Александра Йорк

На перепутье

Глава первая

Сначала она обратила внимание на прямой край — явный признак вмешательства человеческой руки. А когда отбила большой кусок осадочной породы, то заметила что-то зеленое. Значит, похороненный там предмет сделан из бронзы. Это могло означать… Стараясь унять дрожь в руках, она осторожно убирала твердые наслоения, но обилие пузырьков воздуха, поднимающихся почти на сто футов вверх, к поверхности, и частое дыхание, отдающееся в ушах, говорили о том, что она очень напряжена. «Не торопись!» Один неверный удар, и можно отсечь руку, голову или какую-нибудь бесценную часть сокровища, которое она пытается извлечь из его водяной могилы. Она заставила себя дышать поверхностно, чтобы тратить поменьше воздуха. Извлекаемый ею предмет начал обретать очертание.

Сзади, за ее спиной, мелькнуло длинное серое существо, но она так была увлечена находкой, что не обратила на него внимания.

Наконец предмет, который она откапывала, оказался у нее в руках. Он напоминал небольшую коробку. Счистив отложения с его поверхности, она обнаружила место, куда когда-то крепилась вращающаяся подставка. Сейчас она была отломана, а две тысячи лет назад она позволяла разглядеть установленный на ней предмет со всех сторон. Значит, мечта ее может сбыться! Сама скульптура тоже должна быть где-то здесь!

Внезапно краем глаза она заметила какую-то стремительно промелькнувшую тень. Она положила кусок бронзы в корзину, в которой его поднимут наверх, и, двигаясь с величайшей осторожностью, оглянулась.

Часть дыхательной трубки под водой лежала, свернувшись в кольца, около ее ног и напоминала огромного спящего угря. Сегодняшние находки — сосуды, амфоры и другие предметы домашнего обихода — покачивались в корзинках по периметру всего участка раскопок, ожидая, когда их поднимут на корабль для дальнейшего изучения.

И снова движение. Она ощутила паузу в своем легочном клапане, и на мгновение ее охватила паника — вдруг он сломался? Но тут пришла догадка: пауза вызвана тем, что у нее перехватило дыхание. Она видела уже не одну серую тень — их было несколько, и они находились очень близко друг к другу.

Акулы. Что привело их сюда? Она без всяких неприятностей ныряла уже два месяца. Причем всем рыболовным судам было запрещено заходить в этот район.

Она оглянулась, разыскивая Димитриоса, но его не было видно. Повернувшись к коричневому обломку, над которым она трудилась, она взяла самое большое зубило и принялась стучать по нему изо всех сил молотком. Она должна освободить центральную фигуру, которая наверняка находится где-то рядом.

Теперь она злилась. Она должна до нее добраться. Масляные лампы, многочисленная керамика, большие медные слитки, стеклянные ярко-синие слитки меньшего размера, даже бронзовый крест со шлема, который она нашла накануне, — без сомнения, ценные находки, но эта фигурка, этот бог, была главной целью ее поисков. Ей редко попадались целые предметы. А эта фигурка из бронзы и маленькая. Она обязана быть целой и достаться ей. Непременно!

Она довольно быстро добралась до бронзовой фигурки и сумела разглядеть ее. Правда, только изгиба плеча достаточно, чтобы определить ее размер — от двенадцати до пятнадцати дюймов — и место расположения в породе. «Поспеши!» Она сунула зубило поменьше в щель вне пределов размера фигурки и начала стучать по нему осторожно, но решительно, чтобы высвободить свое сокровище из коралловой могилы. «Не спеши!»

Статуэтка упала ей в руки, и тут же одна из корзин ударила ее в бок, отброшенная длинной тенью акулы, с огромной скоростью оплывающей место раскопок.

Она снова оглянулась в поисках Димитриоса и, не увидев его, попыталась подавить панику. Во всем виновата она сама, ее проклятая импульсивность. Заметив необычную выпуклость на обросшем ракушками рифе, она не раздумывая поплыла туда. Теперь, с драгоценной находкой под мышкой, судорожно дыша, она вжималась спиной в коралловый риф и держала перед собой молоток, чтобы ударить рыбу, вздумай она атаковать. Каждый аквалангист знает: его единственный шанс заключается в том, что, несмотря на свою непредсказуемость, акулы трусливы. Если их сильно ударить, они могут уплыть или отступить по крайней мере на несколько минут, прежде чем напасть снова.

Как ни странно, в насквозь мокром костюме она ощущала стекающий по спине пот. Нужно прекратить дышать с такой частотой, потому что, если ей удастся улизнуть от своей убийцы, у нее может не хватить воздуха для двух декомпрессионных остановок перед всплытием на поверхность.

Внезапно мимо нее промелькнула еще одна тень. И еще три…

Димитриос выплыл из-за скалы, где он прятался от акул, и, прищурившись, пытался разглядеть сквозь маску, где же она. Больше прятаться он не мог. Он насчитал пять акул. Слишком много. Видимость не была плохой, но и хорошей ее тоже нельзя было назвать. Быстрые движения акул взбаламутили осадок на дне, и песок медленно кружился в воде, подобно плавно поднимающемуся туману: довольно впечатляющее зрелище, которое в другой ситуации доставило бы ему удовольствие. Где же она? Всего несколько минут назад они плыли рядом, работали совсем близко друг от друга… Внезапно он забеспокоился. Ей не следовало отплывать от него без предварительного предупреждения. Нет, больше выжидать нельзя, нужно ее найти. Если ей грозит опасность, одна она с ней не справится. Он проверил давление в акваланге. Практически на нуле. Слишком мало воздуха. Он переключил свой обычный легочный клапан на резервный на маленьком запасном баллоне, который всегда брал на всякий случай для них обоих. Дышать стало легче, теперь он знал: у него хватит воздуха, чтобы отбить атаку. Если атака будет короткой… Она меньше, и ей нужно меньше воздуха, чем ему, и все же ее баллон наверняка уже почти пуст, особенно если акулы обнаружили ее и она дышит часто. Где же она?

Прижимаясь спиной к рифу, она недоуменно оглядывалась вокруг. Невероятно, но она была одна.

Акулы внезапно исчезли, даже та, которая закладывала круги, говорящие о намерении атаковать. Она чувствовала, как колотится сердце и с трудом подавляемый страх волнами прокатывается по ее телу. Слезы жгли глаза. «Думай! — приказала она себе. — Не торопись». Если в этом месте появились три акулы, то их вполне могло быть и больше. Происходило что-то необычное, что привлекло сразу такое количество акул. Шансов на то, что они ее не заметят, почти не было, а та, что уже заинтересовалась ею, могла и вернуться. Если на нее нападут внизу, у нее по крайней мере будет одно преимущество — риф прикроет ей спину и поможет удержаться на ногах. Но если она останется внизу, то непременно израсходует все остатки воздуха. Время их с Димитриосом пребывания на дне уже приближалось к концу, когда она заметила бронзу. Без воздуха ей придется подниматься без декомпрессионных остановок, она рискует получить эмболию легких или кессонную болезнь, которая часто смертельна. Более того, если она двинется сейчас к своей первой декомпрессионной остановке, то окажется на виду у акул, и, если они нападут, у нее не будет возможности защищаться. К тому же ей придется еще пять минут болтаться на веревке, подобно наживке, в пятнадцати футах от поверхности для последней остановки. Что выбрать?

— Двигай! — Если опасность будет угрожать ей у поверхности, команда может заметить это и помочь.

Копошась со шлангом, регулирующим плавучесть, она сообразила, что слишком разнервничалась и не может нажать кнопку, переводящую воздух из баллона, что позволило бы ей всплыть. Кроме того, нужно сохранить как можно дольше быстро иссякающий запас воздуха. Она сбросила балласт, но тут же поняла, подняться наверх будет нелегко: бронзовая фигура, зажатая под мышкой, утяжеляла ее вес. Однако ей даже в голову не пришло оставить ее на дне. Она поплыла наверх, поворачиваясь на триста шестьдесят градусов, медленно удаляясь от морского дна и напряженно озираясь в поисках опасности. Нервно дыша, она в то же время уговаривала себя успокоиться и не делать глубоких вдохов. Остановка для декомпрессии на глубине в пятьдесят футов показалась ей вечностью. Но акул не было видно. Она снова начала подниматься наверх. Наконец, добравшись до последней остановки, она вцепилась в веревку, чувствуя, что силы оставляют ее, а она все еще в опасности. Нужно выждать время, необходимое для декомпрессии. Если у нее хватит воздуха.

Она уже видела дно судна, с которого они ныряли, но ничего не слышала. Кто-нибудь на борту видел акул? И видят ли они сейчас пузырьки воздуха, которые говорят о том, что она поднимается? Она взглянула на индикатор давления: практически на нуле. Когда закончится воздух, ей придется всплыть. Она напомнила себе, что пятнадцать футов не нанесут ей большого вреда, если время декомпрессии было достаточным, и… Она взглянула вниз, в темную зеленую глубину, моля Бога о том, чтобы за ней никто не гнался. И вдруг вспомнила о Димитриосе. О Господи! Куда же он подевался?

Что-то задело ее ноги, послав новые волны страха. Затем она ощутила, как сильная рука схватила ее за запястье, а другая рука осторожно вынула у нее изо рта загубник и заменила его другим. Только почувствовав струю свежего воздуха, она поняла, с каким трудом ее легкие втягивали воздух из ее собственного баллона. Ее затрясло от смеха, маска залилась слезами, но пальцы, вцепившиеся в веревку, разжались, и она позволила себе откинуться в объятия своего спасителя. Она не видела его лица, но знала, что это Димитриос. Видимо, он тоже заметил акул и последовал за ней на поверхность. Она узнала небольшой загубник от резервного баллона и вернула его ему. Только во время учебы они дышали из одного баллона. Большинство тренеров, занимающихся с аквалангистами, даже не учат их этой процедуре, надеясь на усовершенствованное оборудование, но консервативный Димитриос настоял, чтобы она научилась всему. Мысленно поблагодарив его, Тара почувствовала, как его спокойная уверенность и сила передаются ей, и, все еще продолжая оглядываться, она тем не менее быстро вписалась в спокойный ритм дыхания своего товарища, пока они по очереди передавали друг другу загубник, дожидаясь окончания декомпрессии. Милый Димитриос!

Когда она передала наверх свою великолепную находку и они выбрались на палубу, она сообразила, что вся команда кричит во весь голос, да не просто кричит — ругается последними словами. Затем она увидела: их гнев был направлен на роскошную яхту, длинную, стройную и белую, которую окружили десятки обезумевших акул, потому что женщина на борту швыряла в воду куски мяса, а двое мужчин стреляли в рыб из ружей. В ярости она тоже принялась кричать. На какое-то мгновение ее охватила такая ярость, что ей захотелось расстрелять их так же, как они стреляли в акул, но она тут же поняла, что желание посмотреть, что же такое она принесла со дна, было куда сильнее.

Она увидела, что Думас, приехавший с Крита коллега, уже снял с фигурки последние куски осадочной породы и обрабатывает ее химикатами, чтобы убрать остальное. Димитриос, с улыбкой взглянув на ее сокровище, поднял вверх большой палец и принялся стягивать с себя костюм. Затем быстро направился нос судна и подал сигнал ревуном, требуя, чтобы яхта подошла к ним ближе.

Она быстро сняла свой костюм и встала на колени рядом с Думасом. Он был в таком же восторге от ее находки, как и она сама, и постепенно из-под их рук начала возникать великолепная мужская фигура. Это был атлет. Даже темно-коричневый налет — результат воздействия морской воды — не мог полностью скрыть мощных, выпуклых мускулов на бедрах. Когда один из нарушителей поднялся на их судно, за их спинами началась суета, но они с Думасом ничего не замечали и продолжали молча работать. Уже можно было видеть голову, гордо поднятую над мощным торсом и повернутую в сторону, чтобы оценить расстояние или рассмотреть соперника. Черно-зеленые водоросли покрывали его лицо, к телу прилипли частицы со дна моря, но ничто уже не могло скрыть уверенность его позы и квадратную линию его челюсти. Выражение лица было спокойным, но целеустремленным…

От разглядывания скульптуры ее оторвал мужской голос:

— Пожалуйста, позвольте мне принести свои извинения. Мы понятия не имели, что в этих водах кто-то работает…

— Да что вы говорите? Вы умудрились не заметить ни одного из знаков дайвинга, расставленных в этом районе? — Она гневно откинула голову, чтобы встретиться со своим врагом лицом к лицу и… остановилась не в состоянии продолжать.

Подошел Димитриос, чтобы успокоить ее. Опасность миновала, и он уже сказал этим людям все, что о них думал.

— Тара, дорогая, они американцы. Это Леон Скиллмен, скульптор из Нью-Йорка. Мистер Скиллмен, позвольте представить вам Тару Нифороус, мою помощницу.

Тара все еще стояла на коленях, глядя на худое загорелое лицо и яркие зеленые глаза. Затем взглянула на фигуру древнего греческого атлета, которую держала в руках: они были так похожи, как будто их высекла одна и та же твердая рука.

Глава вторая

Словно огромный мощный прожектор, луна ровным светом освещала яхту Готардов. Яхта казалась такой же нереальной, как и луна, — все напоминало голливудские декорации. Легко было представить себе невидимые камеры, спрятанные за темным пологом неба, за прожектором луны, запечатлевающие в своем неторопливом повороте открывавшуюся перед ними сцену: легкую, ни о чем, болтовню Блэр и Перри Готардов с их гостями. И, как почти в каждом театре, здесь тоже чувствовались различные подтексты и подводные течения.

Леон Скиллмен не обращал на луну никакого внимания, но лунная магия действовала и на него. Он развалился в шезлонге, перекинув ноги через подлокотник и вращая в одной руке бокал с шампанским. Но его глаза не отрывались от Тары, намекая, что ум его далеко не так расслаблен, как тело. Осознание того, что эта женщина могла пострадать, даже погибнуть из-за их с Перри стрельбы по акулам, было довольно отрезвляющим, хотя вряд ли он мог рассуждать трезво после такого количества шампанского. Он и его хозяева постоянно пили шампанское, причем в изрядном количестве: скука, которая все больше одолевала их после шестинедельного круиза, способствовала увеличению их дневной дозы. Сегодня Леон так скучал, что решил развлечься любым способом, и расстрел акул показался ему подходящим занятием. Теперь его внимание было направлено на Тару. Он смотрел на нее, не слыша ни слова из того, что говорила Блэр.

— Скажите, Димитрий, почему вы, археологи, собираете все эти кувшины и вазы, вместо того чтобы выставить их на продажу, дабы мы, бедные крестьяне, могли их купить? — Уверенная, что в своей белой шелковой тунике она даже отдаленно не напоминает крестьянку, Блэр Готард рассмеялась своей шутке и подлила Димитриосу еще «Мадам Клико».

Димитриос выдавил улыбку. Ему не доставило удовольствия приглашение людей, настолько беспечных, что они, не задумываясь, открыли эту стрельбу в водах, предназначенных для дайвинга. Он вежливо принял их извинения и решил, что этого вполне хватит. Но Тара согласилась поехать на яхту, чтобы выпить. И Димитриос, увы, хорошо понимал почему. Он заметил, какое изумление и какой восторг появился на ее лице, когда она в первый раз увидела Леона Скиллмена. Неужели она забыла, какой опасности он ее подверг?

Пытаясь скрыть свое неприязненное отношение ко всей этой затее, он не стал возражать против того, чтобы Блэр наполнила его бокал. Что делать? Придется мужественно пережить этот час, отведенный для выпивки. Но он не мог позволить этой женщине изменять его имя. Он не позволял этого никому, даже Таре.

— Благодарю вас. — Он вежливо кивнул Блэр. — Но если вы не возражаете, я предпочитаю, чтобы даже родственники и друзья называли меня моим полным именем. Мне как-то некомфортно, когда его сокращают.

Блэр мило сморщила носик:

— Надо же, вы ни на кого не похожи! Мы уже годами плаваем вокруг греческих островов и каждого «Димитриоса», с которым нам приходилось сталкиваться, называли «Димитрием». Кстати, я никогда раньше не встречалась с вашей фамилией — Коконас, верно?

— Я тоже! — Димитриосу наконец удалось справиться со своим раздражением, и он рассмеялся со свойственным ему добродушием. Его глубокая, внутренняя застенчивость, заставлявшая его чувствовать себя некомфортно, когда его называли сокращенным именем, прекрасно спряталась за музыкальностью его смеха.

Блэр обменялась с мужем быстрым, многозначительным взглядом.

Димитриос уголком глаза следил за Тарой. Вот наконец она обратила на него внимание, и он расслабился. «Что же, — подумал он, — так или иначе, но эти люди скоро уйдут из нашей жизни».

— Все началось с моей прабабушки, — обычным тоном продолжил он, — которую все называли «коконо», что означает «прекрасная». Где-то по пути это слово стало нашей фамилией. В Греции такое часто случается. Понимаете, нам нравится окружать себя романтичными историями, даже если они правдивы…

Димитриос резко замолчал. До него в конце концов дошло, что означают искусственные улыбки на лицах Блэр и ее мужа. Он считался очень интересным рассказчиком (не прилагая к тому особых стараний — просто ему нравилось делиться своими знаниями), так что поддельное внимание было для него явлением необычным. Леон Скиллмен даже не притворялся — он не сводил глаз с Тары. А Тара? Она тоже не слушала! Она и в самом деле явилась сюда, чтобы посмотреть на этого… плейбоя!

— Но хватит моих россказней, — сказал он быстро. «Действительно, достаточно, — подумал он. — Пора кончать с этим вечером». — Вы задали мне серьезный вопрос. Керамика! Что же, хотя мы нечасто находим керамику целой, ее можно восстановить, сложить из кусочков. Если вы можете определить возраст керамики, то можете узнать возраст и других найденных рядом предметов…

Блэр мило перебила его.

— Вы меня убедили, Димитриос. Если мы, когда будем нырять, найдем какую-нибудь керамику, то все отдадим вам. — Она продолжала так же радостно улыбаться. У Блэр были безукоризненные светские манеры, и ее несколько сбила с толка искренность пояснений Димитриоса. Этот сухарь думает, что ей действительно интересно! Если не считать его темно-карих глаз, в которых светился острый ум, этот Димитриос настоящий бука. Даже с физической точки зрения он не представлял интереса. Блэр оценила его тело по привычке: лет тридцать пять, в отличной форме. Высокий для грека и без усов (обычные недостатки греческих мужчин), но цвет кожи типичный, монохромный, коричневый, не воодушевляет. До чего же изолированными от мира кажутся эти два человека! Кто же пригласил их на борт — она или Леон? Блэр повернулась к Таре, изобразив живой интерес, как будто маску на лицо натянула.

— А каким образом вы, американка, поднявшаяся из вод Эгейского моря, подобно греческой богине, занялись этим странным делом?

