыбнулась:

— Прости, но я не хочу, чтобы она курила здесь.

Девочка вздохнула. Она прошлась по комнате, споткнувшись о ковер и сбив его, взглянула на пробковую доску.

— А это для чего?

— Для постеров. Для твоих постеров и открыток, а может, и для рисунков, которые ты сделаешь на уроках.

— В моем классе, — ответила Клер, — мы делаем керамику.

— Отлично. Конечно, у тебя есть несколько постеров, верно? Поп-группы, фотомодели или еще кто-нибудь?

Клер уставилась на нее:

— Фотомодели?

Джози наклонилась, чтобы расправить ковер.

— Это было всего лишь предположение.

— Бекки нравиться «Оазис», — сказала Клер. — Они сюда не подойдут.

— Клер, — сказала Джози, — Я оставляю тебя, чтобы ты могла осмотреться. Открой шкафы, разложи вещи. Ты знаешь, где ванна и туалет.

Девочка наградила ее быстрым взглядом.

«Я не пойду в туалет, — сказала Бекки этим утром на платформе в Херфорде. — Нет. Я не сяду туда, где сидела она».

«А что ты собираешься делать?» — спросил Рори.

Бекки выпустила клуб дыма: «Гадить в саду».

Рори и Клер не обратили на это внимание. Бекки уже давно утратила способность шокировать их. Но Надин, которая вместе с ними ожидала поезда, стала, смеясь, зубоскалить по этому поводу. Что-то внутри Клер пожелало, чтобы мать не поступала так, чтобы она не усиливала жестокость, которой и без того достаточно. И вот, в этой комнате, о которой она и не мечтала в своей жизни, от Клер страстно ожидали знака одобрения — мол, комната чудесная, а сама Джози — приветливая.

Девочка повернула голову и выглянула из окна. Если она положит на стульчак туалетную бумагу, то, может быть, тогда будет можно сесть туда, где сидела Джози — пока Бекки не видит, как сестра делает это.

— Мы не украсили елку, — сказала Джози. — правда, Руфус? Мы оставили эту работу для тебя и Рори, верно?

Ее голос звучал фальшиво, бодро и глупо, как пародия на воспитательницу детского сада в группе упрямцев лет четырех от роду.

— Ты наряжал елку для мамы в Херфордшире? — обратилась она к Рори.

— Нет, — ответил он. Рори был одет, как все дети — в тот же самый костюм, в котором был и на свадьбе. Мальчик стоял возле коробок, украшенных рождественскими картинками, и пакетов из серебряной мишуры. Рори грыз заусенец на большом пальце. Как заметила Джози, у него был прыщик возле носа, а от тела исходил затхлый запах, словно он не мылся неделями, а его одежда — не стиралась.

— Давай, — сказала Джози Руфусу.

Мальчик наклонился и поднял коробку с елочной гирляндой.

— Здесь новые…

— Да, правильно.

Сын посмотрел на нее. Он бросил на мать долгий спокойный, но упрекающий взгляд — за то, что гирлянда для рождественской елки отличалась от очень длинных лент маленьких белых лампочек. Те лампочки покупал отец, ими украшали елку в Бате каждый год.

— Я не сумела съездить в Бат, — проговорила Джози. Ей следовало сказать правду — цветные огоньки, купленные на рождественской ярмарке в Седжбери, были самыми дешевыми, какие можно найти. Но, как считала мать, посвящать сына в экономические соображения еще нельзя.

— Эти — очень простые, — пренебрежительно сказал Руфус.

Рори перестал жевать и посмотрел на него.

— Они должны быть белыми, — пояснил мальчик.

Джози поднесла руку к волосам и поправила резинку, которая держала их узлом на затылке.

— Это все, что у нас есть.

— А где телек? — спросил Рори.

Джози показала рукой:

— Там.

Мальчик повернулся в том направлении.

— Сперва вы украсите елку, — сказала Джози. — Давайте. Это же чудесно — украшать елку.

Прежде елку наряжали под руководством Тома и крошечного Руфуса, трудолюбиво вешавшего игрушки на самые нижние ветки. Под конец даже Дейл радовалась празднику. То был один из очень немногих моментов в году, когда Джози могла чувствовать, что верно поступила, выйдя замуж за Тома Карвера. Им было хорошо всем вместе, и не столь уж важно, что она не могла любить Тома, как всегда надеялась любить мужа. Восторженной, ликующей любви не пришло, — поэтому Джози пыталась сделать счастливый вид, вызывающе идя по проходу в церкви (на пятом месяце беременности) в шелковом платье цвета слоновой кости в рубчик с талией под самую грудь. Это почти средневековое одеяние скрывало ее растущий живот.

Теперь формула любви была проста. Ей нужно лишь подумать о Мэтью, чтобы почувствовать его внутри себя подобно пламени или потоку воды. Вначале Джози удивлялась, было ли приятное возбуждение просто сексом, но это чувство не прошло и к свадьбе, спустя почти восемнадцать месяцев после их первой встречи на конференции в Челтенхэме. Оно не только не угасло, но стало еще сильнее.

Джози любила Мэтью. Он сделал ее счастливой, гордой и довольной и, в лучшем смысле слова, соблазнительной. А теперь ребенок Мэтью, стоящий в гостиной, так ожесточился по поводу поручения, которое всегда, в долгие годы душевных разочарований, могло поднять настроение.

— О-кей, — сказала она ребятам. — О-кей. Я бросаю вам вызов. Сейчас вы берете эти не самые лучшие гирлянды и остальные невзрачные вещи, которые вы так явно презираете, и сделаете что-нибудь с этим деревом. Я собираюсь готовить ленч. Как насчет макарон по-болонски?

Рори даже вида не подал, что расслышал ее.

— Даю двадцать минут, — сказала Джози. — Потом я вернусь и надеюсь быть приятно удивленной. О-кей?

Она посмотрела на них. Руфус, вздыхая, взял гирлянду из коробки, а Рори, продолжающий грызть свой палец, наклонился, чтобы вытащить свободной рукой из ближайшего ящика моток серебряной мишуры. Джози вышла из гостиной и закрыла дверь.

Руфус посмотрел на сводного брата. Рори не ответил ему взглядом. Вместо этого он бросил моток мишуры и неторопливым шагом пошел к телевизору.

— Где пульт управления? — спросил Рори.

Бекки курила. Когда она, наконец, вошла в кухню, слоняясь от скуки, то принесла с собой плотные клубы сигаретного дыма. Девочка была одета в свою жилетку и длинную черную юбку с разрезом, ее руки почти всегда скрывали толстые перчатки, связанными из черной, ярко-розовой и изумрудно-зеленой пряжи.

Бекки принесла что-то в наглухо закрытом белом полиэтиленовом пакете. Когда она села, то положила пакет перед собой на стол — на соломенную подставку для тарелок.

Джози, стоявшая возле духовки с поварешкой, помешивала спагетти. Она решила не обращать внимания и промолчать, что было непросто. Ничто в то утро не давалось легко. Слезы и эмоции сами собой переплелись в душе и подступили к горлу. Джози вспомнила, что не переживала подобного с тех пор, когда только-только вышла замуж за Тома. Тогда шестнадцатилетняя Дейл непрестанно и без обиняков говорила отцу об умершей матери. Беды этого утра были другого рода, — но оказались не менее действенными и глубокими. Со стороны детей Мэтью не случилось даже попыток распаковать вещи, они не проявили ни намека на самый поверхностный интерес к дому или возможности жить здесь. При этом им было сказано, что они снова окажутся среди своих старых друзей в Седжбери.

Бекки оставила свои сумки за дверью, отказываясь хотя бы взглянуть на свою комнату. Потом девочка исчезла. Когда Джози вернулась наверх посмотреть, все ли в порядке с Клер, то нашла комнату пустой, как будто обе сестры покинули ее. Только на полу в ванной странным образом была разбросана неиспользованная, но скомканная туалетная бумага. Ничто не выдавало, что до мыла или полотенца хотя бы дотрагивались.

В комнате Руфуса, которую Рори должен был с ним делить, валялся прямо в дверном проеме рюкзак сына Мэтью — черно-белый, покрытый плохо прилепленными стакерами с именами футболистов из «Ньюкасл Юнайтед». Рюкзак словно бы хотели тут же забрать.

В этот момент Джози услышала звук телевизора. Она вернулась вниз и открыла дверь в гостиную. На полу, развалясь на покрывалах, стянутых с дивана и кресел, лежали Рори и Клер. Брат держал пульт дистанционного управления и быстро перескакивал с канала на канал. А сестра сосала большой палец. Руфус выглядел жалко, делал петли из мишуры и вешал стеклянные шары на елку — все на одну сторону и подальше друг от друга, насколько это возможно. Он посмотрел на мать, когда она вошла. Рори и Клер не взглянули на Джози.

Она набрала в легкие побольше воздуха. Потом постаралась придать своему голосу по возможности приятный тон:

— Пожалуйста, выключи.

Рори не обратил внимания. Клер вынула свой большой палец и спрятала руку в складках юбки. Джози прошла вперед и забрала пульт из руки мальчишки.

— Боже…

— Что ты сказал?

— Боже, — устало сказал Рори. Он перекатился от нее в сторону на покрывале.

Джози выключила телевизор и положила пульт управления в задний карман своих джинсов. Она обратилась к Клер:

— Ты не поможешь Руфусу?

Девочка посмотрела на дерево.

— Он украсил елку.

— Нет, еще не совсем. Только с одной стороны.

Клер очень медленно подошла. Руфус обошел вокруг дерева так, что сводная сестра полностью скрылась из виду. Девочка подобрала красный стеклянный шар и повесила его в той части дерева, которая была и без того плотно украшена.

— Вот.

— Так не годится, — сказала Джози. Она постаралась, чтобы в голосе не было слышно раздражения. — Ну, посмотри сама? Три четверти дерева совсем без игрушек.

Рори сказал, не вставая с пола (его голос был приглушенным, потому что он говорил из-под покрывала, которое прижал к лицу):

— Кто собирается на это смотреть?

— Мы, — сказала Джози. — Вы, четверо детей, ваш отец и я. Это рождественская елка для… для семьи.

Слово сорвалось с ее уст, но она уже жалела о сказанном. Все дети вдруг разом замолчали, комната наполнилась осязаемым ощущением холодной обиды. Джози прикусила губу. Стоит ли высказать сожаления? Надо ли говорить: «О, как жаль, это моя ошибка»? Следует ли снова повторить это слово?

Джози посмотрела на них. Она думала о комнатах наверху и спагетти с салатом, уже приготовленных и стоящих на накрытом на кухне столе с красным подсвечником. Ведь это — неделя перед Рождеством.

Потом что-то поднялось внутри нее и вытеснило прежние оправдания, необходимость признания первой ошибки. И в самом деле, она просто ангельски, сверхъестественно терпелива!

— Это — слово, — сказала Джози притихшим детям. — Семья — это такое слово. Как и приемная семья. Приемная семья — слово в словаре, нравится вам это или нет. И не просто слово, а факт. И мы теперь таковыми являемся, так или иначе.

Джози замолчала, потом обратилась к Рори:

— Вставай.

Он не двинулся.

— Вставай, — произнесла Джози. — Вставай и положи обратно эти покрывала.

С неопределенной медлительностью он приподнялся, встал на ноги и начал стелить покрывала обратно на диван и кресла — как придется, не обращая внимания, куда именно.

— Делай, как следует, — проговорила Джози. Краем глаза она заметила, что Руфус молча умоляет ее не подавлять сводного брата. — Поторапливайся.

Рори вздохнул.

— Ты слышал меня?

Клер отошла от дерева и начала правильно укладывать покрывала. Она опустила голову, так что Джози не было видно лица. Рори смотрел на нее, засунув руки в карманы.

— Если бы твой отец был здесь, — сказала Джози, — ты бы продолжал в том же духе? Или ты просто решил устроить мне трудную жизнь?

Клер положила обратно диванную подушку, перевернув ее так, что стала видна застежка.

— Где папа? — Ее голос звучал капризно, словно она вот-вот расплачется.

— В школе, — ответила Джози. — Приводит в порядок все документы на конец четверти.

— Я хочу к нему, — сказала Клер. Глаза девочки заблестели от слез.

«Я тоже, — подумала про себя Джози. — О, боже, да как сильно! И я тоже…»

Она попыталась коснуться Клер, но та отстранилась и спряталась за своим братом.

— Он скоро вернется. Он вернется к обеду, — Джози подавила в себе порыв закричать, а вместо этого стойко сказала, контролируя свой голос:

— Мы будем обедать?

— Я ничего не хочу, — проговорила на сей раз Бекки.

— Ты не снимешь свои перчатки? — спросила Джози.

Бекки положила руки на стол.

— Мне холодно.

— Но ты не можешь есть в перчатках.

— Я не собираюсь есть это, — ответила Бекки, глядя на Джози и на дымящиеся кастрюли на плите.

Руфус тревожно посмотрел и побледнел. Рори и Клер выглядели так, словно они давно привыкли слышать подобные вещи от сестры.

— Все любят спагетти. Всем нравится еда макаронников, — заявила Джози.

Бекки окинула ее быстрым голубым взглядом:

— Я не люблю.

Джози глубоко вздохнула:

— Ты завтракала?

— Нет, — сказала девочка.

— Ты что-нибудь ела за весь день?

Бекки не ответила ничего.

— Послушай, — проговорила Джози, — если ты выехала из Херфордшира в восемь с чем-то, а теперь половина второго, и ты ничего не ела, то должна умирать от голода. — Она положила спагетти и соус в тарелку, поставив ее перед Руфусом. — Вот, разве выглядит плохо?

Бекки начала распутывать узел, который завязала на полиэтиленовом пакете, чтобы не рассыпать содержимое.

— Где тарелка? — спросила Джози у Клер.

— Я не знаю.

Руфус повернулся в сторону матери. Мать протянула ему тарелку из стопки напротив.

— Тебе положить салат? — спросила она у Бекки.

— Нет, — ответила та.

Руфус передал тарелку Клер, а девочка, не глядя на него, передала ее сестре. Бекки водрузила ее на подставку и положила сверху полиэтиленовый пакет. Потом она снова стала развязывать узел. Джози выставила две большие тарелки с макаронами перед Клер и Рори. При этом брат и сестра даже не двинулись, не проявив ни малейшей реакции. Они, как зачарованные, смотрели на Бекки. И Руфус — тоже. Все их внимание было сосредоточено на том, что обнаружится, когда девочка развяжет узел.

— Прекратите таращиться, — сказала Бекки.

Джози положила себе небольшую порцию макарон и обошла стол, чтобы занять самой место между Бекки и Рори.

— Будь добра, передай мне перец.

Казалось, никто не слышал ее. Все глаза были прикованы к пальцам Бекки, распутывающей узел. Потом, очень медленно, она надорвала пакет и высыпала на свою тарелку с чрезвычайной осторожностью кучку сероватого риса вперемешку с меньшими горстями красновато-оранжевого и черного цвета.

Джози уставилась на содержимое пакета.

— Что это?

— Рисотто, — ответила Бекки. Ее голос звучал гордо. — Мама сделала это.

Она взглянула на Рори и Клер, имея наглость предложить им такую стряпню. Ведь когда Надин приготовила рисотто накануне вечером, все категорически отказались это есть. Тогда случилась ссора по этому поводу, а потом — другая ссора, немного позже, когда Надин нашла Клер и Рори под самой крышей с полиэтиленовым пакетом с нарезанной булкой. Те набивали рты и молча жевали с огромным аппетитом…

— Я думала, ты голодна, — сказала Джози, глядя на грязь в тарелке Бекки.

— Я же сказала, что не люблю спагетти.

— Понимаю. Пока мы едим эту горячую, только что приготовленную еду, ты собираешься кушать холодное рисотто?

— Да, — ответила Бекки. Она посмотрела через стол на Руфуса. — У меня еще много, — сказала она ему, и ее голос оказался почти приятным. — Этого достаточно, чтобы остаться в живых, пока я снова не окажусь дома. Мне не нужно есть что-нибудь здесь.

Глава 6

Шейн, буфетчик, работающий неполный день, заявил, что убирать квартиру Дункана Брауна столь же легко, как дамский будуар после обслуживания посетительниц «Лисы и винограда».

— Мне будет приятно, — сказал Дункан, — если моя дочь, Элизабет, услышит это от вас.

Шейн подмигнул:

— Женщины всегда ужасные чистюли, но никогда не понимают главного. Так вот, на мой взгляд, пыль — не главное. Я убрал бы кухню и ванную так, что там можно будет расположить новорожденного, но не стану беспокоиться из-за пыли. Никто еще не умирал от небольшого количества пыли.

Дункан посмотрел на ковер. Даже ему было видно, что узор на нем — приятно симметричный афганский узор — серьезно потемнел от крошек, множества ворсинок и ниток. Откуда бы, удивился он, появилось все это? Ведь он ни разу за всю свою жизнь не держал в руках нитки с иголкой.

— Она что-то говорила о чистке пылесосом…

Шейн тоже посмотрел на ковер.

— Она знает?

— Похоже. Я же не помню об этой тарелке, когда я ем крекеры…

— Скажите мне, что я должен сделать? — спросил Шейн. — Мы же не хотим тратить попусту ни мое время, ни ваши деньги, верно? Я пройдусь пылесосом по маленькой дорожке здесь, сниму этот налет и обрызгаю тем замечательным средством, которое великолепно устраняет пыль повсюду.

— Она сказала что-то о мышах…

— А теперь послушайте меня, я люблю мышей, — сказал Шейн. — Дом для меня — не дом без одной-двух мышей.

Дункана стал утомлять разговор. Вопросы хозяйства никогда не были для него темой для длинных бесед. Что и естественно: они требовали действий, а не слов. Мистер Браун был не прочь поговорить с Шейном, но предпочел бы нечто, в равной степени близкое и ему, и уборщику: например, скачки или воздействие алкоголя на человеческую натуру.

— Послушайте, просто сделайте то, что можете, — сказал хозяин. — Через пару дней Лиз появится здесь на Рождество, и я не хочу, чтобы меня дергали и ругали.

— Я вымою окна, — ответил Шейн. — Нет ничего лучше чистых окон, которые отвлекают внимание от пыли.

Дункан взглянул на него. Уборщик обладал маленьким ростом и эксцентричной внешностью. Лет ему было где-то около сорока, а глаза и кожа выглядели как у человека, живущего в атмосфере, пропитанной пивом и табаком.

— Что вы имеете против пыли?

Шейн усмехнулся. Он поднял двухлитровую бутылку с хлоркой, которую принес с собой.

— Я сопротивляюсь не пыли, а стиранию пыли, — ответил он. — Все же это — женская работа.

— Папа, — сказала Дейл, — нам надо было купить елку.

Том Карвер снял очки для чтения.

— Я не думаю.

— Почему?

— Нам, четверым взрослым в рождественский вечер не нужна елка.

— Нет, это не так, — возразила Дейл. — Взрослые или нет, но мы все равно остаемся семьей. Ну, мы все, кроме Эми.

— Она скоро станет одной из нас, Дейл…

— Да?

Том поставил обратно свой стакан.

— Тебе может не нравиться то, что я скажу, но я не хочу елку из-за Руфуса.

— Но Руфуса здесь нет.

— В этом все дело. В прошлом-то году он был. Мы пошли на площадь у Фрешфорда, выбрали елку, принесли домой и поставили внизу — там, возле садовой двери. Мы ее вместе украсили… Только это случилось почти год назад.

Дочь прекратила возиться с соковыжималкой. Дейл разыграла великолепное представление из приготовления супа-пюре, настаивая на том, что отец в этом нуждается, как если бы она была сиделкой, дающей ему лекарство.

Дейл подошла и села за стол.

— Пап…

— Да?

— Могу я тебе напомнить, что у тебя еще есть и мы? Лукас и я? Твои первые дети?

— Я не забыл об этом. Ничто и никто не заменит вас. Но Руфус — тоже мой ребенок, с тех пор как он родился, я ни разу не встречал Рождество без него… — мистер Карвер замолчал.

— Что?

— Я не радуюсь предстоящему празднику.

— Миллион раз спасибо, — ответила дочь.

Том потянулся через весь стол, чтобы коснуться ее руки. Дейл тут же отодвинулась от отца, чтобы оказаться вне переделов досягаемости.

— Ему восемь, — сказал Том. — Он еще совсем маленький мальчик. Малыши обычно придают Рождеству совершенно особое значение. Ты знаешь, что это так. А без них все по-другому. Вот прежнее Рождество было Рождеством…

— Прежнее?

— Когда Руфус был здесь.

— Ну что ж, — проговорила Дейл. Она слышала, как ее голос стал жестче, но не могла остановиться. — Хорошо, может быть, слишком рано снова изображать Рождество, но, похоже, уже не рано изобразить появление подруги…

Том поднес обе руки к лицу, снял снова очки и положил их на стол перед собой.

— Я полагаю, ты имеешь в виду Элизабет Браун?

— Да.

— Она друг, а не подруга.

Дочь ничего не ответила. Она встала и засыпала половником порцию порезанного лука-порея и овощей в соковыжималку.

— Как ты узнала о ней?

— Я увидела чертежи в твоей мастерской. Я слышала разговор по телефону. И тебя не было дома три вечера, когда я звонила. Ты всегда был здесь, всегда! Я всегда знаю, где ты будешь, где Бейзил слушает оперу или мурлычет перед телеком.

— Дейл, — сказал Том. — Я когда-нибудь оспаривал твое право на отношения с Нейлом?

Она нажала кнопку на соковыжималке, а потом, перекрывая шум мотора, закричала:

— Нет! Я действительно иногда удивлялась, как много ты проявлял заботы.

— Да, проявлял, и очень много. Выключи эту машинку, — проговорил отец твердо и громко.

Она послушалась.

— Я два раза обедал с Элизабет Браун, — продолжал мистер Карвер. — Она приезжала из Лондона вечером на буднях три раза: один раз — на концерт, другой — в кино, а третий — чтобы посмотреть работы художника, друга ее отца. Работы, на самом деле, так себе.

Дейл слегка ударила соковыжималку, и тонкая зеленоватая струйка потекла по стенкам.

— Но ты никогда не делал этого прежде.

— Да. Потому что был женат. Я ходил на концерты и в кино с Джози, что тебе тоже не нравилось.

— Джози была о-кей, — сказала Дейл.

— Ты теперь можешь так говорить, поскольку она благополучно ушла. Но мне нужна жизнь, Дейл. Мне надо что-то делать, кроме как работать и кормить старину Бейзила. Я не только твой отец, но еще и человек.

Она прямо посмотрела на него, улыбнувшись:

— Но в первую очередь ты — мой отец.

Мистер Карвер улыбнулся ей в ответ:

— Конечно, и таковым останусь.

Дейл обошла стол и прильнула к нему. Том Карвер обнял дочь.

— Помнишь ту песенку, которую придумал для меня? Рождественскую? После того, как умерла мама?

— Напомни мне…

— Она начиналась так: «Крекеры — для Рождества, а отцы — для малышей…» Помнишь?

— Да, — ответил Том. — Ты заставляла меня петь ее, пока мне это до смерти не надоело.

Дейл наклонилась и прижалась своей щекой к его щеке. Ее кожа была мягкой и холодной и гладкой, как у Паулины.

— Па?

— Да?

— Мы можем купить елку на Рождество, правда?

— Мне очень жаль, — сказал Том, обращаясь к Элизабет, — что не смогу увидеть вас на Рождество.

— Все в порядке, — ответила она.

Элизабет так считала и на самом деле. Конечно, все было в порядке. Она была знакома с Томом всего только месяц или два, и лишь за последние несколько недель проявились ростки каких-то чувств, более сильных, чем просто дружба. Они раз шесть очень приятно провели вместе время, а в последние два раза, когда он провожал Лиз на станцию в Бате на поздний поезд в Лондон, то поцеловал ее в щеку и просил пообещать взять такси. Но ничего большего не случалось. Том не дарил ей цветов, не держал ее за руку в кино, не оставлял многозначительных сообщений на автоответчике. Казалось, он просто был рад видеть мисс Браун всякий раз, как они встречались, и не прощался без предварительного уговора о новой встрече.

И когда он вдруг сказал, что хочет увидеться с ней на Рождество, Лиз была удивлена, даже слегка смущена. У него ведь дети, верно? И он знает, что у Элизабет есть отец. Рождество — семейный праздник, поэтому она почувствовала многозначительность в словах Тома Карвера.

— Вы останетесь там до Нового года?

— Да, — ответила она. — Вероятно. Иногда я еду к друзьям в Шотландию, но не сейчас.

— Что вы и ваш отец делаете на Рождество? — спросил Том.

— О, мы ходим на службу в аббатстве, часто — на полуночную мессу. Затем идем обратно пешком, и я готовлю что-нибудь для отца — не из консервной же банки! Мы даже выпиваем, а потом очень рано ложимся спать.

— Вполне прилично.

— Очень. А как у вас?

Том замолчал. Потом сказал:

— Боюсь, мы почти изжили Рождество, которое всегда праздновали — печенье, елку и все прочее. Дейл хочет, чтобы у нас снова были чулки с подарками. Все это выглядело великолепно, когда был рядом Руфус, но без него я чувствую себя немного глупо. Получается, что мы настойчиво говорим, что все по-прежнему — а это не так.

— Но Дейл тоже ваш ребенок…

— Двадцати пяти лет от роду.

Вспоминая тот разговор, Лиз почувствовала, что Том каким-то образом вызвал у нее симпатию. Он с безграничной деликатностью предположил, что Дейл слишком решительно настаивала на том, что ей хотелось. Элизабет видела фотографии Дейл и ее старшего брата Лукаса в доме у Тома. Они выглядели замечательно. Дочь не казалась хорошенькой, а сын — привлекательным, но они смотрелись, как симпатичные и достойные люди с волевыми чертами лица, ровными зубами и блестящими волосами. Том рассказал Элизабет о Дейл, о том, как жутко отразилась на девочке смерть ее матери. Лиз вежливо слушала.

Когда умерла ее собственная мать, Элизабет испытала подобающую случаю скорбь, которая выражалась в некотором ступоре и огромной тоске по обоюдной терпимости, существовавшей между ними. Но неутешного горя не случилось. Лиз знала, что, когда умрет отец, все будет по-другому — она испытает всю горечь от потери человека, соединявшего ее со всем хорошим, что случилось с первого дня жизни. В тот миг не станет никого между нею и звездами…

Она очень внимательно посмотрела на фотографии Дейл Карвер и удивилась детской неуверенности, скрывавшейся за внешним самообладанием. Эта неуверенность двигала дочерью Тома, заставляла ее контролировать ситуацию, настаивать на получении подарков в чулках в рождественское утро. Элизабет задалась вопросом, нет ли за словами Тома «вполне прилично» по поводу ее празднования Рождества с отцом просто намека на зависть. Рождество у Браунов выглядело не блестяще — все было тихо, но в празднике проявлялась взрослая свобода без пафоса и притворства. Мысль, что такой человек, как Том Карвер, мог смотреть с завистью или восхищением на то, что она, Лиз, делала, внушила внезапный страх. Страх, удививший ее, был небольшим, но сильным. Это побудило сделать остановку по дороге домой после последнего рабочего дня перед Рождеством, заехать в «Харродс Фуд-холл» и купить фазана, кусок стилтонского сыра и коробку засахаренных абрикосов.

После этого Лиз приехала к отцу в Бат.

— Ничего не могу поделать, — сказал Люк. Он запутался в своей одежде. Эми в футболке с рисованным медвежонком на груди сидела на кровати и наблюдала за ним.

— Ты не обязан был соглашаться.

— Но я согласился, — ответил он. — Я согласился. С воспалением легких очень много проблем, и малышка Мэй уже в больнице. А больше никого нет.

— А как насчет Криса?

— Он дежурил в прошлое Рождество.

— Или Мэнди, — злобно продолжала его подруга.

Мэнди была влюблена в Лукаса и приклеивала ему стакеры на доске объявлений в студии. Они иногда непреднамеренно попадали в чехол из-под фотоаппарата Лукаса, что вскоре обнаружила Эми.

— Она вернулась обратно в Шеффилд. Ее мать заболела.

— Как мне ее жаль, — саркастически проговорила девушка.

Лукас зашнуровал левый ботинок.

— На самом деле, жаль меня.

— Тебя?

— Да, — заявил он. Потом поднялся, слегка прихрамывая, обошел кровать с правым ботинком в руках и сел рядом с Эми. — Я не хочу работать в канун Рождества, провести четыре часа, крутя Бинга Кросби и «Спайс Гёрлз» для всей страны, собравшейся в гостиной. Мне надо бы остаться у отца — с тобой, с ним и с Дейл.

Девушка теребила между пальцами складки покрывала.

— Ты всегда соглашаешься. Когда бы они ни попросили, ты соглашаешься.

— Я соглашаюсь, если это важно. Рождество — важно. Если Джоан Коллинз пришла бы на телевидение в неудобный день, разве ты бы не бросила все, чтобы сделать ей макияж?

— У нее свои люди для макияжа, — ответила Эми. — Она всегда берет их с собой.

Лукас наклонился, чтобы надеть правый ботинок.

— Я подойду ко времени чаепития. Самое позднее — в пять.

Эми сказала негромким голосом:

— Я не могу пойти без тебя.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не могу пойти в дом твоего отца, пока ты не пришел.

Лукас престал зашнуровывать ботинки и посмотрел на нее.

— Но ты же была там тысячу раз…

— Дело не во мне.

— Ты становишься глупой, — проговорил Лукас.

Эми облокотилась на одеяло и схватила своего жениха за руку.

— Не я. Теперь есть разница. В прошлом году были Джози и Руфус, причем Джози — на вторых ролях, поэтому мне было хорошо. Но в этом году там останутся только твой отец и Дейл.

Люк посмотрел на нее.

— Тебе же нравится мой отец.

— Да, — сказала Эми, — но он — член твоей семьи. Дейл — тоже. Только не я.

Лукас освободил свою руку и встал.

— Я сдаюсь.

Девушка легла спиной на подушки и натянула одеяло до самого подбородка.

— Я собираюсь ждать здесь. В Рождество я стану ждать, пока ты не закончишь работу и не сможешь прийти и забрать меня по дороге в дом своего отца.

Он встал, глядя на нее.

— Эми, ты — моя невеста. Мы собираемся пожениться. Ты законно станешь частью моей семьи. И я думаю о тебе как о члене семьи. Теперь так считает и мой отец. Ты относишься к нам.

Она откинула стеганое одеяло.

— Постарайся сказать это Дейл, — сказала Эми, закрывая глаза.

В канун Рождества Том Карвер сказал, что он предпочел бы пойти на полуночную мессу в аббатстве.

— Почему? — спросила Дейл.

— Я чувствую, что она понравится мне.

— Ты же никогда не ходил в церковь и не веришь во всю эту чепуху. Спорю, ты был там в последний раз, когда женился на Джози. И сделал это, чтобы ей было приятно, — ведь она была так настойчива.

Том взял Бейзила на руки с кухонного стола, где кот возлежал, ожидая, что кто-то забудет положить крышку на масленку. Он поднес его к окну кухни, выходившему в сад. Карвер неделями не бывал в саду. Казалось, там сыро и промозгло. Зимнее гнетущее настроение висело над ним. Даже милая каменная статуя девушки, держащей голубя, которой Том так любовался, выглядела, словно девушке все надоело. Он и Джози нашли скульптуру в архитектурном дворе среди забракованных изделий буквально перед свадьбой и ухватились за нее, словно она была для них символом, знаком надежды и гармонии. Та же надежда привела Тома в церковь на второй день его свадьбы. Он ждал, что венчание с Джози в таком месте (и неважно, значимом или нет) откроет возможность проникновенных отношений — как когда-то с Паулиной.

В конце концов, он искренне верил, что все сбылось. Джози побудила его к этому, считая, что он романтизировал свой первый брак. И этим Том сделал невозможным для любой реальной женщины даже попытаться заменить умершую праведницу.

Мистер Карвер наклонился и медленно потерся подбородком о широкую голову услужливого Бейзила. Том не думал, что Паулина безупречна, но предпочитал быть женатым на ней, а не на Джози. Но Руфус… Если воспоминания о Паулине утратили свою силу, причиной тому стала Джози, которая подарила ему сына. И неожиданно идея оказаться в аббатстве Бата в полночь показалась очень заманчивой.

Том обернулся:

— Дейл!

— Да?

— Ты купила елку?

— Да.

— И рождественские чулки?

— Да.

— И даже индейку? Вообще-то, Люк и я предпочли бы поэкспериментировать с гусем.

— Да.

— Так вот, я пойду на полночную мессу. Тебе не надо идти вместе со мной, я буду очень счастлив оказаться там один. Ну, значит, в путь.

Дейл вышла к нему из кухни. На ней были черные джинсы и бледно-серый свитер под горло, она держала миску из-под миксера с кремом, вынув оттуда деревянную ложку.

— Попробуй это.

Том слегка лизнул крем. Бейзил заинтересованно вытянулся вверх, фыркая, как мотор трактора.

— Великолепно.

— Может добавить сахар?

— Нет, определенно, нет. Думаю, ты должна прекратить играть в отличную домохозяйку и пойти навестить друга, погулять или что-нибудь еще в этом роде.

Дейл посмотрела на него, слегка покачав головой:

— Я, наверное, пойду в аббатство. Зачем делать из этого событие?

— Отлично.

— А с чего это у тебя вдруг появился порыв идти в церковь?

Отец пожал плечами, наклонился и выпустил Бейзила на пол с рук. Он ждал со смирением и долей страха, что Дейл продолжит: «Я думаю, ты надеешься встретить ее там, в аббатстве? Верно?» Но дочь не сделала этого. Том слышал стук ее каблуков, когда она пошла назад на кухню. Потом он выпрямился.

— Я иду вниз в мастерскую.

— Ленч? — сказала Дейл. — Суп? Круассаны с начинкой?

Мистер Карвер отрицательно покачал головой.

— Нет, благодарю. Очень мило с твоей стороны, но не надо.

Дейл улыбнулась отцу.

— Нет проблем, — сказала она, начиная перекладывать крем из миски в зеленую стеклянную тарелку. — Все просто, когда я здесь. Я люблю приглядывать за тобой, вот и все.

Элизабет не могла видеть Тома в аббатстве. Ничего удивительного, ведь сюда пришли сотни людей, а он никогда не давал понять, что может здесь оказаться. Правда, в невысказанной зависти к самостоятельно организованному Рождеству Лиз мистер Карвер думал, что есть самая крошечная возможность встретить ее.

У Лиз была новая стрижка — более короткая — и новое пальто с меховым воротником и манжетами. Она удачно добилась одним махом этих перемен за несколько дней до Рождества, изумляясь самой себе. Ее отец восхищался и тем и другим.

— Это тебе очень к лицу, — говорил мистер Браун про ее волосы. — Очень! Ты выглядишь гораздо моложе и не так респектабельно. А красное пальто! Красное! Я думал, ты равнодушна к любому цвету на свете, кроме темно-синего.

Отец стоял теперь позади нее в церкви. На нем была твидовая шляпа и толстое старое твидовое пальто, которое он носил еще в ту пору, когда Элизабет была ребенком. К шляпе мистера Брауна много лет назад прицепилось несколько рыболовных мушек.

Он разглядывал книгу псалмов с помощью очков, которые дочь закрепила проволокой этим вечером.

— Надеюсь, ты заметила похожие на брильянты украшения на окнах?

Отец очень гордился своей квартирой.

— Да, — ответила Элизабет.

— И безупречную чистоту в туалете?

— Ослепительно.

— Он хотел четыре фунта за час. Это на двадцать пенсов больше, чем платят ему за час в «Лисе и винограде».

— Ты должен чувствовать себя подобно леди Баунтифул.

— Я никогда не эксплуатировал физический труд кого бы то ни было — разве только разум.

— Значит, ты жил в очень изолированном мире.

— Я знаю, — сказал мистер Браун. Его голос достиг грани сожаления по этому поводу. — Знаю, что это так.

Элизабет почувствовала большую симпатию к нему, стоя возле отца в аббатстве. Когда она подумала об этом, то ощутила чудесное восхищение всеми вокруг нее, этой церковью восемнадцатого века и ее чрезмерно роскошным убранством, своей новой стрижкой, блестящими черными манжетами на новом пальто, Рождеством, Англией и жизнью. Хотелось петь — от всей души, радуясь, что она — часть такой жизни, такого действа, что в Рождество она разом порывает со всем тяжелым и неприятным.

Лиз повернулась к отцу и улыбнулась ему. Дункан Браун подмигнул ей, потом поднял очки на лоб.

— Что за вандалы викторианских времен были здесь?! Причем — с хоралами.

— Если, — прошептала она в ответ, — ты был просто крестьянином, что бы ты сказал доброму королю Венцеслесу?

Дункан снова подмигнул и вернулся к пению.

Стоявший неподалеку Том Карвер (Дейл оказалась за его спиной) понял, что женщина в красном пальто — действительно Элизабет Браун. Только стрижка у нее стала более короткой. Он взглянул на дочь. Та держала свою книгу псалмов почти нарочито перед носом и пела с торжественной сосредоточенностью.

Том сдвинул свои очки на кончик носа так, чтобы ему было удобно смотреть поверх них на большом расстоянии, и сосредоточил свой взгляд на Элизабет…

— Привет, — сказала Лиз.

Руфус разглядел ее. У него на руках был Бейзил, и обладание этой огромной меховой подушкой, казалось, служило достаточным оправданием, чтобы ничего не отвечать.

Элизабет улыбнулась.

— Я — приятельница твоего отца. Он помогает мне с моим новым домом.

Мальчик потерся лицом о кошачью шерсть. Эта приятельница отца казалась нормальной и не отпугивающей. На ней была такая же плиссированная юбка, какие носили его учительницы в старой школе в Бате. Учительницы в Седжбери не носили плиссированных юбок, и у них были неприятные и, как правило, усталые голоса. Когда в классе становилось слишком шумно (а это случалось частенько), они посылали школьников найти другого учителя, чтобы тот помог заставить кое-кого замолкнуть…

— Только что приехал? — спросила Элизабет. Она присела на ручку одного из кресел возле телевизора, и Руфусу теперь не нужно было глядеть на нее снизу вверх.

Мальчик утвердительно кивнул:

— Папа забрал меня.

Он на миг закрыл глаза. Какое это было удовольствие — видеть своего отца и его машину на той придорожной стоянке, где они все договорились встретиться! И Руфус, к своему стыду, захотел плакать. Но не сделал этого, поскольку чувствовал себя виноватым перед матерью. Он видел, что та выглядит ужасно, ее лицо смотрелось измученным и бледным — особенно на фоне пышной прически. Мальчику показалось, что его отец заметит это — и то, как крепко мама обняла его при прощании. Они недолго разговаривали друг с другом — его мать и отец. Потом переложили его сумку, резиновые сапоги и прочие вещи из одной машины в другую. А когда Руфус оказался в машине мистера Карвера, то слегка опустил голову, застегивая ремень безопасности. И Джози увидела лицо сына и, наверное, поняла, что он чувствовал, возвращаясь домой в машине своего отца.

В автомобиле лежали на полу привычные резиновые коврики, а в бардачке нашлись те же карты, карандаши и необычайно «атомные» мятные конфеты…

Элизабет протянула руку и дотронулась до одного из небрежно выпущенных когтей Бейзила.

— Хорошо провел Рождество?

Держать кота становилось тяжело. Руфус пытался переложить его, потерпел неудачу и выпустил Бейзила из своих объятий на диван.

— Я не знаю…

— Понимаю, что ты имеешь в виду, — сказала мисс Браун. — Когда предвкушаешь что-то очень сильно, то не можешь поверить, когда все уже случилось. А потом не можешь решить, так ли было хорошо, как ты надеялся…

Руфус начал легонько стучать ногой по дивану. Он неуверенно проговорил:

— Было непонятно, когда они ушли.

Элизабет молчала, и возникла пауза. Она чувствовала, что это было излишне многозначительно со стороны Тома — оставить ее наедине с Руфусом, ради того, чтобы побеседовать с ним, если получится.

Она мягко спросила:

— Кто ушел?

— Другие, — ответил Руфус. Он перестал стучать ногой, оперся руками о диван и начал прыгать вниз и вверх. Его каштановые с рыжиной волосы подскакивали вместе с ним. — Позвонила их мать, вот они и ушли.

— А, — кивнула Лиз, — ты имеешь в виду детей твоего отчима?

Мальчик утвердительно мотнул головой.

Телефонный звонок затрезвонил довольно поздно в канун Рождества. Руфус уже лежал в кровати и ждал почти с нетерпением Рори, которого отошлют спать, как и его. Он слышал, как мать крикнула: «Бекки, это тебя!» Таким голосом она обычно говорила, если была не в духе, но пыталась скрыть это. Потом какое-то время было слышно бормотание. Руфус слышал, как была положена с грохотом телефонная трубка, а потом начался скандал. Бекки кричала, мать — тоже, Клер плакала, отчим орал, а сводный брат включил телевизор так громко, что люди за стенкой стали барабанить по стене и вопить, чтобы все заткнулись. Спустя немного времени Рори пришел в их комнату в слезах и начал запихивать свои вещи в рюкзачок.

Руфус сел на кровати.

— Куда ты собираешься?

— Обратно к маме…

— Но ведь Рождество…

— А что с того? — сказал Рори. Он отвернулся от Руфуса. — Разве, черт побери, это важно?

Сводный брат наблюдал за ним. Он слышал, как Бекки и Клер глухо стучат по двери в соседней комнате. Младшая сестра плакала, было слышно, как старшая несколько раз очень отчетливо непристойно выругалась. Потом внизу, у ворот, развернулась машина, и все дети с грохотом спустились вниз по лестнице и хлопнули входной дверью, хлопнули дверцами машины, мотор заревел, как у автомобиля на гонках в Бренд-Хетч. И воцарилась тишина.

Тишина была хуже, чем прежний шум. Спустя немного времени Руфус встал с кровати и вышел на галерею. Его мама сидела на ступенях, опустив голову на руки.

— Ты плачешь? — спросил Руфус.

Она посмотрела на него. Глаза у нее были сухими.

— Нет.

— Почему они уехали?

— Надин велела им.

— Вот так и велела?

Руфус спустился вниз по лестнице и сел возле нее, прислонившись к матери.

— Тебе приятно, что они ушли?

Он задумчиво сказал:

— Я не знаю…

— Понимаю, — вздохнула мать. — Я тоже не знаю. Я готова убить Надин. Почему Мэтью уступил ей?..

Руфус не знал. Он не знал этого и теперь. Мэтью был погружен в себя все Рождество, у него возникли темные круги под глазами. Джози и ее сын тоже ушли в себя. Мать сказала, что отчим разочарован. Странная вещь, но какое-то разочарование почувствовал и Руфус. И в этом чувствовалось нечто тревожное.

— Это тяжело для тебя, — сказала теперь Элизабет. — Так должно быть.

Мальчик перестал прыгать. Постепенно он стал задыхаться, плюхнувшись спиной на диван так, что его лицо почти касаюсь кота, который мирно лежал именно там, где шлепнулся.

— Это тяжело для тебя, — повторила приятельница отца. Она проговорила это почти нейтрально, но не печальным, сочувствующим голосом, а как если бы это было правдой, фактом. Ни к чему притворяться.

В глубине души у Руфуса возникло ощущение благодарности и искренней симпатии.

Он сказал, не глядя на нее — только на Бейзила:

— Вы не хотите посмотреть мою комнату?

Глава 7

Надин глядела на кусок холодной свинины на кухонном столе. Она не была уверена, что мясо можно есть спустя много времени после того, как оно было приготовлено. А приготовлено оно почти неделю назад — на Рождество.

Она не могла вспомнить, когда прежде готовила свинину. Это было одно из тех многочисленных блюд в списке фирменных рецептов, за которые Надин никогда не бралась. Но на сей раз было не избежать готовки куска мяса — подарка фермера, который жил в полумиле от коттеджа. Фермер принес свинину рождественским утром вместе с бумажным пакетом картошки и мешком брюссельской капусты. Если бы он не пришел, то неясно, чем им пришлось бы питаться.

Надин почти не думала о еде, когда звонила по телефону в дом Мэтью и умоляла Бекки не оставлять в Рождество ее одну — совсем одну!

Пришлось встречаться с Мэтью на полпути, чтобы забрать детей. Надин хотела не этого, ей надо было, чтобы бывший муж подъехал к самому коттеджу, чтобы он увидел своими глазами, как она живет, в какой оказалась ситуации.

Но Мэтью отказался, заявив, что если придется проехать больше, чем полпути, то он вообще не будет подвозить детей. И тут же Надин услышала, как Бекки стала умолять его, как заплакала Клер. Она не могла поверить, что бывший муж мог так обойтись со своими собственными детьми. В воображении представлялись самодовольно улыбающиеся Джози и ее сын, сидящие в удобном доме со включенным отоплением и набитым до отказа холодильником.

Потом Мэтью положил трубку. Когда она попыталась дозвониться снова, включался автоответчик, и Надин испугалась, что может опоздать на встречу с детьми. Поэтому пришлось тут же побежать к машине и выехать в ночь, припав к рулю, словно это как-то могло помочь ехать быстрее.

Дети выглядели измученными. Надин отметила про себя, что не смотрит на Мэтью, не говорит с ним. Однако она отлично рассмотрела, что бывший муж тоже выглядел измотанным. Это утешало. Он похудел. Мэтью всегда был склонен к худобе, но теперь выглядел сухопарым и гораздо старше своих лет. Отец толком не попрощался с детьми, просто молча позволил им пересесть из одной машины в другую, помог только Клер с ее сумками. Рубашка младшей дочери зацепилась за дверцу его автомобиля. Когда девочка выбиралась из машины, рубашка порвалась. Клер снова начала плакать, выглядя так, словно ревела неделями.

А потом, в миле от дома, автомобиль остановился: просто намертво встал посреди дороги и не трогался с места, лишь издал слабый глухой звук, когда Надин повернула ключ. Было очень темно, а у них не оказалось с собой фонарика.

Надин сказала как можно более жизнерадостно, что придется идти пешком.

— Нет, — возразила Бекки.

— Но…

— Я не потащу все свои шмотки и не оставлю их в машине. Она не закрывается.

Мать проговорила с долей сарказма:

— Что же ты собираешься делать в таком случае?

— Пойду на ферму.

— На какую ферму?

— На одну из здешних. Кому-то же принадлежат коровы.

— Но мы не знаем фермеров…

— Пока не знаем, — ответила старшая дочь.

Бекки велела Рори идти с ней, они вместе вышли в темноту и вернулись обратно за удивительно короткое время в «лендровере» с фермером по имени Тим Хантли. Это был моложавый улыбчивый мужчина, широкоплечий и сильный. Он подмигнул Надин и сказал, что бензин закончился.

— У меня нет…

— У тебя есть… У тебя есть! — закричала Бекки.

Тим Хантли наполнил бак из канистры, которая лежала у него в багажнике его «лендровера».

— У вас все в порядке в коттедже? — спросил он у Надин.

— Нет. Кто может этим похвастаться?

Фермер усмехнулся:

— Мы никогда не думали, что коттедж сумеют сдать снова.

— Это все, на что мы могли рассчитывать, — ответила Надин. Она видела, как дети поежились при этих словах.

В свете фар «лендровера» Тим Хантли внимательно посмотрел на семейство.

— Заводите прямо сейчас, — сказал он.

Надин попыталась.

— Возникла воздушная прослойка.

Она попробовала снова.

Фермер опустил руку на дверь водителя.

— Подвиньтесь, — сказал Тим, — Я сам это сделаю.

Он сел за руль и вытянул подсос. Потом повернул ключ. Мотор зарычал один или два раза и все же завелся.

— Вот так.

Он вышел из машины и придержал для Надин дверцу.

— Я зайду утром, — сказал Тим, — чтобы проверить, как она будет заводиться.

— Благодарю вас…

— Нет проблем. Я все равно встаю около пяти из-за коров.

Тим приехал в девять утра в Рождество, выложив мясо и овощи на кухонный стол. Потом ткнул пальцем в кусок свинины:

— Из наших. Должна отлично хрустеть, если поджарить.

Надин была в своем домашнем халате, она распустила волосы.

Готовя чай, она улыбнулась ему, но с опаской подсчитала куски хлеба, чтобы убедиться, всего ли достаточно.

— Вы очень, очень добры.

— Это ерунда.

— Я имею в виду продукты. Спасибо.

Фермер слегка покраснел и снова показал на кусок мяса:

— Тридцать пять минут — на фунт. Разогрейте посильнее духовку. И не пересолите.

Надин вдруг почувствовала огромное счастье, стоя на кухне с такой обнадеживающей грудой еды на столе. Она бросила на Тима осторожный и быстрый взгляд:

— Я даже не мечтала о таком…

Позже она расслышала, как завели ее машину в пристройке, а спустя некоторое время нашла оставленные возле двери дрова.

— Вы поняли? Нет, вы поняли? Вам следовало быть на Рождество дома, верно?!

Клер что-то пробормотала себе под нос.

— Что? — спросила Надин. — Что? Что ты сказала?

Но дочка, которая с отчаянием прошептала: «Я не знаю, где нам следовало быть», — не смогла произнести этого вслух.

Они ели свинину на Рождество, и на святочный день, когда слугам и посыльным полагается получать подарки, и день спустя. А потом дети не смогли больше есть. Надин положила остатки мяса (большую часть лопатки) в сырую кладовую, где под полками обитала зеленая и голубая плесень. Туда же отправилась и печеная картошка — их повседневная еда. Наряду с приготовлением картошки дети выполняли поручения, о которых просила мать — мыли посуду, притаскивали дрова, выносили мусорное ведро на кухне. Но при этом они старались искусно притворяться, что не получили подарков на Рождество. Их мать сказала себе, что слишком горда, чтобы спрашивать, получены ли втайне от нее подарки. Но она отлично слышала визжащие и похожие на барабанную дробь звуки, характерные для электронных игр. А Бекки под перчаткой носила на пальце серебряное кольцо в виде рыбки, обернувшейся вокруг себя. Надин была уверена, что колечко было куплено в индийской лавке в Седжбери. Вероятно, оно — то самое, которое дочь мечтала получить на день рождения. Но тогда Мэтью в одном из обывательских припадков бешенства по поводу денег сказал, что не сможет его купить. Очевидно, сейчас дочка заполучила безделушку. Значит, теперь Бекки подкуплена, готова любить отца, оставаться с ним и его рыжей женой в их замечательном маленьком доме.

— Мама? — проговорила Бекки позади Надин.

— Как думаешь, стоит добавить сюда карри? — спросила мать, указав на свинину. Розовая жидкость сочилась из мяса и застывала тонким слоем желе.

— Нет, — ответила дочь. — Мы можем пойти в Росс?

Надин посмотрела на нее:

— Нет. Зачем?

Бекки покрутила свое утаенное кольцо под перчаткой.

— Просто мы хотим… куда-нибудь выйти. А то торчим здесь целыми днями…

— Что ты хочешь делать, если пойдешь в Росс?

Девочка пожала плечами:

— Пройдусь по магазинам…

— А на какие деньги?

Дочь что-то пробормотала. Она наклонила голову, отчего волосы упали на лицо. Джози подарила ей на Рождество черный нейлоновый бумажник с десяти фунтовой банкнотой внутри. Бумажник был, конечно же, вульгарным, но получить десять фунтов — это здорово.

— Она дала тебе денег? — спросила мать.

— Немного…

— Разве ты не понимаешь, что тебя покупают?! — резко вопросила Надин. — Кто пытается тебя подкупить?

Бекки подумала о той еде, которую отказалась есть, о кровати, которую не стала заправлять, о ванной, где так и не приняла душ. Она презирала отца, который толкнул ее в сторону раковины, осмелившись применить силу. При мысли о несправедливости матери, которая не оценила непоколебимого противостояния новой семье, у девочки навернулись слезы на глаза.

— Как ты могла быть такой предательницей! — вдруг закричала Надин. — Ты брала у нее что-нибудь?

Бекки метнулась прочь от двери в подвал и налетела на стул возле стола на кухне.

— Это все деньги, которые у меня есть, — сказала она.

— Ха! — ответила Надин. Она промаршировала мимо Бекки с пригоршней картошки и с грохотом швырнула ее в раковину. — Добро пожаловать в клуб!

Бекки облокотилась о столешницу и тыльной стороной ладоней закрыла глаза. Когда она чуть нажала, цветные вспышки, звезды и кольца вспыхнули в темноте — быстрые, яркие. Они освобождали ее сознание от мыслей. От тех самых мыслей, которые преследовали ее сегодня все утро, от которых Бекки пыталась избавиться, предложив пойти в Росс. Она думала об отце, о том, как хочется, чтобы он оказался здесь. Ведь когда-то они были вместе, и возникало чувство уверенности и защищенности. Без отца Бекки утратила ощущение будущего.

Девочка подняла голову и посмотрела на узкую спину матери, склоненную над раковиной.

— Ма…

— Что?

— Когда ты и папа продали наш дом… — она замолчала.

— И что?

— Куда делись деньги?

— В банк, — коротко ответила Надин.

— Не могли бы мы взять хоть немножко оттуда?

Мать развернулась. Она держала в одной руке картофелину, а в другой — старый овощной нож.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это все деньги, которые у меня есть, — ответила Надин. — Это все, что хоть когда-то будет у меня.

Бекки не смотрела на нее. Она положила ладони на стол и поспешно спросила, пока не исчезла отвага:

— Почему бы тебе не пойти на работу?

Наступила угрожающая тишина. Девочка слышала, как картофелина и нож для овощей полетели в раковину.

— Прости, как ты сказала? — спросила Надин. Ее голос стал ледяным.

Дочь пробормотала:

— Ты слышала меня…

— Да, я слышала, — ответила мать. Она отошла от раковины и облокотилась на противоположную сторону стола, глядя на Бекки. — Я слышала. Я слышала, как ты сказала как-то вечером то же самое. Помнишь, о чем я говорила с тобой?

— Да…

— Ну вот. Сейчас та же самая причина. Я не могу пойти на работу из-за вас, детей, из-за места, где мы вынуждены жить. И у тебя нет права требовать от меня идти на работу. Нет такого права! — Она наклонилась вперед. — Почему ты спрашиваешь меня?

— Другие матери работают… — проговорила Бекки, глядя на стол.

— Ха! — снова воскликнула Надин, ударив кулаком по столу. — Так вот что! Вот чего ты добиваешься! Она получила работу, верно? Ей досталось все, что когда-то было моим, — и эта проклятая работа тоже?

— Но у нее пока нет работы, хотя она собирается пойти…

— Бекки…

Девочка закрыла глаза.

— Бекки, как ты посмела заговорить со мной о ней? Как посмела начать сравнивать, даже подумать о таком? Ведь я все делала для тебя, а она это разрушила! Как ты смеешь?

— Я не сравнивала…

— Не сравнивала? Нет?!

— Я просто сказала тебе. Ты спросила, есть ли у нее работа, и я тебе ответила…

— Тебе должно быть стыдно даже упоминать о ней в моем присутствии.

— Я не делала этого. Я никогда не упоминаю…

— Заткнись! — заорала Надин.

Бекки отодвинулась на стуле от стола, чтобы отпрянуть от разъяренного лица матери. Затем дочь уверенно и спокойно сказала:

— Я думаю, что тебе…

— Что?

— Тебе следует выходить отсюда. Тебе надо встречаться с другими людьми, кроме нас. Тебе надо… — она остановилась.

— Что я должна сделать?

Бекки зарыдала:

— Ты должна тратить силы на что-то другое, кроме ненависти к отцу!

— Верно, — сказала Надин. — Верно. Так и поступим.

Надин обошла стол и сильно пихнула стул, на котором сидела Бекки. Стул хрустнул и опрокинулся, отчего девочка слетела на кухонный пол и приземлилась на колени. Она выбросила вперед руки, чтобы не упасть, и ждала, стоя на четвереньках, что произойдет дальше.

— Ты не знаешь, что такое боль, — сказала мать. Ее голос охрип, словно она сдерживала крик. — Не знаешь, что такое страдание, что значит быть брошенной, остаться без любви. У тебя вся жизнь впереди, а что ждет меня? Ничего. Семнадцать лет отдано этому замужеству. И что я получила в итоге? Ничего. Ничего!

Очень медленно Бекки села на корточки, глядя снизу вверх на мать. Девочка сама не знала, почему не уходит в полной тишине, как обычно случалось. Но сейчас было не так. У нее засосало от страха под ложечкой, но дочь собиралась сказать все, что думала.

— У тебя может быть и другая жизнь, — начала Бекки дрожащим голосом. — У тебя может быть все, даже теперь, если ты захочешь этого. Ты могла получить это всегда, но не хотела.

Наступила короткая пугающая тишина, после чего Надин наклонилась и ударила ее по щеке. Бекки издала тихий крик. Мать никогда прежде не била ее. Могла орать и ругаться, заниматься пустословием, стучать кулаками по столу, биться о стены и мебель, — но раньше она не била Бекки или кого-то еще. Мама тискала и душила их в объятьях, осыпала поцелуями, когда была в хорошем расположении духа, — но никогда не занималась рукоприкладством.

Бекки схватилась рукой за щеку. Жгучая боль разлилась по лицу.

— О, господи, — сказала Надин. Она рывком выдвинула стул, грохнулась на него и закрыла лицо руками. — О, боже, прости, о, прости меня…

Очень медленно дочь поднялась на ноги, облокотившись о стол. Ее немного тошнило.

— Все в порядке…

— Нет, — сказала Надин, протягивая руки к дочери. — Нет, нет, подойди. Дай мне обнять тебя…

— Не могу, — произнесла Бекки охрипшим голосом.

— Пожалуйста…

Девочка покачала головой. Мать подняла голову, отняв руки от лица, и посмотрела на Бекки.

— Мне так жаль. Мне, правда, жаль. Могу я взглянуть? Я никогда бы не сделала так, никогда не ударила бы тебя. Я просто так расстроена, так разозлена…

— Я знаю…

— Разве ты можешь понять? — спросила мать. — Разве ты можешь осознать, что происходит, когда рушится самое дорогое для тебя?

Бекки вздохнула. Ее лицо теперь начало гореть, а кровь — учащенно пульсировать, словно ушиб стал проступать на коже.

— Как бы там ни было… — она замолчала.

— Продолжай.

— Как бы там ни было, как бы ни шли дела, — говорила Бекки, глядя вниз, на себя, на носки туфель, — тебе нельзя отыгрываться на нас.

Дверь в кухню открылась. Вошла Клер в своем костюме с диснеевскими героями и в старом отцовском свитере, держа наушники своего нового записывающего плеера.

— Рори ушел.

Надин опустилась на стул.

— Что ты имеешь в виду?

— Его нет наверху и нет внизу.

— Он вышел.

— На улице идет дождь, — сказала Клер.

— Может, он около машины?

— Я посмотрела, — ответила дочь.

Девочка пошла искать его из-за внезапно наступившей тишины в убежище брата под крышей. Рори пребывал в таком настроении, когда избегал разговаривать с кем-нибудь. Но Клер видела его пару часов назад — брат пролезал в свою нору с новый швейцарским ножиком и маленькой калабашкой из стопки дров, которую привез Тим Хантли. Некоторое время сестра слышала скрежет и пиление, а потом надела наушники — и для нее не стало слышно ничего, кроме мелодий из коллекции «Саунд Мьюзик». Их Клер постоянно крутила, когда боялась, что ее опять будут дразнить за такую музыку — наводящую грусть, сентиментальную, душевную. Но она любила именно эту грусть. В мелодиях словно бы сохранялся образ их семьи — такой счастливой, где все любили друг друга, были неразлучны.

Когда Клер дослушала диск до конца, то сняла наушники и заметила, что шорох из «логова» брата прекратился. Она высунула голову над галереей и увидела, что кожаная куртка Рори — самая дешевая, которая оказалась на рынке в Седжбери (теперь куртка начала расползаться по швам) — исчезла оттуда, куда он ее зашвырнул.

Сестра прошла к его «бунгало».

— Рори? — позвала она.

Ответа не было. Клер залезла вовнутрь. Постельное белье оказалось усыпанным деревянными стружками. Стружки были холодными. На подушке лежала калабашка. Рори ничего не вырезал из нее, только сделал зарубки. Деревяшка вся покрылась глубокими рубцами, словно он просто пытался убить ее своим ножом.

Девочка вернулась обратно на галерею, обошла все комнаты наверху, а потом и внизу. Затем вышла на улицу и, пройдя под моросящим дождем, поискала брата в пристройке и в ужасном сарае, где в углу лежал, словно отвратительная жаба, поставленный набок испачканный старый унитаз.

Потом Клер вернулась в коттедж и нашла мать в кухне. Надин выглядела так, словно готова расплакаться.

— Я не выдержу этого удара…

— Все в порядке, мама, — проговорила Бекки. — не паникуй. Он не мог уйти далеко.

— Я должна идти и искать его.

— Если он не вернется к ленчу…

— Что?

— Мы пойдем и поищем его, если он не вернется к ленчу.

— Но…

— Ему двенадцать, — сказала старшая дочь. — Он почти уже подросток. В любом случае, что с ним здесь может случиться, когда за милю вокруг ничего нет, кроме коров?

Надин внимательно посмотрела на Бекки, потом — на Клер. Затем глубоко вздохнула, сдув прядь волос со лба.

— Надеюсь, ты знаешь… — проговорила мать, хотя ее голос слегка задрожал. — Надеюсь, вы обе знаете, как сильно я вас люблю? Вас всех…

— Эй! — воскликнул Тим Хантли. Он проезжал на тракторе возле угла голландского амбара, чтобы скосить кормовую кукурузу, когда уловил какое-то движение. Это движение было быстрым; кто-то явно залез на высокий стог кукурузы, причем этот кто-то казался не слишком большим. Потом незнакомец снова задвигался, выдав этим свое присутствие.

Тим увидел ребенка из «безнадежного коттеджа» — так Тим и его мать называли тот дом. Перед фермером был мальчик. Он забрался наверх, а теперь смотрел вниз, словно ожидая, что сейчас начнут кричать.

— Эй, что ты делаешь здесь наверху? — крикнул Тим.

— Ничего, — ответил Рори. На мальчишке были джинсы, кожаная куртка, знавшая лучшие дни, и футболка. Подросток посинел от холода.

Тим открыл дверцу трактора и спрыгнул вниз. Он посмотрел вверх на Рори, стоявшего в двадцати футах от него.

— И давно ты там сидишь?

— Давно…

— Тебе лучше спуститься вниз.

Рори колебался. Когда он пришел сюда, то забрался наверх одним махом — всего лишь ради того, чтобы увидеть, можно ли одолеть кукурузный стог, упираясь носками и хватаясь пальцами. Но спуск оказался куда труднее.

Тим подошел ближе.

— Я поймаю тебя.

Рори отошел назад.

— Я не собираюсь тебя пороть, — уверил его фермер. — Я просто хочу, чтобы ты спустился. Ляг на живот и толкайся ногами. Когда будешь падать, я поймаю тебя. — Он подошел, чтобы встать прямо под мальчишкой.

Голова Рори исчезла из виду, а потом над краем стога появились ноги в кроссовках.

— Не торопись, — говорил Тим.

Рори балансировал в воздухе, держась только руками.

— Давай!

Рори упал. Тим поймал его, крепко ухватив за пояс, когда тот падал. Оба шлепнулись на землю.

— Черт побери!

— Простите, — сказал мальчик. Он отполз в сторону от Тима и вскочил на ноги. — Простите!

Фермер медленно поднялся на ноги, отряхивая свой рабочий комбинезон.

— Вот что с тобой стало бы. Ты чего оказался здесь?

Рори ничего не ответил. Он и сам ничего не понимал, кроме того, что убежал из коттеджа в порыве внезапного желания уйти прочь. Ферма просто оказалась на его пути.

— Ты знаешь, что это нарушение?

Рори кивнул головой.

— Пребывание на чужой земле или на территории частного владения незаконно. Это — нанесение ущерба чужому имуществу.

— Я не наносил ущерба.

— Предположим, ты подавил кукурузу внизу?

— Нет.

— А мог. — Тим посмотрел на него. Мальчик дрожал всем телом. Он был одет недостаточно тепло, и теперь мерз. Фермер забряцал ключами в своем кармане. — Я отвезу тебя домой.

— Нет, — проговорил Рори.

— Почему нет?

Подросток ничего не ответил, просто пнул ногой мягкое сено на полу в амбаре.

— У тебя что-то стряслось?

— Нет, — ответил Рори.

— Тогда…

— Я пойду, — сказал мальчик. — Я пойду. Вам не нужно отвозить меня. Спасибо.

— Как ты доберешься?

— Пешком, — отозвался подросток.

— Ты одет довольно легко.

— Я в порядке.

Тим выдержал паузу и потом спросил:

— Где твой отец?

— Его здесь нет…

— Работает?

— Нет, — сказал Рори. Он наклонил голову, словно хотел рассмотреть рисунок, который отставляет его подошва. — Он живет в Седжбери.

— Значит, твоя мать предоставлена сама себе со всеми заботами о вас?

Рори кивнул головой.

— Тебе лучше позвонить ей, — сказал Тим. — Скажи ей, где ты.

— Нет…

— Почему нет?

Рори не мог объяснить. Он не мог рассказать этому человеку, которого едва знал, что если и позвонит матери, то случится скандал. Мама будет настаивать, чтобы его привели, станет благодарить Тима Хантли, как если бы он спас ее сына, когда тот тонул.

Вместо объяснений мальчик поспешно произнес:

— Мне все надоело. Я… я уже ухожу.

— Домой?

— Да…

— Хорошо, и иди именно туда, — сказал Тим.

Фермер вспомнил Надин — растерянную женщину на темной дороге накануне Рождества. Потом он видел ее в кухне на следующее утро. В тот раз мать мальчика, одетая в халат, выглядела невозмутимой. Казалось, она знала фермера всю жизнь. Ей должно было быть немного за сорок, коли у нее такие большие дети. Но Надин выглядела гораздо моложе своего возраста. Сестре Тима исполнилось сейчас всего-то тридцать два, а смотрится она старше. Правда, у сестры подрастает уже трое детей, она переживает за всех и теперь выглядит почти на пятьдесят — полная и непривлекательная. Мать Рори, хотя и показалась не очень аккуратной, могла заинтересовать…

Тим обстоятельно обсудил и Надин, и ее детей со своей матерью. «Ты должен держать ухо востро, — сказала миссис Хантли. — Помнишь тех детей из домика на колесах? Мы не хотим, чтобы это повторилось снова, а то нас опять обвинят в равнодушии. Ты должен присматривать за ними и контролировать ситуацию. Не позволяй зайти слишком далеко…»

…Фермер положил руку в карман и нашел пачку жевательной резинки. Он протянул ее Рори.

— Лови.

— Спасибо…

— Я позвоню тебе домой в обед. А если тебя не окажется там — получишь нагоняй.

— Почему ты ушел? — спросила Надин.

Рори пожал плечами.

— Почему ты никому ничего не сказал?

— Я не думал…

Перед ним на тарелке лежала жареная фасоль, и он давил ее лезвием ножа, устроив грязню, — но так и не съел. Рори захотелось сказать, что он ему все здесь наскучило, что он сыт по горло тем, что торчит все время в коттедже с сестрами и телевизором — таким старым, что даже если его починить, то все равно не получишь должный прием.

Но мальчик знал, что не стоит рисковать. Стоило только начать говорить что-нибудь подобное, как снова начнутся крики и вопли, — а он устал от скандалов. Не хотелось ничего делать, никуда идти, Рори потерял интерес ко всему, что находилось перед ним, устал даже от одного вида жареной картошки. Обычно подросток чувствовал такую апатию, когда отец и мать ссорились, или когда мать убегала куда-нибудь и оставляла отца одного.

Комок подступил к горлу Рори. Он не должен думать об отце. Конечно же, не должен — ведь это снова заставляло его желать, чтобы отец оказался здесь таким, как прежде — просто папой, — а не тем, кем стал теперь. Сейчас Мэтью сделался временным папой — и все из-за случившегося, из-за Джози и Руфуса. Рори не испытывал ненависти к Джози и Руфусу, как того хотела Надин, но ненавидел их появление, переменившее всю жизнь. Прежде все было просто, знакомо, обычно. В конце концов, отец — это центр той жизни. Той жизни — неизменно свежего чая, зевания на кухне рано утром, старых клетчатых халатов…

Слезы навернулись в уголках глаз мальчика. Он опустил нож и потер нос ребром руки.

— Ты проголодался?

— Не то чтобы…

Надин окинула взглядом стол. Клер съела половину своей фасоли, но у нее самой и у Беки еда осталась почти нетронутой. «Мы все расстроены, — подумала мать, — печальный маленький отряд человеческих отбросов. Их вышвыривают, как ненужные вещи, когда в жизни других происходят перемены. Просто хотят выбросить то, что больше не нужно. Бедные дети, бедные неряшливые, измученные дети с разрушенными жизнями, с зависимостью, с нежеланием причинять мне боль. Не надо было давать Бекки пощечину, нет, не надо! Не надо кричать на детей за то, что от них не зависит, за боль, которую мне причинил их отец, за то, что случилось. Они — хорошие дети, нет, правда, хорошие, любящие дети. Это — все, что у меня есть, все будущее, которое мне предстоит…»

Мать улыбнулась им:

— Доедайте.

Бекки медленно покачала головой:

— Нет, спасибо.

— Послушайте, — сказала Надин.

Они замерли. Мать наклонилась вперед, пригнувшись к своей тарелке, и положила ладони на стол.

— Мы должны извлечь из всего пользу.

Она замолчала и потом добавила:

— Верно? Мы должны научиться здесь жить, ходить в школу, найти свою компанию. Мы не собираемся сдаваться, правда? Не собираемся позволить другим людям поломать нашу жизнь. Скажите, что, если…

Клер и Бекки подняли головы.

— Мы пойдем вечером в Росс?

Старшая ответила:

— Ты говорила, что денег совсем нет…

Надин улыбнулась:

— Я могу снять немного денег со счета. Совсем немного. Можем сходить в кино. Что вы об этом думаете? — Она протянула руку и пожала ладонь Рори, который сидел рядом с ней. — О-кей?

Сын кивнул.

— О-кей, Клер?

Клер тоже кивнула. Надин повернулась к Бекки.

— Ну, Бекки, о-кей?

Дочка взглянула на нее и несмело улыбнулась:

— О-кей.

Глава 8

Письмо пришло вместе с остальной почтой: с тремя счетами, рекламным мусором и каталогом детской одежды. Мэтью очень быстро достал счета, выхватывая их, словно не хотел, чтобы Джози видела, насколько коричневый конверт внушительного вида привлек его внимание. Потом он передал письмо ей.

— Это он написал, верно?

Джози посмотрела на письмо. Оно действительно было написано Томом, его элегантным почерком архитектора, о котором бывшая жена частенько говорила, что он слишком изящен для такого солидного мужчины.

— Да.

— Тогда тебе лучше взять его.

Она убрала руки за спину.

— Я не хочу ничего знать о нем, Мэтью.

Муж бросил на нее взгляд и потом усмехнулся:

— Тебе все равно придется открыть его. Речь может идти о Руфусе.

— Он звонит мне по поводу сына. А письма… — она замолчала.

— Что?

— Письма имеют большую важность. Это всегда значит, что кто-то хочет избежать разговора с глазу на глаз.

— Мне вскрыть письмо?

— Нет, — сказала Джози. — Я пока отложу его. А открою после собеседования.

Мэтью наклонился и поцеловал ее в губы. Джози любила то, как муж всегда целовал ее в губы, ей нравился даже самый быстрый поцелуй при приветствии и прощании. Мэтью всегда давал ей почувствовать, что хочет этим сказать.

— Удачи, дорогая. Удачи на собеседовании.

— Знаешь, нервничаю. Я не ходила на собеседования по работе с тех пор, как Руфусу исполнилось два года.

— Ты замечательная, я взял бы тебя на работу.

— Ты чересчур пристрастен.

— Да, — ответил Мэтью. — Безнадежно.

Джози взглянула на письмо.

— Том на самом деле не хотел, чтобы я работала.

— А я хочу, чтобы ты работала, если тебе это нужно самой.

— Нужно.

Муж почти стыдливо взглянул на счета в руке.

— Это поможет…

— Знаю.

— Мне жаль, — вдруг проговорил Мэтью. — Мне очень жаль, что нужно продолжать…

— Не надо о ней.

— Я не хочу, чтобы ты думала, что мне это необходимо, но…

— Конечно, — сказала Джози, и неприкрытая резкость проступила в ее голосе. Этот металл, казалось, всегда проявлялся при любом упоминании о Надин или об ее детях. — Ты хочешь поддержать своих детей?

Его плечи слегка опустились.

— Конечно, я буду это делать.

Мэтью наклонился и положил письмо Тома на кухонный стол, слегка придавив стоявшей рядом банкой с шоколадным кремом.

— Я лучше пойду.

— Да.

Муж посмотрел на Джози.

— Удачи. Я это имею, в виду.

Она попыталась улыбнуться:

— Спасибо. Я позвоню.

Собеседование оказалось не слишком страшным. В двух начальных школах в Седжбери образовались вакансии для учителей английского и общих предметов на две четверти, поскольку постоянная учительница ушла в отпуск по беременности. У нее двойняшки, сказала директор школы, поэтому затянувшийся отпуск — это случай особый.

Директриса оказалась пухлой женщиной в вязаном костюме. Ее главным делом, как узнала Джози, была забота о воспитании. Вот почему ей понравилось резюме Джози с упоминанием в нем конференции в Челтенхэме.

— Мы ничему не можем учить этих детей, — сказала директриса, — пока не научим их минимальному самоуважению.

Джози утвердительно кивнула. В Бате, в школе, где она преподавала и куда ни за что не хотела отдавать Руфуса, учились дети, пусть даже хорошо одетые и сыто накормленные, которые происходили из особой городской среды. Там общение проявляется разве что в совместном хулиганстве. Все ученики выросли на этом, обычно ссорились и находились в состоянии депрессии и разочарования, атмосфере крика и драки. Такие дети все воспринимали физическую расправу как общепринятое явление. И Седжбери — не исключение. Если что-то здесь и было по-другому — так то, что она, Джози, замужем за Мэтью, а не за Томом. А значит, во всех отношениях ближе к детям, которым пыталась помочь. Поэтому в ее душе появилась некоторая гордость.

Провожая Джози до дверей школы, директриса заметила:

— Между прочим, ваша падчерица училась здесь. Ее зовут Клер Митчелл.

Учительница была поражена:

— Да?..

— А ее старшая сестра училась здесь раньше. Мальчик был в Уикхэме, насколько я помню. Как они поживают?

Джози почувствовала, как начинает краснеть.

— Боюсь, мы пока не узнали друг друга достаточно. Полагаю, они все привыкают к новым школам.

— Чудесные дети, — сказала директор школы. — Умные. — Она аккуратно посмотрела сбоку на Джози. — Вы встретите в Седжбери много людей, которые знают семью Митчеллов.

Ее собеседница смотрела прямо перед собой.

— Я начинаю побаиваться этого.

— Это хорошо, что вы будете работать…

— Правда?

Директриса засунула руки в карманы своего вязаного жакета.

— Это будет означать, что вам не придется извиняться слишком часто, что у вас есть свое положение…

— Извиняться?

— Люди не любят перемен.

— Вы имеете в виду — просить у них прощения за то, что я — вторая жена Мэтью?

— Больше — за то, что вы — мачеха, миссис Митчелл.

Джози резко развернулась и жестко произнесла:

— Как вам известно, я выбирала не их. Я выбрала его.

Директриса вынула руку из кармана и быстро подала ее Джози.

— Я знаю. Просто я предупредила вас, что не каждый станет смотреть на вещи с вашей позиции. Я доведу все до сведения моего руководства, миссис Митчелл, и мы дадим вам знать как можно скорее.

Джози поглядела на нее:

— Я действительно хочу получить работу.

Позже, крутя педали велосипеда (машина осталась у Мэтью), она поняла — не следовало производить впечатление вспыльчивой и неуверенной. Просто надо было никак не реагировать на предположение (сколь бы мило его не сформулировали), будто у новой жены Мэтью есть какие-то затруднения. В школе у Руфуса (и это было приятно) Джози была просто его матерью, настоящей матерью, но где-то в городе над ней начали сгущаться тучи. Теперь ее роль не воспринималась слишком радостно.

Джози пришла со стороны, заняла чужое место, кто-то расстроен ее приходом. Это, казалось, не имеет никакого отношения к тому, что люди думают о Надин. Хотя они и считали характер бывшей жены Мэтью крайне вспыльчивым и деспотичным, не одобряли в целом ее поступки, но ее уход вызвал их негодование.

— Дело не в тебе, — сказал Мэтью, после того как Джози столкнулась с ним в гараже, где всегда обслуживали его машину. — Дело не в тебе лично, дорогая. Просто ты — другая. Люди должны приноравливаться к тебе, и это им не нравится.

— И поэтому я подстраиваюсь, — сказала Джози, повысив тон сильнее, чем хотелось. — И поэтому я подстраиваюсь! Разница только в том, что я должна сделать сотню раз больше попыток, потому что новенькая!

Она никогда не догадывалась, что оказаться новенькой будет настолько трудно. Джози говорила себе, что сменить такой знаменитый и милый город, как Бат, ради крайне непримечательного городка Седжбери тяжело только внешне. Ведь основы жизни они с Мэтью обустроят так, как не удалось наладить в браке с Томом. Джози видела себя не просто строящей новую жизнь, но и сделавшей выбор, на который никогда не решалась раньше. Уж слишком много в ее прежней жизни определялось прошлым Тома. Она мысленно представила себе усилия, которые приложит во имя своей жизни с новым мужем, как компенсирует ему лишения за годы жизни с Надин, как создаст — медленно и тактично — разумные, новые отношения в доме между собой и его детьми, между Руфусом и отчимом, между собой и людьми, с которыми Мэтью был знаком до нее, — в те мучительные годы. Ведь он тогда и не думал, что его жизнь станет чьею-то еще — пока не встретил Джози.

Но, похоже, это и не нравилось в городке. Казалось, Джози не давали шансов придать добрый характер семейной жизни, как она того хотела. Не существовало ни одного способа, который она не использовала, чтобы наладить общение с соседями. Но, казалось, они объединили все свои усилия против нее и всячески игнорировали Джози, как бы она ни старалась. Пои ближайшем рассмотрении Седжбери оказался не просто непримечательным местечком. Скорее, здесь чувствовалась гнетущая атмосфера. Руфус (и сомнений в том не было) постоянно скучал по отцу. Похоже, мальчик был озадачен предложением подружиться как с Мэтью, так и с детьми отчима. Дети нового мужа отказывались хоть йоту проявлять симпатию к Джози, а их отец совершенно бессилен перед их ожесточением. К тому же, существовала и Надин…

Джози крепко держалась за руль велосипеда и дышала коротко и размеренно. Что она могла почувствовать, когда подумала, что Надин может быть выброшена из ее жизни, из их жизней — из жизни вообще? Из-за бывшей жены брата Карен ощутила недоброжелательность, взглянув на Джози. Свекровь просто отказалась видеть свою новую невестку. Из-за матери дети Мэтью с большим трудом приехали в Седжбери, а муж, посчитав это чем-то хорошим, не смог обсудить все с Джози. Из-за Надин огромная доля счетов, приходящих в дом, требовала от обремененного долгами Мэтью дополнительных усилий. Это напрямую касалось Джози. Ведь если она получит работу, то будет оплачивать их жизнь, чтобы Мэт мог помогать бывшей жене платить по ее счетам.

Джози повернула велосипед вправо, на бетонную дорожку, ведущую к Баррат-роуд, 17, и подъехала к гаражу. Она не должна думать о Надин. Это стало припевом, подобно строчке из песни, стучащей в ее голове: «Не думай о Надин».

Она спешилась, прислонив велосипед к верстаку Мэтью. Накануне вечером муж спросил Руфуса, не хочет ли он научиться, как соединять вместе две деревянных плашки.

— Нет, благодарю, — сказал мальчик.

Джози открыла рот, чтобы увещевать сына, но Мэт покачал головой, чтобы она не вмешивалась.

— О-кей, — сказал он Руфусу. — Оставайся неучем.

Мальчишка покраснел. Джози прикусила губу.

— Прости, — сказал муж позже.

— В этом нет никакой необходимости.

— Я знаю.

— Он хороший маленький мальчик.

— Знаю, — сказал муж. — Мне жаль, да я так прямо и сказал.

Джози вставила ключ в замок и повернула его. На кухне было тихо и пусто. Такой она и оставила помещение, убрав тарелки, очистив стол, где не стояло ничего, кроме вазы с первыми, выращенными в теплице нарциссами. Цветы муж купил ей на рынке. Под банкой с шоколадным маслом лежало письмо.

Надо будет завести кота, волнистого попугайчика или, хотя бы, золотую рыбку. Здесь должно обитать какое-нибудь живое существо, которое станет встречать хозяйку, когда Джози возвращается в дом — еще не совсем ее дом. Пока это просто место, где все они существуют, пока не притрутся друг к другу, не смогут стать привычными. Собака подошла бы великолепно, стала бы идеальным объектом, на котором можно отрабатывать эмоции новой семьи. Но кто будет присматривать за животным, если Джози и Мэтью отсутствуют весь день?

Женщина сняла пальто, перчатки и шарф, положила их на спинку стула на кухне. Потом налила воду в чайник, поставила его на огонь. Краем глаза она все время видела письмо. Даже стоя к нему спиной, Джози помнила, где лежит послание. Она опустила руку на крышку чайника. Когда вода вскипит, можно приготовить кофе и вскрыть конверт.

Возле школы Руфуса — «Уикхэм Джуниор» — стояло несколько матерей. У некоторых были детские коляски, а одна или две держали своих чад на руках. Теперь Джози знала довольно много таких матерей. «Привет, — говорили они друг другу. — Ужасно холодно, не правда ли?» Их дети приходили в три пятнадцать, крича через всю площадку, при их виде поднимался гул явно уставшего от ожидания коллектива, словно всем матерям разом крайне убедительно напомнили об их обязанностях.

Руфус почти всегда приходил последним. В течение первой четверти мальчик почти всегда был один, шел с опущенной головой. Он двигался очень боязливо и всегда — в сторону Джози. Но в этой четверти, кажется, он нашел друга — еще одного рыжеволосого нескладного мальчугана в очках и с огромными ушами. Сын стал выглядеть увереннее с появлением друга, он чуть ли не гордился этим. Бесспорно, было гораздо лучше видеть его гуляющим с кем-то, чем одного. Друга звали Колин — вот, пожалуй, и все, что Руфус сказал о приятеле.

— День прошел хорошо? — спросила Джози. Она подошла и поцеловала его. Сын не запрещал матери целовать себя, и она решила, что пока мальчик не сделает этого, можно продолжать эти поцелуи.

Руфус кивнул. В большинстве случаев он кивал, избегая новых вопросов.

— Хорошо, — сказала его мать. — Я очень рада. Я ходила на собеседование по поводу работы. Это милая школа, такой же и директор. Чувствую, что все будет хорошо.

Мальчик вспомнил рабочие дни Джози в Бате.

— Ты будешь пользоваться той же сумкой?

— Думаю, да. Она прекрасно сохранилась. Проголодался?

— Да.

— Что было на обед?

Руфус подумал.

— Картофельная запеканка и спагетти.

— И никаких овощей?

— Морковка, но я ее не ел.

— Никакой зелени?

Мальчик покачал головой. В его понимании только горох был вкусным, а все остальные овощи — нет.

— Ты не против, — спросила Джози, — если мы пойдем и съедим по гамбургеру?

Он поднял лицо, просто сияя от радости.

— Да.

В закусочной Руфус выбрал чизбургер с чипсами и банановый коктейль. Джози взяла себе чашку кофе. Она посмотрела на сына, осторожно выковыривающего лук-порей и помидор. Было удивительно, что тот, кого с самого детства приходилось улещивать и умасливать, заставляя есть то, что более-менее полезно для здоровья, мог обладать такой чистой кожей, ясными глазами и блестящими волосами.

— Руфус…

Он жадно откусил булочку и поднял на мать глаза.

— Я должна тебе кое-что сказать. Может быть, это проще говорить здесь, чем дома.

Он перестал жевать.

— Я получила сегодня утром письмо от папы…

Сын с ожиданием смотрел на нее. Были видны только глаза и нос над чизбургером.

— Милый, я думаю, папа собирается снова жениться.

Теперь настала ее очередь ждать. Сын внимательно смотрел на мать какое-то время и казался при этом совершенно спокойным. Потом Руфус снова надкусил чизбургер.

— Я знаю, — сказал он с набитым ртом.

— Знаешь?

Мальчик утвердительно кивнул, проглотил кусок и потянулся за молочным коктейлем.

— Он говорил тебе?

— Нет, — сказал Руфус, потягивая коктейль через соломинку. — Но она была в доме.

— После Рождества?

— Да.

— И что ты думаешь?

Мальчик сделал новый долгий глоток.

— Они смеялись.

Джози посмотрела на свой кофе. Внезапная боль, которой нельзя было дать названия, пронзила ее. Но боль тут же прошла.

— И она понравилась тебе?

Сын кивнул:

— Она не приставала с пустяками.

— Что ты имеешь в виду? Не приставала к тебе? Или к папе?

Руфус взял пальцами чипсы.

— Она просто была там. Ее зовут Элизабет.

«Элизабет, — подумала Джози про себя. — Элизабет Карвер…»

— Как она выглядит?

Сын задумался, взявшись за чипсы.

Элизабет не казалась красивой, но она действительно была отличная. Такая спокойная, немного похожая на бабушку.

— Немного похожа на бабушку.

— На бабушку?!

— Не такая старая, — сказал Руфус, — но не из тех, кто воображает. — Он подумал о Бекки и Клер. — Ни ботинок, ни колец в носу, ни всякой дряни.

Джози внимательно посмотрела на него. Он выглядел совершенно спокойным, и к ее смятению, как будто приветствовал от всей души новый поворот в жизни.

— Ты не против? — спросил Джози.

— Чего?

— Ты не против, чтобы папа женился на ком-то другом?

— Мне бы не понравилось, если бы он женился на толстой, — сказал Руфус, слизывая расплавившийся сыр с пальцев. — Или на старой ведьме.

— Но ты не против Элизабет…

— Нет, — ответил мальчик. Он вдруг метнул на нее серьезный взгляд. — А ты?

Джози проговорила со смущением:

— Это произошло, кажется, слишком быстро…

— Я полагаю, ему было одиноко, — проговорил Руфус. — Ему и Бейзилу.

— Да.

Сынок снова ухватил чизбургер.

— Я показал ей мою комнату.

— О!

— Папа собирается там поставить письменный стол с подходящей лампой.

Джози взяла чашку кофе и сделала большой глоток.

— Они поженятся довольно скоро. А хотят, чтобы ты присутствовал на их свадьбе?

Руфус утвердительно помотал головой.

Джози нашла в своем кармане бумажный носовой платок и высморкалась.

— Тогда я напишу ответ, так нужно. Могу сообщить, что тебе нравится эта затея?

— Да, — ответил мальчик. Он снова надкусил булочку и сказал с полным ртом:

— Элизабет умеет кататься на коньках. Она сказала, что научит меня.

— Ты не можешь быть против, — говорил Мэтью.

— Против чего я не могу быть?

— Против новой женитьбы Тома.

Джози поставила тарелки в раковину.

— Дело не в том, что он собирается жениться…

— Правда?

— Дело в этой женщине, в Элизабет.

— Ты ничего не знаешь о ней, кроме того, что Руфус рассказал. А он говорил только хорошее. Похоже, она чудесная.

Джози медленно развернулась и прислонилась спиной к раковине, убрав волосы с лица.

— Но я должна буду делить сына.

— Только от случая к случаю.

— Он мой и только мой — на всю жизнь!

Мэтью отставил чашку с кофе.

— Ты не знаешь, хочет ли Элизабет это изменить. Ты даже не знаешь, хочет ли она… — муж вдруг резко замолчал. Он коснулся опасной темы. «Почему, — сказала Джози, плача после их провального Рождества, — я поддерживаю любовь к твоим детям, когда никто не побудил их даже попытаться полюбить меня?»

— Она сказала, что научит его кататься на коньках…

— Это может быть просто вежливое предложение, — сказал Мэтью. — Руфус — милый маленький мальчик, а она влюблена в его отца.

— Да, — сказала Джози. Было невыносимо думать о другой женщине, в которую влюблен Том. Сама она не любила его, по мысль, что бывший муж и прежний дом попадут в руки кого-то еще, не могла оставить равнодушной даже в спокойном состоянии. В закусочной был момент, когда она думала, что Руфус собирается напомнить ей с неотвратимой логикой, что у нее есть Мэтью. И, выбрав отчима сыну, как может она не одобрять, что у Тома появилась Элизабет?

Но Руфус ничего не сказал, только сделал красноречивую паузу, а потом доел все за исключением салата со своей тарелки. Безошибочно чувствуя, что в этот день ему ни в чем не будет отказано, мальчик попросил другой молочный коктейль и шоколадное пирожное с орехами. По дороге домой он даже держал мать за руку.

— Это лучше для каждого, — сказал Мэтью. Он встал, звеня мелочью в кармане брюк. — Руфусу не придется беспокоиться из-за одиночества Тома, а ты не должна чувствовать себя виноватой за то, что оставила его. — Он обошел вокруг стола и поцеловал ее. — Это хорошие новости.

Джози посмотрела на него.

— Просто эта материнская любовь — одно мучение.

— Отцовская любовь — тоже не сплошное удовольствие.

— Прости…

— В конце концов, Руфус живет с тобой.

— Мэт, мне жаль, я не должна была этого говорить…

— Просто думай, — сказал Мэтью. Он приложил ладонь к ее щеке. — Иногда просто думай, прежде чем сказать.

Джози кивнула. Она хотела сказать ему, что как бы плохо ни было для мужа жить без его детей, Мэт не трудился изо всех сил, все время стараясь оправдать возложенные на него другими надежды. Если Мэтью что-то удавалось, каждый одобрял его, если он терпел неудачу, люди пожимали плечами и говорили: «Этот бедняга, по крайней мере, пытался». Для женщины все иначе…

— Мне нужно идти работать, — извиняясь, проговорил Мэтью. — Прости.

— Конечно.

— Всего час или чуть дольше. Мы должны принять одну из этих государственных инспекций по налогам…

— Я в курсе.

Он снова поцеловал жену:

— Спасибо за ужин.

Муж вышел из кухни, забрав парусиновый портфель, в котором хранил свои бумаги, и поднялся по лестнице на второй этаж. Свет на галерее был включен, а дверь в комнату Руфуса — слегка приоткрыта. Отчим осторожно заглянул туда. В комнате оказалось темно, при падающем на пол свете из галереи можно было рассмотреть только силуэт Руфуса. Мальчик, как обычно, закутался в стеганое одеяло и уткнулся в подушку. Напротив него в комнате стояла другая кровать. Она была пуста, поскольку предназначалась для Рори.

Мэтью отвернулся, достал приставную лестницу, которая давала доступ к пространству под крышей. Там наверху он оборудовал для себя каморку. Комнатка оказалась крошечной, но полностью сделанной им самим. Это помещение на Баррат-роуд, 17 предназначалось только для него. Там нашлось место для папок и документов. Джози хотела украсить каморку, немного отделать и задрапировать, но Мэт отверг такое предложение. Здесь — рабочее помещение, место для размышлений, а недостаток домашнего комфорта и естественного света придавали ему особое уединение, которым дорожишь. Тут можно свободно думать о своих детях. Правда, от таких мыслей приходят острые приступы вины. Ведь Мэтью обещал себе быть во всем откровенным с женой.

Конечно, говорил он себе, о детях можно думать где угодно. Мысли принадлежат только самому человеку. Но существовало нечто сдерживающее. Ведь Джози — и не следовало сознательно вводить себя в заблуждение — не могла видеть от них проявлений симпатии или любви к ней. Дети, как был уверен Мэтью, устроили его жене невыносимо тяжелую жизнь с тех пор, как она появилась в судьбе их отца. А значит, жена платила им лицемерной симпатией. Но Мэтью, однако, не сомневался: Джози действительно не имела даже малейшего понятия о собственной ангельской терпимости по сравнению с требованиями Надин. Рождество потрясло в самом худшем смысле, — он понимал это. Поведение его детей по отношению к Джози, в особенности, то, что сотворила Бекки, было просто ужасающим. И Мэтью разрывался между ними, а в итоге беспомощно сдался, презирая себя за собственную слабость и пассивность.

«Оказывай ей сопротивление! — кричала Джози в рождественский вечер. — Почему ты не противостоишь ей?..»

Мэтью был подавлен и измучен. Теперь он вспомнил, что был момент, когда пришло удивление: почему надо было затевать все это, откуда взялась надежда, что можно освободиться от прошлого?..

«А иначе, — сказал он тогда, не глядя на жену, — Надин просто отыграется на детях. Что бы я ни делал, надо думать о том, чтобы не причинить вред детям…»

Он сел за свой письменный стол и включил обе лампы. На фанерных стенах, которые Мэт использовал как доски для заметок, был помещен пестрый коллаж из фотографий с детьми. Снимки детей были сделаны в разные годы и в разных местах: в ванной, на велосипеде, у моря, в саду, возле Тауэра в Лондоне, в карнавальных костюмах, они спали и присутствовали на торжественных церемониях и школьных утренниках.

Мэтью оперся локтями на стол и обхватил руками лоб. В центре пестрой картины была одна, которую он особенно любил: Рори, в пижаме и ковбойской шляпе, держал котенка, который вскоре умер от чумки. Мальчику тогда исполнилось шесть лет. Его выражение лица переполняло желание защищать, оказывать покровительство.

Недавно Надин звонила Мэтью несколько раз — всегда в школу. Она говорила, что Рори прогуливает уроки. Это случалось нечасто, он не был в компании с другими мальчиками. Но местный фермер нашел пару раз сына Мэтью в своем дворе. А в школе заметили, что Рори приходил во время проверки посещаемости утром и днем, но часто отсутствовал на последующих уроках. Надин неумолимо упоминала о причинах поведения подростка, но все же, как обычно, отказалась от попыток Мэтью предпринять хоть что-нибудь по этому поводу.

— Тогда зачем звонить?

— Потому что ты — его отец.

— Когда ты позволяешь мне быть им.

Ему пришлось поспешно положить после этого телефонную трубку. Мэтью испугался, что секретарь директора услышит вопли Надин через тонкую перегородку, которая отделяла приемную от кабинета. Рори требовал внимания. Конечно, он вступал в трудный возраст, но именно в этот момент Надин отказывалась позволить ему или его сестрам приехать в Седжбери. Дети привыкали к обстановке, сказала бывшая жена. Они все в последнее время привыкали к обстановке новой маленькой семьи, и она не хочет, чтобы их вывело из равновесия общение с мачехой, которую дети ненавидели. Адвокат Мэтью сказал, что надо проявлять терпение.

— Пусть пройдет месяц или два. Не давай ей повода к борьбе. Если ты не увидишь детей на Пасху — вот тогда мы предпримем кое-какие меры.

Мэтью устало закрыл глаза. Романтизировал ли он своих детей, интересовался ли ими, потому что страшно скучал по ним? Извинял ли все их враждебные выходки и дурное настроение, поскольку понимал, что им приходиться несладко, а их отсутствие — постоянная боль? Поэтому ли он порой бывал резок с Руфусом, который редко заслуживал какой-то грубости? Сын Джози так мал. Иногда, глядя на затылок пасынка, когда тот наклонял голову над миской с кашей или делал домашнее задание, Мэтью видел в нем совсем еще малыша. А потом приходили мысли о неизбежных обстоятельствах его зачатия. И волна сексуальной ревности к Тому Карверу — глубокой, дикой, и, без сомнения, неразумной ревности — поднималась у него в груди.

— Мэт?

Он обернулся. Голова и плечи Джози появились в проеме лестничной площадки.

— Я не услышал тебя…

— Я сняла обувь. Ты в порядке?

— Ну, так себе.

— Я бы ничего не сказала о материнской любви. Я и не подразумевала…

— Все в порядке.

— Я думала…

— Что?

— Если они не приедут сюда, не хотел бы ты поехать и повидаться с ними у нее?

Муж улыбнулся ей в ответ:

— Я не думаю, что это хорошая идея. Логово зверя…

— Или где-нибудь на нейтральной территории. Думаю, я не должна приходить.

— Тебе не следует так считать…

— Я бы хотела так думать, — ответила Джози. — Но ведь ты же не хочешь возвращаться.

— Знаю.

— Мэт…

— Да?

— Это тяжело, верно?

— Да, но не так важно.

— Что случится, — спросила Джози, — когда это станет важным?

— Не знаю, — ответил он, отодвинувшись от спинки стула и коснувшись руки жены, которой та держалась за деревянный косяк проема. — Мы должны обождать и посмотреть, что будет.

Глава 9

— Я продам его, — сказала Элизабет. Она стояла под руку с Томом и смотрела на дом, который купила буквально несколько месяцев назад.

— Так ты же только что купила его!

— Верно.

— Тебе стоит повременить, привести его в порядок, а затем дом можно выгодно продать.

— Я не могу находиться в состоянии скуки, — проговорила Элизабет. — Дом меня больше не интересует. Я по-прежнему в восторге от него, но теперь он не станет моей жизнью.

Том прижал ее к себе.

— Хорошо.

— Я спрашивала отца, нравиться ли ему дом, и он ответил, что голова кружится только от мысли об этом.

— А что он сказал о твоей свадьбе со мной? — спросил Том.

— Думаю, считает, что ты — ненадежный партнер.

— В каком смысле?

— Ты миновал уже период мужской активности и достаточно стар, чтобы знать свой собственный вкус.

— Я знаю, что все в порядке.

Элизабет пинала сухие листья под ногами.

— На самом деле, думаю, он меньше удивлен, чем я. Тем, что я собралась замуж, я имею в виду. А вот я удивлена… — Элизабет посмотрела на Тома без улыбки. — Да, — проговорила она. Потом оглянулась на дом. — Полагаю, Дейл это не понравится?

— Дейл…

Дочь Тома была очень несдержанна по отношению к Элизабет. Они виделись несколько раз, всегда в его присутствии, и девушка вела себя подчеркнуто по-хозяйски, суетливо предлагала будущей жене отца чай и подушки, вела беседу. Она рассказывала Элизабет, как сильно любит свой родительский дом. «Я знаю его всю свою жизнь, вы понимаете? Меня принесли сюда из больницы после рождения, и я никогда по-настоящему отсюда не уходила. Ну, если не считать школы. Я ненавидела школу. А вы? И я не терплю квартиру, где живу сейчас. Она такая безликая…»

— Почему ты заговорила о Дейл? — спросил теперь Том.

— Потому что она сказала, что ненавидит свою квартиру. И не любит Бристоль — в отличие от своего дома. Так что, может быть…

— Я так не считаю.

— Слишком большой?

— Слишком тесный, — ответил Том.

— Для нас?

— Да.

— Продолжай, — сказала Лиз. — Мы все взрослые, а у Дейл своя собственная жизнь. В любом случае, она не высказывает в мой адрес абсолютного возмущения.

Том улыбнулся, обернувшись к Лиз. Он медленно повел ее обратно, вниз по склону.

— Тогда дом станет слишком тесен для меня, — проговорил он.

— Но ты любишь дочь…

— Дорогая…

— Тогда в чем дело?

— Она обладает подавляющим характером, если хочешь знать. Дейл нельзя ни о чем говорить, ни во что посвящать…

— Ну, значит, ее просто обмануть.

— По разным причинам. Без сомнения, это так, — ответил Том.

— Думаю, расспрошу ее как-нибудь…

— По поводу дома?

— Да.

— Не делай этого.

Элизабет остановилась.

— Что ты, в самом деле, пытаешься мне сказать?