Тара тепло отозвалась на комплимент, ей даже стало казаться, что ее первое впечатление об этих людях ошибочное. Блэр казалась открытой и очаровательной женщиной.

— О, в Греции археология вовсе не «странное» дело. Скорее, это общенациональная страсть. А что касается того, что это вроде как не женское дело, то более половины археологов в Греции — женщины…

Леон держал бокал у губ, пальцами лаская его гладкую поверхность. Хотелось бы ему таким же образом провести своими пальцами по гладкой коже этой женщины-археолога. Желание коснуться ее, вылепить ее было совершенно неожиданным, но очень сильным. Такого желания ваять он не испытывал с подросткового возраста. И теперь оно вдруг ожило в нем, стало таким же непреодолимым, как когда-то в юности. Он не понимал этого тогда, и это не волновало его сейчас. Потребность ваять жила в его руках. В молодости он никогда не испытывал ответственности за свою работу, потому что руки как будто делали все сами, независимо от него. Когда в третьем классе его учительница пригласила в школу мать и показала ей «грудь», он молча стоял, готовый принять все, что уготовила ему судьба. Почему он вылепил одну грудь (вместе с соском и ареолой) из жевательной резинки, он сам не понимал. Это не было сознательным деянием, руки сами выполнили работу. Лицо учительницы было строгим и обвиняющим. Но, к его великому удивлению, мать рассмеялась.

— В чем проблема? — спросила она учительницу. — Мне это представляется довольно точным изображением женской груди.

Леон не посмел засмеяться, он так же смутился, как и учительница. В тот день, когда мать зашла к нему в комнату, чтобы поцеловать на ночь, она сказала: «Если ты хочешь заняться лепкой вместо рисования, тебе просто следовало сказать мне». На следующий день он нашел в своей комнате глину и инструмент для лепки. Отец только заметил: «Твоя мама сказала, что тебе нравится лепить. Что же, флаг тебе в руки и вперед! — затем добавил, подмигнув жене: — Только в следующий раз лепи две груди. Нечестно оставлять даму кособокой, как ты думаешь?» И все. С того дня он так или иначе занимается лепкой.

Леон на секунду прикрыл глаза, почувствовав легкую головную боль, зарождавшуюся около виска. Он крепче сжал бокал, дожидаясь, когда боль уйдет. Наверное, это из-за выстрелов. Он повертел головой, чтобы расслабить шейные мускулы, и возобновил наблюдение за Тарой, даже не пытаясь скрыть своего интереса. Похожа ли она на богиню? Нет, она стройнее и более напряженная. Более живая. Изнутри. Греческая туника была на Блэр. Тара же предпочла простое летнее платье и сандалии. Но мысленно он лепил задрапированное тело Тары. Складки ее грубой хлопчатобумажной юбки казались мягче шелка Блэр. И ее глаза тоже. Серые. Невинные. Детские глаза на лице взрослой женщины. У Блэр были длинные белокурые волосы, распущенные и переброшенные через одно плечо, как у богини. У Тары волосы черные, откинутые с лица, как будто она только что вышла из душа. И тем не менее именно Тара будила в нем воспоминания о гордой, но податливой женственности, которую он обожал в греческих статуях.

Эти мысли его беспокоили. Он подвинул свой стул к Димитриосу и задал вопрос, ответ на который отлично знал:

— Почему та фигурка греческого атлета, которую вы нашли, была обнаженной? Греческие атлеты всегда выступали обнаженными?

Тара ответила раньше, чем Димитриос успел открыть рот.

— Да, атлеты, участвовавшие в Олимпийских играх, были нагими, дабы показать физическую красоту во всем ее совершенстве. А может быть, кто знает, правдива старая легенда, — она насмешливо улыбнулась. — Рассказывают, что во время бега в Афинах трусы у атлета соскочили и он запутался в них у самого финиша. Поэтому соревнующиеся жители Афин еще до заката солнца приняли закон о наготе. Кроме того, — продолжила Тара, когда все посмеялись над ее рассказом, — так ведь удобнее, не находите?

Глаза уже не были мягкими, они сверкали в ответ на подковырку Леона. Кто этот человек, который так настойчиво на нее таращится? Ей можно не смотреть на него: его образ запечатлелся в ее памяти с первого взгляда, и она постоянно ощущала его присутствие. Тара помнила твердую линию подбородка, высокие скулы, широкий и высокий лоб, зеленые глаза — цвета морской воды на той глубине, где она нашла своего атлета. Во время короткой паузы она подняла глаза на луну, удивляясь, почему воздух вдруг стал таким неподвижным. Молчаливое небо над ней будто затаило дыхание — казалось, оно чего-то ждало. Все попытки отвлечься не принесли результата. Думать она могла только о зеленых глазах Леона Скиллмена. Безумие какое-то. Его взгляд ее нервировал: она ощущала в нем определенный подтекст.

Любопытно. Пожалуй, стоит попробовать», — думал Леон, наблюдая, как снова смягчились и потемнели глаза Тары, когда она смотрела в ночь и улыбалась.

Перри Готард откинулся в своем шезлонге и пригладил посеребренные виски мягкими ладонями рук с отличным маникюром. Какая великолепная шутка: Леон и Блэр задают совершенно очевидные вопросы, а этот простак Димитриос и очаровательная, наивная Тара отвечают им с полной серьезностью. Merde[1]! Если не считать невыразительного Димитриоса, они составляют группу очень красивых людей: Тара, не ведающая о своей красоте, которая скорее оттеняет красоту его жены, а не соревнуется с ней. Жена же, как обычно, идеальна. И Леон, зеленые глаза смеются, тело за недели на солнце стало бронзовым. Может, сегодня вечером на дне бутылки из-под шампанского окажется menage a quatre[2]! Перри выбросил еще одну пробку в море. Нет, невозможно. Девушка слишком серьезно к себе относится. Жаль, когда женщина так себя ведет, такое добро пропадает.

— Итак, вы последовали за вашим профессором из университета в музей? Сегодня ведь как: отыщите успешного мужчину, и вы не только обнаружите рядом женщину, но тоже успешную женщину. Что в таком случае притягивает: любовь, должность или власть?

Тара ласково взяла Димитриоса под руку.

— Я последовала за этим мужчиной, потому что он оказался одним из самых известных исследователей классической греческой цивилизации. Понимаете, мы с ним живем в пятом веке до нашей эры. А еще потому, что он мой лучший друг и присматривает за мной, как курица-наседка и… Почему вы смеетесь?

Блэр, все еще смеясь, повернулась к мужу. Было совершенно ясно, что Димитриос относится к своей протеже далеко не по-отечески. Но, судя по искренности ответа молодой женщины, она была абсолютно не в курсе глубины чувств ее босса.

Перри пришел на выручку.

— Пойдемте, я покажу вам наш маленький дом.

Он повел Тару по палубе, они любовались морем, ночными звездами и луной. Почувствовав легкое дуновение северного ветра, Тара подумала: утром нужно будет опустить дополнительные якоря, чтобы удержать их судно над тем местом, где они работают, на перепутье того Древнего мира около острова Кифера, где родилась Афродита. Впервые этот участок обнаружили искатели губок в начале двенадцатого века, но только теперь, с наиболее совершенным водолазным оборудованием, он был обследован более серьезно. Ею. Тара вспомнила об атлете, которого она нашла днем, и ее охватило приятное возбуждение.

Когда они спустились вниз и оказались в жилом помещении, Перри включил радио в гостиной и подошел к бару.

— Покрепче выпивки не желаете?

— Нет, спасибо, я ограничусь шипучкой. — Тара оглядела роскошное, просторное помещение, обставленное мебелью, которую не всегда встретишь даже в очень богатом дома. Странно, подумала она, взяв со стеклянного кофейного столика грошовую свистульку, встретить такой предмет среди окружающей роскоши. Для пущего эффекта?

Перри достал из холодильника при баре новую бутылку шампанского, открыл ее и вышвырнул пробку в иллюминатор. Долил шампанского в ее бокал.

— Как скажете, моя русалка. — Себе он налил виски со льдом.

— Знаете ли, мы, Блэр и я, коллекционируем предметы примитивного и народного искусства.

Он жестом показал на африканские племенные маски, развешанные по стенам. Как и свистулька, они были явно не на месте в этой сверкающей комнате и вызывали странное ощущение.

— Правда? — Тара пожалела, что спустилась вниз с хозяином яхты. Ей всего лишь хотелось разорвать наваждение, вызываемое взглядом Леона. — А какие скульптуры делает Леон? — спросила она, бездумно крутя свистульку в руке.

Перри выглянул в иллюминатор: пробка все еще лежала на воде, тихо покачиваясь в лунном свете. Наверное, не надо ему гоняться за этой юбкой. Но Леон молча флиртовал с ней весь вечер, хотя она вроде бы не проявляла к нему никакого интереса. И потом, пошла же она сюда с ним…

— О, Леон делает серьезные вещи. Знаете, такие огромные. Героические. Может быть, потанцуем?

Одной рукой он обнял Тару за талию и начал в такт музыки двигаться по комнате, уткнувшись носом ей в шею.

— А мы с Блэр самые обыкновенные люди. Вот почему нам нравится покровительствовать художникам-примитивистам. Ну, знаете, не слишком интеллигентным, не слишком развитым… но и современным художникам тоже, разумеется. А вы что еще любите, кроме ваших древних сокровищ?

Тара вывернулась из его объятий и направилась к лестнице.

— Полагаю, нам следует присоединиться к остальным.

Когда они вернулись на палубу, Леон заметил, что Перри обнимает Тару. Еще он заметил, что Тару это раздражает. Он видел недовольство в ее глазах, хотя явно она его не выказывала. Надо же, как любопытно: взрывная, но умеет сдерживаться.

— А вот и наш эксперт, — сказал Леон. — Вопрос на засыпку: для чего были созданы первые статуи в человеческий рост?

Тара улыбнулась ему и только тут заметила, что машинально унесла свистульку из каюты. Она протянула ее Перри.

— Простите, это ваше. — Она всунула свистульку ему в руку, чтобы он перестал лапать ее грудь, когда, убрав руки с ее талии, усаживал ее рядом с Димитриосом. На Перри Готарда и ему подобных с их примитивными замашками не стоило даже обижаться. Тара еще раз слегка улыбнулась Леону и почувствовала, что у нее снова перехватило дыхание. Она тряхнула головой:

— Для чего? А для чего вообще искусство? Чтобы воплотить внутреннее ощущение художника во внешнюю форму? Передать свои мысли? Утвердить определенные ценности? Воспеть физический мир?

— Нет! Куда практичнее! — Леон громко рассмеялся. — Впервые статуи начали создавать в Древней Месопотамии, и они заменяли своих хозяев: стояли вместо них в храмах, чтобы молитвы богам могли возноситься постоянно, а живой человек тем временем занимался бы своими мирскими делами. Умно, верно? — Леон снова рассмеялся, на этот раз над изумлением Тары, и повернулся к Димитриосу. — Я прав, верно?

— Да, совершенно правы. — Пытаясь скрыть свое удивление, Димитриос старался говорить как можно безразличнее. — Эти «молящиеся статуи», о которых вы говорите, были выполнены грубо, без изысков, и все же их можно назвать предметами искусства. — Он повернулся к Таре. — А ты наверняка знаешь, что ранние скульптуры часто изображали подношение или были культовыми фигурами смерти, заменяя действительное лицо…

Теперь Тара внимательно взглянула на Леона. Замещение реального лица? Ее бронзовый бог-атлет изображает когда-то жившего человека? Не может такого быть! Вот бы найти этого человека! Кем он был? Прядь светло-русых волос, упавшая Леону на лоб, придала ему почти мальчишеский вид, но жесткая складка губ отметала любое подозрение в уязвимости. Тара опустила глаза на еще пенящееся шампанское. Как мог человек, обладающий таким магнетизмом и явным интеллектом, расстреливать акул, чтобы развлечься? Что он делает здесь, в компании этих утомленных потребителей удовольствий? Она повернулась к Димитриосу, который все еще переживал по поводу ее невнятного ответа:

— «Молящиеся статуи», Димитриос! Ну разумеется. Ты же знаешь, о них на какое-то время забыли. Почему бы не опубликовать об этом статью в «L'Ancienne»?

— Действительно, почему бы и нет? — Димитриос повернулся к остальным. На этой приятной ноте они и покинут это странное сборище. — Тара является редактором очень эрудированного издания, у которого немного читателей, но зато они все энтузиасты. — Он взял ее за руку, поднял с шезлонга и вежливо поклонился хозяевам. — А теперь нам пора прощаться. У нас осталось всего несколько дней на раскопках, так что мы должны начать нырять с утра пораньше. И мы будем очень вам признательны, — Димитриос скупо улыбнулся, — если вы снова не начнете масштабную охоту на акул. — Они повернулись, чтобы уйти.

Перри крикнул им вслед:

— Тара, если завтра вы найдете статую женщины-атлета и если она окажется недоделанной, тащите ее сюда. Вы ведь знаете, мы собираем предметы примитивного искусства.

Он выстрелил в море еще одной пробкой.

— Бог ты мой, какая серьезная дамочка.

— А ее босс в нее влюблен, — заметила Блэр, протягивая свой бокал.

— А я влюблен в тебя, — осклабился Леон, позволив себе последний взгляд на Тару, удаляющуюся от яхты на корабельной шлюпке. Он вылил остатки своего шампанского Блэр за шиворот и протянул бокал Перри за новой порцией.

Ледяное шампанское заставило Блэр взвизгнуть.

— Ах ты, грубое животное! Я накажу тебя за это и буду спать сегодня с Перри. Или, — она многозначительно помолчала, — я еще не знаю. Вы оба сегодня такие забавные, и, возможно, я буду спать с вами обоими. Если, конечно, — она снова сделала паузу, — вы не предпочтете друг друга, по-гречески.

Леон снова полил ее шампанским, мимоходом отметив, что головная боль не исчезла. Он ощущал ее за глазами, как тупое давление, но предпочел не обращать внимания.

— Шутить изволите? Это не для нас. Мы с Перри настоящие американцы с красной кровью. Нас интересуют девушки, но мы научились делиться.

— Прошу прощения, приятель, — сказал Перри, — у меня-то кровь голубая.

— Ну, у меня нет этих предрассудков, — поддразнила их Блэр. — Интересно, а кто из вас собирается свалить греческую богиню с ее пьедестала?

Леон и Перри одновременно показали пальцами друг на друга.

— Первую попытку делаешь ты, — засмеялся Леон. — Она ведет себя как маленькая девственница… а ты у нас специалист по девственницам.

— Не пойдет. Тут у нас интеллектуальная девственница, уж поверь мне, а такую ты можешь заболтать и соблазнить лучше меня. Но готов поспорить, она так просто не уступит, это крепкий орешек.

— Пари? Ну и сколько ты мне отводишь времени? — Леон поцелуями слизал шампанское с груди Блэр.

— Ладно. Давай заключим настоящее пари. В обычном случае я бы дал тебе пару дней, но она такая серьезная, черт побери, а на болтовню уходит много времени. Потому пусть будет две недели.

— Но профессор сказал, что они возвращаются в Афины в следующий четверг. Получается всего одна неделя.

Перри задумался.

— Ну и что? Мы ведь все равно собирались свозить тебя в Афины. Так что, когда эта «Пандора» отплывет, мы тоже двинем отсюда, поселимся примерно на неделю в гостинице «Великобритания» в Афинах и отплывем в Штаты пораньше. — Он хитро взглянул на Блэр. — У тебя будет дополнительное время, чтобы побегать за двадцатидвухкаратным золотишком. Богиня не сдастся за неделю, Леон, даже тебе.

— Посмотрим. И что я получу, кроме богини, если выиграю?

Воодушевившийся Перри взял со столика для коктейлей свистульку:

— Вот твой приз! Но если ты проиграешь, то угощаешь нас ужином у мамы Розы, когда вернемся домой.

Все трое покатились со смеху. Леон выхватил свисток у Перри и дунул в него.

— Договорились! Но лишь потому, что мне действительно хочется заиметь эту примитивную штучку.

Блэр выскользнула из своего платья.

— Только ты уж докладывай нам каждый день, как продвигаются дела с этой маленькой примитивной штучкой, дорогой Леон. В конце путешествия нам так или иначе необходима кульминация. Но взгляните, сегодня полная луна. Давайте поплаваем.

— Ты с ума сошла? Там же весь день резвились акулы.

Но Блэр уже исчезла.

Мужчины рассмеялись, сбросили свои одежки и нырнули вслед за ней.

Глава третья

Тара снова уплывала от него, и Димитриос следовал за ней. Он дернул ее за один ласт, чтобы привлечь внимание, и сделал знак, чтобы она немедленно всплывала. Удивленная Тара проверила давление в баллонах и обратила к нему вопросительный взгляд. С ним тоже вроде бы все в порядке. Почему он хочет прервать столь драгоценное пребывание на дне? Тут так еще всего много! Но Димитриос решительно указывал на поверхность и провел ребром ладони по горлу, подтверждая окончательность своего решения.

Когда они выбрались на палубу, команда тоже удивилась. Что случилось?

Димитриос мягко всех успокоил, объяснив, что его затошнило, и предложил Таре пройти с ним в каюту, чтобы, пока он отдыхает, обсудить последние планы. По пути он несколько покровительственно похлопал по плечу молодую практикантку.

— Все хорошо, — заверил он ее.

Она была одной из его любимых учениц, и он надеялся со временем сделать из нее настоящего археолога. Вот только за это лето она прониклась к нему обожанием. Такое за его карьеру случалось три или четыре раза, когда студентка или коллега ошибочно принимала свое восхищение его знаниями и способностями за зарождающуюся любовь. Он понимал, в лучшем случае — это всего лишь милое заблуждение. Никто из них не знал его достаточно хорошо, чтобы действительно полюбить его. Димитриос, не желая никого обижать, выработал такую линию поведения, которая помогала не только восстановить нормальные рабочие отношения, но и демонстрировала сочувствие их хрупкому психологическому состоянию. Он специально выделял их, но всегда подчеркивал свое главенствующее положение, что давало ему возможность установить дистанцию, не позволяя им думать, что он ими пренебрегает. Такое внимание со стороны женщин, конечно, льстило. Как-то раз — всего лишь раз! — он поддался на заигрывания коллеги-итальянки, но роман продлился меньше года, потому что и она тоже купилась не на него самого, а на его положение.

И, разумеется, еще была Тара, которая действительно знала его так же хорошо, как он знал сам себя, но которая никогда не замечала его как мужчину. Никогда. Закрыв дверь своей каюты, он жестом предложил ей сесть на диван, а сам уселся за письменный стол. И теперь тот же Димитриос, который пришел в ужас от возможности потерять ее там, среди акул, станет ее боссом и будет выговаривать ей за ее безответственное поведение. Как же иначе? Иначе никак нельзя.

Но она беспокоилась о его здоровье. Смотрела на него встревоженными глазами и ждала, когда он заговорит.

— Все в порядке, — начал он, — я вовсе не болен. Надо же как-то объяснить, почему прервано погружение. На самом деле мы должны обсудить твою настойчивую попытку отходить от меня под водой. Мне казалось, та история с акулами, когда ты вполне могла погибнуть, послужила тебе хорошим уроком, но ты, в той или иной степени, продолжаешь делать то же самое каждый день. Сегодня утром ты сделала это дважды, и вот сейчас — снова. Разве непонятно, что ты таким образом подвергаешь нас обоих физическому риску, не говоря уже о том, что я беспокоюсь, когда теряю тебя из вида? Как, по-твоему, я чувствовал себя в тот день, когда искал тебя в море среди акул?

Тара почувствовала острые угрызения совести. Ей почему-то казалось: она бы легче воспринимала его критику, если бы он говорил с ней не так мягко. Его бесконечное терпение заставляло ее чувствовать себя еще более виноватой. Ведь она всем ему обязана. Как могла она вести себя подобным образом?

— Ты прости меня, — сказала она. — Не то чтобы я забыла про акул. Честно, я никогда в жизни так не пугалась, как в тот день. Но ведь обстоятельства тогда были совсем необычные, вряд ли мне когда-нибудь еще так повезет. И все же, как только я спускаюсь вниз, то сразу начинаю думать: если я нашла одну целую фигурку, то почему бы не найти и еще? Что, если их куда-то перевозили? Тогда там может обнаружиться целый ящик. Допустим, во время кораблекрушения ящик развалился, и теперь на дне похоронены десятки этих скульптур. С того дня как я нашла первую, меня, как магнитом, тянет ко всем странным очертаниям. Я знаю, это меня не оправдывает, но… Вдруг там действительно разбросан целый ящик бронзовых фигурок?

Димитриос широко улыбнулся и покачал головой. Он всегда чувствовал себя беспомощным перед ней. Разве можно порицать такой оптимизм, такой энтузиазм? Ее серые глаза были широко открыты и горели ожиданием.

— Ты и твои боги… — вздохнул он.

* * *

— … И тогда она рассказала мне о своем имени, на самом деле ее зовут Кантара. Так вот, с древнегреческого это переводится как «гиря для весов». И она рассказывала и рассказывала про крошечные весы, сделанные из чистого золота, которые иногда находят в древних могилах. Они символизируют весы, на которых взвешивается душа человека. И дальше она начала говорить о том, как в «Илиаде» Агамемнон взвешивает души Ахиллеса и Гектора, чтобы определить, кто умрет первым…

— Все, я больше не хочу ничего слушать, — простонал Перри Готард.

— Придется. Я же слушал. И затем она начала занудствовать насчет своего отца-грека, Костаса, который дал ей это имя, чтобы у нее всегда была чистая совесть и добрая душа. — Леон распластал свое мокрое, голое тело на палубе. — Не уверен, что грошовая свистулька стоит всех этих мучений. Мне приходится вытаскивать из своей памяти все те ошметки, которые там застряли от изучения древней истории. Она может говорить на эту тему бесконечно. А точнее — она только об этом и говорит.

— А как идет процесс совращения? — поинтересовалась Блэр. — Поведай нам какие-нибудь аппетитные подробности.

— Ну, мы отправились потанцевать под виноградными лозами на веранде небольшой таверны. Музыка была чертовски сексуальной, да и движется она не хуже тех, кто танцует танец живота.

— Да, звучит дьявольски сексуально. Неужели это правда? Такая серьезная, маленькая археологиня и вдруг…

— И это не привело ее в соответствующее настроение?

— Какое настроение? Она начала рассказывать мне про местечко, которое называется «Арчанес», это на Крите, там они нашли нечто такое, что может оказаться царской могилой со следами человеческих жертв…

— Малоподходящая тема для танцовщицы в таверне.

— Я же уже сказал, мы танцевали под виноградными лозами, а Таре они напомнили место археологических раскопок. Угадайте, почему? Так вот, невежды, чтоб вы знали — этот Арчанес знаменит своими виноградниками. Так что аппетитнее винограда — никаких подробностей.

Леон засмеялся и перевернулся на живот, наслаждаясь теплом, в котором купалось все его тело. То, что он только что рассказал, было правдой. Но не всей правдой. Они с Тарой провели вместе три вечера и часть одного дня, о чем он и доложил Блэр и Перри в соответствии с условиями пари. Но были и другие вещи. Например, неожиданное пожатие ее руки, лежащей в его ладони, мягкий аромат ее волос, когда она, тоже неожиданно, придвигалась к нему ближе, чем позволяла греческая манера танцевать. Или их встретившиеся через маски взгляды, когда Тара взяла его с собой на дно, чтобы показать место раскопок. Следить, как она брала в руки свои драгоценные находки, было равносильно наблюдению за актом любви, и он понимал: она догадывается, что он это знает. Да, он обсуждал с Тарой ее работу, потому что это давало ему возможность продемонстрировать свои собственные познания в истории — один из элементов соблазнения. Но больше всего очков он зарабатывал во время всех этих пауз и молчания, используя все возможности языка своих глаз и тела, что, он был уверен, поможет ему затащить ее в постель.

Перри натер все свое тело солнцезащитным кремом и взглянул на голые ягодицы своей жены, чтобы проверить, не нужен ли крем и ей.

— Для девушки, которой далеко за сорок, у тебя очень аппетитная маленькая попка, любовь моя, — заметил он.

Блэр сжала мускулы ягодиц в ответ на комплимент — что ни говори, периодическая липосакция, о которой многие подозревали, но наверняка не знали, давала свои плоды. Ее длинные белокурые волосы влажно блестели после купания, а на загорелой коже сверкали кристаллики соли, которые образовывались по мере испарения соленой воды под теплым, сухим ветром. Она так редко надевала купальник во время этого плавания, что светлые полосы от бикини почти слились с остальным телом, оставив только узенькую полоску между бедрами. Перри наклонился и провел языком по оставшейся светлой полоске. Блэр тут же перевернулась, чтобы дать возможность мужу продолжить свое занятие на ее плоском загорелом животе, голом за исключением красивой золотой цепочки на талии.

— Давай примем кокаинчику, — пробормотал Перри. Он подложил ей руку под спину и помог сесть. — Не желаешь полоску? — обратился он к Леону.

— Нет. Ты же знаешь, он у меня не идет под ту грустную музыку, которую Блэр заставляет нас слушать. Под жесткие наркотики мне нужна жесткая музыка.

Блэр и Перри отправились к буфету и быстренько втянули по паре полосок кокаина. Затем они спустились вниз.

Леон лениво перевернулся на спину и сквозь переплетенные пальцы уставился на солнце. Чудесный день! Чудесная жизнь! Полным-полно денег, славы, секса и наркотиков. И все это у него есть. А то, чего нет, он может всегда получить. Леон ладонями прикрыл глаза от солнца. Пари со своими хозяевами оказалось замечательным предлогом для осуществления его собственных планов насчет Тары, появившихся в тот вечер на яхте. Его рукам не терпелось к ней прикоснуться.

* * *

— Разве он не великолепен? — Тара посмотрела в лицо бронзовой статуи в натуральную величину, а затем на Леона.

— Определенно хорош, — согласился Леон. — Они когда-нибудь думали, кто это — Посейдон или Зевс? У него в руке вполне мог быть как трезубец, так и молния. А ты как считаешь? — Он взглянул в ее серые глаза. Была в этой женщине почти детская чистота духа, она раскрывала свою душу без опасений и хитростей. Ее возраст, казалось бы, подразумевал наличие опыта — ей было уже за тридцать. Что же, Перри назвал ее интеллектуальной девственницей, значит, Леон пытается совратить ее разум. Но как же много на это уходит времени… А тело его томилось в нетерпении. Ее глаза блестят, в них светится интерес, но… «Не сегодня», — решил он.

— Мне безразлично, кто он такой, я просто люблю на него смотреть, — улыбнулась ему Тара. Теперь, кто знает, может быть, ей удастся разговорить его насчет его собственных скульптур. Раньше ей это не удавалось.

— Перри сказал, ты делаешь большие героические скульптуры. Вроде этой?

— Больше, — уклончиво сказал Леон.

Они вышли из Национального археологического музея в вечернюю жару. Таре не пришло в голову задуматься, с чего это Готарды решили последовать за ними в Афины. С ними был Леон, и только это имело значение. Тара понимала: необходимо узнать об этом человеке поподробнее. Но, с другой стороны, ей казалось, будто она знала его полностью, целиком с первой минуты их встречи. В нем сошлось все, чего только можно желать. Умный и уверенный, но… чувствительный. И да… очень красивый. Ее атлет во плоти. Неужели это правда?

— Хватит искусства. Как насчет ночного клуба? — предложил Леон. — Это мой первый визит в Афины, и ты могла бы научить меня танцевать так, как танцуют греки, а не как туристы. Кроме того, — он подвинулся к ней ближе на сиденье такси, — мне нравится смотреть, как ты танцуешь.

В маленьком клубе на окраине музыка играла почти так же громко, как его любимый хард-рок, но ее мелодичность, лиризм и сложный ритм подстегивали нервы, будили в нем глубокие эмоции. Певица изливала свои чувства в микрофон, а пианист и музыкант, играющий на бузуке, время от времени ей подпевали. Это действовало на него как-то по-новому — странно и сексуально. Леон и Тара сидели за длинным столом вместе с другими парами, пили вино и закусывали фруктами из расставленных по столу посудин.

— А зачем им гардении? — спросил Леон. Мужчины-греки покупали бумажные тарелки, наполненные цветами гардении, и весь зал пропах ее ароматом.

— Ты сам увидишь, если купишь.

Он жестом подозвал официантку и заказал цветы.

— Какой фразой она заканчивает каждый куплет? Сага… а дальше?

Песня закончилась, и под громкие аплодисменты мужчины вскочили с мест, ринулись к сцене и принялись осыпать цветами гардении музыкантов и певицу.

Леон тоже встал, но к сцене не пошел, а повернулся к Таре и осыпал ее цветами.

— Sag a Pore, — сказала она, пока гардении сыпались на нее ароматным весенним дождем. — Это значит: «Я тебя люблю».

Глава четвертая

Тара опустилась на пол у подножия наполовину очищенной мраморной статуи мужчины. Прислонилась к мрамору и закрыла глаза.

— Римские ублюдки, — сказала она. — Что они сделали с этой бронзовой фигурой пятого века, почему она лежит среди всего этого хлама?

— Что ты такое говоришь, Тара? — возбужденно возразил ей Димитриос. — Разве ты не понимаешь, что это означает для экспедиции в целом? Теперь мы можем с уверенностью датировать каждую нашу находку. Мы можем так много узнать! Пиратский корабль — уже достаточно важное открытие, но именно эта дата и римский корабль — это просто потрясающе. Мимо этой находки не пройдет ни одно археологическое сообщество.

— Я знаю. Я рада. Наверное, я просто устала.

Время близилось к полночи. Все их коллеги покинули музей много часов назад, но Тара и Димитриос продолжали работать, пока, всего несколько минут назад, не поздравили друг друга с удачей.

Перед их возвращением в Афины один из ныряльщиков нашел странную металлическую лампу, которая поставила в тупик всю команду. Даже после того как музейные химики сняли многовековые наслоения, загадка оставалась неразгаданной.

И только сегодня Тара заметала, что лампа напоминает кучку небрежно ссыпанных монет. И тогда тайна перестала быть тайной. Весь коллектив остался, чтобы разобрать эту кучу, спаянную вместе химическим воздействием моря, на десять отдельных кусков. Это и оказались монеты, но откуда и какого периода еще предстояло установить.

Тара и Димитриос, оставшись после работы, пытались определить их происхождение, понимая: как только они установят страну и время их выпуска, станет точно известно, чей древний груз они так успешно подняли со дна Эгейского моря.

Они понимали, насколько важна их находка. Монеты оказались римскими. Они даже дату установили — 88 год до нашей эры. В этот исторический период Рим распространил свою власть на весь Древний мир, греки время от времени поднимали восстания против завоевателей, и римляне, наказывая восставших, посылали корабли в беспокойные районы для грабежа. И 88 год был как раз тем годом, когда Афины присоединились к другим бунтующим городам. По-видимому, этот римский корабль, подобно одному из кораблей знаменитого генерала Суллы, два года спустя, выйдя из Греции, сбился с пути, потерпел катастрофу и не смог вернуться домой с трофеями.

— Почему у тебя такой усталый вид? Ты регулярно с ним встречаешься? — Голос Димитриоса был резким, таким Тара его никогда не слышала.

Она удивленно выпрямилась:

— Откуда ты знаешь?

Димитриос собрал монеты в аккуратный столбик.

— Это же видно невооруженным глазом, дорогая. Женщины, которые думают, что они влюблены, не умеют это скрывать. — Он пальцем толкнул монеты, снова рассыпав их.

— Димитриос! — Его сарказм больно ранил ее. Она встала и начала собирать разбросанные по столу книги. — Как это на тебя не похоже — позволять себе замечания по поводу моей личной жизни.

— А разве я не часть твоей личной жизни? Разве мы не друзья? — Он снова сложил монеты в аккуратную стопку. Он ненавидел себя за эти расспросы, но ему нужно было знать, как далеко зашло ее увлечение.

— Разумеется. Но ты же понимаешь, что я имею в виду, — ту часть моей жизни.

— Разве я не знал всех твоих мужчин с той поры, когда ты в двадцать два года приехала ко мне учиться?

— Димитриос! Ради Бога! — Тара хлопнула книгой по столу. — Послушать тебя, так их были десятки. Ты прекрасно знаешь, за десять лет я влюблялась, или думала, что влюблялась, дважды, и одно мое увлечение длилось два года!

— И оба мужчины были прекрасны внешне. Как та скульптура, которую ты так любишь. Как один из твоих богов. — Димитриос пристроил бронзового атлета поверх столбика монет.

— Я… — Тара снова взялась за книги, чтобы скрыть слезы. Впервые за все года, что она его знала, Димитриос разговаривал с ней таким резким тоном. — Я все надеялась, что внутренний мир совпадет с внешним обликом.

— Тара. — Его голос смягчился, отчего ей стало еще обиднее. Он аккуратно поставил фигурку на стол и постучал по голове атлета пальцем. — Тебе никогда не приходило в голову, что ты влюблялась в героический идеал, не соотнося его с реальным миром, реальными мужчинами?

Она смутилась, боясь взглянуть на него.

— Димитриос, пожалуйста. Ты можешь учить меня всему, что касается богов, сделанных из мрамора и бронзы, но только не тех, что из плоти и крови.

— Тара, каким, по-твоему, должен быть мужчина? — продолжал настаивать он.

Она отвела взгляд в сторону, но ответила:

— Наверное, таким, каким хочет видеть его любая женщина. Уверенным. Целеустремленным. Независимого мышления. С интеллектуальными амбициями. Умеющим рисковать и радоваться жизни.

Димитриос рассмеялся так, как смеялся обычно.

— Моя дорогая Тара. Начну с того, что большинство женщин не ищут в мужчинах этих качеств. А почему в этом перечне отсутствует внешность? — спросил он, но, заметив, что она раздраженно передернула плечами, сменил тон, заговорил более осторожно. — Допустим, некий мужчина обладает всеми этими качествами, но внешне он самый обычный человек?

Она круто повернулась к нему.

— Но тогда я вообще могу его не заметить!

— Да, я знаю, — сказал Димитриос. «Еще как знаю», — подумал он. — Но давай допустим, что ты ищешь не по тем признакам. Ты и по работе знаешь, насколько обманчивой может быть внешность.

— Нет, — решительно возразила Тара. — На этот раз я не ошибаюсь. Ты слышал, как он говорит о древних цивилизациях. Он много знает и в моей области. У нас столько общего!

На секунду Димитриосу захотелось закатить ей пощечину. Столько общего? С этим насквозь фальшивым типом? Ужаснувшись своему порыву, он быстро сунул портфель под мышку и заставил себя успокоиться. Затем подошел к Таре и поцеловал ее в лоб, как было у них принято.

— Не спеши, дорогая, — только и проговорил он, ничего другого не придумав. Разве он мог сказать: вообще остановись, ты же знаешь, что принадлежишь мне? — Пожалуйста, Тара!

Она удивленно смотрела на него.

Он высказал свои тайные мысли вслух!

— Забудь о римлянах, — запинаясь, произнес он, пытаясь скрыть свое замешательство. — Думай только о своем атлете. — Он направился к выходу. — И постарайся отдохнуть.

Когда дверь за Димитриосом закрылась, Тара устало опустилась к подножию статуи. Было жарко. «Все разумные люди в это время обретаются на островах», — подумала она. А они так рано вернулись в Афины: экспедиция истратила все деньги, отведенные на сезон, и теперь придется ждать следующего лета, чтобы продолжить работу в том замечательном месте. Она пребывала в отвратительном настроении, ей казалось, до следующего лета еще сто лет. Она расстегнула блузку, позволив ей распахнуться, сняла сандалии и снова прислонилась к мраморной статуе. Сквозь тонкую блузку она холодила спину и уже не казалась живой. Пот, как слезы, стекал по лицу Тары. Она сердито вытерла щеки. Почему она так резко разговаривала с Димитриосом? Даже швырнула книгу на стол. Что он такое в ней затронул, что поднял из глубины души? Страх? Страх чего? Что она никогда не встретит мужчину, который полностью удовлетворит ее? Вину? По какому поводу? За свои тридцать два года она мало любила, а когда такое случалось, выбор был не так уж плох, просто в конечном итоге ее потребности оказывались неудовлетворенными. Нет, вина тут ни при чем.

Страх. Да, это был страх. Что ее страшило? Что Леон Скиллмен окажется не тем, за кого она его принимает? Нет, на этот раз она не могла ошибиться.

Но что она вообще знает о нем? Она примерно представляла, что он знает, но как насчет того, что он думает? Он всячески избегал разговоров о своей работе, даже когда она на него давила. Но на то могло быть много причин. Он намеренно касался ее, когда они танцевали. Но за две недели их знакомства ни разу не попытался обнять ее, хотя танцевал очень близко к ней и не прятал желания в глазах.

Почему тогда она беспокоится? Потому что он стрелял по акулам? Потому что дружил с таким ничтожеством, как Перри Готард? Потому что он — пора в этом признаться — не обнимал и не целовал ее, чего ей так безумно хотелось. Она снова прижалась к твердому мрамору.