Том замолчал, а потом произнес:

— То, что я хочу жить с тобой без постоянного присутствия кого-то еще.

— А она будет присутствовать постоянно?

— Да.

Лиз пожала плечами:

— Ну, коли ты так говоришь… Хотя я думаю, это будет немного жестко.

Он обнял ее.

— Родная, я думаю о тебе.

— Правда?

— Я помню, как Джози однажды сказала или прокричала (это больше похоже на истину), что ни одна женщина в здравом уме никогда не хотела быть мачехой. Я и не предполагаю, что ты желаешь стать таковой.

— Я не имела в виду…

— Потому что не знаешь. Пока не знаешь. Но я-то видел все это. Мы должны начать, как собирались — без коротких визитов Дейл. Руфус — совсем другое.

— Он очень милый, — с теплотой в голосе сказала Элизабет.

— И он — ребенок. Не взрослый со своими сложностями. Лукас — мужчина, с ним все в порядке, к тому же, он независим.

— Мой отец сказал… — она осеклась.

— Что?

— Что должны существовать курсы тренинга для мачех. Материнство приходит после девяти месяцев подготовки со всеми поддерживающими эмоциями. А положение мачехи больше похоже на взрыв бомбы в портфеле мужчины, за которого она вышла замуж.

— Откуда он знает об этом так много? — спросил Том.

Элизабет подняла воротник пальто.

— Отец читает истории, глядя на все с моей колокольни. Он говорит, они заставляют его думать.

Том засмеялся:

— Он замечательный…

— Я знаю.

Карвер покрепче обнял ее.

— Но ты беспокоишься?..

Элизабет посмотрела на Тома, чье лицо оказалось очень близко.

— По поводу того, что стану мачехой?

— Да.

Она рассмеялась:

— Нет, в последнее время — скорее, нет. Мы вряд ли окажемся в стране Белоснежки, верно?

Том поцеловал Лиз.

— Ты знаешь, почему я люблю тебя?

— Нет, конечно же, нет.

— Ну, на то есть сотня причин, но сто первая — потому что ты такая разумная.

Позже в этот же день он, извиняясь, сказал, что должен встретиться с клиентом.

— Я буду через пару часов. Но они работают не здесь и приезжают только на выходных, потому встречаться нам довольно трудно.

— Естественно.

— Почему бы тебе не посмотреть дом, — предложил Том, — без меня?

— Ради бога…

— В этом нет ничего страшного. Он станет и твоим домом, конце концов.

Элизабет передернуло.

— У тебя здесь уже было так много жен…

— Значит, наступило время все изменить, — сказал Карвер и улыбался ей. — Время изменить все для тебя и меня.

— О, — сказала она, смущенная и польщенная. — О…

Он поцеловал ее.

— Подумай об этом. Пройдись по дому и подумай, что тебе хотелось бы поменять. Что-нибудь обязательно найдется. В общем, как захочешь…

Когда он ушел, Элизабет сидела за кухонным столом, допив остававшийся в кружке чай. Сладкая удовлетворенность окутала ее, наполнила комнату, мирно растеклась над диваном и стульями у дальнего конца кухни — над столом, над бутылками, кувшинами, чашками и банками, над Бейзилом, растянувшимся на подоконнике и подставившим свой необъятный в крапинку живот зимнему солнцу. Трудно поверить, что покупка дома, о котором она на самом деле и не мечтала, — просто подсознательно желала сменить обстановку, — смогла все так круто перевернуть за последние несколько месяцев. Жизнь наполнилась смыслом, когда Элизабет уже потеряла всякую надежду на личное счастье. Дом трансформировался в Тома Карвера, а с появлением Тома весь новый необычный мир медленно проступал в реальности, представляясь не просто привлекательным, но именно таким, к какому она страстно стремилась годами.

Сидя на кухне Тома (вскоре это будет ее кухня), Элизабет могла признаться самой себе во всем с почти успокаивающей откровенностью. Это не просто желание обладать Томом, охватившее ее так сильно. Помимо страсти имелось еще и существование одинокой деловой женщины, отличное от сильного положения замужней особы, которая ведет дом, спокойно и уверенно решает вопросы с прачечной или проблемы приготовления рождественской индейки и приема гостей. Она сможет осознать, что решения принимаются самостоятельно, определяя весь ход вещей.

Лиз оглядела кухню, ее глаза скользили с одной вещи на другую: вот медный дуршлаг, бутылка оливкового масла, банка с деревянными ложками, а вот стопка газет, пара очков для чтения, связка ключей, подсвечник. Сна подумала с неожиданным обжигающим чувством счастья: «Я хотела бы устроить здесь свой очаг».

Элизабет поднялась, выплеснув остатки уже остывшего чая, поставила кружку в посудомоечную машину. Бейзил, услышав движение и надеясь, что оно означает открытую дверцу либо холодильника, либо буфета, перевернулся на живот, подобрал огромные когти и окинул кухню обманчиво сонным взглядом.

Она нагнулась, чтобы коснуться рукой кошачьего затылка. Кот заурчал, не шевеля усами.

— Ты будешь моим приемным котом…

Лиз выпрямилась.

«Погуляй по дому, — сказал Том. — Подумай, что хочешь поменять».

Элизабет открыла дверь в кухню и вышла в узкий холл с элегантным полом в черно-белой гамме. Оттуда лестница вела на второй этаж, где находилась гостиная с видом на улицу, позади нее располагалась спальня, где они с Томом были близки в первый раз, сразу после Рождества. А с тех пор такое происходило часто. На лестничную площадку выходила дверь ванной возле спальни. Ванну спроектировали в задней части дома над подсобным помещением первого этажа. Затем лестница поднималась наверх — там Том отвел место под детские комнаты: для Руфуса, для Дейл. Там же находилась комната, предназначенная Лукасу. Но теперь она была набита чемоданами, папками из архитектурного архива Тома. Там же лежали и детские игрушки младшего сына.

Элизабет поднялась по ступеням. «Это Джози, — сказал Том, — покрасила стены в желтый — цвет китайских императоров». Тон был более смелым, чем выбрала бы Лиз, но он даже понравился ей. В любом случае, бывшая жена Тома оставила после себя не самый ужасающий подарок. Она ушла, потому что сделала свой выбор, потому что предпочитала большее. А в ее отсутствие желтые стены впечатляли и выглядели радостно.

Лиз поднесла руку и похлопала по стене.

— Ты можешь остаться.

Гостиная была другой. Паулина, как сказал Том, обычно часто бывала здесь, она тщательно подбирала занавески и хрупкую мебель. Джози не нравилась гостиная, она почти никогда не входила туда. Вместо этого часть кухни была переделана под альтернативную гостиную. Казалось, здесь не было ничего, что говорило о второй жене. Зато сохранилось ощущение, что она никогда не приходила сюда добровольно, чтобы не сталкиваться с фотографиями Паулины, ее снимками рядом с Томом и с детьми. С портретов над камином Паулина неподвижно смотрела из-под челки, одета она была в платье по моде семидесятых. «Хорошо выглядела, — подумала Элизабет, глядя на нее. — Как Дейл — такая же ухоженная, с той же внешней уверенностью. Наверное, я не смогу убрать портрет, но одна-две фотографии уйдут, а заодно — занавески и покрывала с рюшечками. Может быть, тактично указать Тому на то, что в комнате царит аура усыпальницы. Все-таки, не мешает слегка изменить это закостеневшее постоянство».

Она посмотрела вниз на ближайший снимок Паулины. Покойная жена Тома была в платье или рубашке с длинными, театрально драпированными манжетами. Паулина обнимала дочку в сарафанчике, которая сидела у нее на коленях. Дейл выглядела очень маленькой — почти младенцем с пухлыми голыми детскими ножками. Над ее головой Паулина спокойно смотрела в объектив: темные волосы приглажены, а черные брови разлетались в стороны. Украдкой Элизабет протянула руку и потянула снимок, пока под ним не показалась стена. Тогда она издала невольный вздох облегчения.

В спальню Тома Лиз могла не заходить. Спальня удобная и ничем не примечательная. Джози повесила льняные цветные занавески, а потом потеряла всякий интерес к продолжению убранства комнаты. В год, когда Том остался один, он позволил себе перенести в комнату нужные для него вещи: одежду, ботинки, компакт-диски и книги. На комоде стояли фотографии его детей, там было три снимка Руфуса, а позади них — полустертая почтовая открытка с изображением мадонны Рафаэля. Репродукция поддерживала еще один снимок Паулины. Но здесь не было ни одной фотографии Джози. Лиз иногда даже хотела попросить дать ей посмотреть на фото матери Руфуса, но так и не собралась с духом. Том считал, что о Джози тяжело говорить со снисходительностью. Но Элизабет смутно чувствовала, что его бывшая жена стала ее странным союзником. Она была молчаливым противником в едва уловимой войне за независимость против неуязвимой безупречности духа Паулины.

Элизабет заходила наверх только один раз — по приглашению Руфуса, чтобы посмотреть его комнату. Мальчик был очень горд ею. Он показал ей управляемый аэроплан, который сделал сам, а модель эсминца решил не строить, пока ему не исполниться девять лет. Были здесь особенная прикроватная лампа, крепящаяся к изголовью, походная сумка сына Тома, комод, где он хранил свои коллекции — раковин и стикеров, изображений часов, вырезанных из журналов. Теперь, без него, она могла открыть комод и выдвинуть ящики, посмотреть на развешанную и сложенную одежду, на уложенные парами носки, скрученный пояс и короткий готовый галстук на петле из резинки. Они были очень притягательны, эти выдвижные ящики, благоухающие невинной надеждой, что всегда будут использоваться — неделями, годами непрерывного детства. Ничего менять здесь не следует, — поклялась себе Элизабет. Ничто не должно преднамеренно нарушить безмятежного состояния Руфуса.

Она открыла ящик и потрогала сложенные рубашки и пары джинсов — а потом, почти с благоговением, закрыла комод.

Лукас не жил в своей комнате уже лет шесть или семь. Он съехал, когда поступил в университет и теперь использовал свою комнату, как место складирования ненужных вещей: подушек, музыкального оборудования, лыжных ботинок, ламп, теннисных ракеток, плакатов в рулонах, которые он привозил сюда между семестрами и долгими пешеходными путешествиями за рубеж. Путешествовал он каждое лето. С первой работой пришла первая квартира, и Лукас перевез почти все свои пожитки, за исключением покрывал и постеров. С тех пор у него изменился вкус, Люк стал предпочитать однотонные цвета.

Комната выглядела заброшенной, сырое пятно образовалось над окном, из которого открывался вид на очаровательный маленький внутренний дворик и сад внизу. В стороне располагались такие же очаровательные соседские сады. Но это была приятная, светлая комната. Она подходила для того, чтобы со временем стать детской.

Элизабет вышла на галерею. Слабый звук снизу долетел до ее ушей. Она облокотилась на перила и посмотрела вниз.

— Том?

Тишина. На улице заревел мотор, и окна, как обычно, задребезжали в ответ на неожиданный и резкий звук. Лиз прошла по галерее и повернула ручку закрытой двери в комнату Дейл. Дверь оказалась заперта.

— Странно, — снова вслух сказала Элизабет.

Она снова повернула ручку и дернула ее. Потом повернула ее в другую сторону. Дверь закрыли, скорее всего, намеренно. Лиз рассмотрела ее. На дверях у Руфуса были стакеры, у Лукаса по какой-то причине висел латунный молоточек в виде маленькой головы барана. А тут ничего нет. Дверь, покрашенная ровной белой краской, стояла перед Элизабет, как бы отказываясь давать ей информацию о своей владелице. Она наклонилась и посмотрела в замочную скважину. Там было темно, словно комната закрыта и изнутри. Ничто не могло быть более обидным, чем восприятие Дейл, считавшей это помещение своей территорией, местом, которое всегда принадлежало ей и ее жизни. И это место она намеревалась сохранить за собой во что бы то ни стало.

Элизабет поднялась. Том рассказывал ей о Дейл, о том, как отразилась на девочке, уже тогда легко возбудимой и нуждающейся в одобрении, смерть ее матери, о сцене в темной спальне. Дейл тогда билась в истерике на кровати, а Лукас стоял с побледневшим от страха и горя лицом и молча смотрел на сестру. Лиз глубоко сочувствовала Дейл, Тому, Лукасу — всем, страдавшим от внезапной гибели их семейной жизни. Она слушала с вежливым пониманием. У нее самой такой трагедии не произошло. Было молчание, особенно, между ней и матерью, но никогда не случалось сцен. Элизабет никогда не чувствовала, как теперь, входя в мир прошлого и настоящего Тома, многих эмоций — ожесточенности, дикой, первобытной человеческой страсти. Все это раньше ассоциировалось только с греческой трагедией и Шекспиром.

Она посмотрела на запертую комнату Дейл и впервые испытала приступ дурных предчувствий. Ведь некоторые вещи эмоционального плана нельзя уладить с помощью спокойствия и благоразумия. Элизабет слегка приободрила себя, подумав, как обычно говорила ей мать, что не надо быть такой мелодраматичной. Дверь заперта, потому что Дейл не ладила со своей первой мачехой. Но Лиз другая, у них все будет хорошо.

Она прошла по галерее и начала медленно спускаться вниз. «Ты не станешь чрезмерно заботливой, — сказала ей на прошлой неделе коллега по работе, — да и слишком терпеливой быть не сможешь». Но я должна, — подумала теперь про себя Элизабет, — быть сама собой, чтобы жить в этом доме, как в своем.

Она остановилась перед гостиной. Нужно сделать эту комнату своей, а не принадлежащей Паулине. Даже если кто-то вспоминает с любовью об умершей, не следует жить так, будто она в действительности не умерла.

Элизабет расправила плечи. Сейчас она пойдет вниз на кухню и начнет делать наброски для своего камина, возможно, даже для менее бросающихся в глаза современных стульев, чем те, которые выбрала Джози. Потом надо спуститься в сад и вычистить неподметенные прошлой осенью листья, увидеть, что под ними скрывается, и начать тормошить здешнюю жизнь.

Она вышла в холл, а затем оказалась в кухню. Дейл в темно-синем блейзере и плотно облегающих джинсах стояла у стола и читала почту отца.

— Дейл!

Дочь Тома взглянула на нее с улыбкой. Она не положила письмо на стол, выглядя совершенно спокойной.

— Привет!

— Как вы сюда попали? Я не слышала звонка. Возможно, Том не запер дверь…

— При помощи ключей, конечно же, — сказала Дейл. Она опустила руку в карман блейзера и достала связку ключей на красной ленточке. — Моих ключей.

Элизабет набрала в легкие воздух.

— Вы… я хочу сказать, вы часто так делаете?

Дейл улыбалась, все еще держа письмо отца в другой руке.

— Что?

— Вторгаетесь сюда…

Девушка ответила со смехом:

— Когда мне это нужно. Прежде всего, это мой дом.

Элизабет подошла к чайнику, став спиной к Дейл.

— Хотите чаю?

— Так нет заварки. Я посмотрела.

Лиз спокойно ответила:

— Я купила заварку сегодня утром.

Ее собеседница удивленно подняла глаза:

— А где же она?

— Здесь.

— О, у нас чай лежит не здесь. Он лежит в буфете возле кофе.

— Это довольно далеко от чайника…

— Он всегда был здесь, — сказала Дейл. Она опустила письмо. — Я смотрю, у папы снова проблемы с парнями из землеустройства.

Элизабет было открыла свой рот, чтобы спросить: «Вы читаете корреспонденцию вашего отца?» — но не решилась. Она налила воду в чайник.

— Отец ушел?

— На строительную площадку.

— Проклятье. Моя машина барахлит.

— Вы хотите, чтобы он посмотрел ее?

— Нет, — ответила Дейл. Она усмехнулась. — Я хочу, чтобы он заплатил за нее.

— Но… — сказала Элизабет и остановилась. Она включила чайник и достала пакетик чая.

— Папа начал это делать, когда я была студенткой, и теперь просто продолжает. Послушайте, я сделаю чай. Садитесь.

— Я прекрасно…

— Вам не следует ничего делать, — проговорила Дейл. Она прошла мимо Лиз, открыла буфет, достала чайник, который Элизабет никогда не видела прежде, и вернулась обратно, снова пройдя мимо и взяв пачку чая.

— Вы уже осмотрели дом?

— Да…

— Гостиная чудесная, не правда ли? Это единственная комната, которую мама действительно успела закончить до того, как умерла. Портрет нарисовал один из ее друзей, который стал знаменитым, членом Королевской академии и все такое. А когда портрет был закончен, он погиб при восхождении в горах Швейцарии. Я всегда думала, что это выглядело очень пророчески, особенно если учесть, что художник был в нее влюблен.

— Он?

— О, да, — сказала Дейл беззаботно. — Каждый был в нее влюблен.

Элизабет подошла к окну и подтолкнула локтем Бейзила, чтобы освободить себе место.

— У вас хорошо прошла неделя?

Дочь Тома кивнула. Она начала греметь кружками и дверцами буфета, с шумом открыла дверцу холодильника в поисках молока.

— И так, и этак. Я просто немного волнуюсь из-за машины, все эти пройденные мили… Мне нужно было на Джерси и Гернси в среду, и все бы ничего, если бы не Южный Уэльс в конце. Я не знаю, что они читают в Южном Уэльсе, но, конечно, не то, что я пытаюсь продать.

Элизабет начала поглаживать теплый плюшевый бок Бейзила.

— Безусловно, ваша фирма починит машину.

Лицо Дейл передернулось.

— Я уже превысила свое денежное пособие на ремонт — использовала его в личных целях немного больше, чем ожидала. Я не думаю, что это серьезно, но что-то в машине стучит, можно получить небольшую, но неприятную поломку на трассе. Папа, благодаря своей доброте, дал мне телефон в машину, но только на прошлой неделе. И это очень меняет все дело. — Она положила заварку в чайник. («Слишком много», — отметила про себя Элизабет, но ничего не сказала). — Вы не знаете, отец ушел надолго?

— Думаю, на часок-другой.

— Дело вот в чем, — проговорила Дейл задушевным тоном. — Я хочу попросить его о кое о чем, кроме машины.

— Да?

— Я хочу переехать, — сказала дочь Тома. — Я хочу другую квартиру. — Она налила кипяток в чайник и опустилась на стул возле стола, так чтобы расположиться поближе к Лиз.

— На самом деле, я уже подыскала одну.

Элизабет взглянула на нее:

— Уже?

— Да. Там нужно кое-то переделать. Я имею в виду — все.

— Но ваш отец — архитектор…

— Очень удобно, не так ли? Но это снова деньги, и настоящие.

Элизабет подумала о своем доме. Хотя она больше не хотела жить там, но чувствовала абсурдную ответственность за это жилище, за то, что оно принесло ей. Лиз собралась с силами.

— У меня есть дом…

Дейл улыбнулась. Она наклонилась к руке Элизабет, потом встала, чтобы налить чай.

— Спасибо. Это крайне любезно с вашей стороны. Но, на самом деле, признаюсь, я пришла сюда и сую нос не в свои дела. А дом для меня — нечто постоянное, незыблемое. Вы знаете, что я имею в виду?

— Не хотите чувствовать постоянство?

— До тех пор, пока у меня нет того, кто будет постоянно со мной. Я думала, вы поняли…

— Знаю, мне жаль.

Дейл подошла с двумя кружками к подоконнику и протянула одну Элизабет.

— Отец всегда был такой опорой. И Люк. Вы знакомы с Лукасом?

— Еще нет. Мы собираемся завтра пообедать с ним и Эми.

Лицо Дейл изменилось.

— О, и вы? Я не знала…

Элизабет отхлебнула чай. Наступил момент для еще одного небольшого проявления благородства. Не глядя на будущую родственницу, она спросила:

— Почему вы не придете?

— Но отчего отец мне ничего не сказал?

— Не знаю.

— Я вчера разговаривала с ним. Почему он не сказал?

Элизабет посмотрела на нее. Приятное самообладание прошло.

— Моя дорогая, я не знаю. Но приходите, приходите и присоединяйтесь к нам.

Дейл уставилась на свой чай, ее лицо стало темным. Потом девушка изобразила подобие улыбки:

— Да, да, конечно, я приду. И теперь, если вы простите меня, я пойду наверх и немного покопаюсь там, надо забрать нужные мне вещи.

— О, конечно.

Дочь Тома прошла к двери. Возле нее она остановилась, оглянулась через плечо и приветливым голосом сказала:

— Чувствуйте себя как дома.

Наверху все выглядело так, как будто ничего не изменилось. Том и Элизабет спали иногда вместе, как предположила Дейл. Это было чисто умозрительное заключение, ведь о присутствии посторонней ничего не говорило, не оказалось даже зубной щетки. Когда Джози начала встречаться с Томом, Дейл помнила, что вместе с ней появилась целая куча вещей: одежда мачехи в его платяном шкафу, крема и пузырьки — в ванной, туфли валялись разбросанными на полу перед телевизором. Однажды даже обнаружился длинный рыжий волос в раковине на кухне. Дейл едва не стало дурно.

Но Элизабет оказалась другой. Поднимаясь по лестнице на верхний этаж и доставая из кармана ключи, Дейл твердила себе, что надо запомнить, насколько Элизабет иная. Она говорила себе подобное, когда уверяла себя в добрых намерениях по отношению к подруге Лукаса, Эми.

— Я могу не испытывать к ней симпатии, — говорила себе Дейл. — Можно не хотеть, чтобы отец снова женился, даже если он собирается это делать. Но она — в норме. Элизабет — другая.

— В каком смысле другая? — спросила Эми, которая любила Джози. Ведь та была добра к ней и позволяла подруге Лукаса практиковать на себе новые технологии макияжа. Женщины много смеялись вместе, сидя наверху в ванной. С. Джози было весело.

— Очень серьезная, — сказала Дейл. — Очень сдержанная. Не суетливая. Она не вертится все время вокруг отца.

Люк сказал, поддразнивая ее:

— Комната не будет для двоих.

Дейл проигнорировала его.

— Я чувствую себя теперь лучше, когда познакомилась с ней. Правда.

— По описанию, она должна быть страшной занудой, — говорила Эми.

— Такая она и есть. Но это хорошо для меня.

Лукас посмотрел на нее, долго и внимательно.

— Она — почти его жена, Дейл.

— Что ты имеешь в виду?

— Жены имеют приоритет.

— Нет.

— Да, это так.

— Не всегда. Совсем необязательно. Только, если настаивают на этом…

…Девушка вставила ключ в дверной замок своей спальни и повернула его. Дейл никогда не могла видеть свою спальню без эмоций, она никогда не входила туда без сильной бури пробуждающихся памяти. Это были годы воспоминаний — решающие годы, когда она так боролась с горем, со страстным желанием и с осознанием, что в один прекрасный день покинет дом, но испытывая ужас при этой мысли.

Когда Дейл встретила Нейла, она перерыла пол комнаты в необычайно радостном настроении и взяла с собой только одну фотографию своей матери и ничего — из своих детских и подростковых вещей. Она приободрилась, была горда собой, радуясь, что взяла только то, что важно на будущее, что не свяжет ее с негативом прошлого. Но даже потом, когда они уже жили с Нейлом, Дейл повесила ключи на ленточку и закрыла за собой дверь комнаты на ключ. Джози не совала свой нос в чужие дела, но все же не была на стороне дочери Тома. В любом случае, память о матери приходилось защищать от очень ревнивой Джози. Конечно, в том случае, если можно ревновать к женщине, умершей в тридцать два года, если ты сама — живешь.

Так Дейл сказала Нейлу.

Комната дочери Тома была полна воспоминаний о Паулине.

Она прошла мимо платяного шкафа к своему туалетному столику, украшенному розово-белыми воланами, как распорядилась мать, когда ей был тридцать один год. Дейл положила ключи на стеклянную поверхность и огляделась. Сдержанно, со многих ракурсов, на нее смотрела мама.

Элизабет Браун мила, Дейл, конечно же, понимала это. Будущая жена отца мила, порядочна и немного скучна, но выходит замуж за мистера Карвера. И, следовательно, комната Дейл будет заперта. Не для того, чтобы оградить свою территорию. Надо было сохранить прошлое, детство…

Глава 10

— Но это — третий раз, — сказала классная руководительница, обращаясь к Клер. — Третий раз на неделе ты говоришь, что не могла сделать домашнее задание.

— Я не могу, — ответила девочка. Она была одета в школьную форму, которую носило большинство ребят, и пола ее рубашки выбилась с одной стороны. Казалось, Клер не замечала этого.

— У тебя есть дома место, где ты можешь делать домашнее задание? — спросила учительница.

Клер подумала о кухне.

— Есть стол.

— А там тихо?

«Было бы тихо, — размышляла Клер, — если мать сидела бы не на кухне, а делала наверху в своей студии глиняные витые вазы». Вазы стали новым увлечением Надин. В доме все было из глины. На дне ванны глина лежала вперемешку с песком.

— Да.

— Тогда объективно у тебя нет причин для оправдания. Твои брат и сестра получают домашние задания, верно?

— Да.

— Где они делают уроки?

Клер задумалась. Бекки проводила добрых полчаса на полу их комнаты и так громко включала музыку, что мать кричала и требовала тишины. Рори, похоже, вообще никогда не делал уроков. Он забирал школьную сумку в свою берлогу, но Клер не стоила иллюзий, будто он хотя бы открывал учебник. Оба убеждали Клер своим видом, что делать домашние задания — не только не круто, но донельзя бессмысленно. Уроки — ничто, это просто бесцельная тренировка, придуманная учителями для их собственных непонятных целей.

Клер не была уверена в этом. В ее нежелании делать уроки имелось, без сомнения, нечто, о чем и понятия не имели в школе. Это здорово — быть среди всех, здорово идти каждый день куда-то, где бы с тобой обращались, как со всеми. В том, что Клер не выполняла домашних заданий, не оказалось ничего бунтарского. Дело, скорее, заключалось в безнадежности. Каждый вечер она доставала свои учебники и клала их на стол, с которого убирала остатки последней трапезы. Девочка садилась перед ними и сидела там. Она сидела и смотрела неподвижно — и ничего не могла сделать: ни прочитать хотя бы слово, ни взять ручку…

— Где, — терпеливо спрашивала учительница, — делают домашние задания твои брат и сестра?

Клер посмотрела на нее. Учительница была молодой, с круглым лицом и кудрявыми каштановыми волосами. Девочка ненавидела кудрявые волосы.

— Везде, где придется…

— Клер, — сказала учительница, — ты должна делать уроки, понимаешь? Ты должна делать их — и не потому, что я так сказала. Просто я смогу видеть, поняла ли ты материал, который изучали в классе.

Девочка кивнула, чувствуя, что после такого рассудительного объяснения ей придется давать правдивые ответы.

— Но я не могу.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не могу делать уроки.

— Ты имеешь в виду, что ты не понимаешь задания?

— Нет, — ответила Клер. — Но когда я прихожу домой, я не могу ничего делать.

Учительница внимательно посмотрела на школьницу. Она казалась усталой, но множество детей выглядят утомленными от бесконтрольного просмотра телевизора в своих комнатах. У родителей не хватает терпения на их воспитание.

— Твоя мама не работает? Она дома, когда ты приходишь со школы?

Клер кивнула утвердительно головой.

— Может, мне поговорить с ней…

— Нет, — сказала Клер.

— Почему нет?

Клер процитировала девиз Надин:

— Мы должны научиться с этим справляться.

— Потому что, — деликатно спросила учительница, — вы предоставлены сами себе?

Клер снова кивнула. Ее глаза наполнились слезами. Она не видела отца уже шесть недель и три дня. А этим утром произошла драка: мать хотела выстирать спортивный костюм с героями Диснея.

— Он сядет!

— Нет!

— Он сядет, сядет, не трогай. Я не хочу его стирать…

Мать вырвала у нее костюм, но потом отправилась в туалет. Клер, тем временем, достала свою одежду из кучи грязного белья и спрятала под покрывалом Рори. Когда мать приедет, чтобы забрать ее и отругать дочку, будет скандал.

— Ты можешь постараться сегодня вечером? — спросила учительница.

Клер вздохнула. Ничего хорошего не будет. Она сказала несчастным голосом:

— Я не могу думать.

— Понимаю, — сказала, вставая, учительница. — Ты уверена, что мне не надо говорить с твоей матерью?

— Да.

— Ну, что ж. Тогда я бы поговорила с кем-нибудь другим.

Клер взглянула на нее с тенью надежды.

— С моим отцом? — спросила она.

В гостиной коттеджа Бекки развалилась на диване. Он был полусломанным, и девочка устроилась с подушкой и старым шерстяным одеялом там, где вообще не было пружин или где они не торчали, подобно копьям, через потертую кретонную обивку. Телевизор был настроен на какой-то детский канал с жалкими куклами-ведущими — глупыми простаками, которым делали волосы из щетки. Но Бекки почти не смотрела передачу из-за «снежной бури» на экране — настолько плохим оказался прием. Да и не трогало это. Она не хотела смотреть телевизор вообще, просто включенный «ящик» — хоть какая-то компания, иллюзия людей, чего-то происходящего…

В гостиной было холодно. Бекки стала почти что мастером по разжиганию огня, но чувствовалось что-то непривычное в том, как дул ветер, а огонь никак не хотел разгораться. Девочка завернулась в одеяло со своей постели, плотно подоткнув его со всех сторон. Так делают, когда сильно чем-то напуганы. Она тихонечко подвинулась, чтобы пачка сигарет в кармане не упиралась в грудь, и подумала о том, что было в том кармане еще. Белая таблетка, завернутая в фольгу, с отпечатанной птицей на одной стороне и улыбающейся рожицей на другой. Парень в школе дал ее. Он сказал, что может получить за таблетку пять фунтов, но даст пилюлю ей, если она прогуляется с ним на выходных. По клубам, сказал он. Парень был высоким, стройным, похоже, он на год старше Беки. Почти все время разговора он небрежно перекидывал маленький пакетик фольги из руки в руку и пялился на ее грудь.

Бекки сама не знала, зачем взяла пакетик. В известном смысле это льстило ей — быть приглашенной, востребованной. Ее улещивали, чтобы она отправилась гулять, приобщилась к особой группе. А пригласивший парень был одним из полдюжины тех, кто рассматривался в школе как «дамский угодник». У него, конечно, имелась репутация желавшего всего и сразу, отказывающегося пользоваться презервативом, искусного любовника. Это делало его опасным, но в то же время — и привлекательным. Если она пойдет с ним на выходных, то не сможет притвориться, что не знала, для чего. Во всяком случае, часть сознания Бекки желала этого, очень хотела испытать кайф, быть необузданной и сексуальной. И свободной. Но существовал и другой внутренний голос. Он недавно пробудился в ней, и его воздействие сильно смущало.

Бекки не могла притворяться, что внутреннего голоса нет совсем. Нельзя больше говорить, что у нее нет никакой ответственности и никаких обязанностей, и ей не следует таковые иметь в шестнадцать лет. Трудности наступили, хотела ли она этого или нет, с разводом родителей. А большинством этих невзгод, вообще-то, связаны с самой мамой. Надин была матерью, матерью трижды, но не тем, что обычно подразумевается при слове «мать». Она сама, начинала понимать Бекки, нуждалась в матери — неоспоримом авторитете, который помог бы ей снова обрести себя. Девочка видела (а ей казалось, что другие замечали тоже — судя по тому, как они вели себя), что положение дел вышло из-под контроля. Это были не просто вопросы ведения хозяйства, — скорее, ощущение, что Надин не знает, куда она движется, зачем наступил следующий день или неделя. И ее страх от этого незнания витал вокруг.

Если Бекки пойдет по клубам со Стью Бейли в субботний вечер и примет таблетку экстази, и все потом закончится сексом на один раз в многоэтажном паркинге около четырех утра, то придется почувствовать, что сделала это: сломала клетку и стала свободной, как птица. Но все равно потом придется вернуться домой и встретиться с матерью. Там может случиться то, что хуже всего, что может сказать или сделать Надин, чтобы выпутаться из сложившейся неразберихи проблем за одну ночь.

С другой стороны, все может произойти по-другому. Нельзя отделять приятное от неприятного, с огорчением осознала Бекки. Не получится, не ожидая последствий, вернуться обратно, распевая песни, чувствуя себя как прежде. Она рискует, если пойдет со Стью Бейли. И даже если Бекки хотела рискнуть, то не уверилась, что сможет встретиться лицом к лицу с дальнейшим.

Она села, достала сигарету из кармана и закурила се. Потом выложила таблетку экстази и развернула ее. Пилюля выглядела невинно — как глюкоза. Бекки поднесла се к носу и понюхала, а затем быстрым движением языка лизнула ее. Наркотик оказался никаким на вкус, ничем не пах.

Таблетка лежала на ладони, улыбаясь Бекки в ответ. Она будет стоить ей (да-да, именно так!) пять фунтов — ее последние пять фунтов. Тогда можно владеть ею и, в то же время, быть свободной от Стью Бейли и пристальных взглядов на ее грудь. Это — если она хочет быть свободной. Кстати, Стью, в любом случае, захочет ее еще больше, если Бекки отвергнет его.

Она завернула таблетку обратно в пакетик из фольги и положила в карман. Сигарета на вкус казалась кислой и какой-то блеклой. Девушка на миг закрыла глаза. Надо пойти на это: мобилизовать всю волю, чтобы решить, что делать. Воспользоваться любым случаем, чтобы совершить то, что ей чертовски хочется. Но… Бекки открыла глаза и бросила сигарету в тлеющий огонь. Предположим, мать все выяснит? А если Стью Бейли действительно причинит боль?

Девушка наклонилась вперед и прибавила звук телевизора, отчего комната завибрировала от гула. Потом она откинулась спиной на диван и накрыла лицо одеялом.

— Это — в пятый раз, — сказал Тим Харли. Он стоял, широко расставив ноги и упершись руками в боки, на кухне у Надин, глядя на нее сверху вниз.

Мать Рори сидела за столом. Возле нее стоял сын, на его черной школьной куртке зияла прореха. Мальчик прислонился к холодильнику и играл пластмассовыми магнитами на дверце.

— Мне очень жаль, — произнесла тихим голосом Надин.

— Ферма — не место для игр, — заметил Тим. Он перевел взгляд с матери на сына. — Ферма — это смертельно опасное место. Там не только механизмы, там есть еще и яды. У меня достаточно гербицидов, чтобы покончить с половиной Херфорда. А еще — ружье. Твое счастье, что я не разрядил в тебя ружье.

Рори что-то промямлил.

— Что? — спросила Надин.

— Я ничего не делал…

— Ты был там, — сказал Тим. — Ты был там, не поставив меня в известность, без моего разрешения. Если ты, чужой, находишься на ферме, то можешь причинить вред себе или другим. У коровы может случиться выкидыш, или ты распространишь инфекцию…

Рори низко склонился возле двери холодильника.

— Простите…

— Я полагаю, так. Почему ты не в школе? — Тим взглянул на Надин. — Почему он не был в школе?

Мать слегка вздрогнула.

— Я думала, что он в школе.

— Мне там не нравится, — ответил Рори, а потом, ворча, добавил:

— Там скучно.

Тим прошел вперед и облокотился о стол.

— Это не служит оправданием. По закону ты должен ходить в школу. А еще, по закону ты должен оставаться там.

Надин взглянула на Рори.

— Тебя запугали?

Он покачал головой.

— Что тогда не так?

Мальчик колебался. Потом с размаху сбросил рукой все магниты на двери, и они покатились по полу.

— Я не могу там оставаться, — проговорил он. — Я не могу оставаться. Не могу… — его голос немного дрожал.

— У тебя есть домашние задания? — спросил Тим.

Рори кивнул головой.

— Почему тогда ты не пойдешь и не сделаешь уроки, пока я переговорю с твоей мамой?

Мальчишка пнул холодильник.

— Я голоден…

— Полагаю, ты знаешь, где хлебница. Надин поднялась:

— Я принесу…

Фермер следил за ней взглядом. Он заметил, что когда она резала хлеб и намазывала ломтики ореховым маслом, у нее дрожали руки. Рори не предложил своей помощи. Тим было открыл рот, чтобы сказать мальчишке, чтобы тот поднял свою праздную задницу, — но решил обождать. Он достаточно накричал на Рори в этот день, вытаскивая его за шиворот из сарая, где стояли трактора, и при этом порвал ему куртку. Паренек принял крик молча. Похоже, он не испугался, не казался сердитым. Просто создавалось впечатление, что подросток устало принимал нарастающее возмущение фермера. Тим швырнул его одним махом в «лендровер», словно мешок или тушу, а потом смилостивился и дал ему половинку плитки шоколада. Рори с аппетитом проглотил все.

— На вот, — сказала Надин. Она дала Рори сэндвичи на тарелке, а потом наклонилась и поцеловала его. — Не волнуйся.

Он, не посмотрев на мать, взял тарелку и начал неуклюже продвигаться по направлению к двери.

— А «спасибо»? — громким командным голосом воскликнул Тим Хантли.

Рори быстро замер.

— Спасибо.

— Все в порядке, — проговорила Надин.

Рори вышел из комнаты, хлопнув за собой дверью. Они слышали, как мальчик прошел по кафелю в холле и стал подниматься по лестнице. Походка была медленной и неуверенной, как у человека, который гораздо старше двенадцати лет.

— Я полагаю, он поест в кровати, — сказала Надин.

— В кровати?..

— Он устроил себе своего рода спальню под самой крышей. Очень уединенно. Рори не пустит никого из нас туда. — Она посмотрела на Тима. — Кофе?

— С удовольствием, — ответил фермер. Выдвинув стул и опустившись на него, Тим облокотился локтями о стол, глядя на Надин. — Мы обсуждали вас, мама и я.

— И?

— Вы не справляетесь, не так ли?

Надин наполнила чайник, включила его и поставила две кружки — очень ровно.

— А разве это вас касается?

— Мы — соседи, — сказал Тим. — Это деревня, а не какой-нибудь проклятый городок, где вы можете упасть мертвым, и никто не заметит этого, — он замолчал, а потом продолжил:

— Здесь были дети, четыре или пять лет назад. Жили со своим отцом в доме на колесах. Если это можно назвать жизнью. Он был совершенно никудышным человеком, этот старый черт. Перебивался случайными заработками. Самый младший ребенок погиб по дороге в Росс, его сбил грузовик, когда он шел голодным по дороге. Других детей отдали в приют, а их отец исчез бесследно. Мы, я и мама, знали, что они жили там. Но не представляли, насколько плохо. Нам не было известно и половины всего, — пока не погибла маленькая девочка.

Надин ничего не ответила. Она помешивала ложкой кофе в кружках и очень осторожно закрутила крышку банки.

— Вы знаете, о чем идет речь, верно? — спросил Тим.

Мать Рори взялась за ручку чайника.

— О чем?..

— О ваших детях.

Она наклонила голову.

— Это не просто мальчик, выбившийся из общего хода жизни, — заявил Тим. — Ведь верно? Да и девочки тоже. Младшая выглядит полуголодной, а старшая флиртует вовсю с одним из парней Бейли.

— Кто эти Бейли? — строго спросила Надин.

Тим фыркнул.

— Лучше вам их не знать. Это источник всех неприятностей. Четверо сыновей, такие же дурные, как и их отец. Вы же не хотите, чтобы ваша девочка водилась с этими Бейли?

Чайник с шумом выбросил в воздух струю пара и самостоятельно отключился. Надин, придерживая запястье другой рукой, чтобы было легче ухватить чайник, налила воду в обе кружки.

— Молоко?

— С удовольствием.

— Сахар?

— Два куска, — сказал Тим Хантли. — Ваше здоровье. — Он следил, как она поставит кружку перед ним на стол. Потом женщина села напротив фермера.

— Бекки в гостиной, — сказала Надин, — делает свои уроки. Я каждый день отвожу ее в школу и забираю, и знаю, где она все время.

Тим не спускал с нее глаз.

— Вы не знаете, что она делает в школе. И не можете держать ее взаперти вечно. — Он вспомнил о развитой не по-девичьи фигурке Бекки. — Она скоро вырвется на свободу. Одна поездка в Херфорд или Глочестер — и вы потеряете ее.

Надин склонила голову над кофе.

— Уходите.

— Послушайте…

— Уходите!

Тим Хантли подался вперед:

— Не кричите из-за того, что я не ухожу. Я пришел не для того, чтобы вмешиваться не в свое дело, а чтобы помочь вам пресечь неприятности прежде, чем они начнутся. Иначе вы потеряете своих детей.

Надин подняла обе руки и закрыла ими лицо:

— Мы справимся, мы…

— Нет, леди, — сказал Тим. — Не вы. И если я найду вашего мальчика в моем дворе снова, без моего разрешения, я вызову инспектора по делам несовершеннолетних.

Надин убрала руки и неподвижно, со страхом, уставилась на него.

— Вы не сделаете этого!

— Сделаю. Ради его же блага, ради вас. Никому не пойдет на пользу, когда ему позволяют бегать и беспризорничать.

— Я не позволяю этого.

— Но вы не можете пресечь проблемы. И очень скоро это будет выше ваших сил.

Надин нерешительно проговорила:

— У нас был трудный период. Мы… ну, мы преодолеем его, в конце концов… Вот до чего дошло.

— Простите, — сказал Тим. — Почему вы тут оказались, меня не касается. То, что случилось здесь — вот что важно.

Она глотнула воздух:

— Я не знаю, что сейчас произошло.

— Вам не следует жить в одиночестве, — сказал Тим. — На мой взгляд, вы выглядите так, будто вас выбили из седла. Вам нужно пожить среди других людей. Может быть, поможет коммуна в местечке по направлению в Хэй. — Он посмотрел на глину под ногтями Надин. — Займитесь творчеством. Садоводством.

Женщина закрыла глаза. Она сказала как можно больше решительным голосом, как пыталась говорить во время этой беседы:

— Я люблю моих детей.

Тим колебался какой-то момент и потом произнес:

— Существует еще кое-что.

— Что?

— Их отец — директор школы, не так ли? Паренек сказал…

— Заместитель, — с презрением ответила Надин.

— Может быть…

Она вдруг посмотрела на него своими удивительно синими глазами:

— Что?

— Может быть, — спросил Тим, вертя свою кружку с кофе, — вам следует передать детей на время их отцу?

Мэтью расположился возле телефона в гостиной. Он сидел очень тихо, как будто продолжал разговаривать, — так думала Джози, хлопотавшая рядом на кухне. Ему было нужно, чтобы жена так и считала. Сейчас пришло время собраться с мыслями в одиночестве.

Разговор был с Надин. Она редко звонила ему домой, можно сказать, совсем не звонила, за исключением пары разговоров о Рори. Уже больше месяца бывшая жена молчала.

Трубку подняла Джози.

— Алло, — сказала она, и тут же выражение ее лица переменилось. У Мэтью перехватило дух.

— Я сейчас позову его, — произнесла жена. Она протянула трубку мужу:

— Это тебя.

Мэтью взял телефон. Джози смотрела на него, словно ждала чего-то плохого, а он старался догадаться, в чем дело. Потом медленно повернулся спиной, приложив к уху трубку.

— Алло!

Жена прошла мимо него на кухню и захлопнула с грохотом дверь.

Надин кричала. Она орала и плакала на другом конце провода, сквозь слезы пытаясь обвинить его во всех грехах.

— Сейчас не время для этого, — сказал с раздражением Мэтью.

— Нет, время, время!

— Тогда расскажи мне, — спросил он. — Прекрати браниться и расскажи мне, что случилось.

Он слышал, как Надин с яростью высморкалась.

— Они в постели, — проговорила она. — Не слышат меня.

Мэтью ждал. Бывшая жена снова высморкалась, после чего воскликнула:

— Они отправляются к тебе.

— Что?

— У них большие проблемы, — заявила Надин. Ее голос теперь перешел на свирепый хриплый шепот. — Они прогуливают школу, не делают уроков, спутались с дурной компанией. Вот что ты сотворил для них, вот что произошло, потому что ты…

— Заткнись, — сказал Мэтью.

Он сжал телефонную трубку.

— Ты создал проблему, — шипела Надин. — Ты навлек на них беду. Теперь и вытаскивай их.

— Что послужило этому толчком?

— Ты знаешь, подлая тварь, чем это вызвано!

Мэтью глубоко вздохнул:

— Ты хочешь, чтобы дети переехали сюда…

— Я не хочу этого!

— О-кей, о-кей, дети должны приехать сюда. На постоянное жительство? Школа и все остальное?

Надин отчетливо произнесла:

— Да.

— Ты спрашивала их?

— Нет.

— Прежде чем начать перевозить их куда-либо, не мешало бы спросить о том?

Бывшая жена сказала, чеканя каждое слово:

— Для этого не было времени.

— Потому что ты не захотела предоставить им никакого выбора?

Она закричала:

— Потому что есть один выбор! Если ты не поможешь, если они пойдут по той дорожке, по которой пошли, тогда никто из нас не сохранит их!

— Что?

— Кое-кто следит за мной, — сказала Надин нерешительно. — Этот человек видел других детей, сбившихся на дурную дорогу, и этот некто… — она остановилась.

— Может донести? — спросил Мэт.

Надин ничего не ответила. Он слышал ее частое и громкое дыхание. Что-то близкое к жалости пробудилось в нем на секунду, — но сразу же исчезло.

— Понимаю, — ответил Мэтью. Он посмотрел на закрытую дверь в кухню. Сердце подпрыгивало у него в груди от неожиданного, светлого счастья. Потом он сказал, пытаясь придать своему голосу равнодушие, несмотря на все провоцирующие эмоции:

— Ты хочешь обсудить теперь условия?

— Нет.

— Завтра? Я позвоню тебе из школы…

— О-кей, — сказала она, снова начав плакать.

Он открыл рот, чтобы произнести: «Передай детям, что я люблю их», — но промолчал, иначе выдал бы свою радость. Вместо этого пришлось проговорить:

— Тогда — до завтра. Пока, — и повесить телефонную трубку.

Теперь он сидел в комнате рядом с телефоном, закрыв глаза. Мэтью горячо благодарил кого-то. Его дети возвращаются, они снова дома, их возможно подбодрить, защитить, проконтролировать, просто увидеть после почти что восемнадцати месяцев драгоценного, но банального хода размеренной повседневной жизни. Он чувствовал почти головокружение, слезы наворачивались на глаза. За последние недели пришлось готовиться к длительному мерзкому и выматывающему спору с Надин из-за детей, за разумный доступ к ним, за право получить возможность звонить, как за проявление свободы. Мэт даже не мечтал, что может существовать альтернатива, что ему просто вручат детей — неожиданно, почти ошеломляюще.

Мэтью называл их по именам, мысленно представил детей.

— Благодарю тебя, — говорил он тихо. — Благодарю тебя, благодарю.

Затем Мэт открыл глаза. Дверь в кухню была прикрыта. Он слышал, как Джози гремит посудой, как звучит классическая мелодия по радиоприемнику, работавшему целый день (жена носила приемник из комнаты в комнату).

Он встал. Первая волна восторга и счастья медленно погасла. Надежда, что Джози разделит его радость, была невелика. Мысль о том, что жена встретит новость о переезде его детей с тревогой, оказалась неприятной. Да она должна прийти в ужас, рассердиться, даже сопротивляться.

Мэтью прошел через гостиную и открыл дверь на кухню.

— Привет.

Джози мыла кастрюли, оставшиеся после приготовления их ужина. Жена не обернулась, говоря:

— Почему она настолько чертовски эмоциональна?

— Она эмоциональна, — подтвердил Мэтью. — Она такой всегда была. — Он прошел дальше в комнату и остановился позади Джози. — И Надин сегодня вечером попала в затруднительное положение.

— Что на сей раз?

— Джози, — произнес Мэтью.

Жена обернулась, держа в руках сковородку и металлический ершик; с ее рук стекала мыльная пена.

— Что случилось?

— Своего рода кризис. Я не знаю точно, что, потому что я не спрашивал, а если бы спросил, то получил бы очередной нагоняй — как будто все это моя вина…

— Что-то с детьми?

— Да.

Джози опустила кастрюлю и ершик и вытерла руки о чайное полотенце.

— Какие-то проблемы?

— Да.

— Серьезные проблемы?

— Я не знаю.

Жена посмотрела на него. В глазах Джози мелькнула догадка, а внутри у нее все сжалось.

— Она хочет, чтобы ты поехал туда?

— Нет…

Джози закусила губу. Мэтью обнял ее, но она не позволила прижать ее к себе.

— Дорогая, Надин не может с ними справиться и посылает их сюда.

— Сюда! — воскликнула Джози. — Жить?

— Да, — он наклонился вперед и поцеловал ее неотзывчивую шею. — Да, чтобы они жили здесь, ходили в школу. Жили с нами.

Жена ничего не ответила. Он коснулся кончиком своего носа ее, но не мог заставить Джози улыбнуться.

— Все в порядке?

Она закрыла глаза на миг, а потом сказала твердым и ясным голосом, непохожим на ее обыкновенную речь:

— Конечно.

Глава 11

Руфус лежал в кровати и смотрел на занавески. Он выбрал их, когда ему исполнилось четыре года. На ткани были цветы — синие цветы на бледно-желтом фоне. Год или два назад он настолько привык к ним, что просто не замечал. Но теперь мальчик вновь увидел занавески с цветами, и они не на шутку удивили его. Пусть это и те самые цветы, которые понравились ему в четыре года, но не следовало ли маме все-таки предложить что-нибудь другое?

Мальчик посмотрел на свой новый письменный стол. Он стоял здесь и ждал Руфуса, пока тот не приедет в Бат. В столе было два выдвижных ящика и угловая лампа на шарнирах, наподобие тех, что помещались у отца в офисе. Пока Руфус еще ничего не делал за своим письменным столом, разве что сидел на стуле поодаль и плавно выдвигал и задвигал ящики. Они двигались очень хорошо; мальчик любовался ими. Элизабет дала ему огромную коробку с цветными карандашами — целых семьдесят две штуки. Все цвета почти незаметно переходили один в другой подобно радуге. «Это карандаши для профессионального художника», — сказала она. Прежде у нее тоже была такая коробка. Руфус размышлял, что, пожалуй, не возьмет с собой эту коробку с цветными карандашами обратно в Седждбери, а оставит ее здесь, в одном из ящиков своего нового письменного стола. То, что Рори теперь находился с ним вместе все время в одной комнате, оставляло для мальчика очень мало личной территории. Хотя реакция сводного брата на коробку с цветными карандашами была неясна Руфусу, он с тревогой думал об этом.