Но ведь я никогда не хотела просто кого-нибудь, возразила она самой себе. Даже в качестве друга. Мне нужно было воплощение моих идеалов. Тут Димитриос прав. И потому нельзя позволить гормонам, мгновенной «химии», делать выводы. Так можно здорово ошибиться. А с такой «химией», как у Леона, ей еще не приходилось сталкиваться. Он был таким… мужчиной. Она взглянула на мраморную статую. Не богом. Мужчиной. Впервые в жизни Тара поняла: до чего соблазнительно отпустить тормоза и… Прекрати! Это девчоночий порыв. «Не спеши!» — сказал Димитриос.

Как вообще могла она сердиться на Димитриоса? Даже на мгновение? Тара посмотрела на стол, за которым они проработали столько часов. Римские монеты снова были уложены в аккуратную стопку. Рядом с ними стоял ее атлет. Она никогда не нашла бы этой бронзовой фигурки, если бы не Димитриос и его терпеливое обучение ее всем сложностям морской археологии. Он всегда напоминал ей, что не следует торопиться, особенно при глубоких погружениях.

— Тут легкость обманчива, — говорил он. — Статистически дайвинг более опасен, чем прыжки с парашютом. — Она тогда снисходительно улыбнулась, не веря ни единому его слову.

— Если ты вдруг окажешься в летящем самолете и на тебя наденут парашют, ты прыгнешь? — спросил он.

Еще одна улыбка.

— Так и в этом случае. Нельзя прыгать в совершенно иной мир, глубоко в море, не узнав прежде, чего от него можно ожидать и что делать в случае опасности. Только если ты твердо знаешь, что делаешь, можешь расслабиться и получить удовольствие. Так что не спеши.

Сначала они с Димитриосом часами ныряли в строгом соответствии с установленными правилами, на тридцать пять футов, затем сидели на дне и учились дышать из одного баллона, то есть по тому самому методу, который, возможно, спас их тогда от акул. Он всегда находился в поле ее видимости во время самых страшных этапов тренировки: сбрасывания всего оборудования на дно и свободного подъема на поверхность, при непрерывном выдыхании воздуха из легких, чтобы избежать скопления азота. «Выдохни и пошла!» — одними губами говорил Димитриос на глубине в сорок футов. Только позже он разрешил ей спускаться на большую глубину и делать то, что хочется, открывать невероятные чудеса подводного мира: гигантских губок, кораллы, более золотые по цвету, чем пиратские клады, рыбу-ангела, уводящую ее вглубь, как будто рай лежит внизу, а не наверху. И главное, спрятанные во всем этом царстве ее древние сокровища.

И после каждого занятия Димитриос обязательно говорил:

— Не гони себя так. Найди свой собственный контролируемый ритм.

Даже позже, став опытным аквалангистом, Тара иногда ловила предупреждающий взгляд за стеклом его маски. Это обычно случалось, когда она слишком ретиво рылась в грунте, поднимая муть и теряя драгоценные минуты, отведенные им на погружение.

Контролируемый ритм? Тара нахмурилась. Контроль не был ее характерной чертой. Она всегда отличалась нетерпеливостью. Ее естественный ритм — это прыгнуть как можно глубже и сразу рвануть вперед, впитывая всю красоту, встречающуюся на пути. Еще с детства она помнила предупредительные нотации своего отца — иногда мягкие, как у Димитриоса, иногда резкие. Когда она была подростком и, собираясь на первое свидание, вся обвешалась побрякушками, он снял их, одну за другой, чтобы показать, в чем ее ошибка. И, верный себе, дал ей общий совет:

— Жизнь она тоже как украшения, моя упрямица. Если сомневаешься, не делай. Подожди, пока не убедишься, что права, тогда действуй. Время оно, по большей части, твой хороший друг.

— А как же в неожиданных случаях? — дерзко спросила она.

Отец поднял кустистую бровь. Ему нравился ее характер, хотя он не одобрял ее манеру возражать. Но ответил он ей серьезно, на своем не совсем правильном английском:

— Как раз поэтому и в остальные случаи нужно не торопиться, пусть работает голова. Тогда, если вдруг придет неожиданность и не будет времени думать, за тебя сработают твои рефлексы, ты будешь как летчик в небе, который летает на автопилоте.

Димитриос вслед за отцом продолжил ее обучение.

— Не спеши с выводами, пока не собрала все факты, — говорил он, подразумевая археологию. — Нам неважно, в чем заключается правда, нам лишь необходимо ее знать. Не торопись, моя дорогая.

От прикосновения к холодному мрамору Тара почувствовала себя неуютно. Хорошо бы прислониться к теплой груди Леона! Она закрыла глаза, вспоминая, как положила голову ему на плечо, когда они танцевали под виноградными гроздьями, и она ощущала его чисто мужской запах в открытом вороте рубашки. Тара печально вздохнула: снова ее заносит. Хорошо, что Леону хватает ума «не спешить» — она тут ни при чем. Не то чтобы она легко прыгала в постель с малознакомым мужчиной. Нет, она всегда была осторожна в своем выборе, но Леон не был похож ни на кого из ее знакомых. Он был мечтой, богом, спустившимся на землю.

Леон стоял в дверях мастерской и наблюдал за ней. Глаза закрыты, полностью погружена в свои мысли, легкая морщинка на лбу выдает внутреннее напряжение.

Тара звонила ему в гостиницу несколько часов назад, чтобы предупредить: она не может с ним поужинать, поскольку ей придется работать допоздна. Но Леон все равно пришел к музею и просидел весь вечер в угловом кафе, наблюдая, как расходятся служащие. Это должно случиться сегодня. Истекал срок, так что с отменой свидания считаться не приходилось. Итак, он выпил несколько бокалов вина и проследил, как около девяти часов здание покинули несколько служащих. Затем заказал еду. Затем почитал газету. Выпил рюмку метаксы. Наконец, несколько минут назад, он увидел, как ушел Димитриос. Следовательно, скоро должна появиться и Тара. Но она не появилась, и тогда он вошел в музей через дверь, ведущую в мастерскую. Она сидела на полу у грубо очищенной, обломанной мраморной статуи, абсолютно ничего вокруг себя не замечая, и его в том числе.

Он оглядел мастерскую. «Эти люди — вне времени, — подумал он. — Закопались в обломках прошлого, когда весь мир стремится в будущее со скоростью света». Виновато вспомнил, что и его самого когда-то влекло прошлое. Но все это он пережил давным-давно.

Тем не менее Леон прекрасно понимал, что как раз его знания прошлого и привлекли к нему Тару. Перри был прав: к ней требовался особый подход. Но как бы то ни было, сегодня она должна принадлежать ему. Завтра он получит деревянную свистульку Перри.

Он сделал шаг в комнату. Да, она вполне готова. Но не расстегнутая блузка и влажные спутанные волосы заставили его отказаться от прежней оригинальной идеи — увлечь ее на прогулку при лунном свете у Акрополя. Ему все сказали напряженные линии у рта, говорящие о желании. Он потратил на нее две недели, но теперь она была готова. Это случится здесь.

— Ты знаешь… — Как будто издалека послышался голос Леона. Тара вздрогнула и подняла голову.

Леон, довольный ее смущением, продолжил:

— Блэр полностью ошибалась. Ты совсем не похожа на богиню.

Он прошел мимо нее и остановился у другой мраморной фигуры, на этот раз женской, на некотором расстоянии от нее, мимоходом заметив, что она не застегнула блузку, даже когда он оказался к ней спиной. Леон игриво коснулся пальцем носа богини.

— Видишь? — спросил он, поддразнивая ее. — Совсем не похож. Твой не такой прямой… Вот здесь.

Он переместил ладонь на волосы статуи.

— И здесь тоже — у тебя не такие длинные. Или… вот здесь. — Он провел большим пальцем по плечу богини и очертил обнаженную грудь. — Не такие большие.

Тара не понимала, чего ей хочется больше: то ли застегнуть блузку, то ли, ощутив пробудившееся вдруг желание, распахнуть ее шире. Она почувствовала, как между грудей стекает струйкой капелька пота, другая сбегает по спине. Что за игру он затеял?

Ладонь Леона скользнула по мраморному бедру, затем назад, за спину. Пальцы обхватили ягодицу статуи.

— И не такие круглые вот здесь. — Рука задержалась на ягодице. — Но, как ты знаешь, греки не изображали реального человека, обычного человека. Они изображали героя, атлета или человеческий идеал в форме бога. Физическое совершенство было лишь отражением внутреннего мира. Но это неважно, — его глаза все еще дразнили ее, — потому что я предпочитаю реальных женщин богиням.

Тара медленно и неуверенно встала. Она хотела его больше, чем хотела чего-либо в жизни. Совет Димитриоса был выброшен ее разумом. Значит, он оставлял решение за ней. Он дает ей возможность принять или «не заметить» настоящее значение его игры. Она могла все проигнорировать, ответив усталой улыбкой. Могла рассмеяться его шутке. Или, встретив его вызов лицом к лицу, продолжить игру. Тара поднялась и негромко хмыкнула.

— Ты ведь тоже не бог, — сказала она хрипло, но с теплотой в голосе. Она провела ладонью по гладкой, мускулистой груди статуи, к которой только что прислонялась. Затем оценивающе взглянула на Леона. — Ну, — признала она, — разве что немного… вот здесь.

Тара опустила руку на мраморное бедро.

— Но не здесь. — Она задумчиво пожевала губами. — Разве что немного… здесь? — неохотно согласилась она и пробежала пальцами по виску статуи. — А как насчет разума? Разве внешность всегда отражает внутреннее содержание? Это мне еще предстоит выяснить. «Возлюбленный Пан и все другие боги, которые населяют это место, дайте мне красоту, отраженную в душе; и пусть человек внешне и внутренне будет единым». — Тара с вызовом взглянула на него, ожидая, сможет ли он назвать источник этой цитаты.

Она не почувствовала, как он схватил ее за запястье. Лишь ощутила напряжение в плече и жесткость мрамора, потому что, прошептав ей на ухо: «Федра, глупенькая», Леон повернул ее и прижал к груди статуи. Она ощутила и страх и радость, когда он прижался к ней всем телом; спиной она чувствовала холодную жесткость мускулов статуи и одновременно мягкость губ реального мужчины на своих губах, а затем на груди. Ей показалось, что в этот момент она принадлежит им обоим. Тара почувствовала его руку на своем бедре, ощутила, как энергия уходит из нее и тут же наполняется она новой, как будто его руки одновременно и брали и давали. Она услышала, как он еще что-то сказал, когда они опускались на пол, а может, то был стон боли или радости, она не разобрала. Но это не имело значения, потому что слова потеряли всякий смысл.

И Леон, словно вдруг воспарив в космос, почувствовал, каким требовательным становится ее ожившее тело, и, подчиняясь его требованиям, забыл обо всем, а в голове его осталась одна-единственная мысль: «Вот так и должно всегда быть».

Потом, когда они лежали и голова Леона покоилась на ее плече, Тара тихо рассмеялась, уткнувшись ему в волосы. Она была права! Не стоило медлить. Неожиданно Тара почувствовала, как легонько вздрагивает его тело, и решила: он тоже смеется, переживая тот же восторг, что и она, ту же внутреннюю легкость, победу в битве, которую оказалось так просто выиграть.

Но тут она ощутила влагу на своей груди.

Тара молча прижимала его к себе, изумляясь этим слезам, и только что пережитая эйфория превращалась в холодный ком внутри, а его слезы, унося покой из ее души, поселяли в ней боль и тревогу.

Глава пятая

В соответствии с греческой мифологией место для древнего оракула Аполлона было найдено следующим образом: Зевс выпустил с разных концов мира двух орлов, которые встретились посередине, определив самый «пуп» земли.

В шесть лет Димитриос разглядывал то же выжженное солнцем небо, которым правил Зевс, и с восторгом следил за полетом потомков тех двух птиц. Это случилось во время его первых каникул, когда он жил летом у тетушки Леды в ее доме в Дельфах. Миф о создании оракула был первым, услышанным им от тети, когда она укладывала его спать.

В семь лет, мечтая о приключениях, он разыгрывал сцены битвы Аполлона с Пифоном, убивая страшного дракона у святого источника, чтобы стать господином и хозяином оракула.

В течение следующих нескольких лет его воображение наполняли фантастические мифические персонажи, о которых они читали с тетей Ледой, — она стала единственным товарищем его игр, с кем ему было действительно интересно. В придуманном им мире Геркулес стал его сильным другом, Посейдон — строгим учителем, и сам Аполлон разрешал Димитриосу править божественной колесницей, запряженной лебедями. Гефест натренировал его руки, которые изготовляли оружие из веток деревьев и камней, Эрос научил метко стрелять, попадая в яблочко. Предоставленный самому себе, поскольку тетя и его пятнадцатилетний брат Лефтерис трудились в их маленькой мастерской на главной улице, Димитриос бродил один босиком среди развалин храмов в центре земли.

Накануне его десятилетия тетя Леда познакомила его с персонажем, который, как он сразу понял, станет его самым любимым воображаемым напарником — Афиной. Рожденная во всей красе из головы своего отца Зевса, богиня мудрости символизировала все, что он только мог себе вообразить в товарище по играм. Не только мудрая, но смелая и верная, его новая подруга шептала ему на ухо советы, когда в роли Ахиллеса он на заре выходил из своей палатки, чтобы сразиться с храбрым Гектором. К полудню его защитница посылала ему свой боевой щит, когда в роли Персея он собирался отрубить голову Медузе горгоне. Во время обильного обеда, достойного богов (бутерброд с амброзией и вода, подслащенная нектаром, который принесла сама Геба), Димитриос отдыхал на круглой сцене собственного храма Афины, наигрывая на лире Аполлона и подпевая в такт танцам Афины и сестры-близнеца Аполлона — Артемиды, когда они танцевали, увешанные гирляндами цветов, между мраморными колоннами. Закончил он свой замечательный день бегом наперегонки с Афиной — и садящимся солнцем — на огромном стадионе, привязав к пяткам крылья Гермеса.

В этот свой день рождения Димитриос получил самый драгоценный подарок — историю о богине Афине. Именно к ней Димитриос будет возвращаться в детстве каждое лето, и в соответствии с эпическим размахом ее характера юноша будет выстраивать и собственную душу.

Постепенно его мифические товарищи по играм обретали для него плоть и кровь, а дети, с которыми он учился в Афинах, уходили в смутную нереальность. Пока его одноклассники гоняли по спортзалу футбольный мяч, Димитриос сидел в сторонке и мысленно гнал великолепных жеребцов Посейдона по гребням самых высоких волн в море Гомера, темном, как вино. Учителя ругали робкого мальчика, называли его лентяем и бездельником, а родители беспокоились, замечая его отстраненность.

В восемнадцать лет он заявил, что станет профессором, и все вздохнули с облегчением, хотя и забеспокоились — юноша не имел достаточного опыта общения с людьми. Насколько им было известно, Димитриос никогда и ни с кем не делился своими мыслями. Позднее выяснилось, что всю жизнь он копил энергию для работы. Для своей семьи он так и остался загадкой. Но, разумеется, не для тети Леды, которая много лет наблюдала, как носится маленький Димитриос по археологическим раскопкам в Дельфах, с волосами, порыжевшими от солнца, с голыми ногами, покрытыми царапинами, довольствуясь лишь эхом собственного голоса в качестве друга. Тетя Леда никогда не волновалась за будущее племянника, потому что видела, как уверенно обращается он с мечом, сделанным из ветки дерева, и слышала его командирский голос, требующий поддержки от Афины.

И сам Димитриос никогда не беспокоился о том, что с ним будет завтра. Он знал, в его будущее тем или иным образом войдут эти неотступные образы его юности. Его детская площадка для игр в развалинах превратилась во взрослые археологические раскопки, а Афина стала прообразом женщины его будущего. Вот так просто. Ему и в голову не приходило, что это будущее может не вобрать в себя одновременно и выбранную им работу, и выбранную им женщину.

Это пришло ему в голову только сейчас.

«Женщине, которую я полюблю, я вручаю мужчину, каким я стану».

Димитриос перевернул камень, чтобы прочитать надпись с другой стороны: «Мужчины создали героев-богов, чтобы они научили, как стать Человеком».

Он взглянул на потрескавшиеся и изъеденные временем колонны вокруг себя. Он видел совершенство и человечность конструкции, особую красоту каждой колонны, являющейся сознательной метафорой человека: высота каждой колонны — это шесть ее диаметров, потому что у человека нога составляет обычно одну шестую его роста. Он задумчиво вертел в руке обломок камня.

Димитриосу было девятнадцать, когда он высек эти слова на камне и спрятал его здесь. Он сделал это после того, как его класс на второй год изучения английской литературы отправился на экскурсию в храм Посейдона, где когда-то Байрон создавал свои грустные песни. Разумеется, и до этого Димитриос несколько раз бывал там, еще ребенком, вместе с родителями и братом. Но на этот раз он приехал навестить дух, разумеется совершенно не похожий на него самого. Тем не менее в тот день дух Байрона вдохновил его на занятия поэзией. В следующую субботу он вернулся туда на скутере. И, просидев там несколько часов наедине со своими мыслями, уставившись ничего не видящим взглядом на разрисованные граффити руины памятника, он вырезал эти фразы на камне (он никогда не позволил бы себе уродовать храм) с помощью ножа или камня.

Димитриос уже тогда занимался прошлым: писал работы в области философии и истории искусства в Археологической школе. Он понимал, что должен изучить оба предмета досконально, чтобы, сравнив древние цивилизации, сосредоточиться затем на докторской диссертации в такой узкой области, как классическая Греция. Каждое лето он будет работать в качестве практиканта в одной из археологических экспедиций, он будет преподавать и в один прекрасный день возглавит собственную экспедицию.

В тот день, когда ему исполнилось девятнадцать, он распланировал все свое будущее. Именно тогда он решил, что приведет сюда, на это место, свою женщину, когда такая женщина появится, и покажет ей камень, дав ей понять тем самым, что она значила для него еще до того, как он ее встретил. В тот день его юности, когда он сидел в сумерках и слушал, как далеко внизу, подобно любовникам, шепчутся волны, ему все казалось романтичным и особенно значимым. Именно поэтому он высек свою клятву на камне на месте археологических раскопок.

Камень пролежал здесь уже более двадцати лет. Но женщины в его объятиях не было. Эта часть мечты так и не воплотилась в жизнь. Иногда он приходил сюда, чтобы навестить камень и убедиться, что он все еще на месте. При этом Димитриос удивлялся: как так вышло, что до сих пор в его объятиях нет женщины. Сегодня он удивлялся, почему он так упорно цепляется за эту мечту.

Он нашел свою женщину, но, подобно Афине, она предложила ему дружбу, а не любовь. Единственной страстью, которую они разделяли, была страсть к работе.

Димитриос подошел к краю обрыва и посмотрел вниз на темное море. То же самое море. По нему путешествовали древние греки, первые люди, сумевшие понять, что идеал достижим и что радость жизни заключается в стремлении достичь этой цели. Та же земля — родина первой цивилизации, ценившей человека, философию и истину; ее боги впервые были представлены в человеческом облике. Тара тоже так думала. Ее Греция, как и его Греция, — это мощный фонтан, источник западной цивилизации.

Этим он делился с Тарой и многому ее научил. Но неужели он не мог научить ее кого любить?

С той поры, как он ее встретил, она все время искала, но искала не там и не то. Теперь она опять повторяла свою ошибку. Как могла Тара стоять перед ним и рассказывать, как много у нее общего с Леоном Скиллменом? Американец был слишком хитрым. Слишком умным. Слишком циничным. Почему она этого не замечает?

Димитриос пристально смотрел вниз с обрыва. Хотя от воды его отделяли сотни футов, казалось, он видит там свое отражение. Он с горечью рассмеялся. Вот уж на Нарцисса он никак не похож, подумалось ему. А Леон выглядит вполне как бог, которого ищет Тара, чего нельзя сказать о нем, Димитриосе. Смешно с таким лицом, как у него, зваться «Коконас». Потому что «красивым» его никак не назовешь. Темные волосы. Темная кожа. Темные глаза. Не слишком симпатичный. Не урод, конечно. Просто не запоминающееся лицо. Не высокий и не маленький. Не худой и не толстый. Не… не… не…

Даже и не молодой. Тара объявила там, на яхте Готардов, что он присматривает за ней, как курица-наседка. Почему она всегда принимает его мужское желание защитить ее за родительскую заботу? Возможно, он был слишком закрыт, слишком терпелив с ней. Двенадцать лет разницы в возрасте никогда его не беспокоили, и он не верил, что и Тара придавала этому большое значение. С другой стороны, учитывая то, что он является ее постоянным наставником, этот факт ставит его в положение старшего, что может рассматриваться ею как отцовская забота. Сплошь и рядом ученики влюбляются в своих воспитателей: близость интересов, большое количество времени, проводимое вместе, почти предопределяют неизбежную влюбленность. Но не в случае с Тарой. Похоже, она повернула их отношения так, что они задержали ее навсегда рядом с ним интеллектуально, но на параллельных путях физически. Он сделал все, что может сделать мужчина. Он открыл ей свой разум. Она знала его изнутри, как он сам знал себя, но, без сомнения, не воспринимала его как существо сексуальное.

Возможно, он сам виноват. С самого детства он намеренно представал перед другими своего рода платоническим существом, позволяя им узнать только тень себя и не разрешая никому докопаться до своей сути. Он никогда не делился своими чувствами относительно чего бы то ни было и не разрешал никому, даже Таре, сокращать свое имя и называть его Димитрием.

Почему ему всегда хотелось отстраниться от других людей? Даже когда он был маленьким, его никто, кроме тети Леды, не понимал: он даже никогда не мечтал, что кто-нибудь его поймет. Поэтому упорно прятался в себе, лелея и защищая свои внутренние страсти, как слишком драгоценные (которые исчезнут, если он в них признается), чтобы поделиться ими с другими, обычными людьми. Именно так он о всех думал: о своих родителях, учителях, одноклассниках — как об «обычных». Разумеется, Тара не была «обычной», но, к сожалению, она не была и душевной. Он открыл ей свой разум, но разве когда-нибудь он открывал ей свою душу? И возможно, теперь уже поздно.

Внезапно Димитриоса охватила ярость, он поднял руку над головой, но, вместо того чтобы зашвырнуть камень, еще крепче сжал его. Взяв себя в руки, он направился к подножию памятника, нашел потайное местечко и спрятал туда камень. Потом, выпрямившись, долго стоял перед древним сооружением, как делал всегда.

Закрыв за собой калитку, Димитриос направился по тропинке к машине. Когда-то мальчишкой он задумал здесь свое будущее. Теперь он был одним из немногих людей в мире, кто имел ключ от калитки, которую каждый вечер закрывали. Но, чтобы сохранить искусство и идеи, которые вдохновляли на строительство таких сооружений, нужна лишь горстка людей, способных протянуть руки через время и вложить лучшее из каждой цивилизации в жаждущие руки следующего поколения. Тара была одним из таких людей. Но теперь она, вероятно, потеряна для него.

Димитриос ехал вдоль побережья к своему загородному дому и смотрел на море. «Я становлюсь сентиментальным, — думал он, — сентиментальным и… старым, старым в сорок четыре года». Менее чем в миле впереди завиднелся его большой, залитый светом дом, стоящий на холме, подобно одинокому стражнику. Тетя Леда оставила ему все свое небольшое наследство, и он почти все потратил на этот дом. Димитриос предложил половину наследства Лефтерису, но брат отказался с понимающей улыбкой. Лефтерис всегда знал, как любила тетя его робкого младшего брата, и к тому же он только что стал управляющим в магазине одежды на Сигтагма-сквер, принадлежавшем отцу, и в деньгах не нуждался. Он хотел, чтобы Димитриос получил все.

Построенный четырнадцать лет назад, дом Димитриоса был одним из немногих роскошных домов в этом районе. Прибрежная полоса между мысом Союнион и Афинами еще не стала модным местом для постройки загородных домов. Но он хотел находиться поближе к символу стольких своих юношеских тайных планов. Теперь его дом стоял в окружении других больших домов, ресторанов и нескольких гостиниц — одна из них даже с водолечебницей и видом на храм. Его одиночество было нарушено. Но он по-прежнему любил бледно-розовый камень, который выбирал лично, минойский красный цвет колонн и красную черепичную крышу. Подъезжая к дому, к одной стороне которого примыкал теннисный корт, он рассеянно подумал: сколько же раз они играли там с Тарой? Как она любила выигрывать! Его взгляд остановился на каменной стене, огораживающей длинную извилистую тропинку, сбегающую к морю. Сколько раз они с Тарой плавали здесь жарким летом?

Выключив мотор, Димитриос оставил ключ в зажигании и устало привалился к рулю. Отчего он так устал? Легкая грусть после удачной экспедиции или досада из-за утраченных надежд?

По дороге к двери он взял почту, небрежно бросил ее на кухонный стол и внезапно ощутил прилив энергии. Пакет от галереи Холлдон в Нью-Йорке. Прекрасно! Вернувшись с островов и узнав, что Леон и его друзья решили остановиться в Афинах, он позвонил в Ассоциацию торговцев предметами искусства Америки и попросил немедленно прислать ему каталог — интересно, какая галерея занимается работами Скиллмена. Теперь он может увидеть своими глазами, что делает этот парень. Тара упоминала, что Перри Готард назвал его скульптуры «героическими». Димитриос сильно сомневался, что Перри Готард понимает значение этого слова. Он сорвал коричневую бумагу с каталога и быстро нашел в индексе «Скиллмен, Леон». Затем поспешно и одновременно с некоторой опаской открыл каталог на нужной странице и увидел «героические» работы Скиллмена.

— Слава всем богам.

Позднее, уже в постели после освежающего душа, Димитриос осознал: он не может просто выжидать и волноваться — нужно что-то делать. Нельзя же просто так, без боя, отдать единственную женщину, которую он полюбил. Тем более он сам во всем виноват — не заметил, как влюбился в Тару.

Когда он ее полюбил?

Он не знал!

И если он не знал, то как, во имя всего святого, может узнать она? Он всегда называл ее «дорогая». Он всегда целовал ее в лоб. Всегда дарил ей подарки. Поскольку его любовь к ней росла так естественно, не думал ли он, что она так же естественно полюбит и его? Учитывая его возраст и внешность, как мог он рассчитывать, что она проявит к нему какие-нибудь романтические чувства? Тем более что ее всегда привлекали идеальные образы, воплощенные в древних богах.

В ярости на самого себя Димитриос спрыгнул с постели и открыл балконную дверь, чтобы немного остыть. Все! О мягкости и терпении пора позабыть. Тара уже берет отгулы, чтобы побыть с предметом своего обожания. Нужно предпринять что-то радикальное. Но сразу же заявлять о своей любви и пытаться открыто соперничать с американцем слишком рискованно. Нет, чтобы открыть Таре глаза, нужно показать ей Леона и его искусство в другом месте, в обстановке американского глянца, в мире, в котором, по-видимому, живут Готарды. Возможно, тогда Тара оглянется на Грецию и на него и увидит их другими глазами.

Всю свою взрослую жизнь Тара не покидала его больше чем на неделю и даже в этих случаях каждый день звонила ему по телефону. Ее родители несколько раз приезжали в Афины, но она ни разу не высказала желания поехать в Америку, даже на каникулы: работа поглощала ее целиком. Димитриос заставил себя размышлять дальше, хотя подобные мысленные манипуляции были не его стихией. К тому же он не мог представить Тару и Леона вместе или вообразить себе, что Леон в конечном счете окажется именно тем человеком, о котором мечтала Тара. Он понял: рано или поздно она все равно предпочтет Леона, если будет искренне считать, что она нашла настоящего бога.

Поэтому нужно вырвать их обоих из дурманящей атмосферы Греции с ее морем и солнцем. А для этого необходимо придумать проект, который потребует ее полного внимания — слава богам, что экспедиция принесла такие блестящие результаты! — и вынудит хотя бы на время уехать в Америку. Димитриос хорошо знал, какой упрямой может быть Тара. Когда Скиллмен покинет Грецию, она быстро найдет повод тоже отправиться в Америку — навестить родителей, младших сестру и брата — или, что хуже всего, честно признается, что хочет быть с ним. Димитриос знал: он не может позволить Таре самой принять решение о поездке, он должен сделать выбор за нее. Тогда, рискуя сейчас потерять ее навсегда, он может в конце концов получить ее. Если только все удастся.

Димитриос снова подумал о своем камне. Решено. Он отправит Тару в Нью-Йорк.

Глава шестая

— Костас! — прошептала Маргарита, заполняя тарелку свернутыми виноградными листьями. — Кэлли работает здесь последний вечер, слышишь? Хватит. Эти мужчины, они свиньи. Ты посмотри, что они вытворяют прямо на глазах у своих жен. — По принятой у греков традиции она сделала вид, что сплюнула на пол, дабы отвратить беду, и кивнула в сторону столика, за которым сидели Готарды.

Костас нахмурился и, покачав головой, продолжил натирать большой кусок сыра, чтобы заправить салат. Он любил Маргариту (они были женаты почти сорок лет), но категорически возражал против всяких суеверий и ненавидел эту ее манеру. На самом деле она не плевала, как делали крестьяне в старых деревнях, но от одной мысли об этом его тошнило. Он тут же почувствовал легкий удар по ноге и взглянул на жену. Она, извиняясь, послала ему несколько воздушных поцелуев, заметила его улыбку и снова с отвращением качнула головой по поводу проблемы с дочерью.

За пятью сдвинутыми вместе столами ужинали, наверное, человек двадцать пять, но, как обычно, Кэлли крутилась около мужчины, сидящего во главе стола, — мистера Готарда. Оживленное личико раскраснелось, когда она слушала, часто хихикая, что он говорит. Один Бог ведает, что он мог ей наболтать. Костас снова нахмурился. Маргарита права. Их дочь слишком молода, чтобы понять, что может означать внимание такого мужчины. Слишком невинна. Нужно положить этому конец. На мгновение он разозлился на Тару, приславшую сюда этих людей. Неужели она так сильно изменилась? Неужели эти люди могут быть ее друзьями?

— Кэлли! — крикнул он дочери. — За другими столиками ждут.

— Минутку, папа. — Кэлли расхохоталась. — Мистер Готард собирается измерить длину моих волос.

Не сводя глаз с Кэлли, Перри взял нож и вытер его о салфетку. Затем, заговорщически улыбаясь, он начал прикладывать нож к ее волосам, неторопливо переворачивая его, начиная с макушки, в густой каштановой гриве.

— Длиной в двенадцать ножей, — хмыкнул он, положив руку на ягодицу Кэлли.

— Кэлли! — взревел Костас.

Она подбежала к нему, вся раскрасневшаяся от возбуждения.

— Ну что тебе, папа? С этими людьми так интересно. Когда они здесь, это все равно, что сходить в кино.

— Убери со столов! — приказал Костас.

Костас Нифороус, сердито сдвинув брови, оглядел свой ресторан. Из его ярких синих глаз исчезла привычная доброжелательность. Он достал бутылку греческого вина, открыл ее и поставил на барную стойку, откуда ее заберет официант по пути к одному из столиков — еще один повод для его неудовольствия. Никто теперь не подходил к столам с горячими греческими закусками, приготовленными Костасом и его женой Маргаритой: всю еду, заказанную посетителями, разносили по столикам официанты. Костас всегда раскладывал по столикам карточки меню, чтобы угодить постоянным клиентам и случайно забредшим к ним туристам, поскольку его маленькое заведение располагалось поблизости от театрального района в западной части Нью-Йорка. Но постоянные посетители, составлявшие основную массу его клиентуры, никогда не пользовались меню. До последних недель он вообще нанимал только двух официантов, и они в основном занимались уборкой грязной посуды со столиков, а не принятием заказов и доставкой еды. Теперь ему пришлось нанять еще двух человек и заставить сына и дочь помогать им в зале по выходным. Да, его бизнес процветал, все так. Он зарабатывал хорошие деньги. Но удовольствия это Костасу не доставляло.

Он наблюдал, как его сын, Ники, несет поднос со стаканами, чтобы наполнить их водой. Его постоянные клиенты сами наливали себе воду за прилавком, чтобы иметь возможность поздороваться с хозяином и перекинуться словечком с другими посетителями. Костасу было приятно думать, что эта его идея помогает общению. И веселью. Греческий ресторан должен быть таким местом, где люди могут приятно провести время. Он взглянул на молчащий музыкальный автомат с пластинками с греческой музыкой. Теперь он молчал почти всегда. Глаза бы его не глядели на вешалки, заполненные меховыми манто. Да, да, поверх своей идиотской одежды они носили экстравагантные меховые шубы. И наконец, взгляд Костаса остановился на мистере и миссис Готард.

Когда они в тот первый вечер появились с друзьями и заявили, будто они друзья Тары, он не сразу в это поверил. Если его завсегдатаи по бедности одевались скромно, но аккуратно, этим то ли нравилось цеплять на себя драную одежку, то ли им хотелось выглядеть персонажами какого-то безумного телевизионного шоу. Его шестнадцатилетняя дочь Кэлли обратила внимание, что их «крестьянские» юбки сшиты из шелка или замши. А штаны разорваны специально! Потом он заметил их лимузины с шоферами, ожидающими на улице, и совсем запутался. Зачем людям, у которых столько денег, так одеваться? Иногда он видел на них футболки с надписями, джинсы и грязные кроссовки, в такой одежде они напоминали пожилых подростков. У некоторых друзей Готарда он даже видел серьгу в ухе. У мужчин. Эти люди были образованны. Богаты. Почему они из штанов выпрыгивали, чтобы напоминать сумасшедших подростков? Этого он понять не мог.

Но понимал он их или не понимал, одно он знал точно: они ему не нравились. После того первого визита Готарды начали приводить с собой по десятку друзей. И через самое короткое время эта требовательная, наглая толпа отвадила от заведения Костаса его постоянных клиентов. Теперь он готовил в основном для этих людей, которые делали вид, что относятся к нему дружелюбно, хотя на самом деле демонстрировали его своим друзьям как своего рода диковинку. В их присутствии он всегда ощущал себя большим неуклюжим медведем. Нет, ему такой поворот событий был совсем не по душе. Но он решил подождать еще несколько недель, прежде чем что-то предпринять. Когда приедет Тара, он спросит ее об этом лично.

При воспоминании о старшей дочери морщины у него на лбу разгладились, глаза заблестели. Уже десять лет семья не собиралась полностью, потому что Тара переехала в Грецию. Костас никогда в этом не признавался, но втайне был разочарован, что его первенец вернулась жить и работать в старую страну. А сколько он пережил и как рисковал, чтобы вывезти оттуда семью!.. Но по крайней мере теперь она приедет на несколько недель. И кто знает, насколько она задержится, когда вновь ощутит вкус Нью-Йорка? Каким чудесным будет в этом году День благодарения! Он закроет ресторан для посторонних и зажарит целого ягненка, как делал когда-то в молодости в Греции. И они отпразднуют американский праздник вместе с именинами Тары, как они всегда делали, когда жили вместе.

Ну почему, злилась Кэлли, заставляя поднос грязной посудой, почему родители всегда мешают ей развлечься? Почему они не могут стать настоящими американцами? Вся ее семья до сих пор жила над рестораном, хотя уже много лет они могли позволить себе перебраться в район получше. Любой американец так бы и поступил. Кроме того, американские родители разрешают своим детям делать все, что им заблагорассудится. Ее же родители, прожив столько лет в Нью-Йорке, все еще придерживаются старых взглядов. Делай это, не делай того, будь такой, будь этакой, не прикасайся к наркотикам, не пей, получай хорошие отметки, гуляй с хорошими мальчиками… Господи, почему они не оставят ее в покое? Все ее воспитание состояло из запретов, и во всем виноват отец.

Вся ее жизнь благодаря отцу состояла из сплошных хитростей. Каждый день в школе она тайком красилась и мазала ногти зеленым или пурпурным лаком, и все это смывала после окончания занятий. Она даже приклеивала к ушам маленькие серьги — пусть в классе думают, что она тоже проколола уши, как все другие девочки и даже некоторые мальчики. Папа наверняка углядит маленькие дырочки в мочках ушей, если она посмеет на такое решиться. А ведь ей хотелось бы проколоть только уши — она и мечтать не смела, чтобы проколоть нос, брови или пупок, как сделали многие девочки из ее класса. Как же она его ненавидела! А мать у нее — настоящая деревенщина. Толстая, носит платья, сшитые как будто из старых кухонных занавесок, и во рту у нее, когда она улыбается, сверкает стальной зуб. А улыбается она постоянно.

Чего хотелось Кэлли — быть такой же, как девочки в классе. И чтобы ее оставили в покое и дали возможность развлекаться. Она бросила взгляд на мистера Готарда и хихикнула, когда он ей улыбнулся. Такой почтенный джентльмен! Длинные волосы с проседью как у кинозвезды или дирижера оркестра. Ногти покрашены бесцветным лаком. От него даже пахло каким-то экзотическим, терпким одеколоном. Среди ее знакомых не было никого, на него похожего.

Костас заметил обмен взглядами и гневно уставился на Готарда, но Блэр весело крикнула ему:

— Не волнуйтесь, Костас, я не позволю ему беспокоить вашу маленькую mignon[3].

Она повернулась к ультратощей женщине со взбитыми светлыми волосами, сидящей справа от нее:

— Теперь к делу, Фло. Какие картины Эйдрии и какие работы Леона мы должны отдать? Мы отдаем обе картины Эйдрии «Молоток и гвоздь», но какие еще из крупных работ нам стоит…

Флоренс Холлдон с удовольствием потягивала греческий кофе.