Мальчик сел на кровати. Было очень приятно лежать на этой постели, в этой комнате, оказаться одному и в тишине. Дейл, конечно, находилась по соседству, поскольку совершенно неожиданно для всех решила остаться на ночь. Но стены этого дома гораздо толще, чем стены другого, который Руфус считал домом Мэтью. Поэтому все равно создавалась иллюзия одиночества.

Если он встанет с кровати и раздвинет занавески (а это он сразу же сделает, и тогда цветы не станут заметны из-за образовавшихся складок на ткани), будет виден привычный пейзаж — стена дома напротив. Между домами росло дерево, которое покрывалось летом бледно-зеленой листвой. По осени листья осыпались наподобие крошечных аэропланов. Зимой дом напротив отлично виден, можно наблюдать за людьми, чистящими зубы или читающими газеты, пылесосящими ковры. Но летом зелень надежно загораживала соседей от чужих взглядов. Однажды кто-то заметил наблюдавшего Руфуса и помахал ему рукой, но мальчик сильно смутился, бросился прочь от окна и упал на пол, чтобы скрыться из виду.

Он выбрался из кровати и неспешно подошел к окну, отдернул занавески как можно дальше в стороны, чтобы цветы на них расплющились. Дерево без листвы выглядело голым, но слегка пушистым, на его ветках появились новые почки, а некоторые из них были готовы вот-вот распуститься. Все занавески и шторки в доме напротив оказались опушены. Такое обыкновенно случалось в это время по субботам. Внизу, в ближнем саду, Руфус увидел Бейзила, сидящего возле каменной девушки с голубем в руке. Кот очень медленно и аккуратно умывался одной лапкой. Казалось, он всегда был занят умыванием, причем лишь очень небольших участков шкурки.

Руфус вошел в туалет возле комнаты Дейл, справил нужду. Мать всегда говорила, что после этого нужно слить воду. Но, поскольку ее не было рядом, чтобы читать нотации, мальчик этого не сделал. Он быстро заглянул в косметичку Дейл. Внутри пахло ароматизированным мылом, рядом лежала одна из тех эластичных вельветовых резинок, которыми сводная сестра завязывала волосы узлом.

Потом он побежал вниз, перепрыгивая через три ступеньки за раз, что делал всегда — с тех пор, как открыл около двух лет назад, что если прыгать под углом, можно при каждом прыжке пролететь чуть дальше. Дверь в спальню отца была открыта, но кровать оказалась не заправленной, а позади, из ванной, доносилось жужжание электробритвы. Руфус легонько поддал дверь ногой и ленивой походкой отправился вниз в кухню.

— Привет, — сказала Элизабет. Она была уже одета и расставляла на столе чашки и тарелки.

Мальчик улыбнулся, не глядя на нее. Он вдруг оробел.

— Хорошо выспался?

Руфус утвердительно кивнул.

— Ты доволен новым письменным столом?

Он снова кивнул:

— На все сто.

Элизабет открыла дверцу шкафа. Стоя спиной к нему, она спросила:

— Ты ешь яйца?

— Да, — ответил Руфус.

— Как?

Он подумал секунду.

— Ну… готовые.

— Это само собой, — сказала она, смеясь. — Омлет или яичницу?

Руфус взялся за спинку стула.

— Омлет, — проговорил он.

— Не простудишься в одной пижаме?

Мальчик отрицательно замотал головой. Он посмотрел на пачки с овсянкой, на мюсли, которые ел отец. Ничего в них не было хорошего.

— Я тоже не люблю мюсли, — заметила Элизабет, заметив выражение его лица. — Они застревают в зубах.

Руфус подумал о пачках овсяных хлопьев в Седжбери, шести или семи видов, все — от разных фирм. Их покупала Джози, старясь угадать верную марку, купить то, что будут есть дети Мэтью. Но они все равно не ели, даже за столом. Иногда дети и вовсе не приходили к столу, зато по всему дому валялись хлебные мякиши, на лестнице и на полу были рассыпаны крошки. Мальчик чувствовал, что становится настоящим маленьким занудой, подходя к столу всякий раз, когда мать звала его. Но у него просто не оставалось выбора. Стоило только взглянуть ей в лицо — не столько сердитое (хотя она была разозлена), сколько расстроенное, в ее огромные глаза, чтобы убедиться: надо сделать что-то, чтобы мама чувствовала себя лучше. И если от присутствия Руфуса за столом на кухне у матери на душе становилось легче, то это и нужно, даже если ему самому неприятно. А от овсяных хлопьев иногда становилось неприятно.

Клер сказала Рори на прошлой неделе: «Разве мы не пойдем гулять с Руфусом?» И сводный брат шмыгнул носом. «Руфус? — спросил он. — Руфи-Пуфи? Кто захочет иметь дело с таким тюфяком, как он?»

…Элизабет проговорила:

— Мы можем немного позже пойти и купить те хлопья, которые ты любишь. Я просто не знаю, какие.

Руфус подвинулся поближе к столу.

— Я люблю те, которые с сахаром, но мне их нельзя.

— Ну, что ж, значит, мы не будем их покупать, — усмехнулась она.

Мальчик поднял на нее глаза. Элизабет улыбнулась ему и проговорила ровным тоном, каким обычно общались с ним учителя в Бате:

— Твою маму обманывать не станем. Ни за что.

Он задумался на момент и сказал:

— Я могу сказать ей о занавесках…

— О каких занавесках?

— В моей комнате. На них цветы. Я не люблю их.

— Ну, это поправимо, — ответила Элизабет. — Твоя комната — в полном твоем распоряжении, можешь менять ее на свой вкус.

Его лицо просветлело.

— Правда?

— Конечно. Твоя комната не относится к вопросам воспитания. Я не собираюсь нарушать правила твоей мамы по отношению к тебе, но уверена: ты спокойно можешь получить новые занавески.

Руфус поднес к лицу ложку и посмотрел на искаженное отражение в ней.

— Ура!

— Что тебе нравиться? Что бы ты хотел взамен?

— Наверно, черные…

— Черные?..

— Или зеленые. Красивый зеленый цвет. Не мрачный оттенок зеленого.

— Или синие?

— Нет, — сказал Руфус. — Все всегда синее.

Элизабет разбила яйца в сковородку.

— Итак, омлет?

— Да, — сказал Руфус и потом с ударением, чтобы скрыть свою забывчивость, проговорил:

— Пожалуйста.

— Интересно, — сказала она, помешивая омлет на сковороде, — захочется ли тебе сегодня прогуляться со мной?

Руфус колебался. Робость, которая почти исчезла, вновь подступила к его горлу, заставила опустить голову и смотреть на стол.

— Надо повидать моего отца. Он живет в Бате, я всегда навещаю его по выходным. Полагаю, он станет твоим сводным дедушкой.

Мальчик подул на ложку, которую держал в руке, а потом начертил указательным пальцем червяка на запотевшей плоскости. У него не было дедушки — никакого. Отец матери оставил ее, а дедушка по отцу умер. Как и его мать. Они оба умерли в год рождения Руфуса, что, как сказал Том, пытаясь улыбнуться, было очень неблагоразумно с их стороны. Так что у мальчика оставалась только бабушка. У некоторых, как он знал, были дедушки, которые сражались на войне — настоящие солдаты, которые воевали с немцами и японцами.

— Он был на войне? — спросил мальчик.

Элизабет убрала сковородку с плиты.

— Он провел всю войну в тюрьме в Италии. Ему было всего девятнадцать, когда началась война — совсем еще мальчишка. Дедушка был ранен, поэтому не мог убежать, а потом его схватили. Ты хочешь яйцо на тостере или отдельно?

Руфус посмотрел на нее. Чувство защищенности совершенно непредвиденно снизошло на него здесь, на кухне с Элизабет, держащей сковородку с яйцами и рассказывающей обыкновенным голосом о своем отце, который был в плену. Лучи солнца пробивались сквозь окна и освещали грязные разводы, оставшиеся после потоков дождя на стекле. На губах Руфуса скользнула легкая улыбка, и он обхватил пальцами босых ног перекладины стула, на котором сидел.

— На тостере, пожалуйста, — сказал мальчик.

— Итак, она привезла с собой мальчишку, а потом? — сказал Шейн. Он заставил Дункана купить швабру с отжимом, чтобы можно было вымыть потолок на кухне. Пыль продолжала мягко и безмятежно лежать толстым слоем на книгах и мебели. Зато кухню и ванную комнату уборщик надраил до блеска, там ощущался запах хлорки.

— Да, — сказал Дункан. — довольно странно. Свежеиспеченного внука.

— Он милый ребенок, судя по всему?

Дункан помешивал кофе, который сварил для них двоих. Шейн положил в свою чашку четыре с верхом ложки сахара.

— Да, он таков. Они все милые: Том, его сын, его дочь… Его невестка совершенно замечательная… — он замолчал.

Шейн перестал тереть и отжал грязную воду с губки в ведро.

— Ну?

— Я, вероятно, не должен был так говорить, — продолжал Дункан Браун, — но очень поражен кое-чем. Нет, правда, очень поражен.

Шейн принялся снова за потолок, оставляя широкие белесоватые полосы на многолетней грязи.

— Лучше снаружи, чем внутри…

— В том все дело, — сказал мистер Браун, отхлебнув кофе. — Ведь и я без понятия о том, хорошо или плохо то, что большую часть своей жизни я разыгрывал милого, делового мелкого торговца. Разыгрывал перед самим собой, перед своей последней женой и перед дочерью. А теперь, с предстоящим замужеством Элизабет, я кажусь сам себе участником сумасшедшего мюзикла с очень бедным директором и тысячным актерским составом. У ребенка, который приходил, есть мать, которая вышла замуж еще за кого-то с тремя детьми, и у них всех есть мать и тетка, и бабушка с дедушкой… Это озадачивает меня не на шутку. Постоянно думаю, чем же все закончится.

Шейн цокнул языком.

— Я возлагаю вину за это на папу римского.

— Правда?

— Надо подвести базу под обоснование. Если человек не обуздает свои аппетиты, их обуздают за него.

— Вы говорите о запрете контрацепции?

— О чем же еще? — воскликнул Шейн.

— Вот оно как, — сказал Дункан. Он взял кружку обеими ладонями. — Но я думаю, мальчик, с которым я познакомился сегодня, был желанным. И он любим. Даже моя дочь, у которой нет причин любить его, — если в ней не победят инстинкты и добродушие, — кажется, пришла в восторг.

Шейн поставил швабру в угол. Он благочестиво проговорил:

— Моя мама, господи, благослови ее душу, считала: каждый из нас был желанен, даже мой брат с заячьей губой и глазами, которые не смотрят в одну сторону. Нас было девять человек детей.

— Вот как, — снова заметил Дункан. Прошлое семьи Шейна всегда вызывала у него подозрения, он начал сомневаться, что уборщик происходит из Керри. Может, он из Ливерпуля?

Дункан медленно вышел из кухни в гостиную. На низком столике возле электрического камина, среди стопок книг и газет лежали две банки из-под кока-колы и пакет чипсов, купленных по предложению Элизабет. Там же располагался мальчишеский альбом с марками и маленький микроскоп. Его мистер Браун купил в комиссионном магазине, решив, что вещь пригодится для подарка мальчику, с которым придется общаться Лиз, выходящей замуж за Тома Карвера.

Он подошел к окну и выглянул на улицу, удивляясь всему. Так часто теперь случалось. Дункан Браун стоял у окна и наблюдал за приходом и уходом людей, за старой леди из верхней квартиры напротив, которая всю зиму проходила в мужском пальто и головном платке, за китайской семьей, что держала прачечную в двух кварталах отсюда и работала без перерыва все дни и недели, за компанией бездельничавших студентов, живших в полуподвальном этаже и никогда не задвигавших занавески, даже вечером. Волосы у юношей, как заметил Дункан, были длиннее, чем у девушек, и они носили множество украшений (какие-то руны), чем вызывали ассоциацию с ритуалами дня середины лета на древних могилах и вершинах скал.

Он посмотрел на улицу, и тут же увидел еще одну жанровую сцену. Там шла Элизабет, одетая в темно-синее пальто, которое носила бессменно (он уже забыл, когда дочь купила его). В руке у нее была сумка, наполненная продуктами. Все это, как предполагалось, предназначено мистеру Брауну. Именно оно, а не его обычная пища.

Рядом с Лиз шел мальчик, не очень маленький и самый обыкновенный, в джинсах и в пальто с капюшоном, с милой копной рыжевато-коричневых волос. Он держался очень близко к Элизабет, но не касаясь ее, и, кажется, о чем-то рассказывал. Даже со своего расстояния Дункан понял по его жестам, о чем красочно повествовал Руфус. Он подумал обо всем, о чем недавно читал, обо всех вымышленных историях о недоброжелательности и жестокости мачехи, о предательстве веры ребенка, о незыблемом толковании признанных стереотипов материнства.

Дункан Браун надел и вновь снял свои очки. Истории шокировали его до глубины души безжалостной убежденностью в неизменном злодействе женщин. Якобы, сталкиваясь с необходимостью заботиться о чужих детях, мачеха пользуется своим влиянием на их отца, как вторая жена. Словно ведьма, она вытесняет из беспомощного сердца своего мужа все отцовские чувства.

Он посмотрел вниз, на улицу. Руфус слегка подпрыгнул и посмотрел на Элизабет. Они, подумал Дункан, смотрелись вместе совершенно нормально, абсолютно комфортно, так далеко от черного мира заклинаний, проклятий и магии. Он, видимо, начитался сказок и позволил своему восприятию стать искаженным. Лиз сказала бы именно так, и была бы совершенно права.

Дункан наклонился вперед и постучал по оконному стеклу, чтобы обратить на себя внимание.

— Она милая, — сказал Лукас.

Он сидел с Дейл в баре, очень похожем на испанский винный погребок с грубыми низкими белыми арками и темными рустованными балками. Несколько тарелок с острой закуской стояли на столе между ними, а возле Дейл — огромный бокал красного вина. Люк заказал пиво, но потом поменял свой заказ на минеральную воду.

— Я знаю.

Лукас бросил на нее долгий взгляд. Сестра была в ударе, разыгрывая хозяйку, когда они совместно обедали в ресторане. Эми не нравилось это. Лукас заметил, что его невеста, которая обычно молча терпит вещи, которые ей не нравятся, стала протестовать. По дороге домой после ленча она сказала, что по поведению Дейл можно было вообразить, будто она и есть жена Тома.

— Отец ничего не замечает, — сказал Люк.

— Ну, он не протестует, если ты это имеешь в виду. Он просто не препятствует нечему. Когда мужчины не знают, что делать, они, если и не падают в обморок, то изображают беспомощность.

Изображал ли его отец беспомощность или нет, подумал Лукас, но он выглядел действительно счастливым. И это счастье было не бурным, восторженным или сумасшедшим — оно оказалось куда глубже и сильнее. Том смотрел на Элизабет проникновенно, внимательно, иногда казалось, что он не слышит происходящего вокруг, поскольку все его мысли поглощены любимой. Это немного расстроило сына, но не только из-за мыслей о счастье, доставшемся его отцу. Просто, когда он сам глядел на Эми, все оказывалось иначе. По крайней мере, не так. Он ощущал радость от обладания ею, но его счастье изменилась с той поры, когда его подруга выглядела такой смешной и озорной. Люк почувствовал небольшой прилив зависти, глядя на своего отца и Элизабет. Ведь зрелость подарит им эмоциональную свободу, которой у него не было в юности, хотя он в ней так нуждался.

— Люк, — сказала Дейл, заворачивая кусочек ветчины в колбасу.

— Да?

— Полагаю, у нее есть ребенок?

Лукас закрыл глаза:

— Почему ты так считаешь?

— Как?

— Строишь предположения, а потом начинаешь бояться, что они сбудутся.

Дейл откусила от ветчины.

— Ей тридцать восемь.

— И что с того?

— У людей, как правило, бывают дети. А она никогда не была замужем, так что захочет получить работу, завести ребенка и все прочее. Разве не так?

Лукас насадил фаршированную оливку на вилку и затем обмакнул ее в соус.

— В этом все дело?

— Да, — проговорила Дейл. Она оставила ветчину, вытерла пальцы и подняла бокал вина. — Мы прошли через все, мы видели это на примере Джози и Руфуса. То, что должно принадлежать только нам, оказалось разделено с другими.

— Ты говоришь о деньгах?

Дейл отпила вино.

— И это тоже.

Ее брат съел оливку, а потом сказал:

— Сколько стоит его дом?

— Дом отца? Ну, я не знаю. Может, две сотни тысяч…

— А хочет ли он оформить дом на них двоих, как считаешь? — спросил Люк.

— Он может поступить и так.

— Но у нее есть все права на ее дом, верно? Она собирается продать свой дом, в котором даже не жила.

— Может быть, — ответила Дейл, — Элизабет оставит отца, ведь она намного моложе его. Может, он сам решит так поступить. Может, отец, — она быстро приблизилась к брату, — хочет всего лишь присмотреться к ней?

Лукас взглянул без энтузиазма в бокал с минеральной водой, потом произнес:

— Она — небогатая невеста.

— Да, — согласилась Дейл.

— Ты говоришь это не очень-то убедительно…

— Я так чувствую. Хотя, конечно, верю, что она с ним не ради материальной выгоды. Но не это пугает меня.

— Тогда что?

Дейл снова откусила от ветчины.

— Сам папа.

— Что ты имеешь в виду?

— Его желание отдавать ей вещи, даже если она не спрашивает о них. Все это на самом деле — наше.

Лукас замер. Много лет назад он сказал себе, что не хочет ничего получить от отца, что должен сам устроить свою жизнь, найти свой путь и зарабатывать деньги. Так это делал и отец. Но со временем Люк увидел, насколько трудно найти свое место в жизни и начал понимать, что не имеет ничего против небольшой помощи — того, что не заработал сам, но чем обладал по праву рождения.

Люк взял другую оливку.

— Ты знаешь, о чем я, — говорила Дейл. — Ты видел сам.

Он медленно покачал головой.

— Ты видел, каков он с ней, — заявила сестра. — Тебе совершенно не нужно его знать, чтобы видеть, как он счастлив. Особенно теперь, когда Руфус любит ее, и она любит ребенка. Вот что пугает.

Лукас поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза.

— То, что он любит ее?

Дейл утвердительно кивнула. Бокал с вином в ее правой руке слегка дрожал, и когда она заговорила, в голосе зазвучали внезапные слезы.

— О, Люк, он любит. В это раз он действительно любит.

— Не плачь…

— Я ничего не могу поделать, — сказала Дейл. Она поставила бокал на стол и закрыла лицо ладонями. Лукас вытянул под столом ноги, коснувшись ее.

— Я еще здесь, пончик….

Сестра дико зарыдала, закрыв лицо руками. Он наблюдал за ней. Это был один из тех приступов, когда Дейл выходила из состояния равновесия и взывала к его жалости из-за потери, которая постигла ее в раннем детстве. Та потеря, вероятно, и послужила причиной гибели истинных отношений, в которых она так нуждалась. Нет, она боролась, по-своему пыталась стать другой, нормальной. Конечно, Дейл переусердствовала в тот день во время ленча, отдавая распоряжения официантами, подчеркнуто вежливо разговаривая с Элизабет. Но ведь это была попытка, — пусть даже неумелая, но искренняя, — произвести приятное впечатление на отца, наладить отношения с его будущей женой, успокоить Руфуса.

Бедная Дейл, — думал Лукас, — бедная, измученная Дейл. Он протянул руки через стол и взял ее за запястья.

— Допей свое вино, сестренка, — сказал Люк.

Лондонская квартира Элизабет, как решила она, оказалась слишком велика. В ней было две спальни и вытянутой формы гостиная, которая лишь мысленно представлялась наполненной народом. Такого никогда не случалось в жизни. А еще там же помещались кухня и две ванные комнаты. Если Лиз собиралась, как теперь планировала, ездить на работу из Бата в понедельник утром и возвращаться обратно каждые выходные, то ей была нужна квартира вдвое, если не в четверть меньше этой. Необходима только постель, ванная и чайник. Новая квартира не должна стать домом, как было не суждено и прежней. Она сделается всего лишь местом, где можно съесть ужин, разогрев его в микроволновке, позвонить Тому, принять ванную и выспаться. Еще понадобятся услуги консьержки и прачечной. В самой квартире должен находиться шкаф для хранения тех сдержанных деловых костюмов, в которых Том ни разу ее не видел. Эти костюмы — та часть ее жизни, которая когда-то казалась ей единственным, что у нее есть. Прежде альтернативы не было, но теперь эта сторона отступила назад. Прежнее существование нравилось Лиз, оно прекрасно ей подходило, но сейчас не занимало всецело. У всего появился больший смысл.

Ее нынешняя жизнь существенно отличалась от прежней, была полна яркими красками и людьми. Лиз удивлялась тому, что все это вдруг захватило ее. Она не была больше посторонним зрителем, стоящим по другую сторону яркой витрины, она очутилась внутри. Исчезло безразличие. Если бы лондонский поезд в Бат был отменен в пятницу, Том стал бы звонить ей непрестанно на мобильник, чтобы убедиться — все в порядке. Он звонил ей в первый раз утром, потом — во время работы, а еще — вечером. За несколько коротких месяцев Элизабет превратилась из непримечательной знакомой в близкого человека, который вправе менять их жизнь, не оглядываясь на прошлое.

Место, где она жила в Лондоне, Лиз выбрала исключительно сама. Том должен был ей помочь найти новую квартиру, но только как любезный и беспристрастный советчик, который в будущем не станет жить здесь сам. При всем восторге по поводу перемен Элизабет не могла не заметить: какой бы замкнутой ни оказалась ее лондонская жизнь, никто не удивился ее решению. Никто не сказал ей: «Мне очень жаль, но лучше — нет». А Том на прошлых выходных так и заявил — мило, но решительно.

Вероятно, ей не следовало спрашивать его. Или, раз уж собралась спросить, то не так рано, и, конечно, же, не сразу после этого ужасного ленча с Лукасом, Эми и Дейл. Тогда дочь Тома главенствовала за столом и обращалась с Элизабет, словно та выжила из ума. Лиз предпочла ничего не говорить. Она понимала, что Том ничего не видит или же не замечает мелочей. Она дала себе зарок, что будет терпеть Дейл не только во время встречи, но и потом. Это почти удалось. Лиз была способна говорить с настоящей теплотой о Лукасе, сказать о некотором сходстве, которое она заметила между ним и Руфусом. После, удивляясь самой себе, Элизабет услышала свой вопрос, обращенный к отцу Лукаса и Дейл — а что, если она и Том съедут из его нынешнего дома?

Он внимательно посмотрел на нее.

— Что?

Лиз стояла в холле, уже накинув пальто, с чемоданом у ног, поскольку Том собирался подвезти ее на вокзал к ночному воскресному поезду в Лондон.

— Ты спрашивал, хочу ли я перемен. Ты сказал, мы могли бы вместе изменить мою и твою жизнь. Ну, я подумала об этом, и я хочу перемен, правда. Давай переедем в другой дом.

Он сдержанно ответил:

— Я думал, тебе нравился этот.

— Да, нравился.

— Возможно, тебе подходит дом, который ты купила. Дома тебе некоторое время интересны, а потом, по непонятным причинам, перестают нравиться.

— Это совсем другое…

— Надеюсь, — сказал он, — что твоя перемена привязанностей не распространяется на людей.

Она почувствовала небольшой приступ гнева.

— Ты знаешь, что это не так. Как смешно и по-детски глупо говорить такие вещи…

— Возможно, я чувствую, что предложение оставить дом столь же смешно и по-детски глупо. Почему ты хочешь это сделать так внезапно?

У нее перехватило дыхание.

— Воспоминания о Паулине, запертая на ключ дверь в комнату Дейл…

Он посмотрел на Лиз.

— Так было всегда. Мы преодолеем это. Ты поймешь. — Том подошел ближе. — Мне жаль, что я говорил так прямо…

— Все в порядке…

— Дейл вела себя сегодня глупо. Очень глупо. Но она любит тебя. Ей никогда не нравилась Джози. Потом дочка успокоится, перестанет устраивать представления. Ты увидишь. Но есть еще кое-кто…

— Кто же?

— Руфус, — сказал Том.

Элизабет засунула руки в карманы пальто.

— Что с ним?

— Это дом для него, — ответил Том. — Этот дом, вероятно, самое лучшее убежище, которое у него сейчас есть, самая надежная пристань. Я не могу… — он умолк, потом взглянул на нее. — Вправе ли я?

Лиз медленно покачала головой.

— Ты видишь, каким он здесь был, — сказал Том. — Каким был с тобой. Ему стало легче, верно?

Элизабет испустила долгий вздох. В один из последних визитов Руфуса Том нашел ее за тем, что она учила мальчика основам игры в шахматы. Лиз ощутила себя окруженной атмосферой одобрения, тепла и огромной любви. Она посмотрела на любимого. Он улыбнулся, подавшись вперед, обнял ее, неуклюже притянув к своему пальто.

— Я действительно все вижу, — сказал Том. — Понимаю, каково порой приходиться тебе. Но ради Руфуса ничего нельзя менять. Мне очень жаль, дорогая, но нет.

Она почти разозлилась в поезде после этого разговора, стыдясь самой себя из-за злости. Ведь мысли Тома о сыне были не только верными, но и вполне совпадали с ее. Беда заключалась в другом: Лиз обнаружила, глядя на свое отражение в темном стекле купе, что не могла понять, что скрывалось за отношением Тома к сыну, что прочно связывало его прозрачными узами с прошлым. Он был подобен великану из сказки, который терял силу при колдовстве. Нужно было понять Тома — ради его настоящей любви к ней, ради их замечательного будущего.

Лиз плохо спала эту ночь, но проснулась, к своему удивлению, почти довольной. Она обрадовалась, увидев лондонское утро, свой портфель и черный шерстяной деловой костюм, который купила, когда фантазии о замужестве казались такими же маловероятными, как неожиданная встреча с ангелом здесь, на кухне. Впереди была рабочая неделя, встречи, решения, применение множества приемов дипломатии, которую Элизабет не сумела проявить на прошлых выходных, чтобы перевести профессиональные приемы в личную жизнь. И в конце этой недели она снова упакует свой чемодан и отправится в Бат к Тому, чтобы обсудить с ним, с той рассудочностью, которую он так любит, изменения, которые они могут внести, чтобы после свадьбы дом стал их. Ради Руфуса.

Глава 12

Надин звонила каждый день. Иногда — дважды. Она выведала у детей привычный распорядок жизни на Баррат-роуд, поэтому могла звонить именно тогда, когда кто-нибудь в страшной спешке уходил утром в школу или через десять минут после того, как Джози с относительным успехом собирала всех шестерых за столом на ужин. Если Надин звонила во время ужина, то разговаривала с каждым из своих детей по очереди. Они уходили в гостиную, а когда возвращались, напускали на себя такой вид, что никто даже не осмеливался расспрашивать, о чем шла речь. В большинстве случаев Рори после возвращения выглядел замкнутым, а Клер, похоже, готова была пустить слезу. Потом девочка сидела на своем месте на кухне, глядя в тарелку, словно старалась изо всех сил не разреветься. Только Бекки опрометью выбегала из гостиной, светясь от радости, и часто отказывалась снова садиться за стол. Она с вызовом шествовала мимо них по кухне и шла наверх, или вообще уходила из дома.

Джози посмотрела на еду в тарелке Бекки, всю перемешанную, но не съеденную, и решила, что Мэтью надо пойти за ней и привести обратно.

— Нет.

— Но ты спускаешь ей это с рук!

— Ты полагаешь, — сказал Мэтью, — что ссора из-за выхода из-за стола дважды в день, в итоге, предпочтительнее?

— А как же я?

— А что ты?

— Мэт, я трачу часы, делая покупки и готовя еду для детей. А потом раздается звонок телефона, и их отрывают от еды. Или они не хотят есть, потому что звонит телефон. Или не приходят к столу вообще. Причем, говорят, что им не нравиться то, что я приготовила. А позже я выясняю, что в доме съедены все крекеры или печенье…

— Я знаю, — сказал Мэтью.

— Прекрасно, тогда сделай что-нибудь!

Он посмотрел на нее:

— Что ты предлагаешь, мне надо сделать?

— Поговорить со всеми! Встань на мою сторону! Скажи, что не хочешь, чтобы со мной так обращались!

— На самом деле, — ответил муж, — я так и делаю. Я не гоняюсь за ними. Я не реагирую, я продолжаю есть с тобой и Руфусом. Я делаю вид, что мне безразлично их поведение.

— Безразлично?

— Да, безразлично.

— Мэт, — сказала Джози, и ее кулаки сжались, — это — неприкрытая враждебность в доме. Все твои дети настроены против меня. И ты говоришь, что тебе безразлично?

Когда Джози узнала, что получила работу, все оказалось гораздо лучше, что она предполагала. Учительница, которая ушла в отпуск по рождению ребенка (ее предстояло заменить), решила остаться дома с новорожденным, и ее место предложили Джози.

Чтобы отпраздновать получение работы, она купила бутылку австралийского шардоне и поставила ее на стол за ужином.

— Это для чего? — спросил Руфус.

— Чтобы отпраздновать.

— Что?

— Мое поступление на работу. Я получила работу.

Мэтью с улыбкой окинул стол.

— Это здорово, верно? И к тому же с первой попытки. Ты — умница.

Бекки встала, слегка толкнув свою тарелку:

— Я не хочу этого.

Джози, держа за горлышко бутылку вина, ровно сказала:

— Это запеканка с курицей.

— И что?

— Ты же любишь запеканку с курицей.

— Нет, не люблю.

Клер опустила вилку. Она произнесла шепотом:

— Я тоже. — И посмотрела на Мэтью.

И посмотрела на Мэтью.

— Сядь, — сказал отец, обращаясь к Бекки.

— Ты не можешь заставлять меня.

— Я и пытаться не буду, — ответил Мэт, — но хочу предложить тебе бокал вина в честь Джози.

Бекки презрительно сказала:

— Алкоголь — это наркотик.

Мэтью посмотрел на Рори. Тот уже ел, опустив голову, уплетая запеканку за обе щеки и едва ли обращая внимание на остальных. Руфус тоже начал есть.

— Хочешь немного?

Рори кивнул.

— Руфус?

Мальчик порозовел от удовольствия. Том и Элизабет дали ему полбокала белого вина, когда взяли с собой на ужин, — и ему понравилось. Ему хотелось и сейчас немного. А еще хотелось сказать матери, что он рад за нее. Руфус поглядел на Мэтью и тоже утвердительно кивнул.

— Итак, больше всего мне и тебе, — сказал Мэтью, обращаясь к жене. Он взял у нее из рук штопор и встал, чтобы вытянуть пробку из бутылки.

— Я не буду есть, — заявила Бекки. — И я не останусь.

— Пожалуйста, останься, — проговорила Джози. В ее голосе не звучало приказа.

— Почему?

— Так мы можем поужинать вместе.

— Я не хочу ужинать, — настаивала Бекки. — И я не буду сидеть вместе…

— Тогда уходи, — ответила Джози.

Мэтью перестал вывинчивать пробку.

— Джози…

— Уходи, — повторила Джози снова. — Просто уходи.

Бекки сильно отпихнула назад свой стул, так что он полетел на пол и ударился о ближайший буфет. Потом она развернулась и направилась ко входной двери, которая оказалась запертой. Она ударила по ней пару раз кулаком, а потом, чувствуя, что все взгляды прикованы к ней, как лучи прожекторов, развернулась, метнувшись через дверь в холл, и взлетела по ступенькам. Позади Бекки услышала, как отец сказал сердито: «Зачем, черт побери, тебе понадобилось это говорить?» Потом кто-то хлопнул дверью, и девочка расслышала только сбивчивое бормотание.

Она открыла дверь в комнату, которую делила с Клер, бросилась на кровать сестры — на ту, что стояла ближе к двери. Бекки уткнулась лицом в одеяло, забив рот тканью — так крепко были сжаты ее зубы. Потом она мутузила подушку Клер, пнула ее ногой о ближайшую стену. «Коза, — говорила себе Бекки, — чертова коза со своей проклятой работой! Как она посмела? Как она может хвастаться своей проклятой работой перед нами, словно хочет, чтобы мы одобрили это? И почему меня должно волновать, что происходит с ней? Почему меня должны волновать ее дела, ее проклятая стряпня и уборка, все старания быть миссис Само Совершенство?» Бекки подкинула подушку сестры и швырнула к противоположной стене. Подушка ударила по краю картины, сбросив ее на пол.

Бекки села. Она не включала свет, когда пришла, но в вечерних сумерках могла видеть осколки стекла и обломки рамы, лежащие на ковре. Это была картина, которую она всегда хотела видеть — репродукция Климта. Там была изображена экзотичная, опасная, похожая на змею женщина. Но именно Джози повесила ее в комнате для Бекки, и, поступив так, одним махом лишила картину всей былой привлекательности. Мачеха старалась дать Бекки то, о чем девочка страстно мечтала, и, тем самым, вторгалась в пределы ее личной зоны, поглядывая свысока. Это было вторжением — вкусная еда, выстиранная одежда, работа по дому, которую делала мачеха, все слова, которые Джози, сдерживаясь, не говорила вслух.

Бекки поставила ногу на ближайшие кусочки разбитого стекла и раздавила их. Потом встала на колени, нагнувшись, и выложила круг из осколков…

— Со мной все в порядке, — говорила Надин всякий раз, когда Бекки ее и не спрашивала. Голос матери внешне бодрым и наигранным. — Со мной, правда, все в порядке.

Она занималась лепкой горшков. Тим нашел ей подержанную печь для обжига. У нее появился радиоприемник — какая-никакая, но компания.

— А ты как? — спрашивала она. — Вот что я на самом деле хочу знать. Как ты? Тебя достаточно кормят? Все ли в порядке в школе? Расскажи, что вы делаете. Расскажи обо всем…

Бекки медленно подняла голову. Снизу она слышала звук телевизора. Возможно, Рори включил его. Большинство вечеров брат включал «ящик», когда улучал момент, причем так громко, что, когда Джози просила убавить звук, ей приходилось кричать. Иначе не было слышно. Потом начал звонить телефон. При этом звуке в животе у Бекки закололо, и ее охватил новый порыв гнева — столь сильного, что она физически почувствовала, как злость закипает в груди, застилает глаза.

Она неуверенно встала. Стекло лежало под ногами, мерцающее и зловещее. Бекки неуклюже переступила с ноги на ногу и начала топать по разбросанным осколкам. Кто-то должен заплатить за это, кто-то должен страдать за всю несправедливость, за давление, за напряжение, за мучительное разочарование и боль. «Кто-то, — думала Бекки, топая ногами, — должен быть наказан».

Мэтью позволил Клер делать домашние задания в комнате на чердаке. Она часами сидела там наверху. Иногда, когда отец возвращался домой после школы — всегда позже, чем кто-либо, девочка уже была там. Она приходила из школы мимо мачехи, обычно не говоря ни слова, и поднималась сразу на чердак. Там и сидела в отцовском кресле, иногда надевая один из его джемперов. Когда он приходил, Клер бежала к нему, пытаясь забраться на колени. А если Джози что-нибудь говорила, Клер отвечала: «Ты не моя настоящая мать» И обнимала Мэтью.

Бекки велела ей говорить: «Она — не твоя настоящая мать. Она не может заставить тебя что-нибудь делать. Скажи ей так».

Если они оставались одни — только Клер и Джози, — то падчерице не хватало смелости сказать такое. Но на коленях у отца она могла говорить все, что угодно.

— Она знает, что не твоя мать, — сказал Мэтью, пытаясь сгладить ситуацию. — Бедная Джози — иметь такую обузу как ты!.. Вот уж ужасная мысль!

— Я и не хочу быть твоей матерью, — вступила в разговор Джози. — И даже не пытаюсь быть…

— Она делает то, что раньше делала мама, — сказала Клер. — Разве не так?

— Кто-то же должен это делать, как, по-твоему?

— Наша настоящая мама, — ответила Клер.

Она крепко держалась за Мэтью. Если она хваталась за отца достаточно крепко, то ей не надо было думать о матери, коттедже и туалете в сарае. Когда девочка вспоминала об этом, то испытывала отчаяние. А проще всего было не думать о грустном или на коленях у отца, или на его чердаке. Там хранилось так много вещей из ее детства, что иногда девочка могла притворяться, что ничего не изменилось и не разрушено. Она сосчитала фотографии. На них есть все трое — она, Рори и Бекки. Но не было фотографии матери. На самом же деле, когда Клер рассмотрела снимки повнимательнее, стало заметно — у нескольких фотографий оказались странные края, словно их неровно обрезали. Когда Клер смотрела на эти обрезанные снимки, то вспоминала кое-что из того, что мать говорила об отце, о том, что он сделал, как он себя вел. Эти воспоминания лишали девочку желания покинуть чердак, даже когда Джози звала ее, отнимали способность двигаться, пока отец не поднимался по лестнице и не находил ее здесь, в его кресле, одетой в его джемпер. Своим присутствием Мэтью возвращал дочь в мир реальности.

— Я хочу, чтобы она не так цеплялась за тебя, — услышала Клер слова Джози. — Я хочу, чтобы ты не позволял ей…

— Ей только десять…

— Дело не в возрасте, Мэт. Это отношение…

Клер не знала, что значит отношение, но слово звучало как комплимент. Она была страшно рада делать то, что не нравилось Джози, причем — делать вместе со своим отцом. Бекки настраивала Клер вести себя вызывающе по отношению к мачехе, как и сама поступала из принципа. Но, хотя сестра и слушала, она почти не понимала, о чем говорила Бекки. Так было и с домашними заданиями. Она сидела на коленях Мэтью не для того, чтобы досадить мачехе — просто ей этого хотелось, так было нужно. Она не отказывалась от приготовленных Джози ужинов, чтобы позлить жену отца, отказывалась, потому что те блюда, так правильно приготовленные, такие полезные, вызывали у нее чувство вины перед матерью. Иногда она ощущала себя предательницей. Если Джози не понимала этого, то Клер ничего не могла с собой поделать. И проявляла бурную радость, когда Мэтью приходил домой.

Она смотрела с безопасной позиции на коленях у Мэтью на мачеху, которая сортировала вещи для стирки на кухонном полу.

— Я не хочу, чтобы стирали мой спортивный костюм, — сказала Клер.

Джози лежала на своей с мужем постели. Она была полностью одета и лежала совсем неподвижно, сложив руки на животе и глядя в окно. Лучи заходящего солнца и резкий оранжевый свет уличных фонарей казались неестественными и неприятными. В спальне стояла тишина — достаточная, чтобы слышать звуки внизу: телевизор приглушен, с кухни раздаются крики — Мэтью заставлял детей мыть руки, причем без особых проблем. Голоса Бекки не доносилось. Она сидела в своей комнате за закрытой дверью, куда ушла в шесть часов после звонка матери.

Надин звонила на сей раз по поводу денег. Она разговаривала сперва с Бекки, а потом потребовала к телефону бывшего мужа. Джози терла сыр на кухне и слышала, как Мэтью сказал: «Но теперь я плачу за детей, и тебе должно хватать, должно». Разговор затянулся, и когда Мэт положил трубку, его жена слышала, как Бекки говорит со страхом и яростью в голосе:

— Ты не можешь позволить ей умирать с голоду.

— Она не умирает с голоду, — ответил Мэтью. — Она просто потратила все, что ей полагается, за один месяц, а теперь хочет получить еще.

— Тогда ты должен давать ей больше денег.

— Я даю ей все, что могу, — возразил отец. Джози поняла по его голосу, как он устал. — Теперь она должна сама позаботиться о себе.

— Верно! — закричала Бекки. — Верно! И чья в этом вина?

Джози услышала шаги Мэтью, идущего по направлению к двери кухни, и склонилась над теркой.

— Я не буду с тобой разговаривать об этом, — сказал Мэтью. Он открыл дверь в кухню. — Это не твое дело.

Бекки побежала за ним. Она быстро встала на кухне, сверкая глазами в сторону мачехи. Рука Джози соскользнула на терке, и тут же яркая струйка крови потекла из ее указательного пальца. Она сунула его в рот.

— Здесь мы в недостаточно узком кругу, — заявила падчерица, по-прежнему сверкая глазами, ее голос стал глухим от сарказма. — Не так ли?

— Успокойся, — сказал Мэтью. Он взглянул на жену. — С тобой все в порядке?

Та утвердительно кивнула, не вынимая палец изо рта. Бекки фыркнула и зашагала по направлению к двери.

— Я не хочу ужинать.

— Чудесно, — ответил Мэтью.

Дверь с грохотом закрылась за Бекки. Муж подошел к Джози и обнял ее.

— Прости.

Она уткнулась ему в грудь.

— Все в порядке.

— Джози…

— Да?

— Я собираюсь положить на ее счет немного денег еще раз. Я знаю, что не должен так поступать, знаю, у нас теперь здесь дети…

— Что? — сказала Джози, поледеневшим голосом.

— Я просто сказал. Я должен снова снять немного денег для Надин. Я дал ей меньше, потому что дети здесь, но я должен прибавить.

— Потому что твоя дочь велела тебе это сделать?

Он вздохнул:

— Отчасти да, если быть честным. И к тому же, теперь, когда у тебя есть работа…

Джози высвободилась из его объятий.

— Я не могу поверить в такое.

— Что случилось?

Она ухватилась за край раковины и смотрела вниз — на струйку крови, медленно стекающую с ее пальца.

— Ты говоришь мне, что мои деньги помогут платить за твоих детей, так что ты сможешь дать больше своей бывшей жене, которая отказывается работать?

— Я заплачу за Руфуса, — ответил Мэтью. — Если это будет необходимо.

Джози открыла кран с холодной водой и сунула палец под струю. Она дрожала всем телом.

— Я не прошу у тебя ни пенни для Руфуса.

— Я знаю.

— И он вежлив с тобой. Он мил. Ты знаешь, какой он. И, несмотря на то, что…

— Не надо, — сказал муж, обнимая ее сзади. Джози прижалась к раковине.

— Прошу, не прикасайся ко мне.

Он убрал руки.

— Я веду себя порядочно, — проговорил Мэт. — Я приноравливаюсь ко всем этим требованиям и делаю все, что в моих силах.

— За исключением того, что касается меня, — сказала Джози. Она закрыла кран и завернула свой палец в кусок бумажного кухонного полотенца. — Я ничего не требую. Потому ничего и не получаю. Я делаю все для всех, и никто даже не думает, что нужно мне. А такое отношение меня обижает.

— Я думаю…

— Но ты ничего не говоришь им. Ты просто ждешь от меня, чтобы я посочувствовала тебе, ждешь, чтобы я представила, что приятно тебе. А сам даже не пытаешься хоть раз подумать, что будет хорошо для меня.

Дверь на кухню открылась. Там стоял Руфус, держа свой учебник по математике. Он посмотрел на них.

— Ой, — сказал мальчик.

Джози проговорила:

— Заходи, дорогой.

— Это математика, — сказал Руфус. — Я не могу решить… — он замолчал.

Мэтью отошел от Джози.

— Тебе помочь?

Руфус с сомнением посмотрел на него. Отчим уселся за кухонный стол.

— Давай сюда.

Мальчик медленно подошел к столу. Он положил учебник перед Мэтью и отступил назад.

— Я тебя не укушу, — сказал Мэтью. — Я разбираюсь в математике. Пожалуй, только в этом.

Руфус подошел немного ближе. Джози наблюдала за ними.

— Покажи мне.

— Тут, — сказал Руфус. Он наклонился вперед, показывая ему пример, почти коснулся плечом отчима. Это была сцена, о которой Джози так долго мечтала — возможно, первый спокойный и незаметный шаг на пути к некоторому подобию отношений между двумя людьми, которые были ей дороже всего на свете. Но сейчас она оставалась равнодушной, наблюдая за ними и ничего не ощущая. Ничего. Душа была опустошена, не способна воспринимать в этот момент ничего хорошего, лишена способности чувствовать радость, даже любовь. На лице Джози отразилась не любовь, а ярость и отчаяние, которые переполняли ее теперь с такой силой.

— У меня болит голова, — сказала она.

Ни сын, ни муж никак не прореагировали. Их головы были наклонены.

— Думаю, ты понял это задание неверно, — сказал Мэтью. — Вот что поставило тебя в тупик…

— Я иду наверх спать, — заявила Джози. — Если ты посыплешь тертый сыр на то блюдо и разогреешь его десять минут в духовке, то ужин готов.

Руфус быстро взглянул наверх, выражение его лица было отрешенным.

— Верно, — проговорил он.

— Увидимся позже, — сказала Джози. Она вышла из кухни и поднялась по лестнице мимо закрытой двери Бекки в свою спальню. Потом легла, не снимая обуви, и дала себе вволю наплакаться.

Должно быть, прошло часа два. Она, видимо, заснула сразу, потому что слегка замерзла, а слезы на щеках засохли солеными полосами. Это были слезы жалости к себе, возможно, слезы гнева и, конечно, же — бессилия.

Джози лизнула свой непораненный палец и стерла им следы слез. Потом повернула голову. На маленьком прикроватном столике со стороны Мэтью стоял телефон. Она могла дотянуться до него и взять трубку. Можно позвонить своей матери или подруге Бет, а потом потребовать и, вероятно, получить от них и время и участие, — по крайней мере, пока говорит, изливает все мысли и чувства, которые пришли на ум. Эти мысли овладели ею полностью с тех пор, как появились они — дети Мэтью.

«У меня не было выбора, — скажет Джози, представляя, как ее мать, Элейн, слушает ее. — Разве он есть? Только взять их к себе. Я так и поступила. И мы не могли по настоящему поговорить о них, ведь не было времени подготовиться, во всяком случае, для меня. Я так боюсь быть несправедливой, но я все время несправедлива. Я люблю Руфуса, я не люблю их. Не могу любить! Как можно полюбить детей, если каждое их действие направлено на то, чтобы проигнорировать или обидеть меня? Раз они так настаивают на любви родной матери — порочной матери? Почему они настаивают? Почему всю свою преданность они дарят ей, а не мне — и так каждый день? И теперь, — Джози слышала, как внутри нее поднимается гневный голос, — я должна ухаживать за ними, заботиться о них, как мать! О, боже, не как настоящая мать, а лишь ее замена. А расплачиваюсь перед ними за все. Мэтью не может и не хочет этого понять, ведь они — его дети. Он не видит, как я страдаю».

Слезы снова полились у нее из глаз. Она перевернулась на бок и прижалась лицом к подушке. Нельзя, нельзя снова плакать. Нельзя даже звонить по телефону. Не следует выплескивать этот котел чувств даже перед испытывающей сочувствие матерью. А если рассказать обо всем только Бет, будет еще хуже.

«О, — скажет Бет. — Мне жаль. Какое это для тебя разочарование!»

В ее голосе будет особая нотка, та интонация, которую Джози не любила. Ее можно принять за легкий намек на триумф, превосходство. «Ты же знала, что у него дети, когда выходила за него». Элейн начнет сразу волноваться: «Мне стоит приехать, родная? Ты хочешь ко мне на пару дней? С Руфусом все в порядке? Как дела у внука?»

Джози достала из ящика прикроватной тумбочки платок и высморкалась. Потом села на постель. Она не просто чувствовала оцепенение и небольшой озноб. Было ощущение нечистоплотности, неопрятности, словно касалась чего-то грязного, гнусного.

Женщина опустила ноги на пол и сунула их в тапки. Она пойдет в ванную, прежде чем все дети поднимутся наверх, примет душ и вымоет волосы. А потом спустится вниз в домашнем халате и приготовит чай, попытается быть приятной, ровной.

Она встала и потянулась. Бекки включила музыку в своей комнате. По крайней мере, девочка была жива.

Джози вышла на галерею. Дверь в комнату Бекки была открыта, свет включен. Дверь в ванную возле ее комнаты плотно затворена, оттуда и исходил звук музыки вперемешку с шумом воды. Бекки оказалась в душе.

Рори прижал ладонь к включенному под одеялом фонарику, сжав пальцы. Вспышка сверхъестественно загоралась огненно-красным. Он убрал ладонь от фонарика и посветил им из-под одеяла на кусок стены, потом выше — над своим футбольным плакатом — на потолок. Там зигзагом шла трещина.

— Руфи? — позвал он.

Тишина. Он направил луч фонарика от потолка по дугообразной траектории, пока не осветил кровать Руфуса, мальчика под одеялом, его голову с густыми прямыми волосами, которые торчали, как если бы их хозяин не причесывался.

Руфус лежал, как обычно, спиной к Рори. Луч фонарика выхватил его шею, ухо и темно-синий воротник пижамы.

— Ты спишь?

Тишина. Рори не знал, почему, но просто хотел разбудить Руфуса. Он думал, что может что-то сказать. Правда, не знал, что именно, но просто думал, что будет хорошо, если сводный брат проснется тоже и перевернется лицом к нему. Он всегда думал о Руфи как о маленьком плаксивом ребенке, по сегодня вечером на кухне за ужином с ним, отцом и Клер, брат оказался нормальным и клевым. Все они ели то, что оставила Джози, и немного дурачились. А Мэтью, несмотря на то, что выглядел усталым, не обращал на них внимания и никого не одергивал. Все в этот вечер без Бекки и Джози ощущалось по-другому. Казалось, можно говорить, что хочешь, и неважно, будешь ты есть или нет. И они съели все, что оставила мачеха. Рори и Клер даже поссорились из-за последней печеной картошки, и когда Мэтью отдал ее Руфусу, тот сказал, что не может съесть. Тогда отец усмехнулся, разрезал ее надвое и отдал им. Потом они устроили водную баталию, когда мылись. Папа заставил их вытереть пол, и Рори не слушался. Точнее, не то что не слушался, а просто толкал швабру по сторонам и пытался намочить ноги Руфусу. А Руфи орал и попрыгивал, но по нему было видно, что он тоже не против забавы. Все прекратилось только тогда, когда пришла Джози — в своем домашнем халате, с распущенными по плечам волосами, отчего ее лицо выглядело белым как бумага. Мачеха была раздражена, это стало видно. Будто бы без нее сделалось все, что ей не удавалось. Мэтью показал ей пустые тарелки, и она кивнула головой. Потом поставила чайник и стояла спиной к ним — ждала, пока закипит. На кухне вдруг стало как-то по-настоящему тихо. И неловко.