— Отдай «Огни города» Эйдрии и «Вечность» Леона, — без запинки посоветовала она. Какая ей разница, какие картины из коллекции Готардов будут висеть в новом крыле музея? Главное, что в их коллекции образуются пробелы, которые она сможет заполнить тем, чем ей захочется. Это означало крупную сумму в ее кармане, а карманы у нее были весьма глубокими.

Фло втайне гордилась собой, тем, что она была честной владелицей галереи (во всяком случае, честной с собой), трезво оценивающей предметы искусства, которые продавала. Разумеется, некоторые дилеры были просто шарлатанами, но некоторые верили — или убеждали себя, что верят, — разглагольствованиям большинства современных художников и критиков. Фло на это не покупалась. Наверное, потому, что она не всегда жила в мире «искусства». Она любила деньги. И любила шик. Когда-то.

После смерти мужа она решила начать работать и открыла стильный дорогой бутик на Мэдисон-авеню. Но очень быстро поняла: большинство клиентов, те, у кого есть деньги, чтобы покупать дорогие вещи, на самом деле не интересуются ни качеством, ни стилем. Им нужно только «быть не хуже других». Поэтому она начала продавать по триста долларов топики с лейблом известного модельера на видном месте и платья, в ткань которых были вплетены инициалы дизайнера. Это было восемнадцать лет назад, еще до того, как такие вещи стали популярными среди среднего класса и пользовались успехом только у элиты. Но в первые же шесть месяцев, после того как в ее магазин случайно забрела одна дамочка, ее доходы возросли в четыре раза.

— У вас все так изменилось, — восторженно пропела покупательница. — Просто замечательно. Вы теперь работаете на более молодых. — Той дамочке было сорок восемь лет, столько же, сколько и Фло в то время, но она не обиделась, потому что эта особа привела к ней своих богатеньких друзей.

Одна из ее подруг, и в самом деле много моложе, лет тридцати в то время, начала заходить постоянно и взяла себе за правило покупать по одному экземпляру всего, что есть у Фло, только разной расцветки. Этой подругой была Блэр Готард. Именно таким образом Фло и попала в мир «искусства».

— Блэр, — Фло не любила перебивать, но все же вмешалась в разговор. — Послушай, солнышко, почему бы тебе не отдать и «Апельсин»? Все здорово повеселятся, пытаясь угадать имя художника.

Глаза Блэр заблестели.

— Блестящая мысль! Я так и сделаю. Просто, чтобы повеселиться.

Фло снова отпила глоток кофе. Бедняжка Блэр. Она так старается. «Апельсин» — дверь, выкрашенная в оранжевый цвет. Двенадцать лет назад она меняла декор своего бутика — делала его более современным для своей «молодой» клиентуры. Блэр как раз пришла, чтобы купить вещи всех цветов, и остановилась перед дверью в примерочную, которая была прислонена к зеркалу в коридоре. Дверь представляла собой кусок дерева: ни ручки, ни петель — ничего. Но она была недавно выкрашена. В оранжевый цвет. Маляр схалтурил, и вся поверхность была покрыта потеками и каплями краски. Фло отказалась навешивать дверь, прежде чем ее перекрасят.

— Надо же, какой фантастический оттенок оранжевого, — умилилась Блэр. — Мне бы не помешал купальник такого цвета.

Фло рассмеялась.

— Разве это не пример настоящего искусства? Прости, но я не выдам тебе имени художника.

Вот так все и вышло. Совершенно непредсказуемо. Настоящее безумие. И все-таки чистая правда. Блэр неуверенно ответила:

— В самом деле? Разве ты торгуешь и предметами искусства? Или ты купила это для своей собственной коллекции? Но как можно создавать коллекцию, если ты не называешь имени художника? Это что-то новое?

Фло перестала смеяться.

— Ну да. Это действительно нечто новое… — быстро нашлась она с ответом. — Но этот художник устал от обилия монограмм и подписей на одежде, машинах, на всем, что стало таким популярным в последние годы. Он хочет, чтобы ценили его за работу, а не за его имя. Но, поверь мне, когда-нибудь он станет очень широко известным безымянным художником.

Фло закашлялась от крепкого кофе. Ей до сих пор невдомек, как она тогда не подавилась этими словами. Тогда это показалось ей милой шуткой. Но Блэр вернулась на следующий день и купила дверь за двадцать тысяч долларов. Деньги для таких людей, как Блэр, не значили ничего. Все делалось из спортивного интереса.

Фло увидела в журналах фотографии картин так называемого постмодернистского современного искусства, которое производилось в «Шпалах». Она поехала туда в ближайшее воскресенье. Оказалось это старое, брошенное паровозное депо в Бруклине, где поселились художники, нуждающиеся в дешевом жилье, правительственных грантах и обществе друг друга. Ей повезло: она познакомилась с Эйдрией Касс, которая специализировалась на пятнах, каплях и пузырях на больших полотнах. Переход от безымянного художника к Эйдрии Фло совершила легко. Это, кстати, способствовало появлению имени художницы в заголовках газет. Один рыночный маневр, и Фло превратилась из продавца в дилера по искусству. Без дураков. Плыви по течению, Фло.

Так она потеряла свой шик. Но какие деньги она заработала! Каждому из сидящих за этим столом она хоть что-то, но продала. А почему бы и нет? Не купят у нее — купят у другого. Это необходимо им для поддержания собственного статуса и светского блеска. Поэтому хватит чувствовать себя виноватой. Кстати, к сегодняшнему дню она прославила по меньшей мере пять художников, что, соответственно, увеличило капиталовложения ее клиентов, включая Готардов. Так что она вполне компенсировала свой первоначальный обман. А теперь «Апельсин» будет висеть в музее. Какой ужас!

Блэр снова обратилась к Костасу.

— Костас, дорогой, когда приезжает Тара? — Как забавно, подумала Блэр. Они все трое были уверены, что Димитриос Коконас испытывает романтические чувства к своей протеже. Тем удивительнее, что, после того как Тара и Леон начали встречаться, Димитриос отправил свою драгоценную Тару прямиком в Нью-Йорк, дабы она организовала в музее Метрополитен выставку их римских находок, то есть непосредственно в объятия Леона.

— Тара приедет ко Дню благодарения, — коротко ответил Костас.

— Блеск! — Блэр одарила его сияющей улыбкой. Она действительно была довольна: ей еще никогда не приходилось хвастаться археологом. — Значит, она будет здесь к открытию крыла, посвященного двадцатому веку, в нашем собственном маленьком музее. Мы устраиваем большой прием в честь открытия, и вы с Маргаритой должны обязательно прийти.

Костас Нифороус пробормотал что-то невнятное.

Глава седьмая

Черт! Леон швырнул бутылку с пивом в стальной оковалок, только чтобы что-нибудь сделать. Бутылка разлетелась вдребезги, и жидкость потекла по краям металла, но сам стальной слиток даже не прогнулся. Он и не пытался сделать вмятину, просто хотел расколотить бутылку. И искусственно ускорять коррозию этой стали тоже не было необходимости: она самостоятельно становилась коричневой в результате быстрого окисления.

Корпорация, заказавшая скульптуру, робко заикнулась, что им хотелось бы иметь что-то коричневое, под стать их логотипу. Леон всегда делал то, что хотел сам, и они это знали, но, какого черта, почему бы не выбрать такую сталь, которая сама проделает за тебя эту работу? Правление было в восторге, когда он согласился.

Леон отправился к холодильнику за новой бутылкой пива. Правление, увы, не знало, что ржавчина с этой стали рассыплется повсюду, так что вскоре после установки скульптуры вся дорожка в подъезду здания будет засыпана противной коричневой крошкой. Прекрасно! Корпорация не сможет пожаловаться. Их требование к цвету будет перевыполнено. К тому же, в газетах появится множество возмущенных статей по поводу изгаженного тротуара, а это вновь привлечет к нему внимание публики. По крайней мере, его творение будет стоять незыблемо. Он вспомнил одного художника, за которого корпорация заплатила очень дорого, считая его надежным капиталовложением, чьи работы, установленные по всей стране, начали разваливаться. Да, это забавно. Возможно, стоит попробовать. Нет, эту шутку придумал другой. С шутками тоже следует быть оригинальным. Это точно.

Леон взял сварочный аппарат и принялся за работу. Если честно, ему надо было оттянуться не из-за этого металла или правления. Просто ему не хотелось делать эту проклятую штуку. После возвращения из Греции он никак не мог заставить себя работать. Неважно из-за чего вдруг возникла эта проблема. Просто его это бесило. Скульптура должна быть готова сразу после Нового года, а она оказалась упрямой, как мул. Ранее придуманный дизайн уже не казался достаточно грубым, а ничего нового в голову не приходило. Он знал, что сотрудникам корпорации это без разницы. Они все равно редко понимали, что делают, когда шла речь об искусстве, но все работы Леона всегда были отмечены только ему свойственной целостностью, а эта болванка не хотела с ним сотрудничать. Или дело было в чем-то другом?

Ладно, какого черта? Леон взглянул на часы и бросил сварочный аппарат на осколки бутылки. Слишком рано, чтобы начинать работать, его помощники еще не появились. В чем он нуждался, так это в хорошем сексе. По правде говоря, вот уже несколько недель именно это ему и требовалось. Секс по полной программе. Он оставил записку рабочим и направился к двери.

— Ты только не волнуйся. С каждым мужиком такое хоть раз, да случается. — Голос Эйдрии был теплым и сочувствующим. Леон рассеянно смотрел на огромные груди женщины, которые свисали до уютных складок на животе. Она была розовой, полной и зрелой, как женщины на картинах Рубенса. Толстой, неухоженной и намеренно грубой. Она олицетворяла все, что он ненавидел в женщинах, и потому была для него идеальным наркотиком. Она также была приемлемой любовницей и верным другом, что ему нравилось, хотя он в этом не признавался. Эта земная женщина давала ему кров, где он мог укрыться от внутренних сомнений, и потому он продолжал приходить к ней, гонимый не столько сексуальным желанием, сколько внутренней потребностью. Она всегда его поощряла и никогда не судила.

Леон откинулся на подушку и прикрыл пах грязным покрывалом. Депрессия давила на него. Все в этой спальне было в равной степени безвкусно. Шпильки, старый лифчик и косметика разбросаны по туалетному столику, на висевшем над ним зеркале чем-то красным — помадой? — было написано: «Чистка». Леон криво улыбнулся. Только Эйдрия могла напомнить себе о необходимости сходить в чистку, мимоходом что-то изгадив.

— Я еще и работать не могу, — сказал он уже без улыбки.

— В чем дело, детка? Уж не влюбился ли ты?

Леон покачал головой. Это было правдой. Он и в самом деле не мог понять, что с ним происходит. Эйдриа потянулась, подняв руки и продемонстрировав густые пучки волос, издающие эротичный, терпкий запах, что напомнило еще раз, какая она в самом деле земная женщина.

Еще она была здорово под кайфом. Она протянула ему полупустой стакан с вином, а себе взяла красную самокрутку с марихуаной и заговорила, не выдыхая дыма:

— Я же говорила, сначала тебе надо расслабиться. Уверен, что не хочешь?

Леон устало покачал головой.

— Ладно, но кончай с депрессией. Вялый член ничего не значит, но депрессию я не выношу. Забудь об этом. Я все еще тебя люблю, хотя ты становишься для меня немного староват. Хочешь, пожарю яичницу?

Леон снова отрицательно покачал головой. Казалось, у него ни на что нет аппетита. Может, он и в самом деле становится старым? В течение десяти лет он время от времени спал с Эйдрией — когда все начиналось ему было всего двадцать. Этот возраст ей больше нравился. Только в прошлом месяце она устроила вечеринку в честь своего пятидесятипятилетия, на которую пригласила всех ее текущих любовников, чтобы познакомить друг с другом. Леон, которому был тридцать один год, оказался там самым старым.

И все-таки что-то было не так. Ничего не получилось у него и с Блэр. Во время возвращения из Греции, после первого постыдного провала, он начал придумывать всякие предлоги, чтобы отказаться, — вроде головной боли или морской болезни, как какая-то светская сучка, решившая проехаться на дармовщинку, не заплатив за поездку единственным приемлемым для Готардов способом. Блэр и Перри рассчитывали на занимательный секс вместе или попарно, но они были хорошо воспитанными старыми друзьями и никогда не поднимали вопроса о его импотенции, делая вид, что все понимают. Но проблема заключалась в том, что он сам ничего не понимал. С тех пор и до сегодняшнего дня он не пытался заняться сексом.

Джейсон, одиннадцатилетний сын Эйдрии, вошел в спальню и принялся рисовать себе усы материнским карандашом для бровей. Мальчик никогда не видел своего отца. Мужем Эйдрии был довольно известный художник, который любил постреливать из ружья по банкам с краской, и однажды, когда Эйдриа была на пятом месяце беременности, нечаянно застрелился, чистя ружье. Во всяком случае, так писали в газетах. Джейсон Касс-старший оставил своему сыну только имя и плохие сны. Леон даже представить себе не мог, каково это быть ребенком Эйдрии Касс, не имея отца. Она была богата, знаменита, все светские львицы желали заманить ее к себе в дом. Она всегда увлекалась политикой и заполняла свой большой дом в Бруклине самой разнообразной публикой: журналистами, политиками, рок-звездами, астрологами, работниками телевидения и Голливуда, общественными деятелями, манекенщицами. Хотя это и был тот мир, в котором вращался Леон, он никогда не относился к нему серьезно. Забавно — и больше ничего, а вот Эйдриа была ярой активисткой. Но под всей этой мишурой и слоями жира находился на редкость верный друг, и за это Леон всегда был ей признателен.

Джейсон подошел к кровати, сделал вид, что затягивается материнским косячком, и вернулся к зеркалу, чтобы пририсовать себе бакенбарды.

Леон встал, надел брюки и свитер, а Эйдриа тем временем устроилась поудобнее, чтобы еще поспать.

— Увидимся, — сказал он, мимоходом дружески шлепнув Джейсона по попе.

Эйдриа подняла глаза и послала ему воздушный поцелуй.

— Звякни мне, когда прибой снова пойдет в гору, детка.

* * *

Ночь выдалась ясной и холодной (в воздухе уже чувствовалась ранняя зима), но Леон решил взбодриться и пошел пешком. Бруклинский мост протянул множество световых цепей между Бруклином и Манхэттеном, как будто поддерживая два района на плаву. За мостом вырисовывался абрис Манхэттена — ряд многоэтажных огней разной формы и высоты. Они поднимали невидимые дома в небо и были такими яркими, что на их фоне звезды были почти не видны.

В заливе темной воды поднимался в темное небо яркий источник света, надежный маяк, который каждый мог видеть. Леон остановился и облокотился на канат, наконец-то ощутив покой.

— Миледи, — пробормотал он. Именно так он думал о статуе Свободы с того самого момента, как только увидел ее. Ему было двенадцать лет, когда мать одним солнечным воскресеньем привезла его сюда на пароме из Нью-Джерси. Эти еженедельные воскресные экскурсии были самыми приятными моментами за всю неделю. Они были особенно увлекательными еще и потому, что мать его была преподавателем искусства в высшей школе, однако — Леон смутно понимал это уже тогда — никогда не показывала, что чему-то его учит, просто очень естественно говорила обо всем, что они видели, будто любознательный и верный друг. Хотя статуя Свободы была лишь одним из чудес, которые показала ему мать, он сразу же почувствовал к ней привязанность, уже не покидавшую его никогда. Теперь он ощущал даже некоторую неловкость за то, что до сих пор испытывает глубокие чувства к тому, что со временем научился называть «китчем». Он стеснялся признаться, что до сих пор помнит каждое слово из стихотворения Эммы Лазарус, выгравленного на постаменте статуи. Леон поймал себя на том, что тихонько повторяет четверостишие:

…Сильная женщина с факелом, чье пламя

Есть пойманная молния, и ее имя —

Мать беженцев. Из ее вытянутой руки

Исходит радушие, обращенное ко всему миру…

Бессознательной молитвой перед статуей, перед идеей, перед страной, сделавшей эту идею реальностью, перед матерью и своим детством — так звучали для него эти слова. Но было в его голосе и отчаяние. В этот редкий, странный момент оно свидетельствовало о том, что ни на одну из своих детских молитв он так и не получил ответа. И никогда не получит. Потому что единственными богами, перед которыми он когда-либо преклонялся, были боги, вылепленные древними мастерами.

Со временем Леон понял: эти великие, исторические работы, которые он так обожал ребенком, были идеалами, и ни одному человеку не дано подняться до их высоты. Почему же у греков это, кажется, получилось? Он ненавидел их за то, что когда-то верил — это достижимо. Неописуемый трепет, который Леон ребенком испытывал перед этими творениями, далеко превосходил просто восторг от созерцания совершенной формы. Он обожал их, не понимая, что в основе его обожания лежит способность этих скульпторов видеть человеческое благородство как естественное условие существования.

Но Леон тем не менее понимал: его чувства к статуе Свободы во многом объясняются тем, что на ее лице было то же спокойное, уверенное выражение, что и на греческих статуях. Однако дело было не только в этом, хотя он ни за что бы в том не признался: Свобода была женщиной. Даже в двенадцать лет он был уверен: произведение искусства, держащее факел свободы, по самой сути должно быть женщиной. Поэтому позднее, когда он сам начал всерьез заниматься скульптурой, у него появилось стремление выбирать такие темы для своих работ, которые лучше всего можно было реализовать через женщину или девушку.

Когда ему было четырнадцать лет и он уже несколько лет лепил из глины фигурки зверей, в одной из книг матери по искусству ему попалась на глаза фотография, которую он трансформировал собственными руками: вылепил трех девушек, танцующих, взявшись за руки. Барельеф «Три грации» получился грубоватым, даже несмотря на терпеливые подсказки матери, но ему удалось уловить ощущение игривого веселья. Позднее, в высшей школе, где он учился у своей матери, он назвал свою первую зрелую работу «Весенний цветок». Он отдал своей сестре Элли, которая была на год старше его, все свои карманные деньги, накопленные за семестр, чтобы она согласилась позировать ему дважды в неделю. В тот семестр он должен был изучать драпировку (вроде той, которую он видел ребенком на греческих и римских статуях в музее Метрополитен), и он изобразил задрапированную фигуру девушки, поднимающуюся из листьев подобно бутону. Элли позировала в купальнике, прикрывшись сверху куском шифона, но в конечном итоге его «Весна» стала воплощением обнаженной женственности, лишь слегка прикрытой прозрачным материалом. Он также изменил лицо, приблизив черты лица сестры к тому образу, который жил в его душе. Когда, проработав всю ночь, чтобы закончить работу вовремя, Леон представил скульптуру комиссии в качестве своей экзаменационной работы, он так и не понял, почему его мать вдруг извинилась и вышла из классной комнаты.

Он только знал, что весной мать выставила эту небольшую бронзовую фигурку в холле перед аудиторией, где была организована художественная выставка, в тот самый вечер, когда шла школьная пьеса. Очень многие учителя посчитали это проявлением «фаворитизма» с ее стороны, что было неприятно, но она твердо стояла на своем. Она и до сих пор держит эту фигурку на виду в том доме, где прошло его детство. Наверное, как доказательство рано проявившегося таланта.

Леон пошел дальше по мосту, и его воспоминания были такими же ясными, как ночь. Он видел свет задних фар проезжавших внизу немногочисленных машин. Они казались ему сигнальными огнями на перепутьях его жизни, и указывающий свет каждого огонька будто против воли тянул его за собой — до следующей остановки.

Нет. Это не совсем так. «Весенний цветок» не был ни лучшей, ни последней его скульптурой, изображающей женщину. Была еще одна, но ее больше не существовало, разве что она каким-то образом сохранилась на дне реки.

Странно, что ему вспомнилось «Обещание» сегодня, после стольких лет. Внезапно в его мозгу промелькнул образ Тары. Нет, не в мозгу. В его руках. Руки держали ее образ, как будто он уже создал его. Так он когда-то создал «Обещание». Почему? Почему он думает о них одновременно и именно в это мгновение?

Леон остановился и долго стоял на мосту, не шевелясь. Получалось, что он не может делать два дела сразу. Он может либо идти, либо думать.

Медленно, но со все большей определенностью к нему приходил ответ на вопрос, который мучил его в течение нескольких недель. Почему он заплакал в тот первый раз с Тарой? Последний раз он плакал еще подростком. Смешно. И неловко. И главное — все никак не мог остановиться. Позднее он постарался превратить все в шутку. Для нее. Но для него самого это не было шуткой. Только теперь, здесь, он начал понимать, в чем дело. Тара и «Обещание». Сначала эти слезы, в потом его неспособность заниматься сексом со старыми партнершами. Невероятно! Ведь Тара — всего лишь предмет пари. Но сейчас он начал осознавать: с самого начала все в ней напоминало ему об «Обещании». Неужели все обещания шестнадцатилетней девушки реализовались в женщине тридцати двух лет? Какая глупость, ведь столько лет прошло. Но в глубине души он знал, что это так. Занимаясь любовью с Тарой в тот первый раз в мастерской музея, он чувствовал себя шестнадцатилетним — то же ощущение новизны и тот же трепет. Все, что он считал реальным, когда ему было шестнадцать, когда он был с Валери.

Валери Чарлез. «Чаз». Одна из самых популярных девушек в школе и, безусловно, самая ослепительная: длинные темные волосы, сильное, спортивное тело и огромные фиалковые глаза, обрамленные такими густыми и длинными ресницами, что они казались ненатуральными.

Леон в шестнадцать тоже был ничего себе, хорошенький, черты его лица еще не обрели мужественности, зато тело выросло на шесть дюймов за тот год и налилось мужской силой не по возрасту. Его впервые начали замечать девушки. Он наслаждался их вниманием, но все равно был поражен, когда на субботних играх с мячом к нему подошла Валери. На ней были обтягивающие белые шорты и еще более обтягивающая красная маечка.

— Мои груди сойдут? — спросила она, широко распахнув глаза.

Леон облокотился на биту, чтобы не упасть, и смотрел прямо в ее дразнящие глаза, ожидая, что она еще скажет. На ее грудь он смотреть отказывался.

— Я видела «Весенний цветок» на художественной выставке в прошлом году. Она была хорошенькая, но самое хорошее в ней прикрыто этой тряпкой. Как насчет того, чтобы в этом году сделать обнаженную скульптуру?

Впервые он не придумывал никакой темы, не ставил перед собой художественных задач, ему только безумно хотелось воссоздать то, что уже существовало, — Валери.

Своим материалом Леон выбрал чувственный мрамор и смело решил отказаться от глиняной модели. Он поставил Валери на камень, смутно представляя, что он установит статую над водой, где будут камни поменьше и, возможно, плавающий цветок. Он дал проекту рабочее название «Водяная нимфа», хотя и понимал, что использовать его он никогда не сможет. Но мать учила: если у него в начале работы нет темы или названия, которые отражают сущность его намерения, это может помешать ему исполнить свой замысел. Где-то в глубине души Леон понимал, что такое название поможет ему выразить плавную красоту Валери, одновременно сохранив атлетизм игривой нимфы. С того дня все его мысли, днем и ночью, много недель подряд, были заняты этим образом, образом из плоти и крови, ставшим центром его существования.

А Валери действительно оказалась игривой нимфой.

— Вот так, Леон? Ты так хочешь? Скажи мне, что ты хочешь, Леон. Как насчет этого, Леон?

Вытянув одну длинную ногу вдоль камня и выгнув спину так, что ее полные молодые груди устремились к солнцу, а волосы рассыпались там, где позднее будет вода, она соблазняла его так невинно, что он, чувствуя свою вину, не смог устоять перед страстным желанием, которое в конечном итоге заставляло его снять ее с камня и положить на мягкое, травяное ложе любви. Но ее отклик был таким открытым и страстным, что вся его нервозность растворилась в сладком обладании ее телом.

Его любовь к Валери росла в точной пропорции с продвижением работы. Он воссоздавал ее живое тело в замерзшем образе из белого камня. Его руки дрожали, когда он касался тела, как живого, так и мраморного.

Они занимались любовью, лежа на ковре из полевых цветов, в прозрачных струях ручья или стоя у дерева — везде и всюду, в любой позе, какую только могли придумать. Они работали, потом перекусывали, затем забавлялись, а иногда не делали ничего, просто лежали на спине и смотрели в небо.

Даже сейчас, стоя на мосту, пронизанном холодным октябрьским ветром, он не мог вспомнить ничего о том лете, кроме теплоты: теплоты ее дыхания, теплоты ее рук и жара, который она вносила в его тело. Была ли та весна теплой? Он совершенно не помнил.

Леон поднял воротник свитера, чтобы закрыть шею. Ночь его уже не бодрила. Он чувствовал озноб во всем теле, огни над ним напоминали холодные осколки льда, а красные огни внизу сверкали, как предупреждающие сигналы.

Ему пришлось узнать, что Валери принадлежала не только ему одному.

По своей невинности ему в голову не пришло спросить, была ли она девственницей, как и он. Позднее он узнал, что есть соответствующие признаки, но тогда он принимал как данное те чудеса, которыми они наделяли друг друга, и был уверен, что для нее они были такой же опьяняющей новинкой, как и для него.

Но он ошибался.

Когда скульптура была закончена, он поместил ее в тени у ручья, который пробегал по травяному лугу недалеко от того места, где Валери ему позировала, и повел туда мать, чтобы показать завершенное наконец творение. Как учитель она, разумеется, часто поправляла его технику на отдельных этапах, но на последней, завершающей стадии Леон не позволял ей смотреть его работы — он хотел удивить ее этим подарком. «Водяная нимфа» сидела на камне в окружении других естественных камней, на краю ручья, омываемая прозрачной водой. Его мать долго молча стояла перед ней. Наконец она спросила:

— Как ты ее назовешь?

— Я до сих пор не знаю, — признался Леон. — Рабочим названием была «Водяная нимфа».

— Тут куда больше, — возразила мать, — намного больше. Я бы назвала ее «Обещание».

Она так и не спросила, кто ему позировал, и, если у нее и были какие-то мысли по этому поводу, она их никогда не озвучивала. Но Леон, заметив ее мудрую улыбку в тот день, когда она посмотрела на статую, а затем на него, почувствовал, что она все знает и рада за него.

— Что же, — сказала она, обнимая его за талию, когда они возвращались к машине, — я уверена, что неприятностей от коллег мне не избежать, но если никто не представит чего-нибудь необыкновенного, я снова выделю тебе почетное место на показе.

Что она и сделала. Но на этот раз недовольных не было. Казалось, работа заставила всех замолчать. И не потому, что натура была обнаженной (так поступали сплошь и рядом), но потому, что чистота и естественность юной женщины как будто пришла из другого века, на мгновение вызвав воспоминание о мифических русалках, отдыхающих на камнях в лучах солнечного света. И все же она олицетворяла реальную девушку и одновременно вечное сияние юной женственности, а потому привлекала еще более пристальное внимание. Но особенно волновало лицо. Такое лицо люди представляли себе, когда думали об ангелах или богинях… но это было удивительно человеческое лицо, радующееся тому, что оно человеческое. Поднятое навстречу ветру, который каждый зритель не видел, но чувствовал, откинутое назад настолько, что длинные волосы купались в воде, глаза полузакрыты, сосредоточены на каком-то внутреннем видении, известном только самой нимфе, рот приоткрыт как будто в ожидании, что ветерок подарит ей поцелуй вместе с дыханием жизни.

В тот день, когда состоялась премьера школьного спектакля, большинство родителей и студентов просто стояли молча перед скульптурой. Говорили мало, но на каждом лице можно было заметить выражение надежды.

Тут появилась группа футболистов.

— Эй, да это же Чаз.

— Разве это не Чаз?

— Лицо не совсем ее, но тело — один к одному. Как насчет большой родинки у нее на жопе? Эй, да он забыл про родинку.

Они попадали друг на друга, заливаясь смехом и обмениваясь шутливыми ударами, как принято среди таких ребят в раздевалке.

Леон стоял в углу и чувствовал, как внутри него что-то оборвалось. Он никогда не называл Валери «Чаз», ему казалось, что это прозвище не подходит к ее мягкой женственности.

Тут появилась она сама и сразу же присоединилась к парням.

— Я все гадала, — засмеялась она, — узнает ли меня кто-нибудь из вас? Здорово, верно? Какая еще девушка может похвастать, что она позировала для настоящей скульптуры, когда ей было шестнадцать?

Она заметила Леона, подбежала к нему, закинула руки ему на шею и потащила к статуе, целуя его на глазах остальных поклонников. Она не заметила, что он не отвечал на поцелуи.

Пока шла пьеса, Леон извинился перед Валери и остальными, прошел в пустое фойе, вытащил скульптуру из воды и вышел из здания. Он сел в отцовскую машину и поехал к реке, на то место, где делал эту скульптуру. Но уже там, на месте, оказалось, что не так-то легко утопить свои мечты.

Несколько длинных минут он стоял на крутом берегу, благоговейно держа фигуру в руках. Его руки дрожали, в последний раз касаясь гладкого мраморного тела, а в голове тупо вертелась мысль о том, что женщина, которую он держит в руках, не просто «обещание». Она была его идеалом, такой, ему представлялось, должна быть женщина.

Он вдруг заметил, что потоки дождя залили гладкую поверхность камня. Сухие, беззвучные рыдания раздирали его грудь. Но он не издал ни звука, только слезы текли по его лицу. Валери… Она была так необыкновенно… прекрасна. И такой чистой, как тот белый мрамор, из которого она была сделана. Во всех отношениях она была тем, что для него свято. Теперь он держал все это в руках в последний раз. Он знал, что должен освободить от этого свое сердце.

Затем мужество, в котором он так нуждался, всколыхнулось в нем. Его родил гнев. Но злился он не на Валери. Он злился на себя. Как мог он быть таким наивным? Ни секунды больше не колеблясь, Леон швырнул «Обещание» в глубокую реку. Фигура сразу исчезла под водой, как будто никогда и не существовала, а слезы высохли, как будто и не были пролиты. Это был последний раз, когда Леон Скиллмен плакал.

Он ушел, не оглянувшись. Вернулся в школу и досмотрел до конца спектакль. Пошел вместе с Валери на вечеринку, которую устроил драматический факультет, смотрел, как она кокетничает с другими парнями и холодно недоумевал, как он мог быть таким глупым, таким младенцем, чтобы верить, что она принадлежит ему так же полно, как он принадлежал ей. Позднее его сестра отправилась еще на одну вечеринку, к подруге. Ее родители уехали на выходные, это означало, что там будет выпивка, может быть наркотики и наверняка опытные девицы. Он решил присоединиться к ней.

Но, прежде чем уйти, он подошел к Валери, которая танцевала с его одноклассником, и, схватив ее за руку, впился в ее губы длинным поцелуем, быстро найдя ее язык, — он знал, что этой сучке нравится! — и не отрывался от нее, пока не почувствовал, что все ее тело запылало огнем желания. Затем он небрежно толкнул ее назад в объятия парня и шлепнул как раз по тому месту, где находилась знаменитая родинка.

— Пока, Чаз! — крикнул он, быстро удаляясь.

На вечеринке старшеклассников он много смеялся и пил много пива. Но не опьянел. Это дети пьянеют. А он уже перестал быть ребенком. Он чувствовал себя превосходно! До конца вечеринки он успел трахнуть двух разных девушек в двух разных ванных комнатах.

Когда после полуночи он и Элли вернулись домой, родители ходили взад-вперед по гостиной, расстроенные, как они считали, кражей скульптуры Леона. С каменным лицом он рассказал им, что сделал. Отец не вымолвил ни слова, просто пошел спать. Но мать несколько часов спорила с ним, умоляла, угрожала. В каком месте реки он утопил статую? Если ему не нужна его работа, она достанет ее сама. И почему? Почему? Леон отказался что-то объяснять. Она ушла спать в слезах.

Мать не оставляла его в покое несколько дней. Стоило ему войти в комнату, как она начинала снова уговаривать его. Через неделю отец попросил его объяснить только одно: почему он решил уничтожить статую? И снова Леон отказался отвечать. Мать никак не могла смириться, но отец сказал: это его личное дело, она должна отнестись к нему с уважением и успокоиться. Леон знал, что рана, которую он нанес тогда своей матери, не зажила до сих пор.

С той поры он начал заниматься сексом со всеми девушками, которые попадались на его пути, а попадалось их немало, потому что он был очень хорош собой. Он просто диву давался, как мало нужно, чтобы завалить их в койку. Он сделал совращение наукой — никто не мог ему отказать. Через некоторое время он стал подыскивать себе наиболее непривлекательных девушек. С ними он действовал как робот, без малейших чувств, но его разум все еще был в ярости, и он наказывал себя самым безжалостным образом за то, что поверил, будто идеал возможен, будто обещание может быть когда-нибудь выполнено. После нескольких месяцев разгульной жизни он почувствовал в себе глубокую перемену и порадовался этому. Отрочество осталось позади.

Леон снова взглянул на мост, содрогаясь от холода и воспоминаний. Он понятия не имел, сколько времени тут простоял. Мост находился в ином времени, подумал он. Как и статуя Свободы, как все «идеальные» скульптуры. Как «Обещание». Его мать тоже принадлежала иному времени.

Мать молчала все лето, но, когда он отказался записаться на старший курс по искусству, споры начались снова. И снова отец остановил ее. Казалось, он понимал, что терзает Леона, и догадывался: к искусству это не имеет никакого отношения. Однажды он попытался поговорить с сыном как мужчина с мужчиной, но Леон упрямо отмалчивался, и отец больше не делал таких попыток.

В колледже Леон нашел другой выход для своих художественных наклонностей: он называл это «конструктивным» или «фигурным» искусством. Он наконец стал понимать (к своему собственному облегчению), что искусство не обязательно должно быть прекрасным или вдохновляющим. Куда большего успеха можно добиться, если оно оригинально и максимально агрессивно. Его насмешливое отношение к любви и связи с бесчисленным количеством партнерш положили конец его детскому идеализму. Оказалось, что он способен смеяться над искусством и мысленно посылать куда подальше всех в мире искусства. Стоит только подойти к происходящему с достаточной долей иронии, как сразу выясняется: самая грубая и извращенная реальность с необыкновенной легкостью может заменить самый возвышенный и прекрасный идеал во всех областях жизни. Именно этому научил нас двадцатый век, не так ли? А двадцать первый? Разумеется, если есть деньги.

Наконец-то Леон был полностью счастлив. И в жизни, и в искусстве. Острый ум и заразительное чувство юмора стали его визитной карточкой. В колледже он «создавал» все — вплоть до гигантских змеев, привязанных к заброшенному дому в Бронксе. Он придумал лестницу, по которой посетители могли подняться в дом на дереве и посмотреть в отверстие на «земляное сооружение», которое он выкопал в миле от этого дерева, на другом берегу реки Гудзон, а также послушать рэп, усиленный с помощью проводов, спрятанных между ветвями дерева. И он смеялся про себя как над критиками, так и над простыми зрителями, которые и в самом деле лезли по этой лестнице, чтобы увидеть его «искусство» и выслушать дикие стихи, которые превращали эту гротескную шараду в мультимедийное действо. Существовал лишь один острый шип, который время от времени царапал его тщательно сработанную персону. Даже когда Роберт Вэн Варен в одном из ведущих журналов по искусству написал о нем большую хвалебную статью и назвал его многообещающим молодым талантом, он иногда, к собственному отвращению, нет-нет да и начинал посещать случайные курсы по греческому классическому Ренессансу. Он тайком бегал на эти занятия, надеясь, что никто не заметит его позора, в том числе и он сам. Во время нечастых визитов в дом родителей Леон проводил часы над какой-нибудь книгой по истории искусства из библиотеки матери, уверяя себя, что чтение избавляет его от разговоров, а ему уже давно нечего обсуждать с родителями.

Его мать ничего не сказала, когда одну из его новых «конструкций» приняли в салон «Челсия» Фло Холлден — шикарный новый авангардный филиал авторитетной галереи на Мэдисон-авеню; Роберт Вэн Варен познакомил его с Эйдрией Касс, которая, в свою очередь, помогла ему попасть к Фло Холлден. А Фло представила его Готардам. Мать ничего не сказала и тогда, когда он бросил колледж на последнем курсе и отправился жить в «Шпалах» — сначала один, потом вместе с Эйдрией. Она промолчала, когда он вдруг сменил свои «конструкции» на то, чем стал отменно знаменит, огромные сооружения из стали и железа с грубыми, ржавыми поверхностями, которые лишали металл последней естественной красоты и чувственности. Она нарушила свое молчание только однажды, спросив, почему он назвал одно свое произведение, бронзовое, то самое, которое Готарды собирались передать в музей, «Вечность». «Потому что материя вечна», — объяснил он. Леон никогда не говорил своей матери, что пошел ей навстречу только в одном: никогда не подписывал свои творения полным именем, ставил лишь инициалы: Л. С. Делал он это из застарелой, привычной любви к ней — ведь в конце концов она его мать, — а молчал об этой уступке в наказание за то, что она заполнила его разум устаревшими понятиями о «красоте», когда он был юн и не способен сам разобраться.