Рори пустил луч фонарика по лежащему Руфусу, потом — еще раз. Сводный братишка казался расслабленным, словно он действительно спал, а не притворялся. Его мокрая обувь стояла возле батареи, а рядом висел свитер Рори с «Ньюкасл Юнайтед», который тоже намок.

Рори выключил фонарик. Этот вечер был необычен, поскольку оказался нормальным. Не отличным, просто нормальным.

Мальчик развернулся и взбил свою подушку. Было весело.

Глава 13

В супермаркете Элизабет купила продукты, которые, на ее взгляд, должен любить Руфус: кукурузные хлопья, бисквитные палочки в шоколаде, изюм в круглой картонной коробке, голландский сыр в пакетиках крошечного размера. Ее привлекала всякого рода детская продукция, в том числе зубная паста с ароматом клубники и печенье в форме динозавров. Может, сын Тома и был слишком большим для этого, но ей стало просто приятно покупать еду, так сильно отличающуюся от той, что берет для себя взрослый. Лиз провела много времени перед баночками с детским питанием, милыми рядами ватных шариков, детских салфеток и подгузников. Все было уложено в чистые белые пластиковые пакеты, на которых яркими красками были напечатаны рисунки. Это было похоже на путешествие в другое измерение: стоять и представлять, что эти вещи нужны для обычных, ежедневных потребностей.

Она взяла голубую баночку с детской молочной смесью. «Для малышей от четырех месяцев» было написано на ней. А на другой стороне темными синими буквами: «С добавлением кальция и витаминов».

Ее тележка внушала чувство удовлетворения своим забитым доверху видом, когда Лиз направила ее к выходу. Она никогда за всю свою жизнь не покупала гак много за один раз. Просто не было нужно брать несколько рулонов туалетной бумаги, больше чем шесть яблок или сразу два наименования деликатесов. Конечно, Руфус приедет почти на десять дней, так что это все меняло. Но, даже делая покупки для себя и Тома, Элизабет ощущала перемену в этой церемонии. Ведь все продукты и средства для уборки нужны, чтобы навести в доме порядок, создать в нем уют и добрую атмосферу. Теперь среди прочих наименований в тележке лежала коробка ароматизированных разноцветных свечей, пачка итальянского кофе-эспрессо, патентованное лекарство от простуды, не имевшие к Лиз никакого отношения. Они были куплены, потому что в них нуждался кто-то еще, эти вещи необходимы, ведь теперь покупки делались не для нее одной. Надо было учитывать вкусы и пожелания другого. От этого Элизабет испытывала непривычное волнение.

Она остановила тележку возле пустой кассы и начала выкладывать приобретения.

— Беспокойные выходные? — спросила женщина за кассой, наблюдая за ней.

Элизабет кивнула, опустив голову, чтобы скрыть свою улыбку. Женщина взяла лекарство от простуды.

— Приболели?

— Нет, — ответила Элизабет и потом, к своему удивлению, внятно сказала: — Это для моего жениха.

Женщина просканировала лекарство на кассе.

— Единственное, чего я не могу терпеть — это болезненных мужчин, — доверительно сказала она.

«Я новичок в этом, — хотела было возразить Элизабет, — такой новичок, что не имею ничего против. Том думает, что простудился, и почему бы не купить ему лекарство, если он хочет предотвратить болезнь. На самом деле, я буду не против, если меня попросят выбрать сосиски для Руфуса, пополнить запасы мыла, средства для полировки мебели и питьевой воды».

— Жених, вы сказали? — спросила женщина.

— Да…

Она бросила на Элизабет добрый взгляд и подняла сетку с картошкой.

— Вы все поймете сами, — сказала она.

Справа от жилища Тома находилась парковка, где было достаточно места для машины Элизабет. Она не считала себя особенно опытным водителем, чтобы легко маневрировать, и никогда не испытывала необходимости быть владельцем автомобиля. Том купил ей эту машину просто так, чем крайне удивил ее.

— Она нужна тебе.

— Но я никогда…

— Теперь будешь. В любом случае, я хочу, чтобы у тебя была машина. Это свобода для тебя.

— Даже не верится…

Он поцеловал Лиз.

— Ты вступаешь в другой мир. В семьях всегда есть машины.

Элизабет уже нравилась машина и новое неожиданное положение, которое создавал автомобиль — независимость, выбор. Даже теперь, поднимая дверь багажника, чтобы выгрузить объемистые сумки с покупками, она чувствовала некоторую гордость, не могла не испытывать наслаждения, пусть даже никто и не видел ее.

Она поставила сумки на ступени возле входной двери с обеих сторон и закрыла машину, внимательно посмотрев, сработал ли замок. Все произошло, как полагалось. Потом Лиз снова поднялась по ступеням и вставила ключ во входную дверь. Она не была заперта. Элизабет повернула ручку, открыв дверь на себя.

— Том?

— Это я здесь, — отозвалась Дейл из кухни.

Элизабет глубоко вдохнула.

— О…

Дейл показалась в дверном проеме. На ней был алый передник поверх черной футболки и джинсов.

— Ходили за покупками?

— Да.

Дочь Тома прошла вперед.

— Я помогу вам отнести сумки.

— А вы уже давно здесь? — спросила Элизабет.

— Около часа.

— Почему не позвонили?

— А зачем?

— Чтобы предупредить, что зайдете. Почему вы не позвонили мне?

Дейл наклонилась, чтобы поднять одну из сумок.

— Прошу, оставьте их, — сказала Элизабет. — Пожалуйста, оставьте их в покое и ответьте.

Девушка медленно выпрямилась.

— Мне не нужно звонить.

— Теперь нужно, — возразила Элизабет.

— Это мой дом…

Лиз засунула руки в карманы.

— А теперь и мой тоже. Мы рады видеть вас в любое время и по любому поводу, но не без предупреждения. Мне нужно знать заранее.

Дейл неподвижно смотрела на нее.

— Почему?

— Это вопрос личного характера, — ответила Элизабет. — Здесь нет никаких секретов, просто это касается лично нас.

Девушка ответила с возмущением:

— Этот дом был моим все двадцать пять лет, пока мой отец не повстречал вас.

Элизабет наклонилась, чтобы взять две сумки, стоявшие ближе всего к ее ногам.

— Мы не можем продолжать этот разговор в дверях.

— Вы сами начали его.

— Нет. Вы вынудили меня начать его, придя в дом в наше отсутствие и не предупредив нас.

— Это мой дом! — воскликнула Дейл.

Она повернулась спиной к Элизабет и прошла в кухню. Лиз подняла сумки с покупками возле входной двери, отнесла их в холл и потом закрыла дверь. Она последовала за Дейл. Половина дверец шкафов были открыты, а стол оказался заваленным пакетами и банками.

— Что вы делаете?

— А на что это похоже? — грубо сказала Дейл. Она натянула пару желтых резиновых перчаток. — Весенняя уборка. Я всегда делаю это для отца.

— Всегда?

— Ну, последний год или два…

Элизабет сняла свой пиджак и повесила его на ближайший стул.

— Теперь это моя работа, Дейл. И ничья больше. И это мои шкафы и моя кухня. Я, если выражаться старинным языком, хозяйка этого дома.

Дейл швырнула желтую перчатку на стол. Она в ярости прошипела:

— О, как банально! Вы делаете все великолепно, вам не нужно ничего говорить мне.

— Что вы имеете в виду?

Дейл закричала:

— Фотографии моей матери! Картины моей матери! Что вы сделали со всеми картинами моей матери?

Элизабет ровным тоном ответила:

— Вы были в гостиной…

— Да!

— А где еще? Где еще вы были? В нашей спальне?

Дочь Тома свирепо посмотрела на нее.

— В нашей спальне? — повторила Лиз.

— Только на одну минутку…

— Только на одну минутку! Не так уж и на одну, как я полагаю, если сумели заметить, что фотография вашей матери не там, где была всегда.

Дейл часто дышала. Она сняла вторую перчатку, швырнув ее на ближайший кухонный стол.

— Гостиная была ее комнатой!

— Картины в полной сохранности. Они убраны наверх и упакованы для вас и Лукаса в коробки. Вы найдете их в старой комнате брата. Портрет вашей матери по-прежнему в гостиной, там и останется. Я ничего не уничтожаю, просто устраиваю все на свой вкус.

Дейл сказала с горячностью:

— Это была ее комната, она создала ее, она выбрала все для нее, она была женой отца, она была его первым выбором, была нашей матерью…

— Я все знаю, знаю.

Девушка плюхнулась на ближайший стул и спрятала лицо руками. Элизабет обошла стол и встала возле нее. Она смотрела вниз на блестящие темные волосы, мягко убранные сзади на затылке густым узлом.

— Дейл…

Та ничего не ответила.

— Послушайте, — проговорила Элизабет, пытаясь говорить мягко. — Ведь вы уже выросли, вы взрослая женщина, и должны хоть немного обратиться к своему воображению и здравому смыслу. Я не могу бороться с духом вашей матери, Дейл, действительно не могу. Я не стану соперничать с тем, что идеализировали, и вы не в праве требовать этого от меня. В любом случае… — она замолчала.

Дейл убрала руки от лица.

— Что?

— Разве вы недостаточно взрослая, чтобы продолжать верить, что ваша мать была святой?

Дейл прямо посмотрела на нее.

— Вы никогда не знали ее. Вы не понимаете, о чем говорите.

— И вы не знали ее хорошо, — возразила Элизабет. — Вы были совсем ребенком.

Дейл вскочила и заорала:

— Сотни людей были на ее похоронах! Сотни и сотни! Они приехали со всей Англии, со всего света!

— Я в этом и не сомневалась. — Элизабет на миг закрыла глаза.

— Вот так-то!

— Я не сомневалась, что ваша мать была прекрасным человеком, любимым многими. Но не в том дело. Она трагически погибла, а значит, какими бы ни были нежными воспоминания, нельзя теперь пытаться влиять на нас, на тех, кто еще жив, на наш выбор, на то, как нам жить. Когда она оставалась здесь, этот дом был ее, она устроила его на свой вкус. Теперь он станет домом для вашего отца и для меня. Мы хотим жить здесь по-другому.

Дейл наклонила голову и вытерла рукой глаза. Она плакала.

Элизабет сказала с некоторым отчаянием:

— Дейл, дорогая, сделайте усилие и станьте немного взрослее. Я не самозванка, вы должны смириться с этим.

Девушка огляделась по сторонам и оторвала несколько кусков от рулона бумажных полотенец, висевшего на стене. Она с яростью высморкалась.

— Вы хотите нас вышвырнуть!

— Не хочу, — ответила Элизабет. — Вот это — меньше всего. Просто мне надо, чтобы вы уважали мою личную жизнь и независимость, как я уважаю вашу.

Дейл снова высморкалась.

— Вы не уважаете мое прошлое!

— Уважаю, — сказала Лиз. Она схватилась за спинку стула и прислонилась к нему. — Но мне трудно, когда вы пытаетесь доказать и настаивать, что прошлое имеет гораздо большее значение и гораздо важнее, чем настоящее или будущее.

— Вы поймете сами, — горько проговорила Дейл. Она наклонила голову, распутала завязки алого передника, сняла его и кинула на стол среди коробок и банок.

— Как полагается сие понимать?

Дейл надела жакет.

— Вы не можете прикоснуться к тому, что мы имели, что мы получили, потому что у нас было…

— Я знаю, что…

— Вы не знаете! — закричала девушка. — Вы не знаете и никогда не узнаете. Думаете, что можно прийти сюда с вашим крошечным сознанием государственного служащего и тихонечко вытеснить нас прочь, так, чтобы не было ничего неприятного, никаких эмоций и страстей. Вам не удастся! То, что у нас было, останется навсегда, и вы не можете прикоснуться к этому. Вы никогда не поймете нас, потому не можете чувствовать так, как мы, вы не можете знать, что знаем мы, вы никогда не будете принадлежать к нам. Можно сколько угодно стараться изменить жизнь отца внешне, никто не станет мешать, но вы никогда не измените его внутренне. Вам такого не дано. Он был там, куда вы никогда не попадете.

Элизабет убрала руки со спинки стула и заткнула ими уши.

— Прекратите…

— Я ухожу, — сказала Дейл. Она тяжело дышала, роясь в сумочке в поиске ключей от машины. — Я ухожу, но вернусь. Я вернусь, когда захочу, потому что это мой дом, я — его часть, я родом из этого дома и всегда буду являться его частью.

Элизабет ничего не ответила. Она обхватила руками голову, закрыв уши и глаза, хотя и слышала, как щелкнула застежка на сумке Дейл.

— Будет мило, — сказала дочь Тома, — если вы не скажете отцу о сегодняшнем. Хотя нет, я надеюсь, что скажете. А если не вы, то я должна буду сделать это, — она замолчала, а потом спросила с нажимом в голосе:

— Не так ли?

Затем Дейл вышла из кухни и из дома, громко хлопнув обеими дверями.

— Что все это значит? — спросил Том.

Он застыл в дверном проеме своей спальни и заглянул в полутьму. Элизабет лежала на кровати. Казалось, она провела в такой позе несколько часов. Окна спальни оказались зашторенными.

— Ты больна?

— Нет.

Он подошел ближе.

— Что случилось, дорогая?

Элизабет ответила, не сдвинувшись с места:

— Ты же видел…

— Конечно, видел этот разгром на кухне. Все вверх дном. И покупки на полу в холле. Понятное дело, Бейзил уже отыскал масло. Я подумал, может, тебе нездоровится, ты приболела…

— Так оно и есть.

Том опустился на кровать возле нее и положил руку ей на лоб.

— Голова?

— Нет.

— А что?..

Элизабет лежала в одежде на своей стороне кровати, закутавшись в плед. Она проговорила, глядя прямо перед собой, а не на Тома:

— Приходила Дейл.

— Правда?

— Она была здесь, когда я вернулась с покупками. Наводила порядок в кухонных шкафах.

Том убрал руки от лица Лиз.

— Ох, дорогая…

— Мы поссорились, — сказала Элизабет, повернувшись на спину и глядя на Тома. — Я сказала, что она не должна позволять себе просто заходить в этот дом, когда ей захочется. Вот и началась ссора.

Том избегал смотреть в глаза любимой.

— И чем все закончилось?

— Фразой Дейл, что она будет приходить сюда, когда ей заблагорассудится. Раз это всегда был ее дом, таковым он и останется.

Том медленно встал с кровати и подошел к окну, раздвинул занавески, чтобы впустить сумрачный дневной свет.

— Речь шла о Паулине?

— О, да, — ответила Элизабет, поднимая глаза к потолку. — Она всегда так поступает…

— Что ты сказала?

— О Паулине? То, что я не могу соперничать с духом. То, что Дейл слишком взрослая, чтобы верить, будто ее мать была святой.

— Она таковой и не была, — проговорил Том, повернувшись спиной к Элизабет. Та повернула голову, чтобы взглянуть на его силуэт у окна.

— Ты меня очень успокоил, раз так говоришь…

— В некотором смысле она очень походила на Дейл. Правда, умела лучше контролировать себя. — Он повернулся к Элизабет. — Родная, мне так жаль.

— Да…

— Ты лежишь здесь, наверху, с тех пор, как она ушла?

— Да.

— Моя бедная, бедная Лиз…

Элизабет слегка приподнялась на постели, прислонившись спиной к передней спинке кровати.

— Том…

— Да?

— Что ты собираешься делать?

Он подошел к кровати и сел возле Элизабет.

— А что, по-твоему, я должен сделать?

Она закрыла глаза.

— Это неправильная постановка вопроса.

— Я не успеваю за твоей мыслью…

— Разве вопрос в том, хочу ли я, чтобы ты сделал что-то? — сказала Лиз. — Проблема в том, хочешь ли ты что-то сделать сам — даже не ради меня, а ради нашей общей жизни, ради свадьбы, которую мы затеяли?

— Ты говоришь об этом с не очень-то большим энтузиазмом…

— Я и тени энтузиазма не испытываю, — сказала Элизабет. — Это страх.

— Страх?

Она взяла краешек пледа, которым была накрыта, и стала вертеть между пальцами.

— Страх перед чем? — спросил Том.

— Я боюсь Дейл.

Он наклонился вперед и спрятал лицо в ладонях.

— О, Боже!

— Как ты себе представляешь наш брак, когда мы оба напряженно слушаем, не повернется ли ее ключ в замке? — спросила Элизабет, разражаясь внезапными слезами.

— Ничего подобного не будет…

— Будет! — воскликнула она, приподнимаясь на кровати и скидывая плед. — Если она будет находиться в состоянии ревности или одиночества, то станет приходить все время, в любой час, требовать от тебя внимания, настаивать на своем праве являться сюда. И доведет до моего сведения, как сегодня, что я никогда не буду принадлежать этому дому, как бы ни пыталась, как бы ни любила тебя. Видишь ли, я никогда не дам тебе того, что ты получил, я просто не обладаю возможностью сделать тебя счастливым!

Том убрал руки от лица и обнял Элизабет. Он горячо прошептал, касаясь губами ее волос:

— Мне очень жаль, очень!..

Лиз ничего не ответила. Она повернула лицо так, чтобы их щеки соприкасались, а потом, спустя несколько минут, мягко, но решительно высвободилась из его объятий.

— Помоги мне, — проговорил Том. — Помоги мне решить, как поступить.

Элизабет начала высвобождаться из пледа и медленно пододвинулась к краю кровати.

— Я боюсь, — задумчиво сказала она, — что это будет не мое решение.

— Лиз…

— Да?

— Я не могу сменить замки в этом доме из-за своей собственной дочери!

Элизабет добралась до края кровати и встала.

— У нас нет ключей от квартиры Дейл. Мы никогда не приходим туда и никогда не просили этого.

— Но дочка родилась в этом доме…

— Я знаю. Это и есть одна из причин, почему я хочу продать его и переехать в жилище без воспоминаний.

— Но Руфус…

— Я знаю насчет него и принимаю такой аргумент.

Том тоже встал.

— Пойду вниз и приведу все в порядок. Почему бы тебе не принять ванну? — сказал он.

— Я бы приняла ванну, но это не изменит моего отношения.

— Хочешь, чтобы я поговорил с Дейл…

— Нет! — закричала Элизабет, слегка приподняв руки и закрыв ими голову. — Нет! Не этого я хочу! Что ты сможешь сделать для нас, для себя и для меня? Ты же прекрасно видишь, что произойдет, если дела пойдут так!

— Не пойдут. Это проблемы из разряда молочных зубов. У нее — шок от новизны. У нас так много общего, мы любим друг друга, Руфус любит тебя. Люк тебя тоже полюбит, и очень скоро. Мы не должны раздувать проблему. Дейл сейчас такая эмоциональная, а потом привыкнет к мысли о тебе. Мне очень жаль, что она расстроила тебя…

— Заткнись, — ответила Элизабет.

— Что?

— Прекрати болтать. Прекрати нести весь этот бред!

— Я пытаюсь объяснить… — раздраженно начал Том.

— Нет, ты не пытаешься, а хочешь уговорить себя не смотреть прямо в лицо настоящим причинам расстройства.

— Каким же?

Лиз прошла несколько шагов к двери. Потом вздохнула:

— Дейл нервная, неуравновешенная, у нее развито чувство собственности. И если ты не предпримешь что-нибудь по этому поводу теперь, она усядется тебе на шею на всю жизнь.

— Дети всегда даются на всю жизнь, — едко заметил Том.

Элизабет посмотрела на него. Против света было трудно увидеть выражение его лица, но осанка Тома была полна решимости и вызова. Казалось, будущий муж давал понять: существует другая сторона жизни, абсолютно неведомая ей, но отлично знакомая ему. Лиз хотела было спросить, распространяется ли заявление Тома о детях на всех трех жен, но тотчас же поняла, что гордость не позволит задать такой вопрос. Вместо этого она замолчала и ушла в ванную с достоинством, которое только могла продемонстрировать, закрыв за собой дверь.

— Очень мило с вашей стороны, что вы согласились повидаться со мной, — сказала Эми.

— Ну что, вы, я очень рада… — проговорила Лиз.

— Я не была в Лондоне целую вечность, много месяцев, но потом меня пригласили на это собеседование. Я подумала, что пока я здесь, если вы не против…

— Нет, — ответила Элизабет. — Я рада видеть вас.

Эми обвела взглядом гостиную.

— Милая квартира, такая просторная.

— Я думала, что буду устраивать здесь вечеринки, но у меня нет…

— Вы сможете устроить здесь свой свадебный прием. Верно? Вот чудесная комната для этого.

Элизабет оставила Эми и прошла в маленькую кухню, которая соединялась с гостиной. Она спросила оттуда:

— Вам белое вино?

— Я не очень люблю спиртное, — ответила подруга Лукаса.

— Тогда чай или кофе…

— Чай, пожалуйста, — попросила Эми. — Пакетик в кружку. Люк думает, что это отжившее правило, но сейчас мне оно нравится. — Она вошла и остановилась в дверях кухни. — Я никогда не видела вас раньше в деловом костюме.

— Это моя рабочая одежда.

— Она вам к лицу, — проговорила девушка. — Вы выглядите очень впечатляюще.

Элизабет включила чайник.

— Именно так я и хочу. Костюм скрывает множество недостатков. Какую работу вы хотите получить?

— В кино, — ответила Эми. — Несколько средневековый сюжет. Мы должны будем загримировать актеров, но, в то же время, придать им немного сексуальности. Я не знаю, получу ли эту работу, но дело стоит того, чтобы попытаться.

— У вас нет контракта на телевидении?

— Только на три месяца, — ответила гримерша. — Нельзя ничего планировать, но теперь все так работают.

Элизабет достала из холодильника поллитровую бутылку белого вина и распечатала ее. Она видела, что Эми следила за ее действиями.

— Я всегда покупаю такую бутылку, вино здесь есть постоянно. Отец дразнит меня, называет это «утешением старой девы». Пусть будет доволен, что это не джин.

— Вы не любите джин?

— Не очень.

— Он делает меня молчаливой, — сказала Эми. — Лукас пьет водку. Сейчас он пытается не пить вообще. — Она замолчала, а потом проговорила с некоторой долей злости:

— Это совершенно не беспокоит его сестру.

Лиз опустила чайный пакетик в кружку и залила кипятком.

— Насколько крепкий?

— Очень, — ответила Эми. Она пошла в кухню и взяла чайную ложку, чтобы отжать пакетик о стенку кружки. — Настоящий крепкий чай.

— Мой отец любит такой.

— Руфусу понравился ваш отец, — проговорила девушка.

Элизабет налила себе вина.

— Взаимно.

Она открыла холодильник и предложила гостье упаковку молока.

— Сахар?

Эми кивнула. Она налила молоко в кружку и тщательно размешала.

— Вот так, выглядит великолепно. — Она вынула чайный пакетик. — Где у вас мусорное ведро?

— Там…

— Здесь так уютно. Вы должны быть хорошим кулинаром.

— Я не готовлю много.

— Лукас готовит для нас почти всегда. У него это получается лучше, чем у меня — более утонченный вкус. Проблема в том, что его почти не бывает дома, так что я живу на бутербродах на работе и чипсах дома.

Элизабет прошла мимо нее в гостиную, держа в руках бокал вина.

— Берите свой чай и приходите сюда.

Эми присела на краешек дивана, держа кружку на коленях. Она была одета в очень короткую клетчатую юбку и черную блузку. Волосы девушка завязала тесьмой.

— Я даже не знаю, зачем пришла. Ну, раз я здесь, то должна как-то начать, правда, не знаю, как… — сказала она.

Лиз сделала глоток вина.

— Речь идет о Дейл?

— Как вы поняли?

— Просто угадала…

Эми наклонилась вперед.

— Вам нравится Дейл?

— Уж и не знаю, что сказать на такой вопрос, — ответила Элизабет.

— Что вы имеете в виду?

— То, что она такая подавленная, сложная для понимания. В ней так много личного… В общем, то, нравится она или нет, тут уже не играет никакой роли.

Эми уставилась в свою кружку.

— Я скажу, что думаю.

Лиз ждала. Она смотрела на милые маленькие ножки Эми в мягких черных чулках, на ее небольшие ладони, держащие чашку с чаем.

— Нам было так хорошо, Лукасу и мне, — начала девушка. — Так здорово! Мы всегда смеялись. Я могла подтрунивать над ним весь день, и он всегда отвечал шуткой. И все шло нормально, пока у Дейл был друг. Он был слегка самодовольным, но зато умным, умел управлять ею. Но с тех пор, как Нейл ушел, все стало ужасно. Она не хочет оставлять Люка одного, а он жалеет сестру. Лукас всегда говорит, что они — близкие люди, что Дейл действительно пытается перебороть себя и измениться, что я должна симпатизировать ей, а не ворчать. Но как я могу ей симпатизировать, когда она забирает все внимание Люка? Я пыталась смолчать, но это ничего не дало. Ведь Лукас не замечает, как я подавляю себя. — Эми неожиданно остановилась, отхлебнула из кружки, а потом продолжала:

— Простите. Я не собиралась все это обрушивать на вас.

— Такое всегда происходит, — сказала Элизабет. Она взяла свой бокал вина, но снова отставила его. — Почему вы пришли ко мне?

— Потому что вы знаете, как справляться, — ответила Эми.

— С чем?

— Вы видели Дейл во всей ее красе. Вы были возле нее и сумели успокоить. Вы можете управлять ситуацией и урегулировать все.

— О…

— Лукас сказал мне, что если вы сумели справиться, то и я смогу. Он говорит, что вы просто живете своей жизнью, и неважно, рядом ли Дейл. Почему бы и мне не жить так? Люк решил, что я должна успокоиться и взять пример с вас.

— Эми, — сказала Элизабет, — я желаю, чтобы это все было так и на самом деле.

— Что вы имеете в виду?

— А то, — осторожно проговорила Лиз, — что на данный момент все так непросто вокруг нас. Порой эмоции берут вверх.

Девушка наклонилась вперед над чашкой.

— Вы ссорились с Дейл?

Элизабет провела рукой по юбке, расправляя ее на коленях.

— У нее ключи от дома отца. Она заходит иногда.

— Вы застали ее в доме?

— Я попросила ее больше этого не делать.

У Эми перехватило дыхание:

— Ничего себе!

— Я не хочу казаться ханжой. Но не чувствую себя вправе много говорить об этом. Том считает… — Элизабет остановилась.

— Что?

— Он думает так же, как (я полагаю) считает и Лукас. Дейл расстроена, ее любовная история закончилась, и это неудачно совпало с моим появлением в жизни Тома. Теперь воспоминания о потере матери снова разбужены, и мы все должны проявить терпение и подождать, пока не пройдет достаточно времени. Тогда Дейл снова почувствует себя уверенной.

— Вот как, — проговорила Эми. Она встала, одернув рукой юбку. — Вы поддерживаете это?

Элизабет колебалась. Она вспомнила, как сидела вечером за столом на кухне Тома после того, как он нашел ее в отчаянии в спальне. Лиз ела восхитительное рисотто, которое он приготовил. Будущий муж прилагал все усилия, чтобы заставить ее поверить в объяснения и примирительные слова, которые говорил.

А Лиз хотела верить ему, сказав себе, что ее моральный долг — согласиться с ним. Ведь Том так серьезно все воспринимает. Она убедила себя, стоя перед зеркалом в ванной, что самое меньшее, что может сделать для будущего мужа, для себя, для них обоих, — это попытаться понять его.

Лиз посмотрела на Эми.

— Да, — сказала она.

Когда девушка ушла, чтобы попасть на национальный экспресс, едущий обратно в Бат, Элизабет сделала себе яичницу и съела ее ложкой, которой обычно пользовалась, стоя возле плиты. Потом она взяла яблоко и бисквит, способствующий пищеварению, приготовила себе растворимый кофе, который принесла обратно в гостиную. Ее бокал вина, все еще полный, стоял возле стула, где Лиз была до прихода Эми. На самом деле, девушка не хотела приходить. Лиз видела по ее лицу, что ей нужно как-то отвлечься, пока не поймет, как поступить в дальнейшем. Эми заметила, что Элизабет не собирается откровенничать, высказывать ей все, выметая сор из избы.

Элизабет села, держа свою кружку с кофе, упершись подбородком в ее край. Она почувствовала, как испарина выступает на лбу.

На обратном пути после работы Лиз позвонила в консультацию на Харлей-стрит, куда она приходила раньше к гинекологу, женатому на одной из ее коллег. Элизабет осмотрели, она сдала анализ крови. Этим вечером ей сказали, у нее все нормально, мало того — она способна родить ребенка.

— Конечно, — сказал гинеколог, — ваши шансы на зачатие будут гораздо лучше, если вы выберете рослого парня двадцати двух лет. Но мы не выбираем по таким принципам, верно? Выбирают нас. В любом случае, удачи.

Элизабет села в такси между Харлей-стрит и своей квартирой, одной рукой держась за живот, словно недавно обнаруженный потенциал требовал опеки и уважения. Она почувствовала легкое ликование, как будто ее поздравили с достижением или небольшой наградой. Лиз благодарно улыбалась — не кому-то конкретно, а просто так.

Она позабыла о волнениях и тревогах прошлого уик-энда, увлекшись не менее тревожной перспективой. Потом Лиз приехала домой, нашла сообщение Эми на автоответчике и отвлеклась на предстоящий визит. Элизабет так никому и не позвонила, чтобы сообщить радостную новость: учитывая возрастные ограничения ее и будущего мужа, она способна зачать и родить ребенка.

Теперь, сидя с кружкой кофе, Лиз удивлялась своему прежнему порыву позвонить. Кому? Тому Карверу? Своему отцу? Что она скажет? «Ты не поверишь, но я еще не слишком стара, чтобы иметь ребенка!» И что они ответят? Не будут ли оба, каждый по своим личным причинам, захвачены врасплох? Ее отец — потому что дети никогда не приходили ему на ум, даже как предмет восхищения. А Том — поскольку Элизабет прежде не планировала детей, ведь у него уже есть трое от двух прежних жен. К тому же, все его мысли, очевидно, заняты Дейл. Не вызовет ли эта новость раздражения?

Лиз подумала об Эми. Планировала ли подруга Лукаса завести детей с ним, а Дейл — с Нейлом? Если женщина хочет иметь детей, и у нее есть любимый мужчина, то не так ли важно, узнает он о том раньше или позже?

Элизабет наклонилась, отпивая кофе. Возможно, ей действительно не следует никому говорить об этом. Да и кто должен знать об осмотре, кроме нее самой? Кого заинтересуют ее тайный восторг при совершении покупок в супермаркете, радость обладания автомобилем, возможность сказать беззаботно «мой жених», имея в виду Тома? Так вот — об ее новой возможности пока никому не обязательно знать.

Лиз сделала новый глоток и опустила кружку рядом с бокалом вина. Она сказала Тому, что попытается быть терпеливой с Дейл. Значит, надо так и поступить.

Элизабет мягко, но решительно погладила свой живот. Конечно, она попытается быть терпеливой. Теперь понятно, ради чего, разве не так?

Глава 14

Карен, сестра Мэтью, ждала у ворот школы, где теперь, как ей рассказали в Седжбери, работала Джози. Из тех же самых источников она узнала, что дети Мэтью вернулись сюда и живут теперь у отца с мачехой. Ходила молва и о том, что они попали обратно из-за госпитализации Надин, когда та попыталась покончить с собой. Вот тогда Мэтью самовольно перевел детей из их школ, воспользовавшись для этого своим авторитетом заместителя директора.

Пегги, мать Мэтью и Карен, была расположена поверить в обе истории. Последняя как раз и была выводом из предыдущей.

— Не будь безрассудной, мама, — говорила Карен. — Зачем Мэтью делать для своих детей что-то, ухудшающее их жизнь?

Пегги было не остановить:

— Мы все знаем, чья это вина.

— Ты незнакома с ней, — заявила дочь, — даже не видела ее ни разу.

— И не нужно ее видеть.

— Тоже верно, — сказала с нажимом Карен. — Слишком верно, черт побери. Тебе не нужно ничего видеть, но твое извращенное воображение превратит любого во врага номер один.

Пегги сказала, что она зайдет на Баррат-роуд, чтобы повидать своих внуков. Карен заметила, что мать довольно много требует, настаивая на своих воображаемых правах, словно она — потребитель или пассажир общественного транспорта, а не мать и бабушка. Это ничего не значило. Прежде, в годы словесных размолвок Пегги с Надин, мать просто самоутверждалась, — по крайней мере, так думала Карен. Пегги демонстрировала, что если жизнь и нанесла ей удар, она не собирается сдаваться.

В действительности, Карен пришла, чтобы навестить мать, которая любила жаловаться, чувствуя, что эти жалобы придают ей особое значение. Если бы отец Карен упал замертво, то в тот же миг Пегги начала бы яростно возмущаться этим несправедливым поступком: ведь она лишилась бы предмета, в котором сосредотачивалось все, что оказалось неправильным в ее жизни в последние сорок пять лет.

— Я пойду, — устало проговорила Карен.

— Куда?

— Пойду и посмотрю, вернулись ли дети…

Пегги фыркнула.

— Не обращайся к своему брату…

— Я и не собираюсь это делать.

— Тогда как?

— К кому-нибудь, кого я знаю.

— Значит, к ней?

— Кого я спрошу — не твое дело, мама, — заявила Карен. — Это — мои племянницы и племянник. Кстати, и твои внуки. — Она посмотрела на Пегги. — Не звони Надин.

— Я звоню кому захочу.

Карен колебалась. Она знала, Надин дала отпор се матери и подумала, что отказ больно ранил, лишил Пегги прежнего энтузиазма и эмоциональной поддержки.

— О-кей.

— Что о-кей?

— Звони, кому хочешь. Просто помни: когда ты начнешь все баламутить, те самые дети будут долго страдать.

Теперь, стоя у школьных ворот с пакетами в руках и сумкой через плечо, Карен удивлялась своему поступку. Что она собирается сказать?

Узнать Джози оказалось легко — такие волосы нельзя ни с чем спутать. Но женщины обменялись только парой слов на свадьбе, а потом, как казалось, было неудобно беседовать с тем, с кем ты едва знаком и кто теперь стал членом твоей семьи. Это удерживало ее от попыток навестить Мэтью, который все же оставался ее братом. Но без Мэта, — подумала, оправдывая себя, Карен, — она прекрасно обходилась с давней детской поры. В любом случае, она не имела ничего против Джози, как бы не относилась к Надин.

Даже если бывшая жена брата обладала столь эксцентричной натурой, что Карен никогда ни с чем подобным не сталкивалась, по детям и по бедному старине Мэтью было видно: жизнь с Надин подобна, если уместны такие сравнения, постоянной воздушной тревоге. Слухи о получении работы Джози и возвращении детей к Мэтью также не отрицали существенных перемен к лучшему.

Джози вышла из школы почти последней. Она вела за руль велосипед и разговаривала с двумя девочками с одинаковыми хвостиками, которые были высоко забраны на затылке. Кончики косичек болтались возле ушей.

Карен прошла вперед, пока не оказалась почти что в воротах школы.

— Я не ожидаю, что вы вспомните меня…

Джози остановилась. Девочки сразу же почувствовали, что внимание учительницы будет переведено на взрослые проблемы, они обошли Карен сбоку и направились на улицу.

— Я — Карен, — продолжала посетительница, — сестра Мэтью.

Джози посмотрела на нее. Ее родственница была одета в черные брюки и джинсовую куртку. На свадьбе Карен была в зеленом костюме и в шляпке, в которой, кажется, чувствовала себя неудобно, а потому почти сразу же скинула ее.

— О, конечно, помню, — сказала Джози.

— Я не хотела подлавливать вас…

— Вы и не подловили. Просто я не предполагала…

— Да, да, я знаю, — проговорила Карен. — Простите.

— Послушайте, — воскликнула Джози, — боюсь, я не могу здесь стоять — надо забрать Руфуса из школы через десять минут.

— Я могу пройтись с вами?

— У меня велосипед, чтобы сократить время…

— О, конечно. Мы можем где-нибудь поговорить?

Джози повернула свой велосипед и быстро прошла с ним вдоль по тротуару, удаляясь от школы.

— Я думала, вы все объявили мне бойкот, — продолжала она.

— Нет. Если точнее, только мама. Но вы ее не знаете. Когда познакомитесь, то увидите, что все не совсем так. На самом деле, я ждала вас. И потом… В общем, до нас дошли слухи.

— Какие?

— Что дети вернулись.

Джози остановилась на краю тротуара и нажала кнопку регулируемого светофора, коротко сказав:

— Да, это так.

— С ними все в порядке?

Жена Мэта не взглянула на нее.

— Кажется, да. Пока…

— А Надин не поменяет свое настроение?

Джози подарила Карен легкую мимолетную улыбку.

— Вы в курсе…

Загорелся зеленый, и Джози энергично потащила велосипед через дорогу. Карен, едва поспевая за ней, спросила:

— Как они?

— Я не знаю, — ответила учительница.

— Что вы хотите этим сказать?

— Хочу сказать, что не могу ничего сообщить. Я кормлю их, стираю детскую одежду, но они не разговаривают со мной по-настоящему. Словом, не понять, что они испытывают.

Карен опустила руку на руль, чтобы немного приостановить Джози.

— С вами все в порядке?

— Не слишком, — ответила жена Мэтью.

— Они несносны?

— Если коротко, то — да, — проговорила Джози. — Они несносны. Я не пытаюсь разыгрывать счастливую семью, но им, кажется, нужно противостоять этому. Дети действительно… — она замолчала.

— Что?

— …Очень жестокие.

— Жестокие?! — вскричала Карен.

— О, да, — подтвердила Джози. — Дети могут быть жестокими, вы знаете это. Один из мифов общества — миф о жестоких мачехах. Но приходило ли вам когда-нибудь в голову, что приемные дети тоже могут быть жестокими? Такими, как обычно представляют мачех.

Карен неуверенно проговорила:

— Они же дети…

— Если я бы преподавала им, — сказала Джози, — то должна была бы согласиться с вами. Но жить с ними под одной крышей — это совсем другое дело.

— А как Мэт, что он делает?

— Ждет, пока мы начнем симпатизировать друг другу.

— Он встает на вашу сторону?

Джози закусила губу. Карен быстро взглянула на нее. Похоже, жена Мэтью держалась из последних сил. Она выглядела смертельно усталой, измотанной, Карен знала, что и сама не лучше, когда приходит с дежурства. Вдруг в ее сознании промелькнула догадка: а если Джози не принимает в душе детей Мэтью в ответ на их неприятие? Поэтому ее терзает страх, что спустя какое-то время, если жизнь не улучшится, Мэт может отвергнуть ее саму в знак солидарности со своими детьми.

Карен убрала с руля руку и прикоснулась на миг к руке Джози.

— Мне жаль. Я не хотела быть любопытной…

— Вы и не были любопытной. Я действительно рада видеть вас, но не знаю, что и сказать. Послушайте, мне жаль, но теперь надо ехать на велосипеде.

— Могу я зайти? — спросила сестра Мэтью.

— На Баррат-роуд?

— Да.

— Хорошо, мы будем рады. То есть, я буду рада.

— Я была на первой свадьбе, — сказала Карен. — Я видела всю их жизнь. Пусть у Надин были свои странности, но я понимала, что Мэт исчерпал запас терпения. И я могу понять, каково это для вас.

Джози посмотрела на нее в упор. Потом опустила глаза вниз, ее волосы упали вперед, наполовину закрыв лицо.

— Я просто посчитала, что могу взять на себя больше, чем делала раньше. Я была мачехой прежде, и силы небесные, это ужасно. Но сейчас все по-другому. И, пожалуй, даже еще хуже.

— Почему?

Джози медленно ответила:

— Потому что я люблю Мэта, как никогда не любила Тома.

Она провела велосипед мимо Карен, выкатила на дорогу, а затем коснулась ногой педали.

— Спасибо.

— Я позвоню вам, — сказала Карен. — И зайду.

Она смотрела, как Джози уезжает, склонившись над рулем, словно помогая велосипеду прибавить скорость. Что-то в этой склоненной спине заставило Карен вдруг почувствовать жалость к жене брата, как и к ее милому малышу тогда, на свадьбе. Понятно, что она действительно боролась, чтобы наладить и сохранить все. Но никто искренне не встал на сторону Джози. Приемные матери, — подумала Карен, — получают под свою опеку и защиту детей. И каждая думает, что дети замечательные, что у них было время сделать выбор, что раньше они не пытались наладить новые отношения. А Мэт всегда был хорошим отцом, брал на себя заботу, когда дети были совсем крошками. Вот у него и появился своеобразный недостаток объективности по отношению к ним. Он хотел защитить их от критики, потому что знал, через что им предстоит пройти при Надин в качестве матери.

Эта черта характера Мэтью должна лишить его способности увидеть, как тяжело приходится Джози, особенно, когда он был приветлив с ее малышом. Ведь каждый сказал бы, что Мэт — хороший отчим.

Карен вздохнула. Кажется, каждый ожидает так много от женщин, что это доводит до бешенства. И при всем при том так мало ожидается от мужчин, — а от этого бешенство становится еще сильнее.

Она подтянула сумку на плече. Бывают времена, — размышляла Карен, — когда одиночество кажется даже не счастьем, но единственным способом сохранить разум.

Джози сидела у бордюра возле школы, где учился Руфус, прислонившись спиной к проволочной сетке забора детской площадки. Классная руководительница ее сына попросила подождать внутри, но мать отказалась. Лучше подождать снаружи на открытом воздухе.

— Это очень важно, — сказала классная руководительница. — Я просто хочу очень серьезно поговорить по поводу Руфуса. В первый раз он нагрубил учительнице. Нужно, чтобы он понял, выполнив для нее небольшое поручение после занятий, что подобное поведение недопустимо.

Руфус, как выяснила Джози, назвал свою учительницу «глупой коровой». Это произошло после того, как он трижды получил замечание в классе за нарушения дисциплины. Мальчик отвлекал внимание соседа во время спокойного урока, на котором они изучали природу электрического тока. Он не обратил внимания на замечания.

А потом, когда Руфусу сказали, что придется остаться после школы в качестве наказания и примера другим, он закричал: «Вы не можете меня заставить, глупая корова!» Его задержали на полчаса, заставив выполнить задание директора для учительницы, которой он нагрубил.

— Пожалуйста, заходите, миссис Митчелл. Присаживайтесь в приемной.

Джози покачала головой:

— Благодарю вас. Я лучше побуду снаружи.

— Могу я попросить кого-нибудь принести вам чашку чая?

— Нет — нет, спасибо. Со мной все в порядке. Я просто подожду его.

Она закинула голову назад, облокотившись о проволочный забор, и закрыла глаза. Джози испытывала такую печаль из-за сына, что проще было заплакать. Но она не могла этого сделать, словно печаль проникла глубже и оказалась слишком темной и тяжелой, чтобы позволить заглушить себя так легко. Бедный Руфус, бедный маленький Руфус! Он живет в доме, где происходят или назревают постоянные ссоры, где сейчас скандалы — почти ежедневное событие. Кажется, что у всех в этом доме есть злая привычка обзывать друг друга разными прозвищами. И каждый намерен жить в такой обстановке до конца.

Мальчик должен был приноравливаться ко всему, словно от этого зависело истинное выживание в их доме. То, что Руфус сегодня сорвался, на самом деле не удивило Джози. Она знала, что должна объяснить этим милым женщинам, которые преподавали ему, какова нынешняя обстановка на Баррат-роуд, и почему это произвело на ее сына столь плохое впечатление. Ведь обычно он жил в относительно спокойном и цивилизованном мире единственного ребенка.

Но Джози не могла ничего объяснить, пока ей самой не станет немного лучше. Тогда ничто даже ее послушный и покладистый мальчик, не сможет преподнести сюрприз.

Она слегка повернула голову, чтобы подставить лицо теплым солнечным лучам. Как можно чему-то удивляться, если не далее как вчера пришлось самой ударить Бекки?

Не следует так думать. Даже за долю секунды до скандала Джози не осознавала, что делает. Она никогда не думала, что ударит кого-нибудь. Но наступил момент — ужасный, не поддающийся контролю, накаленный яростью. Там, в комнате Бекки, Джози была буквально вне себя от гнева и собиралась сделать что-то дикое. И — сделала, встав на сторону хаоса.

Джози ракетой влетела в комнату Бекки и сильно ударила ее по голове.

Вечер не предвещал ничего хорошего. Мэтью, понимая возрастающее напряжение, объявил, что забирает Джози на час в кабачок на непримечательном маленьком канале в Седжбери. В конце концов, куда угодно, только прочь из дома, «от вас, негодяев». Потом все как один возразили, а Бекки отказалась остаться сидеть с младшими детьми.

Отец приводил доводы, Бекки кричала, и Мэтью, к глубокому неодобрению Джози и оскорблению остальных детей, согласился заплатить ей. Потом они бранились из-за этого всю дорогу в паб и когда пришли туда, обнаружили, что хорошая погода собрала целые орды людей возле кабачка. Публика прогуливалась по дорожке вдоль канала. Джози сказала, что она подождет снаружи.

— Нет, — сказал Мэтью. — Нет. Я хочу, чтобы ты пошла со мной.

Он потащил ее за руку, втолкнул в паб и провел через толпу к стойке. Он решительно улыбался во весь рот, как бы показывая жене, что совершенно позабыл об эпизоде с детьми и хочет насладиться от души. Пока они стояли, облокотившись о стойку в ожидании бармена, Мэт вступил в бесцельный разговор с грузным мужчиной среднего возраста, взгромоздившимся на высокую табуретку и пытавшимся подцепить пару девушек в коротеньких наполовину открытых платьях. Девочкам на вид было лет четырнадцать, они неуклюже курили — поспешно и неопытно.

Мужчина огляделся по сторонам и увидел Джози. Он указал на нее Мэтью стаканом пива.

— Сколько твоей?

— Тридцать восемь, — ответил Мэтью.

— Вот это да! — сказал посетитель пивной. — Тридцать восемь! И ты хочешь на такое смотреть? Сорок — и они уже развалина. Сам увидишь. Они просто разваливаются на части — бац, один легкий удар — и все. Ты не захочешь иметь с ними дела после сорока.

Джози выдернула свою руку из руки Мэтью и стала неистово пробиваться наружу, к пешеходной дорожке вдоль канала. Муж последовал за ней.

— Эй, это была всего лишь шутка…

— Это было отвратительно.

— Да, но это не всерьез…

— Ты смеялся!

— Не потому, что я согласился с ним, а только, чтобы быть компанейским…

— Я не хочу пить, Мэт. Я не желаю стоять здесь, идем домой.

Дома, несмотря на теплый вечер, занавески в гостиной были опущены. Рори, Клер и Руфус смотрели передачу о генитальной пластической хирургии в Голливуде. Бекки была в своей комнате с грохочущей музыкой. Она не разогрела ужин в духовке и не накрывала на стол, хотя ее попросили об этом.

— Я пойду, — устало сказал Мэтью. — Пойду и разыщу ее.

— Нет, — сказала Джози. Она вдруг почувствовала прилив опасной энергии.

— Не надо, пойду я.

— Пожалуйста…

— Будет нехорошо, если пойдешь ты, — возразила она. — Верно? Это будет плохо, ты такой пассивный.

Он пожал плечами и отвернулся от нее, открыл ящик, в котором лежали ножи и вилки.

Джози стремительно поднялась по лестнице.

— Бекки!

Она забарабанила в дверь комнаты приемной дочери.

— Проваливай! — закричала Бекки.

Джози открыла дверь. Комната была завалена одеждой, обувью и сумками. В ней стоял запах школьной раздевалки. А стены сотрясались от грохота.

— Выключай!

Бекки, стоявшая посредине комнаты с запретной сигаретой в руке, смотрела на мачеху спокойно. Она не двинулась с места.

Джози прошла мимо нее и схватила магнитофон, неловко убавив громкость.

— Это мое!

— Я не ломаю его, а просто хочу слышать свой голос…

Бекки вытянулась и нажала кнопку. Звук музыки стал немного тише, но недостаточно. Потом она забрала свой магнитофон из рук мачехи.

— Благодарю, — сказала Джози, которая слегка дрожала от гнева. — Бекки…

— Что?

— Ты не поставила ужин в духовку, не накрыла на стол.

— Отец ничего не говорил.

— Верно, не говорил, но я-то сказала! Я просила тебя сделать это.

Бекки взобралась на кровать Клер с ногами и прислонилась к стене, выпустив клуб дыма.

— Вы не в счет.

— Я живу в этом доме, веду хозяйство. И я замужем за твоим отцом…

Девочка презрительно фыркнула. Она вытянулась во весь рост на кровати Клер, так что ноги свисали вниз, и стряхнула пепел от сигареты в тарелку с недоеденным бутербродом, стоявшую на полу.

— Это не дает вам никаких прав, — заявила Бекки. — Это ничего не значит. — Она смерила Джози взглядом. — И это еще не конец.

— Что — еще не конец?

— Вся эта чепуха с моим отцом.

Джози сжала свои кулаки, а потом сдавила ими юбку на бедрах.

— Бекки…

Девчонка фыркнула.

— Бекки, могу я сказать тебе кое-что? Что-то очень важное и очень правдивое? Даже если ты была бы способна разрушить мой брак с твоим отцом, то не обрадовалась бы. Ты будешь напугана. Это не станет победой, а вот очередной потерей — да, будет. В довершение ко всему, что ты уже потеряла…

Приемная дочь посмотрела на нее долгим, тяжелым взглядом, словно действительно пыталась что-то рассмотреть и по-настоящему понять. Потом она откинула назад голову и начала смеяться сильными раскатами иронического смеха. Будто Бекки никогда не слышала ничего более нелепого за всю свою жизнь. Буквально секунду Джози наблюдала за ней, смотрела на ее закинутый назад затылок, на большой открытый рот, на ее забранные в хвост волосы. А потом, не говоря ни слова (ее руки скажут за нее все), мачеха сделала шаг вперед и сильно ударила наотмашь Бекки — правой рукой по лицу.

Девчонка подпрыгнула, ее глаза запылали.

— Ты!.. Ты ударила меня?!

— Да! — закричала Джози, не заботясь о том, что ее могут услышать. — Да, я сделала это!..

— …Иногда, — три часа спустя устало сказал Мэтью, — я чувствую, что у меня не четверо детей и жена в доме, а все пять. И ты — самая младшая.

Джози неподвижно глядела в полутьму их комнаты, освещенной светом уличных фонарей, и ничего не отвечала. Все ее существо переполнилось желанием крикнуть, что она сама часто чувствует себя брошенным ребенком, а муж не желает этого не видеть. Но женщина сделала над собой усилие — невзирая на нервное истощение, она понимала: сейчас не время говорить об этом.

Вместо этого Джози спросила ровным голосом:

— Бекки вернулась?

— Нет, — ответил Мэтью. — Но она вернется. Бекки пошла к друзьям, чтобы напугать меня, но вернется.

— А остальные?

— Лежат в кроватях.

— Мэт…

— Да?

— Я не представляла себе, да и не могла, что они будут отыгрываться на мне, потому что расстроены из-за Надин.

Он вздохнул.

— Я не думаю так. Но…

— Что «но»?

— Скоро мы все станем обычным явлением.

— Что значит «обычным явлением»?

— Семьей с приемными детьми. К 2010 году будет больше семей с приемными детьми, чем с родными.

— Но почему?

— В общем, мы должны выдержать все, найти выход из сложившейся ситуации…

— Попытайся объяснить это своей старшей дочери! — крикнула Джози.

Наступила пауза. Потом Мэтью проговорил:

— Разражаться бранью — это все равно не выход.

Джози увидела краем глаза, что он встал.

— Куда ты идешь?

— Доделать кое-какую работу.

— Теперь?

— Буквально на один час. Я могу продвинуться по службе. Меняется руководство.

— О, хорошо, — отчетливо сказала Джози. Она попыталась сказать что-нибудь еще — ободряющее и приятное. Но из-за стыда и беспомощности нельзя было найти подходящие слова.

Вместо этого Джози с дрожью в голосе произнесла:

— Руфус…

— Он заснул. Рори присматривает за ним.

— Присматривает за ним?

— Рори сказал ему, что не станет спать, пока Руфус крепко не заснет.

Джози постаралась не услышать нотки гордости в голосе Мэтью.

— А Клер?

— В кровати, слушает, если тебе интересно знать, «Саунд оф Мьюзик».

— Понятно, — сказала она, осторожно повернувшись, чтобы разглядеть темный силуэт Мэтью. Она прошептала:

— Мне все понятно. Все хороши, кроме меня. Каждый ведет себя отлично, за исключением Бекки, которая теперь, конечно же, жертва. А вот я — нет…

— Что ты сказала?

— Ничего, — ответила Джози.

— Я буду на чердаке.

— Хорошо.

— Постарайся заснуть, — посоветовал Мэт. Его голос звучал тепло, но немного неискренне.

Она ничего не ответила, положив провинившуюся руку под подушку. Этой рукой она ударила Бекки. Потом Джози услышала, как открывается и снова тихонько закрывается дверь.

— А вот и я, — сказал Руфус.

Джози открыла глаза. Ее сын стоял в двух шагах, бледный и подавленный, его школьная форма сидела на нем очень ровно, будто кто-то поправил ее, прежде чем выпустить из здания школы. Джози протянула к нему руки.

— О, мой хороший…

Он подошел к матери и встал возле нее, не отталкивая, но и не прижимаясь.

— Не беспокойся об этом, Руфус, не беспокойся. Я все объясню им…

— Не надо.

— Родной, они должны знать, что это не твоя вина, должны понять, что…

— Нет, — произнес ее сын.

Джози крепче обняла его. Она хотела сказать, что винит во всем себя, что ее неспособность справиться с хозяйством на Баррат-роуд послужила причиной его поведения. Ведь он же не привык так себя вести, это противоречит его натуре. «Я порчу и ломаю тебя, — хотела крикнуть мать, прижавшись к его мягким густым волосам. — Я меняю тебя, делаю невозможным твое детство, а оно должно быть и было… до моей встречи с Мэтью».

— Руфус…

— Все о-кей, — сказал он. — Миссис Тейлор… — мальчик осекся.

— Да?

— Все в порядке, — повторил Руфус, сделав еле заметное движение, чтобы отодвинуться.

— Она хорошо говорила с тобой?

Мальчик поморщился.

— Она нормально обращалась с тобой?

Он утвердительно кивнул.

— Послушай, — сказала Джози, немного отодвигая от себя Руфуса, чтобы посмотреть ему в лицо. — Я знаю, ты не хочешь говорить об этом, но я не желаю, чтобы ты решил, что провинился. Понимаешь, о чем я?

Он посмотрел на нее — взгляд оказался замкнутым, почти непроницаемым.

— Хочешь, — сказала Джози по возможности мягко, — вернуться в Бат и жить там? С папой и Элизабет?

Руфус вздохнул. Он шагнул назад, освобождаясь из объятий Джози.

— Нет, — сказал он. — Но мне нравится там бывать. Мне нравится… — он снова замолчал.

— Тебе не нужно больше ничего говорить. Ты голоден?

— Я не знаю…

— Давай посмотрим? Пойдем и посмотрим на пиццу или гамбургер — будет ли у тебя аппетит?

— Я слишком устал, — сказал Руфус.

Джози слезла с бордюра.

— Тогда идем домой…

— Да.

— Положи свой портфель в корзину на багажнике.

— Я поведу велосипед, — заявил Руфус, положив руки на руль, и, толкнув ногой ближнюю педаль, покатился прочь, как на самокате.

Мать побежала, крича вдогонку:

— Отец сказал, что Рори присматривал за тобой прошлой ночью.

Руфус притормозил.

— Да, это так.

Это было очень необычно, но приятно. Рори сказал: «Я буду бодрствовать, пока ты не заснешь». И когда Руфус внимательно посмотрел на него, добавил: «Если тебе это нравится». Младший сводный брат почувствовал себя неловко, он был польщен и не знал, что сказать, поэтому быстро нырнул под одеяло и улегся, как обычно, спиной к Рори, чтобы не было видно его замешательства. Но все же продолжал наблюдать — из лучших побуждений.

— Это было здорово, верно? — спросила мать.

— Ага, — сказал Руфус и добавил:

— Мне не разрешили играть в футбол целую неделю, — и мигом укатил от Джози.

Когда они добрались до Баррат-роуд, он сбавил скорость и пошел рядом с матерью. Руфус раскраснелся чуть больше, чем обычно, когда приходил из школы. Его форма, учитывая усилия при вождении велосипеда, естественно, слегка помялась. Пройдет, наверное, около получаса, подумала Джози, прежде чем Рори и Клер вернутся. За это время она могла быть снисходительной и даже умиротворенной, и в волю проявить свою материнскую заботу, балуя сына горячими тостами с ореховым маслом. Надо только воздержаться (от скольких вещей приходится воздерживаться!) от упоминания наказания и его причины, от воспоминаний о прошлом вечере, о ситуации, которая сложилась между ними — Рори, Бекки, миссис Тейлор, Мэтью. Ничто не должно заставить Руфуса страдать при мысли о том, с чем он уже столкнулся.

Они едва поднялись по бетонной дорожке, как дверь на кухню открылась, и в проеме стремительно появился Мэтью.

— Мэт…

— Слава богу, ты вернулась. Где ты была?

Джози не взглянула на Руфуса.

— Мы задержались немного. Я видела твою сестру, Карен…

— Бекки не пришла, — проговорил Мэтью.

— Не вернулась?..

— Нет. Никто ее не видел. Она не ходила к друзьям, как я думал. Бекки не появилась в школе…

— О, боже, — прошептала Джози.

— Заходи, — сказал ее муж. — Да заходи же! — Он забрал велосипед у Руфуса. — У нас полиция. Они ждут, чтобы поговорить с тобой.

Глава 15

С тех пор как дети уехали, Надин обнаружила, к своему удивлению и даже легкому разочарованию, что коттедж не внушал пугающей тревога. В нем не стало больше порядка — она ни во что не ставила порядок — и, конечно же, не появилось больше комфорта. Тем не менее, бывшая жена Мэтью перестала рассматривать его как ненадежное пристанище, неспособное уберечь ее детей от опасности. Коттедж оказался сырым, изолированным и неудобным для жизни местом — и более ничем.

В первую неделю после отъезда детей она была безутешна от горя. Надин рыдала без устали, бродя из комнаты в комнату, сделала таблицу на одной из стен на кухне, чтобы вычеркивать на ней каждый день, который проходил, прежде чем она сможет увидеть детей снова — хотя бы на время школьных каникул. Она сворачивалась клубочком возле телефона, страстно желая, чтобы они позвонили. А это случалось крайне редко. Наверняка (в том не было никаких сомнений) им мешали звонить. В порыве энтузиазма Надин переворачивала все в их комнатах, забирала все одеяла, спальные мешки и покрывала для химчистки, кидала огромный затхлый разноцветный ворох на заднее сидение машины, создавая тем самым необычайно острое чувство счастья и радости от совершаемого действия. Потом бурная деятельность сменялась слезами и унынием. Наступали дни, когда она сидела за столом на кухне, глядя на белесоватые огни Херфордшира, варила кофе, который потом не пила, и ждала, подобно принцессе в башне, Тима Хартли. Тот приходил, как частенько делал, с полным подносом приготовленной его матерью еды. Фермер говорил, что надо немного поесть.

Тим Хантли стал единственной ниточкой, соединяющей ее с внешним миром. Он был человеком, которого Надин находила непостижимым: традиционным в политических вопросах, социально ничем не примечательным, плохо начитанным, но упорным и практическим. Его манера держаться с ней мало чем отличалась от общения с коровами, словно она, Надин, была существом, которое нужно поддержать регулярными дозами правильной диеты, а благодаря достаточно простым и лишенным глупостей инструкциям ее можно удержать от совершения неверного поступка, помочь обрести себя в ситуации, которой она не может управлять. Ну, словно корова на автостраде. Он не флиртовал с Надин, хотя она чувствовала раз или два, глядя на горы продуктов, занимающих такое ободряющее пространство на ее кухне, что постепенно начинает нравиться ему. Потом он нашел, как и обещал, подержанную печь для обжига глины, взяв за нее только двадцать фунтов, и показал ей дорогу к коммуне. Это он тоже обещал.

В той коммуне чуть более тридцати человек, в большинстве — женщины и дети, — жили в полной гармонии в небрежно переделанном амбаре. Они выращивали овощи и ткали покрывала из уэльской шерсти. Эти люди не напомнили прежние женские группы протеста, участников марша мира времен ее детства и отрочества, запихивающих цветы в дула орудий и лежавших в белых рубашках на газонах перед Министерством обороны. Они по-доброму посмотрели на горшки Надин и сказали, что будут счастливы видеть ее в любое время, когда угодно. И пускай она привозит своих детей, когда те приедут.

Постепенно наступили сумерки. Надин вдруг поняла, как долго не позволяла себе думать слишком много о детях — вот в чем вся соль! — о ситуации, в которой они оказались благодаря несправедливым обстоятельствам. Но она стала приходить в себя, сумела преодолеть депрессию, даже начала замечать приход весны, распускающиеся почки с листьями, клумбу маленьких, чрезвычайно ярких диких нарциссов в саду позади коттеджа. Как-то Надин даже совершила однажды прогулку до фермы Хантли, чтобы разыскать мать Тима на кухне. Та кормила двух ягнят из пары детских бутылочек.

Надин поблагодарила миссис Хантли за щедрое угощение и заботу.

— О, мне совершенно не трудно, — сказала мать Тима. — Ешьте сколько хотите.

— Спасибо.

— Как теперь поживает тот мальчик?

Надин посмотрела на ягнят. Они были усажены вместе в картонную коробку и сосали бутылку со рвением, близким к экстазу.

— Он ходит в школу, я полагаю…

— Уже кое-что.

— Но у них не очень-то веселые голоса по телефону. Им не нравится там, они не любят мачеху.

Миссис Хантли забрала опустевшую бутылку от ягненка, соска легонько скрипнула.

— А кто любит? Кто и когда любил свою мачеху?

— Ну, бывает…

— Нет, — сказала миссис Хантли. — Никаких сказок. — Она забрала вторую соску. — Вы не хотите дать им двоим вторую порцию?

Надин подумала, что это будет приятно. Она не очень любила кормить молоком своих собственных детей. Но тут — совсем другое дело. Тут не требовалось каких-то личных, эмоциональных сил. К тому же, ягнята были такими смешными, их нельзя не любить.

Два дня спустя Тим привез третьего ягненка в коттедж и опустил его в коробке на полу в кухне.

— Что это? — спросила Надин.

— Кое-кто для вас. За ним вы можете присматривать. Ее нужно кормить из рук целую неделю.

— Но…

— Вы займетесь этим, — сказал Тим. — Вы сможете.

— А если что-нибудь случится? — с тревогой спросила Надин.

— Тогда позвоните мне.

Надин сидела на полу в кухне и смотрела на ягненка.

— Она потеряла свою маму, — пояснил фермер. — Вы подойдете на эту роль для нее.

— Привет, — сказала Надин ягненку. Она положила руку на твердую, маленькую, покрытую шерстью головку. — Кто же из нас должен получить преимущество от этого?

— И вы, и ягненок, — ответил Тим.

Когда он ушел, Надин приготовила согласно пропорциям смеси, которые он оставил, и накормила ягненка. Первую бутылку она скормила в коробке, как делала это на ферме, но, приготовив вторую бутылку, взяла ягненка к себе на колени и держала там, чувствуя, как жесткие маленькие копытца упираются ей в бедро. Каждый мускул ягненка наполнялся энергией.

Потом она опустила ягненка, блеющего и помахивающего хвостиком, обратно в коробку.

— Больше нет, — сказала Надин. — Не сейчас. Позже.

Она протянула руку, и ягненок потянулся к ближайшему пальцу и стал сосать — удивительно сильно и резко.

— Нет, — сказала Надин, убирая руку. — Боюсь, я всего лишь твоя приемная мама.

Зазвонил телефон. Она поднялась и отошла от коробки, чтобы снять трубку.

— Надин? — спросил бывший муж.

Она повернулась, держа трубку у подбородка, чтобы видеть ягненка, вглядываясь в его широкие глаза над краем коробки.

— У меня здесь ягненок…

— Что?

— У меня ягненок, — пояснила Надин. В ее голосе послышалась гордость. — Здесь, на кухне. Я присматриваю за ним.

— А…

— Детям он понравится. Он такой маленький…

— Надин, — перебил ее Мэтью, — я звоню тебе вот по какому делу.

— Да?

— Ну, все теперь в порядке, мы нашли ее, но Бекки убегала из дома…

— Что!? — пронзительно закричала Надин, крепко схватившись за телефон.

— Она, ну… Она убегала… Прочь…

— Почему? Почему она поступила так? Что случилось с ней?

— Уже неважно, что случилось…

— Что значит неважно? Конечно, это важно! Это может быть для тебя неважно, но не для меня. Почему моя дочь убегает?!

— Надин…

— Что ты ей сделал? — кричала бывшая супруга.

— Если ты не хочешь дать мне возможности рассказать, что произошло, я повешу трубку.

— Нет! — заорала Надин. — Нет!

— Тогда закрой рот и слушай.

Надин прикрыла глаза. Она обмотала свои пальцы телефонным проводом и затянула его так сильно, что они побелели.

— Произошла ссора, — сказал Мэтью, — семейная ссора, в которой участвовала Бекки…

— Я тебе не верю!

— В которой активно участвовала Бекки. А в результате она ушла из дома. Я решил, что к своим друзьям…

— Ты проверил? Когда она уходила явно расстроенная, ты позаботился и проверил, где она может быть?

— Я думал, она хочет навестить друзей, но как выяснилось, Бекки не пошла в гости ни к кому из знакомых…

— О, боже, — сказала Надин. Она высвободила затекшие пальцы и потрясла ими, чтобы восстановить движение крови. — О, мой бог, как ты мог, как ты мог?!

— Бекки пошла по клубам, — продолжал Мэтью. — В Седжбери появился новый клуб, и она была там. Я даже не знал о его существовании, иначе я пошел бы туда искать. Я думал, Бекки не возвращается домой, чтобы досадить мне.

— Спорю, ты спал, как сурок, — горько заявила Надин.

— Я вообще не спал, — ответил бывший муж. — Я не сплю ночами, даже после того, как мы нашли ее. Точнее, ее отыскала полиция.

— Полиция?!

— Бекки поехала автостопом. Я думал, может, она собирается доехать до Херфордшира, но ее нашли за пределами Стаффорда в кафе для дальнобойщиков и привезли обратно прошлым вечером. Бекки в порядке.

— Где она теперь?

— В кровати.

— Подними ее! Подними и позови к телефону! Я должна поговорить с ней!

— Она измучена. С ней все в порядке, но она очень устала, и доктор дал ей снотворное…

— Я должна поговорить с ней! — кричала Надин.

— Сейчас это невозможно. Бекки должна спать, пока сама не проснется.

— Я настаиваю! Я ее мать!

— Она позвонит тебе сразу, как проснется…

— Я приеду, возьму машину и приеду.

— Нет, ты не поедешь.

— Ты не можешь остановить меня. У меня еще есть права, особенно учитывая твою нерадивость, безалаберность, навязчивую идею о твоей новой жизни. Значит, ты не можешь даже…

Мэтью положил трубку.

— Ублюдок! — истошно заорала Надин в трубку, а потом швырнула ее обратно на телефон.

Ягненок, притихнув в своей коробке, смотрел на Надин своими широкими удивленными глазами и начал блеять.

— Заткнись! — сказала она, дрожа, после чего неуверенно протянула руку и снова сняла трубку. Набрать номер Тима удалось с большим трудом.

— Приходите скорей…

— Что случилось?

— Приходите скорей. Приходите и возьмите ягненка. Я не могу справиться, я не могу…

— Оставайтесь на месте, — сказал Тим Хантли.

Надин кивнула. Она выронила трубку из руки, и медленно сползла вниз около кухонного шкафа. Так она и сидела на полу.

— Бекки, о, Бекки, бедная Бекки, бедная…

Надин обхватила колени руками и положила на них голову, пристально глядя на ягненка. Женщина начала раскачиваться и бормотать себе под нос.

— Мне так жаль, — сказала Джози.

Она сидела на краю кровати Бекки. Если сесть хоть чуточку ближе к изголовью, нарушилось бы личное пространство приемной дочери. А Джози чувствовала, что это недопустимо.

Бекки лежала прямо, в той же позе, в которой открыла глаза после девятнадцати часов сна. Она отвернулась от мачехи, уставившись в стену.

— Мне, правда, очень жаль. Я вела себя несдержанно. Что бы мы ни сказали друг другу, я бы никогда не ударила тебя. Мне искренне жаль.

Бекки не пошевелилась. Она лежала так, словно совершенно не знала о присутствии Джози, словно мачехи просто не существовало для нее и ничего сказано сейчас не было.

Джози посмотрела ей в очень бледное лицо. Темные волосы разметались в беспорядке на подушке, девочка вытянулась во весь рост. Полицейские сказали, что Бекки затеяла небольшую потасовку за два дня и три ночи своего отсутствия. Вероятно, драка была с одним из водителей трейлеров, который подобрал ее. Но все это, к счастью, несерьезно, девочка не пострадала Доктор, который осмотрел ее, сказал, что имеются не самые страшные синяки на шее и на плечах, но они благополучно пройдут.

Сама Бекки ничего не сказала. Все, что говорилось полисменам и доктору, она не стала повторять ни отцу, ни мачехе. Казалось, девочка не обрадовалась, что находится дома, скорее, примирилась с этим, словно прекрасно поняла — порыв выброса энергии незаметно прошел, будто его и не бывало.

— Ты голодна? — спросила Джози. — Хочешь что-нибудь поесть?

Бекки слегка кивнула головой. Она не хотела есть или пить, не ощущала в тот момент обычного аппетита, — лишь странное, невесомое и отрешенное спокойствие.

— Бекки, — проговорила мачеха, — ты не хочешь со мной разговаривать? Разве нельзя, в конце концов, признать, что мне действительно очень жаль?

Девочка ни пошевелилась, не произнесла ни звука. Джози медленно поднялась с кровати. Она сказала полисменам, что ударила Бекки, но они не отреагировали. Как будто оплеуха, повлекшая поиски ребенка, не вызвала у них особого впечатления.

— Такое случается, — сказал сержант. — Случается всегда. Первый признак того, что взрослые выходят за рамки, а дети дают тягу.

Он смотрел не на Джози, пока говорил это, а на Мэтью. И она смутно чувствовала, что ей делают выговор: не сумела справиться, не смогла сдержаться, не воспользовалась своей предполагаемой зрелостью. Когда спустя почти тридцать шесть мучительных часов позвонили из полиции, и она ответила по телефону, полисмен попросил позвать ее мужа.

— Мистера Митчелла, пожалуйста, — сказал он, — отца молодой леди.

— Но вы…

— Пожалуйста мистера Митчелла. Отца Бекки Митчелл. Немедленно, пожалуйста.

Мэтью заплакал, когда услышал, что Бекки в безопасности. Расплакались Джози и Клер. Руфус и Рори сидели, развалившись, на лестнице и пинали ногами перила. Мэтью посадил младшую дочку на колени, а Рори пробрался мимо Руфуса, чтобы подойти и встать возле своего отца и сестры. Мэтью протянул руку и обнял его.

«Я в немилости», — подумала Джози.

Она вышла на кухню и разрыдалась над раковиной, держась за стальной край, не утирая слезы, которые падали большими каплями подобно дождю. Руфус пришел на кухню и прислонился к шкафу рядом с ней.

— Ты не сделала это специально, — сказал он.

— Я сделала это в последнюю минуту. В последнюю минуту, это было явно специально…

— Ты не сумела справиться в последнюю минуту, — утешал ее сын. — Никто бы не смог.

Она бросила на него быстрый благодарный взгляд.

— Спасибо тебе.

— Это правда, — проговорил Руфус.

Женщина-полицейский привезла Бекки домой, а потом врач пришла из медицинского пункта в Седжбери. С ней Джози не была хорошо знакома. Обе оказались очень занятыми. Бекки совершила побег из дома, после которого она вернулась без физического ущерба здоровью. Вот и все, что нужно знать. Остальное — дело Мэтью, Бекки и, надо полагать, в гораздо меньшей степени — дело Джози.

Мэтью и Рори переложили матрас с кровати Клер на пол около постелей в комнате мальчиков, а Бекки вымылась в душе в полной тишине, приняла прописанное ей снотворное и закрыла изнутри дверь в свою комнату. Джози постелила чистое белье на ее кровать — тщетная забота! Она знала о том, но все, что она делала, было тщетно. И приемная дочь улеглась на кровать и заснула, и спала целую вечность.

Прежде, чем лечь самой, Джози нашла Мэтью, сидящего на остове кровати Клер и пристально смотрящего на заснувшую дочь. Было непонятно, что теперь говорить и ему, и Бекки.

— Приходи, когда захочешь, — сказала Джози. — Или оставайся здесь. Это не имеет значения. Делай, что хочешь.

Она окинула взглядом комнату. Обувь Бекки лежала на полу возле медвежонка Клер с искусственным голубым мехом. Рядом валялись обертки от плитки шоколада.

— Прости, — снова проговорила Джози.

— Привет, — сказал Мэтью.

Бекки очень медленно подняла голову от подушки.

— Привет.

Отец подошел и встал возле кровати, глядя на дочь. Продолжительный сон и отсутствие еды придали Бекки прозрачный, почти хрупкий вид. Возле кровати на полу стоял поднос с тарелкой супа, к которому так и не притронулись. Сэндвич девочка тоже не съела.

— Джози принесла тебе ленч, как я вижу.

— Я не хотела есть.

— Но ты ешь шоколад. — Он посмотрел на обертки от конфет, разбросанные по ковру.

— И что с того?

Мэтью присел на краешек постели.

— Как долго ты намерена оставаться в постели?

Она пожала плечами:

— Я не думала об этом.

— Ты не больна, Бекки.

Она ничего не ответила.

— Мы не можем продолжать ухаживать за тобой, словно ты больна, когда на самом деле ты абсолютно здорова. Особенно, если ты не хочешь есть то, что приносит Джози, специально готовя для тебя.

Бекки вздохнула.

— Джози взяла больничный на работе, — сказал Мэтью, — чтобы побыть с тобой. Я не смог, а она уладила все сама. Осталась здесь специально, чтобы ухаживать за тобой.

— Я не просила ее, — ответила Бекки. — Ей не нужно этого делать.

— Она чувствует, что должна это делать.

— Ее проблемы.

— Нет. Это ее чувство ответственности. Она предлагает свою помощь мне, ради моего спокойствия, — и ради твоего блага.

Девочка бросила быстрый высокомерный взгляд на поднос с едой.

— Я этого не ем.

— Тогда я скажу, чтобы она прекратила приносить еду.

— Как угодно, — ответила Бекки.

— Я хочу тебе кое-что сказать.

— О, Боже…

— Это не о том, что случилось. Я никогда не спрошу тебя об этом. Если хочешь мне рассказать, то пожалуйста. Но сам не буду расспрашивать. Все, что меня беспокоит — это твоя безопасность.

Бекки ждала, зевая. Густой пучок ее волос на затылке рассыпался по спине.

— Я люблю Джози, — сказал Мэтью.

Девочка поежилась.

— Я хочу, чтобы ты знала об этом. Я люблю ее. Я хочу, чтобы ты знала, что я люблю и тебя. Что бы ни случилось, что бы с нами ни стало — это так. Ты моя дочь, и я люблю тебя.

Бекки состроила гримасу.

— Да ну? — елейно поинтересовалась она.

— Никаких «да ну».

— А тогда что же?

— Ты, кажется, думаешь, — сказал отец, отводя взгляд в сторону, — что я должен сделать выбор, что должен выбирать между тобой и ею. Но я не буду. Я хочу, чтобы ты знала об этом, как знаешь, что я люблю тебя. Я не должен делать выбор. Я могу любить вас обеих — тебя и ее.

Она уставилась на него.

— Ты не можешь, — грубо пробормотала Бекки.

— Могу, — ответил он, поднимаясь. Казалось, отец вдруг стал необычайно высоким, стоя так близко возле ее кровати. — Это ты не можешь.

Это был удар. Бекки не могла взглянуть на него. Она опустила взгляд к своим ногтям, покрашенным металлическим синим лаком, потом отвела глаза в сторону.

Мэтью прошел от ее кровати к двери.

— Так что решай сама, — сказал он.

В доме было очень тихо. Бекки решила, что Джози внизу, может быть, расставляет книги или готовит свой «мамочкин лучший пирог». А может — штопает. Девочка никогда не видела раньше заштопанной одежды. Ее мать этим не занималась, вряд ли пришила хоть две пуговицы на памяти дочери. А вот Джози штопала одежду. Она поставила заплату на джинсы Рори и зашила длинную прореху в спортивном костюме Клер — том самом, с персонажами Диснея.

Бекки не могла понять, как ей позволили это сделать.

Она сидела на краю кровати. Бекки оделась и чувствовала себя довольно беспокойно, правда, без конкретной причины. К тому же, девочка была голодна. Несмотря на указания отца, Джози предложила ей сэндвич во время ленча, стоя внизу на лестнице и позвав ее. И Бекки, перекрикивая музыку, начала снова кричать, что сыта и ничего не хочет. От мысли о сэндвиче у нее потекли слюнки. В комнате мальчиков нашлось полпакета чипсов, две пачки леденцов обнаружилось в карманах ее джинсовой куртки. Она проглотила все это. Сигарет не было. Последнюю Бекки выкурила неделю назад, когда мужчина, владелец кафе, куда нагрянула полиция, поделился с нею. Заодно он угостил Бекки и подгорелым завтраком, один запах которого казался невероятно аппетитным.

— Глупая дурная девчонка, — сказал ей владелец кафе. — Как будто бегство когда-то помогало.

Но он дал ей сигарету и завтрак, а когда пришла полиция, стоял возле ее стола, чтобы защитить, если понадобится. Хотя в том не было необходимости. Бекки никогда не скажет этого никому до конца своих дней, но она была настолько благодарна, когда увидела пришедших полисменов, что почти бросилась в объятия людей в форме.

Внизу зазвонил телефон. Раздался второй, третий звонок, потом Джози подошла и сняла трубку. Бекки прекрасно слышала ее голос, но не могла разобрать слова. Через секунду-другую дверь в гостиной открылась, и мачеха позвала: «Бекки?» Ее голос звучал тревожно.

Девочка встала.

— Да?

— Бекки, ты можешь спуститься?

Она медленно вышла на галерею. Джози стояла внизу, у лестницы.

— Бекки, твоя мама…

— Да?

— Она… у нее странный голос, похоже, она немного не в себе…

Бекки сбежала по лестнице вниз, пролетев мимо Джози. Надин всегда производила впечатление дамы немного не в себе, особенно, если ей нужно было звонить на Баррат-роуд с риском нарваться на Джози. Дочь схватила телефонную трубку.

— Мама?!

Надин прорыдала:

— Ты должна прийти…

— Что? Что случилось?

— Ты должна прийти, мне нельзя к тебе, твой отец не позволит мне, а теперь случилось это…

— Что случилось?

— Бекки, я не могу контролировать себя, не могу управлять собой, ты должна прийти быстрее…

— Что случилось? С тобой все в порядке? Ты ударилась?

— Я не знаю, — ответила мать, в ее голосе послышались слезы. — Я не знаю!

— Боже мой, — воскликнула Бекки, проглотив комок в горле. — Ты что-то приняла? Ты приняла пилюли или что-то подобное?

— Нет, — ответила Надин, — нет. Но ты нужна мне. Ты нужна мне здесь. Мне надо, чтобы ты приехала. Я не видела тебя с тех пор, как все произошло. Я должна видеть тебя, должна!

— О-кей, — сказала Бекки. Ее голос заметно вибрировал, словно она сама дрожала всем телом.

— Быстрее, — кричала Надин. — Быстрее!

— Да-да.

Бекки слышала, как повесили трубку. Одно мгновение она простояла, глядя на трубку в своей руке, потом опустила ее и медленно пошла на кухню. Джози сидела за столом с открытой чековой книжкой перед собой, выписывая счета. Она взглянула поверх книжки на вошедшую Бекки и спросила нейтральным голосом:

— Все в порядке?

Бекки колебалась. Она поднесла руку ко рту и стала грызть заусенец.

— Не совсем так, — ответила девочка.

Джози отложила в сторону ручку. Она сказала менее нейтрально:

— В чем дело?

— Она плакала, — ответила Бекки. — Это ужасно. Постоянно просила меня приехать…

— К ней? В Херфордшир?

— Она сказала, что я должна, что я нужна ей. Говорила, с ней что-то случилось.

Джози встала.

— Она заболела?

Бекки взглянула на мачеху.

— Я не знаю, она просто в отчаянии. Я… я должна ехать, должна…

— Как ты собираешься туда добраться?

Девочка пожала плечами:

— Не знаю. На поезде, может быть, на такси…

— Я отвезу тебя, — заявила Джози.

— Вы?..

— У меня машина. Она снаружи. Я могу отвезти тебя к твоей матери. Только дай мне написать записку для остальных и позвонить Мэтью…

— Нет, — проговорила Бекки.

— Нет?

— Не говорите папе, — сказала приемная дочь. — Пожалуйста, только не говорите.

— Он не подумает, — сказала Джози, глядя прямо в глаза Бекки, — что это второй безответственный поступок, который я сделала по отношению к тебе на этой неделе?

Бекки знала, что ее лицо и голос были полны мольбы. Похоже, она ничего не могла с собой поделать.

— Я скажу ему…

— Что ты собираешься сказать отцу?

— Что вы сделали это… — девочка замолчала, сдержалась и потом сказала, — чтобы помочь мне.

Джози обошла холодильник.

— Если мы собираемся в Херфордшир, ты должна что-нибудь поесть.

— Нет…

— Бекки, — воскликнула Джози, — ты ничего не ела толком целую неделю, ты не знаешь, что тебе предстоит. Какая будет польза твоей матери, если ты упадешь в обморок у ее ног?

— Мы должны ехать, — повторила ее приемная дочь.

Джози прошла обратно.

— Возьми с собой пару бутербродов, чтобы съесть по дороге, пока я завожу машину. И оставь записку для своего отца.

— Что я должна написать?

Джози быстро прошла мимо нее и сняла ключи от машины с крючка возле входной двери.

— Я не знаю, — ответила она. — Это твое дело.

Глава 16

Руфус сидел за своим письменным столом и созерцал новые занавески в комнате. Они были кремово-зеленые в клетку, довольно крупную, с темно-зелеными линиями, идущими параллельно краю. Линия была сделала из какого-то плотного материала, похожего на шнурок. Мальчик выбрал их, ему понравились кремово-зеленая клетка. Он радостно осматривал новое убранство комнаты, словно дизайнер, хотелось пойти дальше, сменив покрывало на кровати с появлением новых занавесок. Ведь изображение Бэтмена придавало комнате вид детской. И нужен ковер, возможно, красный. Он спросит об этом Элизабет. Она впервые взяла его с собой в текстильный отдел магазина и дала возможность выбрать все самому. Раскрыла небольшую папку с кусочками образцов тканей и спрашивала: «Как на счет этой?» Или: «Какой оттенок зеленого?» А еще: «По-моему, ты сказал, что без рисунка, нужны только линии, верно?» А потом Элизабет передала ему папку. Когда продавщица обратилась к ней как к матери Руфуса, она спокойным голосом ответила: «Я Руфусу не мама, но собираюсь скоро стать его мачехой». После это слово никогда не звучало, и момент странного замешательства был сглажен. На нее, как начал понимать мальчик, можно положиться; ей можно рассказывать все так, как есть на самом деле, а не должно быть. Элизабет, похоже, ни из чего не устраивала шума.

— Руфус, — позвала Дейл.

Он обернулся к двери. Сводная сестра стояла в дверном проеме, прислонившись к косяку. У нее были блестящие ботинки. Мальчик уставился на них.

— Привет.

— Очень миленькие занавесочки, — сказала Дейл.

— Я сам их выбрал.

— Превосходный вкус. Письменный стол тоже хорош.

Руфус перевел взгляд с ботинок Дейл, остановился на столешнице. Он присел на скамеечку для ног возле своего стула. Мальчик никогда не знал, как относиться к сводной сестре. Ему было понятно, что они — родственники, но она не воспринималась как член семьи.

Мальчик знал, что Дейл не любит его мать, что всегда возникали недоразумения. Он понимал, почему люди иногда ссорились с его матерью, но не любить ее означало нечто худшее, ему не хотелось быть среди людей, которые так думают. В действительности, Руфусу всегда больше нравилось находиться дома, если Дейл там не было.

Сводная сестра отошла от дверного проема и подошла к окну.

— У тебя такой прекрасный вид из окна.

Руфус ничего не ответил. Он взял авторучку со своего стола, начал щелкать ею, доставая и убирая грифель.

— Гораздо лучше, чем у меня, — сказала Дейл. — Не знаю, почему я не заняла эту комнату, когда была маленькой. Полагаю, я выбрала свою, чтобы видеть улицу. Я всегда могла заметить, как возвращались домой моя мама и папа. — Она отвернулась от окна. — Я, может быть, вернусь сюда и поживу немного.

Руфус перестал щелкать.

— Почему?

— Я продала свою квартиру, — ответила Дейл. — Продала очень легко, что даже удивительно. И пока я не купила себе другую. Так что, думаю, я приеду домой на время и поживу здесь наверху. Я могу переделать старую комнату Лукаса в гостиную, верно?

— Там много хлама, — ответил Руфус.

— Я могу убрать его. Возможно, мы поставим немного коробок здесь. Ведь ты очень редко сюда приезжаешь, правда?

Мальчик постучал кончиком карандаша по ладони.

— Я…

— Ну, раз в месяц, не больше…

— Я не хочу, чтобы хлам стоял здесь.

— Все будет очень аккуратно, в коробках…

— Нет!

— О-кей, — ответила Дейл. — Это было всего лишь предложение. Я найду место где-нибудь еще.

Руфус незаметно соскользнул со своей скамеечки. Он хотел сказать, что он не хочет, чтобы сводная сестра оказалась здесь, особенно, чтобы Дейл жила с ним на верхнем этаже. Там все было таким родным и знакомым. Мальчик не желал, чтобы она была рядом с его комнатой, когда сам он отсутствовал, поскольку находился в это время в доме отчима. Но почему-то Руфус не смог все это сказать.

— Я иду вниз, — проговорил он.

На кухне Элизабет читала газету. Она разложила ее на столе, надела очки и поставила возле газеты чашку с чаем. Она не подняла взгляда, когда он вошел, но сказала:

— Здесь пишут о лягушках-альбиносах на западе Англии. Они не зеленые, а оранжевые, розовые и белые. Мне такое совершенно не нравится.

Руфус плюхнулся на стул напротив нее.

— Иногда в саду бывают жабы.

— Правда?

— Я принес однажды жабенка в школу во влажной тряпочке. — Он начал теребить края газеты Элизабет, разрывая страницы. Она не велела ему прекратить, но недолго посмотрела на него и спросила:

— Дейл наверху?

Мальчик утвердительно кивнул. Элизабет вздохнула, сняв очки.

— Где папа? — спросил он.

— В офисе.

— Дейл сказала, что собирается жить в своей комнате снова.

Лиз посмотрела на газету.

— Я знаю.

— Она хочет перенести пару ящиков с вещами из комнаты Лукаса в мою.

— Дейл не имеет право этого делать, — ответила Элизабет.

— Папа знает?

— Да.

— Он рассердился?

— Нет, — ответила Элизабет, глядя на мальчика. — Не волнуйся. Никто не поставит ничего в твою комнату, если ты сам того не захочешь.

Руфус задумался, как бы сказать, что дело не в том, что он против ящиков в своей комнате. Ему не нравилось, если Дейл тоже окажется наверху. Мальчик взглянул на Элизабет, которая все еще глядела на него — очень серьезно, словно убеждала, что никто не собирался говорить: «О, Руфусу только восемь, он почти не бывает здесь, значит, и против не будет», — и это сойдет с рук.

— Может нам прогуляться? — спросила Элизабет.

— Далеко?

Да. Мы можем пойти и посмотреть что-нибудь, навестить моего отца или просто погулять.

— А сможем купить ковер?

— Ковер?

— Для моей комнаты. Красный.

— Я не вижу причины, почему бы и нет. А ты бы хотел повидать моего отца?

Руфус утвердительно кивнул головой. Элизабет встала.

— Ты сможешь пойти и сказать папе, что мы собираемся выйти?

Мальчик заколебался:

— А вы не сходите?

— Нет, — ответила Элизабет. — Я — нет.

Руфус соскользнул со стула.

— Нас долго не будет?

— Может быть. Мы должны решить, где пообедаем.

— А как же папин обед?

Лиз взяла свою сумочку и открыла ее, чтобы убрать очки.

— Дейл может приготовить еду.

Руфус пошел к двери и потом остановился.

— Папа расстроен? — снова спросил он.

Элизабет достала из сумочки помаду.

— Нет, — ответила она. — Это не папа расстроен. Боюсь, это я расстроена.

Лукас лежал, вытянувшись во весь рост на одном из диванов с закрытыми глазами. Из наушников его плеера доносились мягкие звуки джаза — играл Стен Гетц. Но в целом в квартире было тихо, удивительно тихо, потому что Эми ушла с подругой в кино, а Дейл переменила свое решение зайти. Она загорелась идеей о своем переезде в дом отца, в свою старую комнату и прежнюю комнату Лукаса, пока не подыщет себе другое жилье.

— Ненадолго, — сказала она Лукасу, — всего на несколько недель.

Он покачал головой:

— Тебе не следует…

— Почему нет? Почему? Из-за нее? Из-за нее и папы… — ее голос угрожающе понизился. — Из-за их личной жизни?

— Нет, — ответил Люк, — из-за тебя.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я имею в виду, что ты никогда не продвинешься вперед, если будешь держаться всеми руками за свое прошлое.

— Я не держусь, — сказала сестра. — Я просто чувствительна.

— Она не знает значения этого слова, — позже заявила Эми. — Дейл просто не может жить и не устраивать вокруг себя шума, не ставить все с ног на голову. Все, что она делает, превращается в большое шоу, даже вещи из прачечной не может забрать без драмы в трех действиях.

Лукас ничего не сказал. Эми, безусловно, нарушила все рамки и правила непростого перемирия, которое существовало между ними с тех пор, как у них произошла грандиозная ссора из-за Дейл. Это было поздно вечером. До того вечера Эми была в Лондоне на собеседовании, чтобы получить работу в кино, однако безрезультатно. Он уже почти заснул, и она разбудила его, чтобы высказать, по большей части, криком, все свои соображения насчет Дейл, все, что она думала о поведении его сестры, которую терпеть не могла. Люк пытался успокоить ее, сказать, что хорошо понимает разницу между любовью сестры и любовью будущей жены. Но Эми кричала, что он сам не понимает, о чем говорит, что у того, кто называет свою сестренку «пончиком» и «солнышком», как второсортные персонажи американских сериалов, имеются серьезные проблемы в эмоциональном развитии. А это может привести к самым худшим последствиям.

Потом она сдернула с кровати их постельное белье и провела ночь на диване, где он теперь лежал.

Утром произошло неловкое примирение. Он нашел Эми на кухне заваривающей чай все в той же одежде, что была на ней вчера. Лукас обнял ее и высказал свои сожаления. У него и в мыслях не было расстраивать ее.

— А ты и не делал этого, — ответила Эми. — Это она. И, может быть, твое отношение к ней.

— Тогда не будем говорить о Дейл.

— Мы должны…

— Мы не должны. С какой стати?

— Чтобы все упорядочить…

— Нечего приводить в порядок, — сказал Люк. — Просто Дейл — моя сестра, и ни ты, ни я не можем ничего сделать, чтобы поменять это. Вот я предлагаю просто не говорить об этом.

Люк не считал это трудным. Дейл существовала, но не должна становиться частью всей его жизни. Она относилась лишь к семье, занимала все его внимание, когда была расстроена и неспособна что-то сделать. А теперь все его внимание занимала работа с той неопределенностью, которая существовала на радиостанции, проданной другой компании. Лукас знал, что это неприятно, но к Дейл относился совершенно ровно. Он не собирался позволять ей и ее проблемам занимать все свободное пространство в голове и сердце. Люк любил ее, конечно, но Дейл не была приоритетом номер один, исключением изо всех правил.

Одним из самых простых способов, как считал Лукас, стала необходимость ограничивать Дейл, привести ее требования к разумным пропорциям, не думать о ней так много и поменьше говорить. Но Эми, казалось, не могла этого понять, перевести Дейл с основного плана на задний. Чувства Эми к Дейл были подобно лавине: они кипели внутри, поднимались и очень часто, как поток чего-то расплавленного и обжигающе красного, выбрасывались в воздух, обжигая и его. За последние месяцы бывали случаи, когда Люк чувствовал желание отказаться от этих бурных, неуправляемых эмоций ради простой, физической и непритязательной жизни где-нибудь на стройке, среди дорожных конструкций, даже на фабрике. Но он не уходил, говоря себе, что знает: тяжесть эмоционального груза не зависит не от географического положения, а от отношений. Но Люк понимал, что не достиг точки преодолеть эмоций, хотя и должен это сделать. Может быть, он никогда не сделает. Возможно — и это пугало больше всего — он устрашится воспользоваться таким моментом, когда время придет.

Лукас открыл глаза и уставился в потолок. Он сам покрасил его, когда здесь появилась Эми, сделал книжные полки и отциклевал полы. У него были золотые руки. Люк поднял их и рассмотрел внимательно. Он подумал обо всем, что сделал своими руками, о внешнем виде вещей, которые он изменил сам, об их предназначении. У него, как сказал его отец, была такая же форма рук, как у его матери. Ему передался от нее, а не от отца и цвет кожи. Он нечасто думал теперь о своей матери. Было время, когда Лукас размышлял о ней, постоянно в душе вел с матерью долгие, сердитые, одинокие и односторонние беседы. Но Люк постепенно осознал, что вел эти беседы с выдуманным образом, а не с той, которую помнил. Тогда необходимость в этих беседах отпала. А потом, когда прошло время, он решил, что передал память о матери Дейл, потому что сестра так сильно в том нуждалась. Но передал отчасти и потому, что сам-то не нуждался больше в памяти.

Он часто думал, как чудесно было бы, если бы Паулина была жива, насколько иначе сложились бы их судьбы. Но Люк только размышлял, он не пытался и не желал воссоздать память. Их папа был, прежде всего, отличным отцом, и Лукас не имел ничего против своей первой мачехи, за исключением той боли, которую она причинила отцу своим уходом. Следовательно, не имелось возражений и против второй мачехи. Все, против чего он сейчас выступал — это, без сомнения, нестабильность у него на работе, отсутствие гармонии, отчего тучи сгустились над отношениями с Эми, и собственные дурные предчувствия. Но если что-то разладится, и он обратиться к отцу за помощью, тот поймет его. Ведь и сам он находиться в той же ситуации по отношению к Элизабет.

Телефонный звонок прозвучал жалким контрастом с музыкой Стена Гетца. Звук шел из дальней стороны комнаты. Лукас медленно сел и потянулся, потом прошел по доскам, которые отциклевал и натер кремом, и снял трубку.

— Алло?

— Лукас? — спросила Элизабет.

— О, — ответил он, — здравствуйте.

— Я надеюсь, я не помешала вам…

— Нет, — сказал Люк, — не помешали. Я ничего особенного не делал.

Он сел на стул возле телефона и положил лодыжку на колено другой ноги.

— Что я могу для вас сделать?

Элизабет сказала, немного смущаясь:

— Я немного в затруднительном положении…

— Что случилось?

— Я думаю, вы знаете, что Дейл собирается переехать к нам обратно, в свою комнату?

— Да.

— Я просто хотела знать, — проговорила Элизабет, — что вы думаете об этом?

— Что думаю?..

— Да.

Лукас начал медленно вращать свободной стопой.

— Что об этом думает отец?

Наступила пауза, а потом Элизабет сказала:

— Я очень хочу поступить правильно.

— Не улавливаю вашу мысль.

— Когда я предложила несколько месяцев назад отдать мой дом Дейл, ваш отец посчитал, что мне не следует этого делать, что это не станет хорошей идеей для нее и для нас — жить так близко. Но теперь она действительно намерена переехать обратно в этот дом, и Том, кажется, не видит здесь ничего плохого.

— Вы говорили с ним об этом?

— Да, — ответила Лиз.

— Что он сказал?

— Что это всего лишь на несколько недель, а я должна сохранять спокойствие.

— Понимаю, — сказал Лукас. Он опустил ногу на пол и поднял другую, чтобы положить на колено. — Так зачем же вы звоните мне?

— Чтобы выяснить, понимаю ли я все правильно, или существует нечто, чего я не заметила…

— Вы не хотите, чтобы Дейл переезжала?

— Да, не хочу, — быстро ответила она.

Люк прикрыл глаза. Он подумал об отце, о его вечных обязательствах перед Дейл, об Эми, возможной нестабильности в его собственном будущем и эмоциональном напряжении в отношениях уже сейчас.

Лукас снова поглядел на мир. Ему по-настоящему нравилась Элизабет, но она сама должна найти выход. В противном случае, все окажется испорченным, а ей придется окончательно проиграть.

— Очень жаль, — сказал Лукас.

— Что?

— Мне очень жаль, но я не могу вам помочь. Ничего не могу поделать.

Люку показалось, что он услышал легкий вздох.

— Да, я понимаю, — проговорила Элизабет.

Лукас улыбнулся в трубку, чтобы сказать со всей сердечностью, на которую был способен:

— Надеюсь, мы скоро увидимся, — до свиданья.

Дункан Браун приготовил себе суп в кружке. На самом деле это было очень удобно, когда из пакетика фольги извлекался желтовато-коричневого цвета порошок и при добавлении кипяченой воды он превращался в грибной суп, сдобренный небольшими темными кусочками настоящих грибов. Отец Элизабет задумчиво размешал его в кружке. Его последняя жена, мать Лиз, всегда методично готовила грибной суп в сотейнике, начиная с грибов, муки и масла, а уж затем переходила к крепкому бульону и молоку, не отвлекаясь ни на что. Она бы сильно разволновалась, если бы увидела пакетики Дункана, хотя они и не должны были ее удивить. «О, Дункан», — сказала бы она, и ее голос стал бы раздраженным и обвиняющим сразу.

— Я сильно похожа на свою мать? — спросила сегодня его Лиз.

— Только внешне. Почему ты спрашиваешь?

— Кажется, я не помню ее, как очень заботливую мать…

— Она и не была такой.

— А я так сильно хочу ребенка! — вдруг сказала Элизабет, после чего разразилась слезами.

Дункан отнес свою кружку с супом и пакет с наполовину съеденными бисквитами в гостиную. В воздухе немного пахло корицей из-за того распылителя, которым Шейн пользовался с целью прибить пыль. Мистер Браун направился к своему излюбленному стулу и сел на него, осторожно держа кружку и расположив пачку с крекерами на стопку книг поодаль. Стул стоял напротив маленького складного диванчика, где сидела Элизабет, сказавшая почти что про себя, что так сильно хочет ребенка.

— Почему бы тебе и не завести одного? — вежливо спросил Дункан.

Лиз яростно всхлипнула.

— Том не хочет.

— Ах, вот оно что…

— У него есть трое детей. Он сказал, что слишком стар. Том, кажется, не понимает, что у меня никогда не было детей, что я страстно хочу их, что я, чудесным образом, похоже, еще не слишком стара, чтобы воспользоваться хорошим шансом и родить ребенка.

Дункан встал и налил две щедрые порции хереса в пару бокалов цвета розового марокканского чая. Один из них он протянул дочери.

— Спасибо, — сказала она. — Но я, правда, не люблю херес…

— Знаю, что не любишь. Но выпей все равно. Это придаст силы и отвлечет от дурных мыслей.

— Это похоже на разговор с глухими, — пожаловалась Лиз. — Сперва Дейл, а теперь — вот это. Нет, Том говорит с улыбкой, доброжелательно. Нет, никаких детей. Нам не нужен ребенок, мы нашли друг друга, у нас есть наша работа, есть Руфус, которого мы оба обожаем — это правда. И нам не нужен ребенок. — Она сделала глоток хереса и потом резко проговорила:

— Но я хочу! Я хочу дом, достаток и ребенка!

Дункан Браун покрутил чайный стакан в руках.

— Ты представляешь себе настоящие трудности с Дейл…

— О, не говори о них, — сказала Элизабет, снова плача. — Ты не можешь представить и постичь, как она требует все, и каким пассивным Том выглядит в моих глазах! А я должна вести себя разумно, должна быть такой сдержанной и заботливой, учтивой и тактичной, никогда не демонстрировать свои истинные чувства. Зато Дейл тычет свои в лицо, потому что она всегда имеет право. Никто даже не говорил ей об этом, но она уверовала, что имеет полное право навязывать всем и каждому свои проблемы и желания, настаивать на симпатии к себе — все время. Все потому, что однажды она потеряла мать, которую я начинаю ненавидеть с огромной силой.

— Боже правый! — проговорил Дункан Браун.

Элизабет сделала другой глоток хереса и поморщилась.

— Так утешительно высказать это.

— А брат?

— Я звонила ему, — ответила Лиз. — Мне, вероятно, не следовало этого делать, но я дошла до предела, и у меня возникла эта безумная идея — попросить его поддержать меня в случае с Дейл, чтобы она не переезжала. Но когда до этого дошло дело, я не сумела попросить его. Он…

— Что?

— Он обошелся со мной так, что я поняла: надо самой найти выход из этой ситуации. Конечно же, он прав.

— Но как ты сможешь все это распутать, если Том не помогает тебе? — спросил отец.

Элизабет вздохнула. Она потянулась и поставила чайный стакан, еще наполовину наполненный хересом, на полное издание энциклопедии двадцатого века. Им обычно пользовался отец, когда решал газетные кроссворды.

— Я люблю его, — сказала Лиз. — Я вижу, как это тяжело для него, я понимаю, что это за мучения, что он страдает от чувства ответственности, возникшего с тех пор, как умерла Паулина. Меня только интересует, видит ли он, как мне тяжело?

— Полагаю, он видит, — проговорил Дункан Браун. — И не знает, как ему поступить.

Лиз посмотрела на него.

— Тебе это знакомо? С мамой?

Он улыбнулся.

— Почему ты продолжаешь ее впутывать в эту ситуацию? — спросила Элизабет.

— Потому что продолжаю интересоваться, что она бы сделала на моем месте, чтобы подсказала бы…

Дункан посмотрел на дочь. Свет, который он заметил в Рождество, окруживший ее, словно нимб, слегка потускнел.

— Я сказала Тому, — продолжила Лиз слегка охрипшим голосом, словно слезы еще не прошли, — разве он не видит, что мы все одиноки в этой будущей семье? С одной стороны, нас объединяют общие чувства, а с другой — мы ощущаем бессилие, чтобы что-то менять. Но надо попытаться, оставить прошлое позади и попытаться…

— И что он сказал на это?

Элизабет снова подняла розовый стакан.

— Он сказал, что нельзя забыть прошлое, потому что все, что свершается, уходит туда. Что-то происходит, дело сделано, а последствия продолжают просто двигаться дальше. Он дал мне почувствовать… — она остановилась, закусила губу и произнесла:

— Я жила слишком ограниченной жизнью, чтобы знать об этом.

— Возможно, он говорил с тобой немного покровительственно.

— Но правдиво. Я похожа на книгу на полке, которую никто не хотел взять и прочитать до конца.

— Элизабет, — сказал отец.

— Да?

— Ты загнана в угол, так?

— Да.

— Моя дорогая, что ты собираешься сделать?

Она подняла чайный стакан и выпила весь херес в два глотка, потом поставила пустой стакан обратно на энциклопедию.

— Я собираюсь попросить его, — проговорила Лиз, — попросить оказать мне поддержку.

Глава 17

Фермерский дом Хантли поднимался красным пятном из красной земли Херфордшира, словно за многие столетия он медленно вырос из нее. Дом был построен на склоне вместе с заботливо выстроенными сбоку сараями. Через поток между домом и узкой дорожкой, Тим перекинул грубый мост, сделанный из железнодорожных шпал. Когда Бекки перешла через него, две овчарки, посаженные на длинные бряцающие цепи прямо у входа в ближайший сарай, с лаем бросились ей навстречу огромными прыжками. Длина цепи держала их примерно на расстоянии ярда, однако девочка направилась по дальней стороне моста и сразу же юркнула в маленький сад фермы. Она не любила собак.

Дверь дома открылась прежде, чем она добралась до нее. Миссис Хантли, которую она не встречала раньше, стояла в дверном проеме и с без улыбки смотрела на нее.

— Мы уже волновались, придешь ли ты.

Бекки проглотила обиду. Она поднесла к волосам руку с ногтями, покрытыми дешевым синим лаком и убрала прядь с лица.

— Я сейчас присматриваю за мамой.

Миссис Хантли внимательно окинула ее взглядом. Она посмотрела на ее непричесанные волосы, джинсовую куртку, длинную грязную юбку и испачканные ботинки. Мать фермера проговорила, как бы идя на уступку:

— Тебе лучше зайти.

Бекки последовала за ней. Кухня была низкой и маленькой, но чистой. На покрытом клеенкой столе у окна лежали коробки из-под яиц, внутри них были положены отборные проросшие посевные картофелины, а в стороне сидел Тим Хантли и ел что-то из дымящейся тарелки. Он бросил на Бекки спокойный взгляд и указал ей на стул напротив:

— Садись.

Бекки последовала просьбе. Она сжала кулаки, чтобы спрятать синие ногти от посторонних глаз, и опустила руки на колени. Миссис Хантли взяла чайник, стоявший на кухонной плите, и поставила налитую чашку на стол перед девочкой. Та не прикоснулась к чашке, но не потому, что из протеста дала себе зарок не пить чай.

— Спасибо, — сказала она.

— Ну, — спросил Тим, — что ты хочешь нам сказать?

Бекки посмотрела на свой чай. Она бы предпочла взять в руки что-нибудь, но не была уверена, что выдержать взгляд миссис Хантли, если поднесет ко рту чашку. Она сказала:

— Я не знаю, что случилось. Миссис Хантли проговорила:

— Что сказала твоя мать?

Бекки колебалась. Надин была неспособна рассказать все толком, но зато дала много обрывочных сведений. Она ужасно расстроилась из-за новости о побеге дочери, а потом — из-за отказа Мэтью позволить ей прийти к ним…

«Он не… — устало произнесла Надин. — Он не позволил, он запретил мне!»

А потом Тим принес ей ягненка, и она думала, что сможет справиться с уходом. Затем Надин услышала о Бекки и пришла в панику. Она позвонила Тиму, он явился, а она была в истерике. И потом он схватил ее и потащил наверх, в постель, а потом…

— Что? — спросила Бекки.

— Я не могу сказать тебе.

— Он пытался что-нибудь сделать? Он позволил себе что-нибудь?

— Я не знаю, — сказала Надин. — Не помню. Просто вижу, что он напугал меня, был груб, я не знала, что сейчас произойдет.

Теперь Бекки не встречалась глазами с глазами Тима и миссис Хантли.

— Она ничего не помнит.

Тим фыркнул.

— Мы не хотим никакого шума, — сказала миссис Хантли. — Мы не собираемся ухаживать за ней, дадим немного еды — вот и все. Но нам не нужны никакие проблемы.

— Я пришла, — громко сказала Бекки, прежде чем прошел ее бравурный настрой, — чтобы поблагодарить вас за все, особенно — за то, что позвали доктора.

Тим пожал плечами:

— Она была в истерике.

Бекки ничего не ответила.

Фермер тщательно прожевал еду и потом сказал:

— Она была на полу, когда я пришел туда, а когда попытался поднять, набросилась на меня. Так что я дал ей пощечину, чтобы заткнуть ее. — Он сделал глоток чая. — Потом я поднял ее наверх. Она кричала всю дорогу. — Тим кинул на Бекки открытый взгляд. — Я отнес ее в кровать. Потом спустился вниз и вызвал доктора.

Бекки посмотрела на свою чашку чая. Он был жидким, с молоком. Девочка сказала:

— Ей теперь лучше.

— Рад слышать это.

— Она позвонила тебе? — вступила в разговор миссис Хантли.

— Да.

— Кто привез тебя? Мы видели машину, красный автомобиль…

Бекки заколебалась.

— Моя мачеха.

— Это очень любезно с ее стороны, — сказала мать фермера.

Бекки утвердительно кивнула. «Любезно с ее стороны…» Ее привела в глубокое замешательство не сколько сама нервозная поездка вдвоем в одной машине, а тот факт, что когда они доехали до места, Джози предложила зайти вместе в коттедж.

— Нет, — сказала Бекки, — нет, все в порядке.

— Но…

— Я выйду, — возразила падчерица. — Выйду, и если что-нибудь случилось…

Джози посмотрела на нее из окна машины:

— Я буду ждать здесь.

Девочка помотала головой. Она положила руку на расшатанную кривую калитку, ведущую в сад при коттедже, и на миг почувствовала, что не может идти дальше. Бекки стояла там, наклонив голову, глядя на свою руку на калитке, и боролась из последних сил, которые еще сохраняла, с желанием вернуться назад и попросить Джози: «Пойдемте со мной, пожалуйста». И все же преодолела себя. Это заняло немного времени, но она победила. Бекки пошла вверх по тропинке к задней двери коттеджа, а потом через кухню наверх по лестнице, шаг за шагом, чтобы найти Надин, лежащую в кровати с закрытыми глазами. И затем все и случилось: она закричала, поддалась своему страху и решила, что нашла то, чего она боялась всего на свете. Казалась, что Надин мертва в своей постели, и только лишь потому, что ее дочь добралась до матери недостаточно быстро, ведь Бекки теперь жила в другом месте, а не здесь.

А ведь Надин теперь знала, что где-то в глубине души у старшей дочери начало проявляться слабое недоверие по поводу слов матери о том, что случилось, ко всем обвинениям, которыми та осыпала других людей — они якобы все делали и говорили только для того, чтобы ранить и подорвать ее здоровье.

Потом стало совсем ужасно. Надин открыла глаза и сказала что-то, но Бекки не смогла остановиться и продолжала кричать. Ее крик заставил Джози выскочить из машины и бежать в дом со всех ног, но при виде Джози Надин сразу вскочила и устроила ужасную потасовку с ругательствами. В итоге Бекки почувствовала себя дурно, и в тот момент ей стало так стыдно, что она замолчала. Наконец, Джози удалось освободиться, и дочь Надин последовала за ней, несмотря на требования матери и мольбы в ее адрес не делать этого. Они остановились возле машины.

— Тебе лучше вернуться со мной обратно, — сказала Джози.

Бекки покачала головой, пробормотав что-то.

— Что?

— Я не могу.

— Послушай, — сказала мачеха. Она прислонилась к машине, словно не могла стоять без опоры. — Думаю, любое мое высказывания ты воспримешь в штыки как критику своей матери. Но разве ты не хочешь оказаться в безопасности?

— О, да, — согласилась Бекки, отвернувшись. — Она никогда не делала ничего подобного. — Девочка подняла руку и откинула прядь волос.

— Я не могу оставить тебя здесь одну с ней в такой обстановке. Надо позвать доктора или еще кого-нибудь в этом роде.

— О-кей, — сказала дочь Надин. Ее плечи слегка дрожали.

— Завтра суббота. Может быть, отец сможет заехать… — Джози замолчала.

— Я позвоню, — кивнула Бекки. — Позвоню и все расскажу вам.

— Я съезжу и привезу тебе еды…

— Не надо.

— Почему?

— Она не будет это есть, — проговорила Бекки. — Даже если… — она осеклась, но потом продолжила:

— Если у нас хорошие соседи.

Джози медленно выпрямилась.

— Но ты позволишь мне привезти врача?

— Да, — сказала девочка.

Она стояла на дороге, глядя, как уезжает Джози. Мачеха ехала очень медленно, словно шок и тревога существенно отразились на ее способности управлять машиной. Когда она исчезла из виду, повернув в аллею, Бекки развернулась и пошла обратно в коттедж. Надин стояла возле кухонного стола, скрестив руки на груди.

Мать проговорила очень четко, словно спланировала все заранее:

— Мне очень жаль…

Бекки ничего не ответила. Она прошла мимо Надин к раковине и перегнулась через нее, чтобы открыть окно.

— …Из-за всего, что случилось, — сказала мать.

Бекки вдохнула воздух, ворвавшийся снаружи.

— Сейчас придет доктор.

— Мне он не нужен. У меня уже был доктор. Тим привозил его ко мне. Мне дали антидепрессанты и немного снотворного. Я приняла их перед тем, как приехала ты.

— Как это знакомо…

— О чем это ты?

Бекки развернулась:

— Позвонить мне и потом принять снотворное, которое рассчитано на ночь.

Надин внимательно посмотрела на нее.

— Я сказала, что мне жаль. Мне. Очень. Жаль.

— Мне все равно, — ответила Бекки.

Она отодвинулась в сторону холодильника и открыла дверь. Внутри было несколько коричневых бумажных пакетов с едой, яичница с соусом и упаковка яблочного сока длительного хранения.

— Что ты собираешься делать? — спросила Надин.

Бекки с шумом захлопнула дверцу холодильника.

— Я не решила.

— Ты хочешь остаться? — задала вопрос мать. В ее голосе зазвучала настоящая тревога. — Ты хочешь остаться и составить мне компанию?

Бекки посмотрела на нее. Она коснулась нагрудного кармана на своей жилетке и на миг сунула туда руку. Во время поездки Джози останавливалась на заправочной станции, и когда она вернулась в машину, после того как заплатила за бензин, протянула Бекки пачку «Мальборо Лайт». Мачеха ничего не сказала. Бекки — тоже.

— Я выйду, — проговорила Бекки.

— Куда?

— Не знаю. Может быть, пройдусь.

— Ты надолго?

— Нет, — ответила дочь.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказала Надин. — Мы должны обо всем поговорить.

— Прости, — отозвалась девочка, проходя через кухню к наружной двери. — Я останусь, пока тебе не станет лучше. Я сказала, что останусь. Но я не говорила, что буду разговаривать…

— …Ты пробыла здесь неделю, — сказала теперь миссис Хантли.

— Да, я в курсе.

— А как же твоя школа?

— Сегодня конец четверти. В любом случае, я освобождена от занятий…

Тим Хантли бросил кусок хлеба на свою пустую тарелку, наколол его на вилку и стал собирать соус.

— А как насчет того, чтобы твой папа оказал помощь?

— Он не может.

— Почему?

Бекки посмотрела прямо ему в лицо:

— Она не позволит этого.

Тим опустил кусок хлеба в рот.

— Но это хуже для тебя?

Девочка пожала плечами. Она встала, держась за край стола.

— Это не правильно, — заявила миссис Хантли, глядя на Бекки. — Тебе нужно учиться.

— Я лучше вернусь назад, — сказала дочь Надин.

Тим тоже встал.

— Позвони нам. В любое время.

— Спасибо, — сказала Бекки.

Она вышла из дома фермеров, пока они смотрели на нее, а потом на безопасном расстоянии прошла мимо лающих собак и по мостику из шпал выбралась на дорогу. Вода в ручье стояла высоко — из-за гор пришли дожди поздней зимы, Как сказал почтальон. Теперь вода быстрым потоком убегала прочь, а заросли боярышника подмерзли, ярко-зеленые листья смотрелись так, будто каждый из них был аккуратно вырезан ножницами для рукоделия.

Бекки достала из кармана пачку сигарет и сунула одну в рот. Это была последняя из той самой пачки, которую Джози дала ей неделю назад. Девочка остановилась при спуске в аллее, чтобы прикурить, а потом отправилась дальше, глухо топая своими тяжелыми ботинками, выпуская голубой дым в чистый воздух над потоком и зарослями боярышника.

Надин сидела на траве под яблоней в саду коттеджа. Она была в очках. На ее коленях красовалась стопка книг — самых разных версий самоучителя греческого, которые она нашла в местном букинистическом магазине. Мать посмотрела на Бекки, когда та прошла через ворота.

— Как все прошло?

— Отлично, — сказала Бекки.

— Ты собираешь мне рассказать об этом?

— А нечего рассказывать, — ответила дочь. Она прислонилась к яблоне. — Тим ел, и они расспрашивали про твое самочувствие.

Надин сняла очки.

— Со мной все в порядке.

— Сейчас, — ответила Бекки. Она прикоснулась рукой к карману жилетки, затем опустилась вниз и прислонилась спиной к дереву, обхватив руками колени.

— Нет, со мной действительно теперь в порядке. Я хочу… Я обещаю. Наступает лето…

— Тебе не следует жить одной, — проговорила Бекки.

— Что?

— Ты слышала меня. Тебе не следует жить одной. Ты не справляешься.

Надин кинула на нее взгляд, полный страдания:

— О, Бекки…

— Ты не можешь, — сказала дочь, глядя на небо через черные с наростами ветви яблонь. — И… — она замолчала.

— И что? — спросила мать, и в ее голосе вдруг зазвучали нотки дурного предчувствия.

— И я, — повторила Бекки, чей взгляд все еще был обращен к небу, — я не могу жить с тобой больше постоянно. Я тоже не сумею решить твои проблемы.

— У меня не получилось, — сказал Мэтью.

Джози повернулась. Он появился в дверях кухни в своем пиджаке и галстуке после работы, но галстук съехал в сторону и был ослаблен.

— Они произнесли передо мной целую речь, — сказал Мэтью. — Одну из тех, когда ты знаешь, что они надеяться, будто ты не догадаешься, что самое последнее, что хотят сделать — это сказать тебе правду.

Он медленно прошел на кухню, выдвинул стул из-за стола и сел. Джози пододвинула к нему другой стул и быстро опустилась на него, взяв мужа за руку.

— О, Мэт!

— Они сказали, что, хотя у меня есть весь необходимый опыт и квалификация, но они чувствуют, что при сложившихся в моей семье обстоятельствах, это не самый подходящий момент в жизни, чтобы брать на себя дополнительную ответственность. Сказали, что все поменяется несколько раз, и нужно только подождать, отчего я едва не вскочил с места. Такая несправедливость, что…

— Я понимаю.

— Понимаешь, несправедливо не то, что мне не дают работу. Я имею в виду другую несправедливость — этот вкрадчивый выпад: обстоятельства в моей семье так важны теперь для меня… Эти обстоятельства обычно всегда были еще хуже нынешних. Вот она, эта трусливая боязнь сказать мне, что я просто недостаточно хорош!

Джози подняла свободную руку и поднесла ее к своему лицу.

— Никто не может сделать такое, не будучи садистом. Никто иной.

Он посмотрел на жену.

— Я не могу смириться с тем, что моя первая попытка карьерного роста после женитьбы на тебе провалилась.

Мэт наклонился вперед и поцеловал ее.

— Нам было нужно это повышение, — сказал он. — Нам надо, чтобы произошло нечто положительное в нашей жизни, чтобы показать — мы вышли из тупика. — Он мягко высвободил свою руку. — Где дети?

— Гуляют, — сказала Джози. — Клер и Рори у соседей, а Бекки пошла навестить друзей.

— Стало немного лучше с тех пор, как Бекки вернулась?

— Поспокойнее, — ответила его жена.

— Только это?

Она опустила взгляд на свои руки. Что-то изменилось в сознании Джози за время после возвращения из Херфордшира, это занимало ее мысли, но она считала, что не готова рассказать обо всем мужу. Что-то поменялось в ее восприятии детей Мэтью. Это была небольшая, но существенная перемена восприятия. Пока Джози осознавала это, не зная, как теперь поступать, она с удивлением обнаружила, что хочет сохранить перемену втайне. Она все чаще думала о лице Бекки, когда та выходила из машины возле коттеджа Надин, о фигурке падчерицы, уменьшенной в водительском зеркале, когда Джози уезжала прочь после той скандальной сцены. Она и не предполагала, что Надин может впасть в такую ярость, не думала, что она такова. Но еще удивительнее оказалось то, чего и представить-то было невозможно: взаимного ослабления неприкрытой враждебности между ней и Бекки. Можно привести дюжину причин той враждебности, разложить по полочкам все следствия установившегося взаимного отвращения. Но все же после всех объяснений остается устойчивое ощущение — в краткий миг ослабления вражды сверкнула искра надежды.

— Джози, — сказал Мэтью.

Она посмотрела на мужа, проговорив:

— Мне правда очень жаль.

— Понимаю. И мне тоже. — Он поднялся. — Я просто чувствую…

— Пожалуйста, — сказала Джози, прерывая его. — Пожалуйста, не говори больше ничего. Не надо. Это разочарование, но не хуже, чем все то, что уже случилось.

Он слегка улыбнулся ей в ответ.

— Может быть.

Мэт вышел из комнаты. Она слышала, как муж поднимается по лестнице в их спальню, потом раздался звук выдвигаемого ящика — Мэтью искал свитер, чтобы надеть его вместо пиджака. Потом шаги снова послышались на галерее, сменяясь скрипом приставной лестницы. Ее муж поднимался на свой чердак.

Джози посмотрела на кухонный стол. Там были крошки и стопка табелей с оценками в прозрачных папках, оставленных здесь с прошлой четверти в ее школе. Это она получила в нагрузку, поскольку пришлось присматривать за Бекки. Еще на столе стояла хлебница, оставленная кем-то из детей, и открытка для Рори от Руфуса с изображением римских терм в Бате. Как писал ее сын, он получил доспехи для катания на роликах. Еще он сообщил, что часто идут дожди. Почерк ее мальчика был мелким и кривым. «С любовью от Руфуса», — подписал он внизу. Когда Клер взяла открытку, чтобы прочитать, Рори вырвал ее у сестры из рук. «Эй, — сказал он, держа открытку на уровне шеи, — кто тебе сказал, что ты можешь ее читать?» Джози теперь взглянула на нее. У Руфуса есть спортивное снаряжение. Возможно, милая Элизабет купила это для него, обучая кататься на роликах по широким и пустынным тротуарам в выходные. В это время она приезжает после работы из Лондона и принимает на себя заботу о доме, муже, Бейзиле и Руфусе. Теперь она и Руфус спокойно и бесстрашно катаются на роликах.

Дверь открылась. Бекки, держа маленький пакет из музыкального магазина, вошла в комнату. Джози посмотрела на нее.

— Привет.

Бекки кивнула в ответ. Она подошла к раковине и налила чашку воды.

— Я видела, папа вернулся.

— Он наверху, — ответила мачеха.

Девочка шумно выпила воду и поставила чашку обратно на сушилку.

— Я пойду наверх…

— Бекки, — сказала Джози, — ты не сделаешь сперва кое-что для меня?

Та посмотрела на мачеху:

— Что?

— Ты не позовешь остальных из гостей?

— Зачем?

— У меня есть причина, — сказала Джози. — Я бы не просила тебя этого делать, если бы могла сама.

Бекки какой-то момент находилась в сомнениях, но потом вышла из кухни, и было слышно, как ее ботинки застучали по крыльцу.

Джози поднялась и посмотрелась в маленькое зеркальце, которое Мэт повесил для нее на двери: «Так ты можешь увидеть, есть ли у тебя на зубах помада или нет, прежде чем откроешь кому-нибудь».

«Я выгляжу лучше, — подумала она, — не восхитительно, но лучше, менее затравленной, менее измученной, больше не похожей на бледную моль». Джози подняла руки, распустила волосы и встряхнула ими. Когда она была в возрасте Бекки, она помнила, что выкрасила волосы в черный цвет — мертвый, густой угольно-черный. Мать пришла в ужас, по-настоящему испугавшись при появлении Джози, но девочка за неделю или чуть больше так привыкла и полюбила состояние обыденности, которое ей давал черный цвет, вдруг обрела сладкую свободу из-за отсутствия необходимости быть рыжеволосой…

Входная дверь снова с грохотом открылась. Джози отошла от зеркала к столу.

— Спасибо, что вы вернулись.

Все трое посмотрели на нее.

— Это не займет много времени, — сказала Джози. — Я не хочу вас задерживать.

Рори наклонился, чтобы завязать шнурки на своих кроссовках.

— Это действительно всего две вещи, — сказала Джози. Она пододвинула стул во главе стола, на котором обычно сидел Мэтью, и села на него. — Не хотите тоже присесть?

Бекки закрыла дверь и прислонилась к ней, убрав руки за спину. Рори остался там, где присел на корточки над своими шнурками. Клер прошла вперед и уселась на противоположном от мачехи конце стола, держа свой магнитофон.

— Я не знаю, подходящий ли сейчас момент для того, чтобы сказать то, что я собираюсь, — объявила Джози. — Не знаю, подходящий ли это момент. Но кажется, он достаточно хорошо. Руфуса здесь нет, и хотя то, что я намерена сказать, произвело бы на него впечатление, но еще больше удивит здесь собравшихся. — Она наклонилась над столом, положив ладони перед собой на стол. Потом Джози продолжила:

— Боюсь, ваш отец не получил повышения.

Они уставились на нее. Джози ждала, что Клер заплачет, Бекки скажет, что это не ее, мачехи, дело, а Рори прошмыгнет мимо и поднимется наверх, чтобы разыскать отца. Но они не сделали этого — не двинулись с места.

— Мне не нужно говорить вам, как он себя чувствует, — говорила Джози. — И что он скажет вам, и что вы скажете ему по этому поводу. Это ваше дело. Но мне дан шанс упомянуть пару вещей, которые, может быть, никогда бы не сказала, не произойди подобное.

Рори очень медленно поднялся и опустился на стул возле Клер.

— Дело в том… — продолжала мачеха, но остановилась. Она убрала волосы за уши и резко закончила:

— Мы не должны быть жестоки друг к другу. Правда, не должны.

Рори стал скатывать крошки на столе указательным пальцем. Выражение его лица было печальным.

Джози поспешно проговорила:

— Некоторые семьи всегда распадались, не так ли? Я имею в виду, что кто-то умирал, кто-то оставлял свою семью или погибал. Это ужасно, всегда ужасно. Никто не притворяется, что это не так, никто не говорит, что это не печально, не тяжело. Поэтому хочется, чтобы прошлое вернулось, как бы плохо тогда ни было. Ведь раньше все было лучше. Или просто думаешь, что и на самом деле было лучше.

Она вновь остановилась. Бекки все еще неподвижно смотрела на нее. Джози внимательно поглядела на падчерицу.

— Я не знаю точно, через что вы прошли. Конечно, не знаю. За исключением, пожалуй, того, что мой отец ушел, когда мне было семь лет, и я никогда не видела его с тех пор.

Бекки опустила вниз синие глаза. Пальцы Рори замерли в крошечном восхождении на хлебную горку. Джози положила ладони на стол снова и посмотрела на них, на веснушки на руках, которые всегда ненавидела.

— Может быть, — сказала она, — у нас появился своеобразный шанс. Может, мы начнем все заново — после всего, что сломано. Если, конечно, перестанем бояться быть приемной семьей. — Она подняла правую руку с обручальным кольцом. — Я знаю, я не ваша мама. И никогда не хочу ей становиться, У вас есть своя мать. Но я могу быть вашим другом. Могу быть поддержкой вам, вашим спонсором. Вы позволите? Иногда трудности поворачивают все к лучшему, потому что тебе нужно сделать усилие, чтобы преодолеть их. — Джози замолчала. — Простите, — проговорила она, — я не хочу читать вам лекцию. — Ее руки легли на колени. — Я действительно хочу сказать, что мы можем быть другой семьей, но мы не должны становиться плохой. Верно?

Бекки отошла от двери. Она сделала буквально несколько шагов, чтобы встать за спинкой стула Клер.

Она спросила, выпаливая слова:

— А как же мама?

У Джози замерло сердце.

— Ей придется найти свой путь. Как это делаем мы, каждый из вас.

Она медленно встала. Дети не смотрели на нее. Рори ударил рукой по столу, и его горка крошек полетела во всех направлениях.

— Ты должен теперь пойти разыскать отца, — сказала Джози. — Он единственный, кто нуждается сейчас в поддержке.

— О-кей, — сказал Рори. — О-кей, о-кей.

Он вскочил, пробежал мимо нее и открыл дверь в холл. Клер последовала за ним, их ноги застучали по ступеням. Бекки смотрела вслед младшим. Она стояла там, где была — позади стула Клер, — и смотрела на пустой холл, куда убежали ее брат и сестра. Потом перевела взгляд на мачеху, будто хотела сказать что-то — но промолчала.

Потом Бекки спросила, бурно жестикулируя в направлении чайника:

— Не хотите кофе?

Глава 18

Вещи Дейл заняли почти все место на полу галереи. Они были очень аккуратно разложены по коробкам и сумкам, полиэтиленовым пакетам, сложены небольшими штабелями и отсортированы по размеру вдоль стен между дверями. Дверь в комнату Руфуса оказалась открытой, и внутри на полу лежали телевизор и видеомагнитофон сводной сестры. Между кроватью и столом возвышалась небольшая горка вещей, перенесенных из комнаты Лукаса. Дверь в комнату Люка тоже была открыта, демонстрируя, что помещение наполовину очищено — для дивана из квартиры Дейл, низкого стола, ламп, диванных подушек и стопки постеров с художественных выставок в простых рамках. Дверь же в комнату Дейл была закрыта и заперта на ключ.

Все это случилось за пять дней. Элизабет, как обычно, вернулась воскресным вечером обратно в Лондон. Согласно сложившемуся обычаю, она несколько раз на дню разговаривала с Томом по телефону во время рабочей недели. Он ничего не сказал ни о Дейл, ни о вещах дочери. Лиз не удивилась. Это было одним из соглашений, которых они достигли в конце долгого, трудного и утомительного разговора о Дейл, о том, что он действительно как-то повлияет на нее. Но ему предоставляется для этого полная свобода, это исключительно его личное дело.

— Я не могу говорить с Дейл, — сказал Том, — если чувствую, что потом должен доложить тебе обо всем подробно.

— Но это так же касается и меня, и нас!..

Он сдвинул брови. Лиз смотрела на Тома внимательно, пытаясь увидеть, о чем он по-настоящему думает, чего действительно боится.

— Мне нужно побыть одному, — заявил он. — Я должен поговорить с Дейл, как всегда это делал, то есть один. Если она не сможет поверить мне, то я ничего не добьюсь. А она не поверит, если посчитает, что я все передал тебе.

В пятницу вечером Элизабет вернулась в Бат. Том, как обычно, пришел, чтобы встретить ее на вокзале. Он выглядел усталым и сдержанным, сказав, пытаясь прояснить ситуацию:

— Боюсь, я поступаю не очень хорошо. Но, в конце концов, это только временно.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты все увидишь сама, — ответил Том.

Она сразу поднялась наверх по лестнице, когда они пришли домой, даже не останавливаясь, чтобы снять сумку с плеча внизу, где лежала последняя почта. Лиз знала, что найдет, когда окажется наверху и достаточно уверена, что обнаружила именно это. Правда, масштабы оказались гораздо больше, чем можно предположить. Элизабет стояла среди вещей, немного запыхавшись. Она смотрела на вещи с чувством, заключавшем в себе и ярость, и отчаяние из-за всего этого вопиющего, безошибочного доказательства неумолимых намерений Дейл.

Элизабет окинула взглядом комнату Руфуса. Лыжи и палки Лукаса и его теннисные ракетки были свалены на кровать, и новый красный ковер оказался почти невиден из-под расставленных кое-как разорванных сумок и сломанных ящиков. Порядок, который царил среди вещей Дейл, явно не распространялся на вещи остальных, Бросив свою сумку на пол, Лиз побежала в комнату Руфуса и непонятным образом, не смотря на вес и размеры, перетащила вручную телевизор и видеомагнитофон в маленькое оставшееся пространство на галерее. Потом она начала хватать наобум сумки и коробки, почти выбившись из сил, спеша убрать их прочь из комнаты Руфуса и сваливая кучей куда попало среди симметричных стопок на галерее. Она стала бросать вещи, вышвыривая их из двери и не обращая внимания на то, как и куда они приземлились — картины и книги, полиэтиленовые пакеты с одеждой и постельным бельем, обувная коробка со старыми кассетами, хоккейная шайба, рамки для фотографий и письма, разборная подставка для вина, бильярдные шары в зеленой коробке… Потом она сгребла лыжи и теннисные ракетки в огромную охапку и, выйдя с ними из комнаты, одним резким рывком бросила все вниз. Вещи со стуком и грохотом полетели по ступеням.

— Что, черт побери, здесь происходит? — спросил Том.

Он стоял в начале последнего пролета лестницы и смотрел наверх. Элизабет швырнула последнюю подушку.

— А что ты сам, черт побери, думаешь?

Том перешагнул через теннисную ракетку и убрал с дороги лыжи, которые там лежали, загромождая лестничный пролет.

— Дорогая…

— А как же Руфус? — закричала высоким голосом Лиз. — Если ты не можешь позаботиться обо мне, то я ожидала от тебя, что ты хотя бы позаботишься о Руфусе!

— Солнышко мое, Руфус здесь не…

— Не называй меня солнышком, — заорала она.

Том перестал подниматься по лестнице.

— Дейл не живет здесь, — сказал он. — Пожалуйста, не будь такой мелодраматичной. Она не живет здесь. Моя дочь живет у своей подруги. Просто ей некуда сложить вещи, пока не подыщет себе новую квартиру, так что я сказал…

Элизабет раздраженно закричала:

— О, не надо про то, что ты сказал! Я отлично могу представить себе, что ты сказал! Ты сказал все эти резонные, умиротворяющие и уступчивые вещи, которые так губительно говорил Дейл двадцать лет. Что ты имеешь в виду, говоря, что она не живет здесь?

— Да, не живет.

Лиз энергичными жестами указала на комнату Лукаса.

— Она собирается жить здесь!

— Да нет же, она живет с…

— Тогда почему она устраивает здесь гостиную? Почему делает именно то, чего не хочет Руфус, стоило ему только на секунду отвернуться? Почему Дейл держит свою дверь закрытой? Почему устраивает эти мерзкие провокации, если на самом деле не намерена переезжать сюда, однако следит за тобой и мной, как хищная птица?

— Элизабет, — произнес Том, быстро закрыв глаза, словно призывая все свое терпение, чтобы не выйти из себя при виде столь вопиющего неблагоразумия, с которым не приходилось встречаться ни одному цивилизованному человеку. — Элизабет, ты не будешь так любезна и не выслушаешь меня? Пожалуйста, прекрати кричать и просто выслушай! Я говорил с Дейл, как ты того требовала…

— Как мы договаривались!

— Как требовала ты. Она спросила, можно ли просто оставить здесь вещи на несколько недель, пока не подыщет себе квартиру. Дейл живет в Бристоле, у подруги по имени Рут, у которой двое детей… Она осмотрела три квартиры на этой неделе и посмотрит еще две завтра, в субботу. Я понимаю желание Руфуса так же хорошо, как и ты. Но вторжение в его комнату, как ты могла убедиться, носит исключительно временный характер. Его комната будет полностью освобождена, как только ему понадобиться.

— Ха! — рассмеялась Лиз.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду «ха», Том Карвер. Я имею в виду, что ты глупец, если ты поверил в такое. И не только глупец, но и слабак. — Ее тон повысился. — Ты слышишь меня? Слышишь? Дейл может делать все, что ей заблагорассудиться с тобой, потому что ты — абсолютно жалкий слабак!

Он взглянул на Лиз. Его выражение лица не было ни дружелюбным, ни враждебным, но совершенно отрешенным, словно Том узнавал ее, словно оскорбления ничего не значили для него. Казалось, что в действительности они — совершенно чужие друг для друга люди.

Потом он повернулся к ней спиной, не желая находиться в этом хаосе, и с огромным достоинством спустился вниз по лестнице. Элизабет наблюдала, как Том спускается, и когда он скрылся из виду за поворотом лестницы, ждала, пока не услышит, как он пройдет тем же мерным шагом через холл.

Она посмотрела вниз. Ее сумка лежала там, где Лиз ее бросила, открыв при падении. Ключи, чековая книжка и маленькая пластиковая бутылка с минеральной водой разлетелись в стороны. Элизабет автоматически двинулась, чтобы собрать все раскиданные вещи. Но остановилась и выпрямилась, перешагнула через сумку, провода от телевизора и разбросанное содержимое различных сумок и коробок, подошла к кровати Руфуса и легла на нее лицом вниз на покрывало с изображением Бэтмэна. На то самое покрывало, которое он так усиленно желал поменять на что-нибудь более утонченное.

— Мне жаль, — сказал Том.

Он поставил два стула возле стола на кухне и зажег свечи. На столе стояла открытая бутылка вина, пахло теплым хлебом. Он обнял Элизабет.

— Мне, правда, очень жаль.

Она уткнулась лицом ему в плечо, в свитер из темно-синей шерсти. Лиз ждала, что скажет сама: мне тоже. Но этого не произошло.

— Это было непростительно с моей стороны, — говорил он. — Особенно в пятницу вечером, когда ты устала, а я был недоволен собой.

Элизабет вздохнула. Она посмотрела на мягкий свет от свечей, на бокалы и черную итальянскую мельницу для перца, которую нужно вращать, чтобы молоть крупно или мелко.

— Как это произошло?

— Когда меня не было, — ответил Том. — В среду. Я отлучился на встречу с новым клиентом, который хочет переделать дом из часовни восемнадцатого века, а потом вернулся обратно и нашел записку. Потом Дейл пришла на следующий день, немного рассортировала вещи и рассказала мне о Рут.

Элизабет высвободилась из объятий Тома. Она устало произнесла:

— Я не верю в Рут.

— Она существует.

— Ну, — сказала Элизабет, — в это можно поверить.

— Присядь, — проговорил Том.

Он отодвинул стул в ту сторону, где обычно сидела Элизабет, и мягко усадил ее туда.

— Я купил ската. Я знаю, это тебе понравится.

— Да.

— Хорошо прошла неделя? Как на работе?

— Без событий, спасибо, — вежливо ответила Элизабет.

Том поставил на стол миску с салатом и желтую глиняную доску с молодым картофелем. Картофель был посыпан укропом. Элизабет посмотрела на блюдо. Она задумалась с некоторым отчуждением над тем, правильно ли помнить о том, чтобы украсить картошку укропом, в особенности, этим вечером. Имеет ли это особое значение? Этакое утонченное послание от измельчителя укропа к потребителю, как проявление особой заботы и всего, что подразумевается под любовью, выражаемой в мелочах. Ведь иногда просто невозможно высказать ее более открыто. Всегда ли помнил Том, когда готовил (что он делал часто и великолепно) об укропе?

Он поставил тарелку перед ней. Скат, темно поблескивая, лежал на блюде рядом с ломтиком лимона.

— Попробуй.

— Спасибо, — ответила Элизабет. — Выглядит аппетитно.

Он сел напротив нее.

— Ты выглядишь такой усталой.

Лиз взяла нож и вилку.

— Виной всему слезы.

Он сказал с теплотой:

— Ты удивительно относишься к Руфусу.

— Это нетрудно.

— Он — тоже…

— Том, — сказала она, осторожно разрезая рыбу. — Давай не будет говорить о нем. Давай не будем говорить о детях — ни о чьих.

Том улыбнулся.

— Конечно, — ответил он, взяв бутылку вина и протянув руку между подсвечниками, чтобы наполнить ее бокал. — Эта часовня, что я видел на этой неделе, так восхитительна. Почти в классическом стиле с фронтоном и так далее. Она была построена ревностной, но неоспоримо рехнувшейся аристократкой, чтобы дать приют секте, которую она поддерживала. Там верили в особые спиритуальные способности женщины.

— Порадуемся за них.

— Конечно, это придумал мужчина.

— Конечно.

— Он бы не сумел обмануть других мужчин. Он убедил леди Уотнот, что она нуждается в его физической и духовной силе, чтобы оказывать пагубное влияние на других мужчин в бухте. Это чудесное строение, полное света, все выкрашено в серовато-белый цвет. Но, конечно же, оно очень сильно пришло в упадок.

Элизабет взяла две картофелины с желтого блюда.

— Могу я посмотреть на часовню?

— Конечно. Я с удовольствием покажу ее тебе. Она стоит того. К тому же, мы должны сделать удобные комнаты за пределами ризницы и задней части и оставить саму часовню, как жизненное пространство.

— А разве не нужно снимать освящение?

— Не думаю, — ответил Том, поднимая бокал вина, — что Бог когда-либо заглядывал туда. Полагаю, отец-основатель рассчитывал, чтобы никто больше не поделит центральную сцену. Я бы с удовольствием узнал, что там в действительности происходило.

Вдруг Элизабет взглянула наверх.

— Что это было?

— Где?

— Вон там, — сказала Лиз. — Входная дверь…

Том приподнялся. Быстрые шаги раздались в холле, а потом дверь на кухню открылась.

— Привет! — сказала Дейл.

Она улыбалась, держа в одной руке сумку с ключами, а в другой — охапку лилий. Дочь Тома обошла стол и положила цветы возле Элизабет.

— Это вам.

У Лиз перехватило дыхание.

— О…

Том уже стоял в полный рост.

— Родная…

— Привет, папа, — сказала Дейл, снова обойдя стол, и поцеловала его.

— Ты не сказала, что собираешься прийти…

— Я и сама не знала, — ответила его дочь, подмигнув Элизабет. — А потом вернулась и нашла, что знойный парень Рут остался там еще с прошлой ночи, обмотанный только в банное полотенце. Подруга не посоветовала мне прямо убираться восвояси, но ей вряд ли нужно было это делать. Да, продолжайте ужинать. — Она быстро наклонилась по направлению к тарелке Элизабет и демонстративно потянула носом. — Пахнет великолепно. Что это?

— Скат, — ответила Лиз.

— Дейл, — сказал Том. — Мы ужинаем вместе. Элизабет и я…

Его дочь снова наклонилась и взяла лилии с колен Лиз.

— Я поставлю их в воду — для вас.

Элизабет закрыла глаза.

Дейл повернула кран в раковине, и вода с шумом побежала по трубам.

— Я не собираюсь мешать вам, — проговорила она. — Честно, не собираюсь. У меня есть суп, все в порядке. А еще — столько дел наверху, что вы и представить себе не можете.

— Сегодня? — спросил отец. — Сейчас?

Она развернулась от раковины с лилиями в руках, с которых стекала вода, волосы, зубы и глаза Дейл сияли.

— Честно, — повторила она. — Честно, папа. Ты же видел все там наверху? Я обещаю, это займет у меня пару часов. Надо просто расчистить достаточно места, чтобы спать.

Эми не включала свет. Сгорбившись, она уселась на один из светлых диванов в гостиной их с Лукасом квартиры, положив ноги на кофейный столик, прижав кружку с чаем к животу и глядя на гаснущую полоску света над крышами домов напротив. Может быть, всего через несколько минут зажгутся уличные фонари, и небо моментально потемнеет по контрасту с ними, словно обидится на то, что его затмили. Кружка чая на животе Эми была уже третьей по счету. Она пила медленно одну за другой, крутя кружку так, чтобы на ее верхнем крае замкнулся полный круг от следов губной помады — так наносят рисунок на стене с помощью трафарета.

Пока Эми пила чай и неотрывно смотрела на небо, она пребывала в раздумьях. Точнее, она лежала и позволяла своим мыслям течь через ее мозг или кружиться около, пока она пребывала в неподвижности. Девушка сидела так с того момента, когда идея, настойчиво вертевшаяся у нее в мозгу, теперь так же наскучила ей (не физически, а эмоционально), как наскучили усилия и разочарования. Ужасная скука возникла от осознания, что люди, на самом деле, не изменились. Если она собирается любить одного из них, то должна научиться любить в нем все, даже и не самые, на ее взгляд, лучшие черты. Понимание этого пришло, когда Эми клала сахар в третью чашку чая, и стало более утешением, нежели шоком. Теперь это не слишком ее тревожило. «Я устала любить, — сказала девушка своему отражению в чайнике. А потом, секунду спустя, она приободрилась, ощутив сладкий горячим глоток чая. — Я устала пытаться любить Лукаса».

Эта мысль оттеснила прежние ощущения от усталости. Эми вернулась обратно на диван и положила ноги на сей раз не на столик, а на подарочный альбом Лукаса с фотографиями храмов Ангкор-Вата. Она осознала с медленной волной энергии, что сама идея оставить Люка заставляет ее чувствовать себя иначе — лучше, не так безнадежно. Это заставило ее чувствовать печаль — бесспорно, достаточную, чтобы у нее на глаза навернулись слезы. Слишком много вложила она в эти отношения, слишком много было у них надежд. И самое главное — Лукас способен любить. Но, несмотря на печаль, появилось ощущение чуда. В ее решении виделась пусть маленькая, но надежда. Она успешно восстановит для Эми ее жизнь, возвратит ее в мир после месяцев блуждания в потемках.

За окном зажглись уличные фонари, и вид крыш резко изменился, превратившись из совершенно реального в неестественный. Эми села на диване, поставила кружку на стол и опустила ноги по пол. Одна девочка с ее работы собирается в Манчестер. Она сказала, что на севере хорошие возможности, потому что по-прежнему много людей хотят податься на юг, все еще веря, что энергия исходит из мира телевидения не южнее Бирмингема. Почему бы ей не поступить так? Почему бы не отправиться на север и не начать другую, самостоятельную жизнь? Она будет одна, безусловно, начнет жизнь в одиночестве. Но она и теперь одна, пускай и рядом с Лукасом, который всегда кажется таким отрешенным, всегда поглощенным чем-то другим, — только не ею. Эми говорила ему снова и снова, что не хочет его внимания целиком, но как будущая жена, чувствует себя вправе претендовать на долю его заботы.

Девушка посмотрела на свою левую руку. Ее кольцо в знак помолвки — ограненный в форме квадрата цитрин в обрамлении белого золота — казалось, сидел на ее пальце, будто бы ему неудобно находиться там. Может быть, он всегда так выглядел, а может, Эми всегда подсознательно знала, что камень не подходит ей. Лукас выбрал его. Девчонки на работе непримиримо разделились на тех, кто считал это кольцо настоящим романтическим жестом и на полагавших, что оно совершенно неподходящее требованиям современных отношений. Сама Эми не придерживалась мнения ни одной из сторон, и в замешательстве приняла его за хорошие манеры и желание Люка угодить, чтобы добиться своего. Теперь девушка сняла кольцо и взвесила его на ладони. Оно выглядело, как всегда — классическим и обезличенным. Эми положила его на стол возле своей кружки, а потом отвела от ладони в сторону палец без кольца. Казалось милым принадлежать кому-то, кто просто принял одностороннее решение нарушить обещание о свадьбе.

Эми встала и потянулась. Лукас вернется домой около полуночи, усталый, но слегка возбужденный — таким он всегда был после трехчасового сидения на радио-шоу. У нее есть, возможно, три часа, пока Люк не вернется. За это время она должна решить, что сказать ему и как сделать это. Три часа, за которые она сможет уложить свою одежду и наиболее необходимые личные вещи и уехать к своей подруге Карле, оставив кольцо с цитрином и письмо на кофейном столике. Люк найдет их, когда возвратится домой.

Дейл пела. Элизабет отлично слышала ее голос в кухне тремя этажами ниже. У нее был хороший голос — высокий, сильный и мягкий. Она пела под компакт-диск «Эвиты», и звук разлетался вниз по всем дому по спирали, проникая через открытые двери, разлетаясь повсюду. Ее голос был полной противоположностью тому, которым Дейл кричала накануне, когда обнаружила хаос, устроенный Элизабет наверху. Тогда все казалось ужасным: вопли ярости и гнева, громыхающие шаги по ступеням, приступы слез. Лиз сидела на своем месте за столом и отказывалась реагировать, молча и упрямо высказывала свое нежелание как бы то ни было реагировать на происходящее. Зато отец Дейл реагировал. Том попытался успокоить Дейл, он же поднялся наверх вместе с ней, чтобы помочь привести в порядок вещи дочери, уверяя ее в правоте.

Лиз задумалась, слышит ли теперь Том пение в своей студии. Он находился внизу уже много часов, с четырех или пяти утра, когда отказался от всех тщетных попыток заснуть и осторожно поднялся из кровати, пытаясь не разбудить Элизабет. Она тоже проснулась, но притворилась спящей, чтобы избежать необходимости что-нибудь говорить.

Лиз отнесла ему кофе около восьми. Том сидел, закутанный в банный халат, перед своей чертежной доской, глядя на план часовни. Он взял кофе и другой рукой обнял ее, не отрывая взгляда от чертежей.

— Ты бы хотела взглянуть на это?

— Конечно.

Том отхлебнул кофе.

— Я боюсь тебя, — сказал он. — Боюсь того, что ты думаешь.

Она мягко высвободилась из его объятий.

— Я тоже боюсь.

— Давай пойдем туда и посмотрим на часовню сегодня утром?

— Давай, — согласилась Элизабет.

Том на миг взял ее за руку.

— Хорошо.

Полчаса спустя он пришел на кухню, чтобы поставить пустую кружку по дороге наверх, готовясь побриться и одеться. Элизабет сидела за столом, уже одетая, читая художественное приложение к субботней газеты. Он наклонился, когда проходил мимо, и поцеловал ее волосы.

Лиз спросила:

— Завтрак?

— Нет, спасибо. Я уже завтракал полчаса назад в студии. Ты можешь подождать?

— Да.

— Ты не против того, чтобы подождать?

— Нет, — сказала Элизабет.

Она прибрала кухню, полила петрушку и лимонную вербену в горшках на подоконнике, подмела пол и покормила Бейзила одной из его крошечных гурманских баночек. Кто проглотил все одним махом и потом поднялся на кухонный стул, где мог глядеть уверенно и прямо на молочный кувшин и масленку. Элизабет только было наклонилась, чтобы сказать Бейзилу с огромным снисхождением, что он — самая жадная личность, которую она когда-либо встречала. Вот тут-то до нее долетела первая волна пения, звонко раскатываясь вниз лестничному пролету.

Лиз выпрямилась:

— Это Дейл…

Бейзил казался совершенно безразличным. Он положил свой подбородок на край стола и звучно мурлыкал, глядя на масло.

— Она поет, — громко сказала Элизабет от удивления. — Она проснулась и обнаружила себя именно там, где хотела быть, и теперь она поет. Из чувства торжества.

Бейзил выпустил огромные когти на стол, рядом со своей мордой. Элизабет встала позади кота на колени. Она опустила лоб к густому меховому рокочущему боку.

— Я не могу этого вынести, не могу. — Лиз закрыла глаза. — Я думаю, что схожу с ума…

С удивительно гибким проворством Бейзил прыгнул со стула на стол. Элизабет подпрыгнула и схватила его.

— Нет…

Он не вырывался. Кот лег спокойно ей на руки, внимательно посмотрел на нее большими желтыми глазами и начал мурлыкать. Лиз опустила лицо к мягкому пятнистому кошачьему животу.

— Что, — прошептала она, — я собираюсь делать?

— Дорогая, — сказал Том от дверей.

Лиз посмотрела наверх. Бейзил легонько развернулся в ее руках и спрыгнул назад на стул.

— Ты готова? — спросил Том Карвер. — Мы сейчас идем?

Часовня стояла на боковой улице на севере городка, ютясь на холме между коротким рядом магазинов и террасой домов, переделанных, по большей части, под квартиры. Перед ней, отделенный от улицы железной оградой и закрытыми воротами, находился прямоугольник неухоженной травы. Позади и в стороне от часовни, как сказал Том, и было то, что так привлекало покупателей — пространство земли, которую странная секта предназначила для своего собственного частного кладбища. Могилы расположили так, что они напоминали спицы колеса вокруг неоклассического монумента для отца-основателя секты. Эти планы никогда не были воплощены. Все деньги выкачали у аристократической леди-благотворительницы, а чтобы заменить ее, новый услужливый источник не отыскался. Постепенно секту распустили, отец-основатель исчез во Франции, прихватив с собой двух самых хорошеньких мальчиков-прислужников и все оставшееся добро. А пространство возле часовни было заброшено и постепенно занято ольхой и котами и Иван-чаем.

У часовни были красивые двойные двери под величественным порталом с фронтоном. Том вставил ключ в замок и повернул его.

— Вот.

Элизабет вгляделась. По обеим сторонам были окна до пола, вторая их лента бежала вверх к великолепным серым стенам галереи. Пространство нефа оказалось пустым, за исключением обломков досок и маленькой кучки просмоленных скамеек возле возвышающейся роскошной с резными вставками кафедры.

Лиз прошла вперед, ее шаги гулко раздавались на пыльном и засыпанном обвалившейся штукатуркой полу.

— Она великолепна.

— Я думал, что ты так и скажешь.

— Разве это уже не почти готовый дом?

Том потянул ей чертеж:

— Вот что они хотят.

Она прислонилась к спинке одной из просмоленных скамеек.

— Ты испытываешь восхищение каждый раз, когда получаешь новый заказ и глядишь на что-нибудь подобное, что можешь спасти?

Том прошел мимо нее и похлопал с видом профессионала по вставке кафедры.

— Не так часто, как я делал.

— Потому что по-прежнему хочешь быть врачом?

— Думаю, это слишком свободная интерпретация.

Элизабет плавно скользила руками взад и вперед по спинке скамьи. За этим жестом скрывалось раздумье, не предвещающее ничего хорошего.

— Том.

Он не обернулся, стоя возле кафедры.

— Да?

— Я не могу выйти за тебя замуж.

Том наклонился вперед и прижался лбом к кафедре, одной рукой держась за панельную обшивку.

— Ты знаешь почему, — сказала Элизабет.

Наступила долгая, мучительная пауза, и затем Том невнятно произнес:

— Я предупреждал тебя о Дейл.

Лиз сложила руки вместе на спинке скамьи и смотрела на них какое-то время. Потом посмотрела вверх, на Тома.

— Да, — сказала она. — Ты предупреждал. Ты говорил, что не надо ей предлагать мой дом. Предупреждал, что она может попытаться подавить меня и нас. Но… — Лиз замолчала и потом очень мягко сказала:

— Ты никогда не предупреждал меня, что ничего не будешь делать, чтобы остановить ее.

Том очень медленно отвернулся от кафедры и встал лицом к ней.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Лиз утвердительно кивнула.

— Я не знал, — проговорил он, — и никогда не осмеливался надеяться, что смогу полюбить кого-то так сильно. Но — полюбил. Я люблю тебя. Думаю, больше, чем когда-либо любил какую-нибудь другую женщину.

Элизабет печально сказала:

— Я верю тебе…

— Но Дейл…

— Нет, — сказала Лиз. — Нет, не Дейл. Ничего не говори больше о Дейл. Ты знаешь о дочери, Том. Ты знаешь…

Он слегка прошел вперед и встал на колени на скамейке вдали от Лиз, но лицом к ней.

— А как же Руфус?

Элизабет закрыла глаза.

— Не надо…

— Ты разобьешь ему сердце…

— И себе…

— Как ты можешь? — Том неожиданно закричал. — Как ты можешь позволить этой единственной причине оказывать на себя такое влияние?

— Это не единственная причина, — уверенно ответила Элизабет. — Она основная и накладывает отпечаток на все. И ты знаешь это. И этот отпечаток будет отражаться на будущем.

— Ты обвиняешь меня?

Лиз посмотрела на него.

— Думаю, я понимаю кое-что в твоих действиях, но думаю, что никто не может изменить положение дел, кроме тебя.

Он наклонился в ее сторону, через спинку скамьи. На лице Тома отразилась внутренняя борьба.

— Я хочу изменить положение вещей.

— Как?

— Мы переедем, сделаем то, что ты хотела — другой дом, другой город, даже заведем ребенка. Мы начнем все с начала, создадим расстояние, физическое расстояние между нами и прошлым…

Элизабет покачала головой. Она неуверенно произнесла:

— Так не получиться.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты не можешь избавиться от прошлого, просто переехав. Оно приедет вместе с тобой. Ты справишься с обстоятельствами, если только встретишься с ними лицом к лицу, бросишь им вызов, подстроишь их под себя…

— Тогда так и сделаю! — воскликнул Том, протянув к ней руки. — Я сделаю что-нибудь!

— Том, — сказала Элизабет.

— Что?

— Есть и другая причина.

Он опустил руки.

— Да?

Лиз медленно обошла вокруг скамьи, к которой прислонялась, пока не оказалась на расстоянии фута от него. Он не пытался коснуться ее. Тогда Элизабет протянула к нему обе руки, обняла, притянула к себе и легко поцеловала его в губы.

— Слишком поздно, — сказала она.

Глава 19

— Просто поговори со мной, — сказала Лиз.

Она лежала на раскладном диване с закрытыми глазами. Дункан поднялся и чуть-чуть подвинул занавеску, чтобы скрыть в тени ее лицо от полуденного солнца.

— О чем?

— Ни о чем, — ответила его дочь. — Ни о чем. Мне просто нужно слышать тебя, твой голос…

Дункан Браун посмотрел на нее сверху.

— Не думаю, что ты выспалась прошлой ночью. Боюсь, что кровать не очень удобная.

— Дело не в этом. Я нигде не могу спать. В этот момент я не могу спать даже на двадцати матрацах из гусиного пера. — Она открыла глаза. — Ох, папа…

— Моя дорогая доченька…

Она протянула к нему руки.

— Что я сделала неправильно?

Отец взял ее за руку и присел на край дивана.

— Ты не сделала ничего неправильного.

— Я должна…

Он накрыл ее руку своей ладонью.

— Нет. Ничего неправильного. Ты совершила поступки по незнанию или из-за нехватки опыта, но это не то, чего надо стыдиться.

Элизабет отвернулась от него к большому окну, сверкающему чистотой после того, как над ним поколдовал Шейн. Она посмотрела на высокое и широкое небо раннего лета.

— Я, конечно же, не знала о Дейл.

— Да.

— Он боится ее, — сказала Лиз, повернувшись к отцу. — Ты можешь представить себе такое? Том, ее отец, — и боится ее. Или, в конце концов, пугается того, что случится, если он воспротивится ее воли. Том думает, что ему не следует противостоять ей вместе с ее собственной разрушительной силой, в противном случае он причинит дочери вред. Он сказал мне: «Я не могу рисковать, ломая ее разум. Она — моя дочь». Вот так он и попал в ловушку. Или, может быть, сам поверил, что попал в ловушку. Как бы то ни было, — горько сказала Элизабет, — Дейл победила.

Очень мягко Дункан высвободил руку Лиз из своих ладоней и положил ее руку ей на живот.

— Знаешь, я не думаю, что дело только в Дейл. Или только в ее характере. Я не думаю, что это главная причина.

— Правда?

Он вздохнул, достав свои очки для чтения из нагрудного кармана видавшей виды рубашки, и начал задумчиво тереть большими пальцами по изгибу линз.

— Я думаю, дело может быть и в мифе о мачехах. Невидимые силы, движимые им, оказывают влияние на тебя, на Тома, — да на любого.

Элизабет повернулась на бок, положив руку под щеку.

— Расскажи мне.

— Что-то должно существовать за историей о мачехе, — сказал Дункан Браун. — Должен существовать какой-то основной страх или какая-то необходимость, чтобы так много столетий делать образ мачехи полностью отталкивающим. Полагаю, есть очевидные вещи, которые создали весь ажиотаж в обществе. Оно даже не желает мириться с явлением мачехи. Миф дополняет страдания, связанные с разводом. Может быть, вторые жены оказываются лучше первых или ставят под сомнение миф о прежней счастливой семье. Но я думаю, все намного глубже.

Элизабет ждала. Дункан надел свои очки, снял их снова, переложил в карман рубашки. Он наклонился вперед, облокотившись локтями о колени.

— Я вырос, — сказал он, — думая, что мое детство было счастливым. Я верил, и мне внушали эту веру, что твоя бабушка — прекрасная мать, удивительная женщина, что ритуалы моей жизни, которые я так любил, были такими из-за нее, благодаря ее влиянию. И только когда я стал гораздо старше, то понял: это было не так. Моя мама, которая любила общество, а мысль о двух детях и домашнем хозяйстве наводила на нее скуку, почти полностью передала мое воспитание няне Моффет. Ты помнишь няню Моффет? Теперь мне понятно, что няня была на самом деле замечательной и удивительной женщиной.

— У нее были волосы на подбородке, — сказала Элизабет.

— Которые ни в коей мере не умаляют ее восхитительность. Но когда я осознал это, когда понял, что счастливое постоянство моего детства на самом деле обязано няне Моффет, а не твоей бабушке, моей матери, то был ужасно смущен. Я отлично это помню. Мы были на каникулах, на Норфолских пустошах. Полагаю, мне было около четырнадцати, может быть, пятнадцать. Уже не ребенок, но и не взрослый. Я составил компанию своему отцу в Стиффки, где была церковь (он был страстным любителем церквей), и сидел на траве в церковном дворе. А отец рассматривал надписи на надгробных камнях. И вдруг я осознал, что размышляю над тем, что моя мать позволяла мне верить, даже поддерживала меня в моем заблуждении все эти годы, уверяя в своих материнских качествах, которых просто не существовало. Я и сейчас могу пережить этот момент заново, когда сидел там во дворе среди надгробных камней, совершенно расстроенный из-за глубочайшего предательства.

— О, папа…

— Мне просто интересно, — сказал Дункан, — знакомы ли мачехам подобные чувства?

Лиз медленно приподнялась на локте.

— Я не…

— Это так, — проговорил Дункан Браун, повернувшись, чтобы посмотреть прямо ей в лицо. — А если миф о мачехах существует, чтобы олицетворять все, что мы боимся, когда речь идет о материнстве? Нам очень нужна мать, отчего сама мысль о неродной матери кажется ужасающей. Вот поэтому мы делаем мачеху мишенью для выпадов всех этих страхов, И она может нести ответственность за плохое материнство. Ты понимаешь, если воспринимать свою мачеху, как порочную, то не никогда нужно считать свою настоящую мать виновной или злой. Раз тебе так безрассудно хочется считать ее хорошей…

Элизабет глубоко вздохнула.

— Да.

— И мы преувеличиваем злобу мачехи, чтобы оправдать себя перед обществом за наше несправедливое отношение.

Лиз перевернулась и села, обняв руками колени и прислонившись плечом к плечу отца.

— Я считаю все это очень убедительным.

— Правда?

— Да, — сказала она. — Если не считать того, что я тут же подумала об исключении из правил.

— И о ком же ты подумала?

— О Руфусе, — ответила Элизабет.

— О, моя дорогая…

— Знаешь, когда происходит что-то, подобное этому, причиняющее нестерпимую боль и печаль, ты начинаешь спрашивать себя: «Это ли самое худшее? Это самый мрачный час? Это дно глухой шахты?»

— Верно.

Она слегка подвинулась.

— Я спрашивала себя об этом всю прошлую ночь. И полагаю, буду делать это все ночи. И я продолжаю удивляться себе… Ведь, как бы ужасно это ни было, самому худшему, еще предстоит произойти. — Она закрыла лицо руками и произнесла шепотом:

— Я еще должна поговорить с Руфусом.

Паб был полон. Половина гостей вышла на тротуар и отдыхала на солнышке, прислонившись к припаркованным машинам. Они сидели друг у друга на коленях на немногочисленных стульях, которые оказались там. Том увидел Лукаса почти сразу. Сын был выше, чем большинство людей. Он стоял на некотором расстоянии возле бара и протягивал двадцатифунтовую купюру над головами людей перед ним.

— Джин и тоник? — спросил он у отца, почти не поворачивая к нему голову.

— Двойной, — сказал Том.

Люк посмотрел на него.

— Двойная порция для паба — ничего страшного, — проговорил отец.

— Два двойных джина и два тоника, — громко сделал Лукас заказ бармену.

— Я думал, ты пьешь водку…

— Подобно тебе, — сказал сын, — я теперь ничего не пью. В любом количестве.

— Это так типично для тебя, — ответил Том, — чтобы внушить симпатию…

Сын снова посмотрел на него.

— Боюсь, дело не в симпатии.

Бармен поднял вверх два бокала с джином и две бутылки с тоником, держа их за горлышко.

— Лед?

— Нет, благодарю.

— Лимон.

— Пойдет.

— Я отнесу их куда-нибудь, — сказал Том, — пока ты получаешь сдачу.

Он взял бокалы и бутылки у бармена и, держа их высоко над головой, стал прокладывать себе путь вперед — в темноту в конце паба. Там стояли низкие скамьи в углу под зеркальной рекламой желто-зеленого цвета с тщательно вырисованными буквами в стиле «арт декор».

— Почему мы не могли встретиться дома? — спросил Лукас, присоединяясь к нему и не глядя запихивая сдачу в карман своих джинсов.

Том протянул ему бокал и бутылку с тоником.

— Ты знаешь, почему.

— Она не на работе?

— Она взяла эту неделю за свой счет.

— О, — сказал Лукас, наливая весь тоник в свой бокал и ставя бутылку под скамью. — Застолбляет свой участок. — Он сделал глоток своего напитка. — Имелось в виду, что я должен буду поговорить с ней отдельно.

— Поговорить с ней отдельно… А о чем?

— Эми оставила меня, — ответил Лукас.

Том уставился на него.

— Ты не думаешь…

Он нахмурился.

— Сюжет для настоящей мыльной оперы. Кольцо и прощальное письмо на столе.

Том поставил свой напиток на пол возле ног. Он наклонился вперед и обнял сына.

— О, мой дорогой мальчик, дорогой Люк, бедный парень…

Лукас быстро положил голову на плечо отца.

— Это не было сюрпризом.

— Не было?

— Шок, конечно. Это я не имею в виду. Я чувствую себя ужасно, чертовски плохо, но не могу притворяться, что не понимал, что происходит. — Он осторожно высвободился из объятий отца и сказал:

— Я не ставил ее на первое место. Или, на самом деле, и на второе, если быть честным.

— Мне так жаль, так жаль…

— Да, — проговорил Лукас. — Спасибо.

Он бросил на Тома быстрый взгляд сбоку.

— Ну, что ж, в той же самой лодке…

Выражение крайней боли передернуло лицо Тома. Он наклонился, чтобы поднять свой напиток.

— Может быть, — он замолчал, а потом добавил:

— Эми обвиняла Дейл?

— Она обвиняла мое отношение к Дейл.

— Да.

— Это не было единственной причиной, но довольно существенной.

Том задумчиво проговорил:

— Элизабет сказала… — и тут же осекся. — Что сказала Эми?

— Что мы во всем потакаем Дейл, ты и я, — с невеселым смешком ответил Люк. — У нас не так уж много выбора.

Том наклонился вперед. Он искренне сказал:

— Но все ли дело в Дейл? Только ли в ней?

Сын сделал большой глоток.

— Полагаю, — сказал он медленно, — что это так, но только потому, что Дейл вела себя достаточно честно, понимала, что ей не следует искать любовь где-то еще. Мы оба попытались сделать это, не так ли, и я пришел к выводу, что не считаю, что когда-либо смогу встретить ее здесь. Я не могу найти свою любовь возле Дейл. Вот почему я отправляюсь в Канаду.

Очки Тома задрожали у него в руке.

— В Канаду?

— Да, — подтвердил Лукас, глядя вниз. — Прости.

— Почему в Канаду?

— У новой компании, которая купила радиостанцию, есть свои станции в Канаде. Они спросили, не поеду ли я туда, потому что они не смогут сохранить мне место в Англии. Сперва я сказал «нет», но теперь собираюсь сказать «да».

— Куда именно?

— Эдмонтон, — пояснил Люк.

Том провел свободной рукой по глазам.

— Прости, — снова сказал сын.

— Нет-нет…

— Эми тоже собиралась уехать. Она полагает, что нам всем следует вернуться обратно — куда-нибудь, откуда мы должны снова начать движение вперед.

Том убрал свою руку и слегка потряс Лукаса по плечу. Потом немного неуверенно он сказал:

— Удачи тебе.

— Спасибо.

— Я думаю, я просто желаю… — Том остановился.

— Ты не можешь, папа, — проговорил Люк. — Здесь Руфус.

— Я знаю, я не думал об этом, правда. Просто был момент, ужасный момент…

— Да.

Том посмотрел на сына.

— Куда уехала Эми?

— В Манчестер. У нее идея начать там новую жизнь.

— Должно быть, она права.

— Думаю, — печально проговорил Лукас, — она была права почти во всех случаях.

Его отец опустил глаза на свой бокал.

— И Элизабет, — спокойно сказал он.

— Что она собирается делать?

— Вернуться в Лондон. Купить дом вместо квартиры. Получить повышение по государственной службе.

— Она переехала?

Том слегка улыбнулся.

— Почти нечего было перевозить. Ты никогда не встречал никого более скромного и непритязательного. Лиз оставила припаркованный снаружи автомобиль с полным баком бензина, ключи на крючке, где она всегда вешала их. Я ищу…

— Что?

— Я ищу, безнадежно пытаюсь найти ее следы. Ничего, ничего, даже бумажной салфетки в корзине для мусора, журналов, которые она покупала, кружки, из которой любила пить…

— О, папа, не надо.

Отец слегка похлопал его по плечу.

— Все правильно. Совершенно неприлично говорить такое тебе.

— Я не думаю, — великодушно сказал сын, — что с нами случилось одна и та же история.

— Возможно, нет.

— Ты увидишь ее снова?

Том поднял свой бокал и запрокинул его, словно он пил воду.

— На следующей неделе. Когда вернется Руфус.

— Руфус…

— Да, — сказал Том. Он поставил свой бокал под скамью и встал. — Да. Она приедет на следующей неделе, чтобы повидать Руфуса. Она хочет рассказать мальчику обо всем сама.

Дейл делала оссо-букко. Она положила книжку Элизабет Дэвис «Итальянская кухня» около кофеварки и крошила чеснок с укропом и лимонной цедрой ножом с длинным лезвием. Это Дейл наблюдала по телевизору, так делали повара. Аромат был великолепен. Она надеялась, что когда отец вернется с этой таинственной встречи в пабе с Лукасом, то непременно скажет, как великолепно пахнет, а не останется равнодушным. Безразличным он бывал в последние дни, не проявляя никакого внимания ко всем попыткам и ухищрениям дочери, которые она предпринимала, пытаясь показать, что знает о его беде и сочувствует ему. «Я сочувствую, — сказала она самой себе, продолжая крошить зелень, — конечно, сочувствую». Это было ужасно — снова видеть отца подавленным, фактически, с разбитым сердцем. Это выглядело так, словно он полностью утратил всю свою энергию и жизнелюбие, весь смысл жизни. Но, конечно, все встанет на свои места, когда он вспомнит… Дейл слышала, как его ключи поворачиваются в замке.

Дверь на кухню открылась.

— Привет! — сказала Дейл, не поднимая глаз.

Том медленно подошел к столу и бросил на него ключи.

— Как Лукас?

— Ты отлично знаешь, прекрасно! — ответил отец.

Она тихо сказала:

— Ты имеешь в виду Эми.

— Да.

— Может быть, — проговорила она, — с учетом масштабов всей жизни ничего плохого не произошло?

Ее отец выдвинул стул из-за стола и тяжело опустился на него.

— Отложи нож.

— Что?

— Ты слышала меня.

Дейл осторожно положила нож рядом с зеленым пестрым холмом на разделочной доске. Она посмотрела на отца. Спустя немного времени он поднял голову и посмотрел на нее с выражением, которое дочь не могла истолковать.

— Довольна? — спросил Том.

Она была искренне поражена.

— Прости, я не поняла?

— Я сказал, ты довольна? — повторил он.

— Что ты имеешь в виду?

Отец наклонился вперед и сказал резко, почти прокричав:

— Ты выпроводила Элизабет, выпроводила Эмми. Ты теперь довольна?

Дейл опешила.

— Это не я!

— Не ты? Не ты? Давая четко понять чудесной девушке и прекрасной женщине, что твой брат и отец никогда не будут принадлежать никому, кроме тебя?

Дейл пришла в ужас. Она облокотилась руками о разделочную доску, тяжело дыша.

— Я не делала, я никогда…

— Ключи? — потребовал Том. — Вторжение в этот дом? Маленькие хитрости и уловки? Твои проклятые вещи, застолбившие место красноречивее всех слов? Ты постоянно заставляла Лиз чувствовать, что она аутсайдер, незваный гость. С Эмми было то же самое?

— Я не… — прошептала Дейл.

Отец поднялся на ноги, опершись со своей стороны о край стола и обратившись лицом к ней.

— Ты не ребенок, — сказал Том Карвер, — хотя Бог знает. Твое поведение недостойно для большинства детей. Ты — взрослая женщина. Ты взрослая, черт побери, женщина, которая не признает этого, которая не признает, что детство закончилось. Тебе нужно создать свой собственный дом, свою собственную жизнь…

— Пожалуйста, — сказала Дейл, — пожалуйста…

Слезы ручьями текли у нее по лицу и капали на разделочную доску.

— И потому, что ты не принимаешь такого положения вещей, ты хочешь заставить Лукаса и меня жить без будущего, зато — с тобой, никогда не задумываясь, чего это будет стоить нам. Ты никогда не думала о страдании, о потере, вероятно, самого лучшего человека — ты слышишь меня! — самого лучшего человека, которого я когда-либо знал, не понимая, что все время я делал то, чего хотела ты, Дейл.

Его дочь начала опускаться вниз, у кухонного стола, мягко упав на пол. Она схватилась за голову, словно бы прячась.

— Пожалуйста, папа, не надо, не надо, у меня и в мыслях никогда не было…

— Тогда о чем ты думала?

— Я ни о чем не думала, — сказала неуверенно Дейл. — Я только хотела не утонуть. Я не могла причинять боль. Я не делала этого, нет…

— Но ты причинила боль! — закричал Том. — Ты вызвала ужасное, преднамеренное разрушение. Посмотри на то, что ты сделала!

Дейл не разжала рук, прижимаясь к ближайшей ножке стола. Ее волосы высвободились из вельветовой заколки и рассыпались по лицу, прилипнув то тут, то там к влажной коже.

— Я ничего не делала для этого, — сказала она. — Я делала это не для того, чтобы ранить кого-нибудь еще. Я делала это, потому что не могла справиться, потому не могла поступить иначе. — Она слышала, как Том вздохнул и сказала более твердым голосом:

— Ты не знаешь, что значит всегда быть такой для меня. Я не хотела катастрофы, никогда не хотела. Я боролась и боролась. Я пыталась не быть… — она замолчала, а потом добавила:

— Прости.

Наступила тишина. Она смотрела в сторону и видела ноги своего отца — слегка в отдалении, обрезанные столом до уровня бедер.

— Папа?

— Да, — сказал Том. Его голос был усталым.

— Это правда — то, что я рассказала о себе, о том, чего боюсь, что пыталась сделать.

— Да, — повторил отец.

Дейл сглотнула.

— Мне жаль, мне, правда, очень жаль.

Том снова глубоко вздохнул, и его ноги исчезли из ее видимости, он отошел в направлении окна, выходящего на улицу.

— Ох, Дейл…

Она медленно поднялась на колени и, держась за край стола, превозмогая себя, поднялась.

— Я не хотела разлучать тебя с Элизабет. Я просто не могла выносить…

— Пожалуйста, не говори об этом.

Дочь следила за ним. Отец стоял спиной к ней, спрятав руки в карманы.

— Папа?

— Да.

Она крепко держалась за край стола и испуганно прошептала:

— Не бросай меня.

Руфус сидел в кровати. Он был удивлен, но не сильно, не найдя Элизабет в доме, когда приехал. Отец объяснил, что она иногда должна задерживаться на работе и поэтому по пятницам садится на более поздний поезд. То, что удивило и не очень приятно, — это обнаружившаяся в доме Дейл. Сводная сестра была на кухне, где он предполагал найти Элизабет, в платье, которое выглядело неприятно. Она жарила сосиски. Дейл сказала, что эти сосиски — для него, причем сказала очень радостным голосом, словно Руфус должен был почувствовать себя довольным и польщенным. А потом сводная сестра поцеловала его, и запах ее духов он ощущал до сих пор, хотя тщательно вымыл лицо. После того, как мальчик съел сосиски, которые не были теми, которые он любил (слишком много пряностей и добавок), отец предложил сыграть с ним в шахматы. Папа вел себя весьма необычно, как-то слишком усердствовал. Они немного поиграли в шахматы, но ощущения, что все в порядке, не наступало. Потом Дейл пришла с важным видом и многозначительно заявила, что уходит теперь надолго, очень надолго.

Стало лучше, когда она ушла. Том налил стакан вина и дал Руфусу маленький глоток, а Бейзил устроился, неуклюже передвигаясь, на шахматной доске, сбросив все фигуры. Мальчик подавил зевок. Казалось, он не способен остановиться, продолжая зевать, как бывало иной раз в школьном классе. Том, спустя какое-то время, спросил, не отправиться ли Руфусу спать. Но, несмотря на свой главный принцип — не ложиться в кровать как можно дольше, — мальчик утвердительно кивнул и поднялся по лестнице, вымылся без напоминаний, воспользовавшись одной из зубных паст Дейл, и оставил тюбик незакрытым, желая досадить сводной сестре. Потом он забрался в постель, лег спиной к изголовью и удивлялся с унынием, которое обескураживало его, почему созерцание новых занавесок, красного ковра и письменного стола, кажется, не внушает ему прежнего удовольствия.

Казалось, прошла целая вечность, пока не появилась Элизабет. Он слышал, как хлопала входная дверь, а затем различил шепот голосов. Он представил, что отец забирает у Элизабет ее багаж и, возможно, ее пиджак, предлагает ей бокал вина или что-то еще. Они, вероятно, прошли на кухню и немного поговорили, пока отец принялся за приготовление ужина. Ведь он ничего не готовил, пока Руфус был внизу.

Потом шаги Элизабет раздадутся на лестнице, и она присядет на его кровать, и Руфус, наконец, сможет поговорить о том, что беспокоит его — о нахождении Дейл здесь, об творящемся в доме, о растерянном виде его отца. Он взял книгу, которую он оставил раньше на своем покрывале. Том не любил читать ему некоторые книги, не дающие никакой пользы уму. Но иногда, как думал Руфус, его ум не хочет получать никакой пользы, но только удовольствие, как маленький ребенок, которому не полагается беспокоиться ни по какому поводу.

— Привет, — сказала Элизабет.

Она стояла в дверях его комнаты, одетая в темно-синий костюм.

— Я не слышал тебя, — удивился Руфус.

— Возможно, это из-за мягкой подошвы обуви…

Мальчик посмотрел на ее ботинки. Они были такие невзрачные и, конечно, у них должна быть мягкая подошва. Элизабет подошла и присела на краешек его кровати. Она не поцеловала его, они вообще никогда не целовались, хотя Руфус иногда думал, что эта традиция когда-то будет нарушена.

— Мне жаль, что я опоздала.

— Я постоянно зевал, — сказал Руфус, — так что я подумал, что хочу спать. Но это не так.

На ней была белая блузка под костюмом и неизменная нитка жемчуга, которую она всегда носила. Как сказала Элизабет, это подарил ее отец. Микроскоп ее отца, подаренный Руфусу, стоял на его письменном столе в черном упаковочном мешке. Мальчик обещал взять его с собой в дом Мэтью, чтобы показать Рори.

— Как у тебя дела? — спросила Элизабет.

Руфус задумался. Обычно он говорил: «Отлично», — чтобы избежать последующих вопросов, но сегодня чувствовал, что вопросы будут кстати. Мальчик кивнул головой в сторону стены у себя за спиной.

— Дейл живет здесь.

— Я знаю.

Он вздохнул:

— Она должна быть моей сестрой?

— Боюсь, что да. Она — дочь твоего папы, так же как ты — его сын.

— Это как-то странно…

— Я знаю, — повторила Элизабет.

Руфус начал листать страницы своей книжки.

— Это надолго?

— Дейл будет здесь? Наверное, надолго. Я не думаю, что ей нравиться жить одной.

— И мне, — сказал Руфус с некоторым нажимом, — не нравиться жить с ней.

Он взглянул на Элизабет. Ее лицо было очень спокойным, словно она думала больше, чем говорила.

— Что ты собираешься есть на ужин?

— Не знаю…

— Папа ничего не готовит?

— Нет, — ответила Элизабет. — Он предложил, но я собираюсь зайти к своему отцу.

— Почему?

— Просто я не останусь здесь.

— Почему?

Элизабет опустила руки, сложенные в замок, на колени, и Руфус заметил, что она сжала пальцы так сильно, что кожа побелела, словно кости под ней собирались прорваться наружу.

— Руфус…

Он ждал. Он смотрел на закрытое капюшоном лицо Бэтмэна на одеяле.

— Руфус, я не хочу говорить тебе этого, я не хочу ранить тебя, не хочу ранить себя, твоего папу или кого-нибудь еще. Но боюсь, я не могу выйти замуж за твоего папу.

Мальчик сглотнул ком в горле. Он тут же вспомнил место, где регистрировали браки в прошлом году, регистраторшу с золотыми сережками-гвоздиками и портрет королевы.

— Ох, — выдохнул он.

— Я бы хотела объяснить тебе все, — сказала Элизабет. — Ты должен знать все причины, но, с одной стороны, это будет некрасиво, а с другой — я полагаю, ты можешь сам догадаться об этом.

Руфус утвердительно кивнул. Он мягко сказал:

— Это же неважно.

— Неважно…

— В школе есть ребята, чьи родители неженаты. Это неважно.

Лицо Элизабет слегка передернулось. На секунду Руфус удивился, не заплачет ли она, но подруга отца нашла бумажный платок в своем кармане и высморкалась.

— Мне жаль…

Он ждал.

— Мне жаль, — сказала Элизабет, и ее голос стал неровным. — Мне так жаль, Руфус, но я даже не останусь. Я не собираюсь жить здесь больше. Я ухожу. Я не выхожу замуж за твоего папу, и я должна уйти.

Он уставился на нее. Она показалась ему вдруг очень далекой, очень крошечной, как бывает, если смотришь с другого конца в подзорную трубу.

Мальчик услышал, как громко говорит:

— Ты не можешь.

— Не могу…

— Ты не можешь уйти, — сказал Руфус еще громче. — Ты не можешь, я знаю тебя.

Она снова высморкалась.

— Да. И я знаю тебя.

— Куда ты идешь, — требовательно спросил мальчик. Отчего-то запершило в горле, его глаза зажмурились от сильной боли.

— О, просто в Лондон, — ответила Элизабет. Ее руки дрожали. — Я думаю купить дом с садом, а потом мой отец сможет приезжать и оставаться у меня на уик-энд.

— А я могу приезжать?

Слезы теперь текли по лицу Элизабет, просто бежали потоком.

— Я так не думаю…

— Почему нет?

— Потому что это не будет красиво по отношению к папе, даже к тебе…

— Будет! — закричал Руфус. Он с силой швырнул книжку в темный силуэт своего микроскопа. — Будет! Будет!

— Нет, — сказала Элизабет. Она шарила в своих карманах в поиске бумажных платков. — Нет, не будет. Это заставит тебя думать о том, что бы могло быть, когда на самом деле такого никогда не случиться. Теперь это ужасно, я знаю это, но, в конце концов, ты знаешь. Лучше знать обо всем.

— Нет, не лучше, — упрямо сказал Руфус. Он поднес свои кулаки к глазам, как делают маленькие дети. — Нет!

Мальчик прогнал ее с кровати. Он думал, Элизабет переменит отношение к нему, и не мог вынести этого — она уезжает в Лондон и даже не позволяет ему приезжать к себе.

— Уходи! — закричал он, вытирая глаза кулаками. — Уходи!

Руфус ждал, что она скажет: «Ну, ладно, все в порядке» или «До свиданья, Руфус». Но Элизабет не говорила ничего. Один миг она была там возле его кровати, а в следующий уже ушла. Он слышал, как ее тихая обувь быстро прошуршала по лестнице, а спустя несколько секунд хлопнула дверь. Так бывает, когда выходит Дейл.

Медленно и неуклюже Руфус убрал свои кулаки от глаз и лег в кровати на бок лицом к стене. Ему стало холодно, несмотря на то, что было лето. Мальчик чувствовал себя так, словно больше не мог двигаться. Стена была окрашена в кремовый цвет, она стояла такой целую вечность, всегда. На ней Руфус мог отчетливо различить, где он сделал царапины черным карандашом. Но мать стерла эти царапины моющим порошком. Она рассердилась на него просто за само царапанье, а в первую очередь за то, что он сделал глупые, ничего не значащие царапины, даже не обычные в таких случаях рисунки или слова.

Мысль о матери вызвала новый поток слез, которые закипали у него в горле, стекали по носу и щекам на подушку. И вместе ними пришло сильное желание, жуткое, неуемное желание вернуться обратно в свою комнату с Рори, в дом Мэтью.

Джози проехала весь путь до Бата, чтобы забрать Руфуса. Она предложила это сделать, словно Том был инвалидом, когда она услышала об уходе Элизабет.

— Я приеду, — сказала она. — Никакого беспокойства.

Он уступил ей, был благодарен. Джози приехала вместе с пасынком, неотесанным подростком, возможно, лет тринадцати, по отношению к которому Руфус вдруг проявил очень бурную радость, словно был чрезвычайно счастлив видеть его, но не знал, как выразить это. Они вместе поднялись в комнату Руфуса, Рори держал Бейзила на руках.

— Он прекрасен, — сказал Рори, обращаясь к матери. — Правда? Почему бы нам не завести кота?

— Я полагаю, мы можем…

— Скоро, теперь…

— Может быть…

— Когда мы вернемся, — настаивал Рори. — Можно котенка?

— Двоих котят? — предложил Руфус.

— Да ну вас, — сказала Джози, качая головой, но смеясь. Том сделал ей кофе. Она была очень мила с ним, прониклась бывшему мужу симпатией, но в этом скрывалась определенная доля беспристрастности.

— Я не хочу, чтобы ты сочувствовала мне…

— Я не сочувствую, — ответила она, — но мне жаль, что все так произошло. Мне жаль — из-за Руфуса.

Том слегка вздрогнул от боли. Он не мог выразить, как это было ужасно, не мог поведать Джози, как Руфус с нетерпением ждал ее приезда, упаковав свою сумку сутки назад, укутал свой микроскоп в несколько слоев упаковочной обертки с пузырьками. И Джози не спрашивала его больше ни о чем. Он не знал, проявляет ли она такт или уже обо всем догадалась сама, отчего ей едва нужно было что-то спрашивать. Джози оглядела кухню, но лишь бегло, а не со страстным желанием отметить любое изменение, любое доказательство присутствия другого человека. Бывшая жена была приятна, но немного сдержанна, и только в конце, когда она села в машину, а мальчики и все вещи Руфуса были уложены, Джози сказала, словно переживала за Тома:

— Не давай ввести себя в заблуждение. Не все так плохо, как выглядит, — и поцеловала его в щеку.

Том снова пришел на кухню после того, как машина уехала, и посмотрел на чашки и пустые бутылки из-под кока-колы, которые оставили мальчики. Руфус сказал поспешно «до свиданья» — с любовью, но поспешно, словно этот момент требовал попрощаться как можно быстрее без эмоций из-за всех несчастливых и неприятных предыдущих событий. Сын почти не говорил о непродолжительном визите Элизабет. На самом деле, он дал отпор пробным попыткам Тома узнать о его чувствах по этому поводу, оставив отца с небольшим, но отчетливым впечатлением: сын считает его частично ответственным за уход Элизабет, но уклоняется от открытого обвинения. Просто он не упоминал о ней.

Том сидел за столом. Дейл поставила на его середину вазу с васильками и несколькими желтыми маргаритками с глянцевыми лепестками. Она же оставила лилии в гостиной и маки — на комоде в комнате Тома. Он не был уверен, что здесь прежде стояли цветы в спальне. Они создавали для него некоторое неудобство. Или виной тому было вмешательство Дейл, которая поставила их там, вызвав тем самым дискомфорт.

Цветы были великолепны — розовые и алые с крепкими черными тычинками. Утешительно видеть, как они уже роняют свои тонкие лепестки. Возможно, Дейл после внезапного прилива радостной, вновь приобретенной уверенности не станет испытывать необходимость поменять их, желание снова уделять внимание отцу. Возможно, дочь снова успокоится — настолько, что вновь рискнет построить отношения с мужчиной. И на этот раз она будет желанной тем, кто сумеет управлять ею, ловко избавить Дейл от детских страхов и пробудить интерес к будущему.

«До тех пор, — сказал он Элизабет, — я несу ответственность. Я должен нести ответственность».

Она ничего не сказала, просто бросила на него один из своих быстрых взглядов, но не произнесла ни звука. Она не испытывала — вот что причиняло ей боль — симпатии к его постоянному чувству вины перед Дейл, к его убежденности: ответственность за дочь лежит только на нем, так как он — ее отец, что Том не вправе, как бы несправедливо это ни было, спихнуть ответственность на кого-то еще.

Он встал, вздохнув. Бейзил развалился там, где его оставил Рори — на подоконнике. Он лишь слегка повернул голову, чтобы видеть, если Том соберется готовить и уронит что-нибудь случайно.

Том медленно прошел по комнате, мимо дивана и стульев, где один за другим сидели его дети, где Джози скидывала свои туфли, где Элизабет читала газету, согнувшись над ней с кружкой в руках и очками на носу. Дверь в сад была открыта, а на верхней ступеньке железной лестницы стоял глиняный горшок, засаженный Элизабет стелющейся геранью, розовой и белой.

Том смотрел мимо цветов вглубь сада.

Дейл была внизу. Она прижалась к статуе каменной девушки с голубем в руке, обняв руками колени. Она ждала, как обычно ждала Паулина, чтобы он пошел искать ее.

Глава 20

Карен медленно шла по Баррат-роуд. С одной стороны, было жарко, а с другой, она предложила забрать несколько вещей из химчистки для Джози. Хотя вещи были не тяжелыми, но полиэтиленовые пакеты, выскальзывающие из рук или прилипающие к коже неприятными липкими маленькими кусочками, оказалось неудобно нести. И хотя она купила не по дешевке машину, автомобиль опять сломался и стоял теперь третий день в гараже, заставляя Карен тратить деньги на дорогостоящий ремонт и садиться на автобус, чтобы добраться до работы, или идти пешком. Это напомнило ей о том времени, когда они с Мэтью были еще совсем маленькими детьми, и машину, которая была у их родителей, брали с работы отца. Он не смог пользоваться ею для семейных пикников после того, как Карен вытошнило на заднем сидении из-за неумеренной жары, мороженого и несдержанного характера.

Она с трудом исправила с тех пор свой характер. Джози обратила внимание на то, какая она уравновешенная. Возможно, это было правдой. Может быть, Карен осознала, живя со своей матерью, что несдержанный характер никогда не приносил ничего хорошего человеку. Буквально на днях она рассказала Джози об их с Мэтью матери столь же подробно, как о работе и отношениях любви-ненависти, которые у нее сложились там, о Робе, австралийском дантисте, недавно приехавшем в Седжбери и проявлявшем к ней интерес, которого уже не было ни с чьей стороны целую вечность.

Карен нашла, что с Джози можно очень просто поболтать — гораздо проще, чем с кем-то еще.

К тому же, жена брата подстригла свои волосы. Карен была изумлена. Вчера была тяжелая медного цвета грива, которая казалась неотъемлемой частью Джози, а на следующий день она исчезла.

— Как ты могла?

— Я должна была это сделать, — сказала Джози. — Теперь я чувствую себя ужасно неуверенно из-за того, что остригла волосы, но я должна…

— А как отнесся к этому Мэт?

— Я думаю, ему нравится.

— Ты выглядишь на четырнадцать лет.

— Я не потому подстриглась.

— Нет, конечно, я понимаю. А что сказали дети?

— Ничего, — ответила Джози. — Они просто уставились, словно у меня выросла вторая голова. Руфус спросил, где остались все волосы, и я ответила, что в мусорной корзине у парикмахера. Они испуганно на меня посмотрели. Особенно, Бекки.

Две недели спустя Бекки сделала то же самое. Если Карен была изумлена при виде прически Джози, то она была абсолютно потрясена прической старшей дочери Мэтью.

— Это своего рода признание — или как? — спросила она Джози.

— Не знаю. Я старалась не думать об этом, потому что всегда получаю неправильные ответы. Но она выглядит хорошо, правда?

— Да, — сказала Карен. Она выглянула из окна кухни на квадрат пестрой травы, которая могла сойти за газон, где Бекки играла с котятами тренировочным мячом для гольфа на длинной шерстяной нитке. — Да, — повторила она.

— Может быть, — сказала Джози, — Бекки чувствует, как и я, что многие вещи должны уйти вместе с волосами.

— Ты говорила, что не думаешь такими категориями.

— Знаю, — улыбнулась жена Мэтью. — Но иногда я не могу ничего с этим поделать. Не могу не удивляться тому, как мы поступаем.

Они поступали совершенно правильно, подумала Карен, особенно если сравнивать с предыдущими тремя месяцами. Конечно, Джози немного отдохнула, перестала гладить каждую мелочь в прачечной, убирать за всеми и готовить ежедневно изысканные блюда. Дом, который стал слишком мал для них, тем не менее, выглядел крайне обжитым, иногда даже чрезмерно. Но к детям теперь запросто заходили в гости их друзья и катались на роликовой доске повсюду, пинали футбольный мяч о стенку гаража или лежали в спальне с зашторенными занавесками, слушая музыку.

Мэтью зарыл в углу сада пустую пищевую бочку и учил мальчиков загонять в лунки мяч для гольфа, который им дал его отец. Карен наблюдала за своим отцом с некоторым восхищением. После того, как она начала заходить на Баррат-роуд, он всегда экзаменовал ее, когда видел ее снова.

— Как ты нашла их теперь?

— Кого?

— Мэтью и компанию. Детей, ты понимаешь?

Карен притворялась, что ищет что-то в своей сумочке.

— Отлично.

— Тяжело работают, правда? Ходят в школу? Не бьют баклуши?

— Я не знаю.

— А как другой маленький мальчик, рыжеволосый малыш? Он ладит с ними?

— Похоже на то.

— А жена Мэтью? Как у нее дела, она справляется?

— Папа, послушай, — сказала Карен. — Если ты хочешь узнать, как у них дела, тебе нужно просто пойти и посмотреть самому.

В конце концов, он так и сделал. Сперва послал туда мячи для гольфа, а потом, после того, как услышал, что Надин купила себе большой подержанный дом на колесах, припарковала его возле коммуны недалеко от коттеджа и занималась выращиванием овощей для людей, живущих там, он как будто избавился от сдерживающего фактора, освободился от прежних обязательств перед ней.

Он отправился па Баррат-роуд, сказав себе, что это только на десять минут — и провел там больше часа. Дед преподал мальчикам урок гольфа, как сам рассказал, и Джози пригласила его на чашку чая. Когда мать Карен накинулась на него из-за визита туда, дед сказал:

— Не ходить туда — потеря для тебя, Пегги, и ни для кого другого, — после чего вышел из комнаты.

Теперь, думала Карен, можно было подумать, что у него никогда не было угрызений совести. Он исправил положение вещей для Джози (у Мэтью не было времени для этого), пообещав Бекки сотню фунтов на Рождество, если она бросит курить, и, сказал мальчикам, что он сделает из них членов лиги седжеберской футбольной команды юниоров на следующий сезон. Отец начал рассказывать Карен обо всем, словно знал о родственниках больше, чем она сама — о Мэтью, который недавно встретился с назначенным директором и проникся к нему симпатией, об отце Руфуса, собирающимся отвезти мальчика в «Леголенд» в Дании на школьных каникулах, потому что сейчас дома возникли какие-то сложности, о Бекки, сказавшей, что она проведет неделю в коммуне у своей матери, но отказавшейся пообещать Надин пробыть там дольше, пока сама не узнает, что это такое на самом деле.

— Надин постоянно звонит, — сказал Дерек. — Она звонит все время.

— Из автофургона?

— У нее есть мобильный телефон.

И Карен подумала, что, без сомнения, Надин всегда будет звонить. Просто нельзя полагаться полностью на коммуну, что она займет ее на более долгий срок. Нельзя поверить и в то, что Надин действительно когда-нибудь изменится, по-настоящему разовьет способность любить то место, где она находится, что ей понравится, делать что-то самой.

Джози сказала, что никогда не упоминает имени Надин с детьми, пока они сами первыми не заговорят о матери. Но ей нетрудно заметить, что когда она теперь звонит, у них часто возникает осязаемое нежелание идти разговаривать с Надин.

— Я просто говорю, — сказала Джози, — что они должны это делать. Она — их мать.

Карен помахала ей рукой.

— Разве мы не ведем себя хорошо…

— Это нетрудно, — ответила Джози, — если вы не будете слишком стараться.

— Нет, трудно.

— Нет, — ответила Джози. — Не трудно. Не невыполнимо, да и нетрудно.

Карен поставила на землю пакеты с вещами из химчистки, перекладывая их в свободную руку и освобождая другую. Иногда она удивлялась тому, что во всем чувствовалось присутствие Мэтью. Он много сделал, чтобы поддержать Джози и своих детей. Как трудно должно быть полностью бросить старую привычку молчаливого согласия по отношению к Надин ради непродолжительного спокойствия. Джози не разговаривала с Карен об этом. Она была очень откровенна во многих вопросах, говоря о себе, о Руфусе, о детях Мэтью, о своем первом браке, о глобальных угрызениях совести по поводу того, что она ничего не сделала, чтобы помочь той женщине, которая почти что стала мачехой Руфуса…

— Но что ты должна была сделать?

— Ничего, вероятно. Но мне бы хотелось, чтобы она знала — это не ее вина, а Руфус действительно любит ее.

…Но она никогда не говорила о своих отношениях с Мэтью. Карен могла понять это. Она бы получила огромное удовольствие от откровенной беседы о своем брате, но отлично видела эту тонкую грань стремления, когда собираешься построить добрые отношения в маленьком доме, сохраняя в основном принципы чести мундира: избегать бестактных вопросов насколько возможно ради любой надежды на успех. Наблюдая за семьей Мэтью, Карен подумала, что они не поступали плохо. Безусловно, Мэт и Джози смотрели в одном направлении, и даже если удача пока не улыбнулась им, можно понять: они будут вместе до конца, потому что хотят этого, намерены быть вместе.

И среди этих мыслей, которые занимали Карен даже немного назойливо, стала появляться еще одна идея, которой Карен меньше года назад и допустить не могла. Иногда, когда она шла на Баррат-роуд, ей казалось, что у нее появлялось предчувствие. Это была всего лишь мимолетная мысль, не более чем интуиция. Но предчувствие становилось настойчивым, хотя и неоформленным. Четкая идея появилась, когда она зашла в дом обычным днем и обнаружила беспорядок на кухне, выстиранное белье на веревке, включенный громко телевизор без зрителей — и Джози посреди всего этого. Жена брата выглядела менее чужой, чем обычно, более знакомой и родной. Она стала, подумала про себя Карен, выглядеть так, будто всегда была частью этого дома, как если бы у нее появилось ощущение принадлежности ко всему, словно видимость медленно становилась сутью.

И Карен осознала, глядя на нее, что пройдут часы, дни и годы, и у детей появится ощущение, что Джози стала их родным человеком.

Карен последний раз переложила из руки в руку пакеты с вещами из химчистки и поднялась по ступеням, на которых лежала перевернутая роликовая доска, подобно жуку, перекатившемуся на спину. Она окинула взглядом дом. Большинство окон были открыты. «Однажды, — сказала она себе, — однажды…»

Content

Джоанна Троллоп
Чужие дети

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20