За последние годы Леон редко встречался с матерью. Она все еще преподавала искусство в высшей школе в Нью-Джерси. Он сходил на пару концертов с отцом, но по-настоящему общаться с матерью больше не мог — молчаливое презрение витало в воздухе над ними. Но сегодня он вдруг ощутил непреодолимое желание пойти домой. Затем он вспомнил, что видел в ее кабинете экземпляры журнала «L'Ancienne».

Тоненький голосок в его голове предупредил: не стоит сейчас видеться с матерью, особенно после столь ярких воспоминаний о своей молодости. Этот же голос говорил ему: не стоит встречаться и с Тарой, когда она приедет в Нью-Йорк, потому что он уже понял: Тара затронула в его душе что-то очень глубокое и хрупкое, то, что он считал давно похороненным. Леон в изумлении поднес к глазам свои руки, припомнив, что со дня их встречи его руки хотели изваять ее так, как он никогда не работал, будучи взрослым. С самого начала Тара вынудила его ходить по острию бритвы. С ней он постоянно рисковал потерять равновесие, приблизиться к себе тому, которого он забросил, чтобы предстать в придуманном образе. Он не должен ее видеть.

Но другие импульсы толкали его вперед, те самые автоматические импульсы самосохранения, которые пробуждаются в самоубийце, когда он видит вдруг спасательные канаты, о существовании которых никогда не подозревал.

Один из таких канатов — его мать — находился рядом, на другой стороне Гудзона. А другой? Он снова мысленно увидел Тару.

Леон спускался по ступенькам ближайшей станции метро, не замечая ни холода, ни легкости своих шагов.

Глава восьмая

В доме было темно, но Леон знал, где лежит ключ от кухонной двери. Он был засунут, как и много лет назад, в трещину цементного крыльца, которым давно не пользовались. Из-за этого удобного тайника отец наверняка так и не привел в порядок веранду.

Он тихонько вошел. Родители всегда ложились рано, а было уже далеко за полночь. В кухне горел слабый свет, напоминающий о тех днях, когда мать специально оставляла его на случай полуночных набегов на холодильник. У него стало тепло на душе, будто его здесь ждали. Сама кухня была идеально чистой и веселой. Как и его родители, печально подумал Леон, которые всегда думали о внутреннем содержании и не слишком пеклись о внешнем.

Дом был скромный, но обладал спокойным благородством. В гостиной среди других работ висели морские пейзажи, нарисованные его матерью. И хотя художественный вкус Леона уже давно отверг эту милую простоту, он все равно почувствовал покой при виде одной из материнских картин.

Самой большой комнатой в доме был рабочий кабинет. В отличие от кухни, там царил хаос. Книги сыпались с полок, валялись где попало, включая стол матери. Старые пластинки и кассеты и новые диски перемешаны с видеопленками и видеодисками. Ноты грудами лежали повсюду, кроме пианино, на котором в тесноте стояли семейные фотографии тех времен, когда Леон с сестрой были детьми. Мольберт и стол для красок его матери занимали угол у огромного окна.

Леон, всегда на редкость опрятный и аккуратный, не мог понять, как его родители умудрялись функционировать в этой комнате, и тем не менее она всегда была такой. В своих наиболее ярких детских воспоминаниях он видел мать, читающую в этой комнате по вечерам или рисующую в выходные, и отца, играющего на пианино. Он часто пытался присоединиться к ним со своей домашней работой, но ему никогда не удавалось сосредоточиться из-за музыки, которая совершенно не мешала матери.

Оглядывая кабинет, Леон, пожалуй, впервые осознал, что брак отца и матери был удачным. Эта комната, наполненная ими обоими, скорее всего, была для них такой же интимной, как и та спальня над его головой, где они сейчас спали. Он никогда не задумывался, каковы составные части успешного брака, но сейчас, оглядываясь вокруг, он душой почувствовал их в этой комнате. Это ощущение его порадовало. Он направился к бару и налил себе виски. Затем стал рыться в стопках журналов, лежащих на полу.

Вскоре Леон обнаружил с десяток номеров «L'Ancienne». По-видимому, мать сохраняла только наиболее заинтересовавшие ее номера. Взглянув на мольберт, он увидел, что она рисует его «Весенний цветок». Он с презрением посмотрел на образ, который создал, когда ему было пятнадцать лет. «Какая ерунда», — подумал он.

Леон перевел взгляд на свою задрапированную обнаженную девушку, которая стояла у окна на подставке для цветов. Мать расположила ее так, что зеленые листья живого растения, обвивая подставку, как бы продолжали бронзовый плющ до самого пола. Он снова взглянул на холст. Масло и яркие цвета, выбранные матерью, делали его скульптуру живой. Она не копировала его работу, а использовала ее в качестве модели в своих собственных целях. Странно, для чего она это делала?

Открыв один из журналов, Леон бегло просмотрел список редакторов. Там были ученые из Англии, Израиля, Италии, Америки и Греции. «Афины. Кантара Нифороус». «Тара в моей постели», — подумал он. Что он чувствовал, когда был с ней? Разумеется, радость и силу. До какой-то степени игру. Секс был для нее совершенно естественным. Она не таила ничего. И все же, даже будучи ласковой и игривой, умудрялась передать ему ощущение глубокой серьезности. Что он чувствовал потом? Восторг, чистоту, которых давным-давно не испытывал — со времени Валери. Он вспомнил ночь много месяцев назад, когда он был с Блэр. После секса она повернулась к нему и задумчиво сказала:

— Помни огонь, но не пепел.

С Тарой пепла не было. Ее огонь будто сжигал его до состояния чистоты, и ничего не оставалось от его тела, кроме яркого сияния пламени. Он не видел ее два месяца, но почувствовал реакцию в паху — впервые после его возвращения из Греции. Он должен снова ее увидеть, ему не терпится ее увидеть и снова прижать к себе.

Леон полистал другие журналы и нашел еще две ее статьи. Он заметил также статью Димитриоса Коконаса (длинную) и пометки на полях, сделанные его матерью.

Он начал читать одну из статей Тары. Она касалась различных типов мрамора, который греки употребляли в строительстве и скульптурных работах, объяснялась разница между паросским и пентелийским мрамором и описывалось, как они выветриваются: первый — длинными полосами, а второй — отдельными участками. Леон уронил журнал на пол. Кому какое дело, черт побери?

Просматривая следующую статью, он вспомнил неистовую радость Тары, когда она нашла маленькую бронзовую фигурку атлета в тот самый день, когда они встретились. В статье она писала, насколько редки такие фигурки, потому что в древние времена их часто переплавляли на оружие.

Он встал с дивана и направился в кухню, читая по дороге и удивляясь, как может человек, такой живой в постели, хоронить себя в этих мертвых предметах? Он сделал себе бутерброд, налил стакан молока и продолжал выборочно читать.

Именно в обнаженном человеческом теле древние греки видели прекрасную и разнообразную форму, с помощью которой можно передать высшее состояние человеческого восторга, определив идеальный баланс между сознанием и бытием — между разумом и материей, слившимися в идеальной гармонии.

Леон плюхнулся на диван и остановился на последнем абзаце статьи.

Самые ранние скульптуры обнаженных мужчин в греческом искусстве традиционно считались аполлонами. Аполлон — бог правосудия, его называли еще богом света, потому что для греков правосудие могло быть совершенно только в свете разума. Разве не просил герой Гомера больше света, хотя это был свет, в котором он должен был умереть? Для величайших древних греческих мыслителей не было ничего более захватывающего, чем все реальное и верное своей природе, а быть человеком считалось самым захватывающим…

Леон медленно закрыл журнал. За те несколько недель, что он встречался с Тарой, Леон узнал: она умная, она очаровательная, она предана своей работе и он хочет заниматься с ней любовью. Теперь же он в первый раз задумался, почему она захотела его. Что было в нем такого, на что она отозвалась и так свободно ему отдалась? Или она так же свободно отдается и другим? «Нет, — подумал он, — она сразу же отвергла Перри». Значит, дело в его внешности? Тоже нет, из статьи совершенно ясно, что только гармония тела и разума, считает она, делают греческие статуи обнаженных мужчин уникальными. Об этом он уже догадался там, в Греции. Телом он обладал, но как он сумел увлечь ее словами? Ведь, по сути, он изменил всю свою личность для того, чтобы завалить ее в койку и выиграть пари. Он подумал о бронзовом атлете. Почему она так одержима греческим искусством? В эпоху Ренессанса тоже делали статуи в натуральную величину. Тогда почему ее герой Аполлон, а не Давид?

Тара настойчиво расспрашивала его о его собственных скульптурах. Тогда, в Греции, ему удавалось избегать прямых ответов. Он же не собирался встречаться с ней после того, как выиграет пари. Через пару недель после вручения ему свистульки они с Готардами, как и было запланировано, поплыли домой. Но теперь она приезжала в Нью-Йорк, и он осознал, насколько сильно ему хочется ее видеть, продолжить их отношения с того момента, где они прервались. Но когда она появится здесь, то непременно захочет посмотреть его работы. Леона даже передернуло от ужаса.

Тара будет в Нью-Йорке через пару недель, как раз ко Дню благодарения. Так что у него еще есть время, чтобы сообразить, как себя вести. Черт, он обязательно что-нибудь придумает. Он же всегда умудрялся найти выход из положения.

Леон снова порылся в журналах и нашел статью Димитриоса Коконаса: «Классическое искусство Греции. Образ мыслей». Возможно, Тара и не испытывает романтических чувств к своему работодателю, но, как верно подметила Блэр, он сам по уши в нее влюблен. Учитывая увлечение Тары богами, Димитриос вряд ли является соперником, с которым стоит считаться. К тому же он жутко занудлив. Леон понял: сегодня он больше не в состоянии читать восхваления Греции. Ведь, по сути дела, в современном мире, наполненном террористами и раздираемом войнами, этот журнал не интересен никому, кроме археологов, историков и его матери. Современные художники вынуждены скармливать публике то, что она может переварить по-быстрому, — все, что современно, забавно и непосредственно связано с их жизнью (или от этой жизни отвлекает).

Итак! Завтра же он возьмется за свой заказ. Хватит копаться в себе, мечтать о Таре, будто ему снова шестнадцать. И все же придется каким-то образом оторвать ее от этой ненормальной привязанности к античности, иначе она не сможет примириться ни с его работами, ни с его суматошной жизнью в Нью-Йорке. Он подумал о Димитриосе — его вкусы и убеждения еще более прогнившие, чем у Тары. Получалось, что Димитриос для Тары то же, что его мать для него. Душит. Он вспомнил серые глаза Тары и ее честный, прямой взгляд. Он должен вести этот роман очень осторожно… Господи, его мать!

Леон вспомнил вдруг, где находится, и вскочил. Какого черта он тут делает? Надо убираться отсюда поскорее. Даже думать не хочется о возможной встрече с матерью. Что ей придет в голову? О чем она спросит? И вообще, что принесло его сюда?

Хелен Скиллмен стояла на верхней ступеньке лестницы и прислушивалась. Примерно полчаса назад ее разбудил шум в кухне. Она как раз начала спускаться, когда мельком заметила своего сына, прошедшего в рабочий кабинет. От удивления она не смогла сразу сообразить, что делать, и тихонько поднялась наверх, чтобы он ее не заметил. Она замерла, испытывая одновременно нежность и боль. Часы в холле показывали половину третьего.

Сын так редко к ним заходил: лишь по поводу какого-либо семейного события, когда не прийти было бы просто неприлично. И тем не менее он пришел сюда, причем среди ночи. Мысли ее метались, она боялась поверить зарождавшейся надежде. Годы шли, но она все еще не разрешала себе поверить, что потеряла его навсегда. Она жила надеждой, на которую способны только матери: когда-нибудь сын перерастет свой бунт и снова станет самим собой. После того ужасного случая в высшей школе Леонард убедил ее, что продолжать говорить на эту тему не нужно, это только еще больше отпугнет Леона. И они вместе терпеливо ждали — авось их когда-то выдающийся ребенок оставит свой путь саморазрушения и снова явит себя, покончив со своей таинственной яростью и горечью. Но, похоже, их надежде не суждено сбыться. Ему уже за тридцать. Возможно, того мальчика, которого она так нежно любила, больше не существует. Этого же мужчину она не знала.

Хелен поплотнее прижалась к стене, чтобы избежать искушения спуститься вниз. Что он делает? Тишина. Возможно, заснул на диване. Стоит спуститься вниз, и она может не удержаться и пригладить светлую прядь, как всегда упавшую ему на лоб во сне. А позволив себе этот маленький жест, она может также позволить себе поцеловать его в лоб. И тогда уж он наверняка уйдет — нет, просто сбежит, что бы ни привело его сюда.

Почему же он пришел после такого долгого-долгого отсутствия?

Хелен спустилась на несколько ступенек вниз. Ни звука, лишь тикают старинные дедушкины часы. Она заглянула в рабочий кабинет. Его там не было! Она с беспокойством оглядела комнату. Заметила, что стопка журналов рассыпана. Проглядев их, Хелен обнаружила, что все экземпляры журнала «L'Ancienne» лежат сверху. Остальные были на своем месте. Она не знала, что и подумать. Зачем он приходил? Почему ушел? Почему читал именно этот журнал? От нахлынувших воспоминаний заныло в сердце.

Затуманенный взор остановился на «Весеннем цветке». Хелен вспомнила тот день, когда он принес скульптуру в школу и она, увидев ее впервые, не смогла сдержать слезы радости. Пришлось скрыться в учительской. Как же она им гордилась! Хотя прекрасно понимала, что талант Леона вызрел и развился самостоятельно, без их с Леонардом участия. Конечно, она учила его технике, но, разглядев глубину романтического духа и эмоций, которые сын вложил в «Весенний цветок», Хелен поняла, что ей его учить больше нечему: сын во многих отношениях уже превзошел ее, он должен вырваться на свободу и найти других, более способных учителей, которые помогали бы развивать далее его уникальный талант. Там, в дамской комнате без окон, рядом с учительской, она пережила наиболее счастливый момент своего материнства — казалось, что голые стены осветил солнечный свет.

Когда она смотрела на изящную женскую фигурку в той самой комнате, где только что был ее сын, — неважно, по какой причине, — она снова на мгновение ощутила эту радость. Затем ее взору представились последние работы Леона: эти холодные, грубые, металлические глыбы, которые прославили его. Внезапно в ней закипел гнев: эти работы были оскорблением его юности и ее ценностей. Леон пришел и снова ушел в ночь. Почему?

Глава девятая

Легкий снег бесконечно кружился между домами, прежде чем спокойно улечься на мостовую. Энергия, которую чувствовала Тара, пронизывала Нью-Йорк, как электричество, заставляя город пульсировать. В Нью-Йорке снег не падал, он скатывался по ветру и вибрировал на улицах.

Живой. Что бы ни происходило с городом в прошлом и что бы ни ожидало его в будущем, душа этого великого города вечно будет живой. Потому что дух его обуздать нельзя. С того самого момента, как Тара сошла с самолета три часа назад и до настоящей минуты, пробираясь сквозь толпу спешащих людей, она ощущала это биение самопроизвольно бьющей энергии — то, чего она не испытывала ни в какой другой части мира. Она приехала на день раньше. Никто еще не знал, что она в Нью-Йорке, — ни семья, ни Леон. Что-то подтолкнуло ее оставить свои вещи на терминале Ист-Сайда и в одиночку поздороваться со своим любимым городом. Нью-Йорк! Даже будучи ребенком, она чувствовала, что этот город только для особых людей, для тех, кто решил пробиваться сквозь жизнь и подниматься вверх, подобно гигантским небоскребам, в которых они жили. Трудно поверить, что она целых десять лет не была здесь. «Всю свою взрослую жизнь», — неожиданно осознала она.

Затем Тара вспомнила, почему она уехала. Колледж окончен, впереди магистратура. Мужчины, с которыми она встречалась в Нью-Йорке, были в основном карьеристами и мелкими людишками, одержимыми деньгами и сексом или сексом и спортом. Ее интерес к истории Греции и самой стране логически предполагал направление, в каком ей следовало продолжать свое образование. Важную роль сыграла встреча с Димитриосом — она поняла, что хочет заниматься археологией. В окружении богов, сделанных из мрамора и бронзы, она почему-то чувствовала себя уверенно — ей казалось, что на них можно положиться. Во всяком случае, если у них вообще были головы, они держали их высоко. Хотя, за немногими исключениями, мужчины в Афинах, с которыми ей довелось встречаться, были еще грубее с женщинами, чем мужчины в Нью-Йорке.

Тара внезапно ощутила озноб и сообразила, что у нее промокли ноги. Придется зайти в ближайший обувной магазин и купить себе пару водонепроницаемых сапог. В Афинах, где снег редкость, такие сапоги ей никогда не требовались.

Она вообще не нуждалась практически ни в чем, кроме работы, даже в семье. Скучала ли она по своим родным? Да, она их любила. Но скучала ли? Не слишком. Если не считать редкие вылазки в свет, она жила, как монахиня, внутри музея, где, наподобие верховного жреца, правил Димитриос. Кроме работы, ей ничего не было нужно.

Теперь, шагая вдоль ярко освещенных магазинных витрин, Тара вспоминала свою жизнь в Греции, и она показалась ей однообразной и скучной. Это ощущение пришло к ней сразу, как только она вышла из самолета. Словно ступила из одной эры в другую, как будто доставивший ее самолет был машиной времени.

Со Дня благодарения прошло две недели, а магазины уже начали готовиться к Рождеству. Мигали разноцветные маленькие лампочки, обозначая самые популярные торговые улицы в мире. Многие магазины щедро использовали искусственный снег, звезды и краснощеких Санта-Клаусов, попадались совершенно потрясающие витрины с двигающимися фигурами и музыкой. Многие называли это вульгарной коммерциализацией, но Таре этот обычай — как можно раньше начинать приготовления к следующему празднеству — всегда казался радостным и логичным: Нью-Йорк никак не мог дождаться новых торжеств.

Свернув на Мэдисон-авеню и остановившись перед витриной обувного магазина, она почувствовала, что у нее разбежались глаза — такой огромный выбор. Рядом она увидела еще один обувной магазин, через дорогу — другой. Кроме того, были обувные отделы во всех крупных магазинах. Как тут люди умудряются что-то купить? Она рассмеялась — с изобилием в этом городе явный перебор. Стоящая рядом элегантно одетая женщина взглянула на нее и тоже улыбнулась. «А еще говорят, что жители Нью-Йорка неприветливы», — подумала Тара. Если бы она, стоя одна на улице в Афинах, громко рассмеялась, прохожие подумали бы, что она сошла с ума.

Тара купила коричневые сапоги из мягкой, как шелк, кожи. Невероятно, чтобы такая элегантная обувь не пропускала воду, но молодой продавец уверил ее, что это так и есть.

— Вам они просто необходимы, — засмеялся он. — Вы насквозь промочили ноги! — Стоя перед зеркалом и любуясь красивыми сапогами, Тара невольно присмотрелась к своему старому синему зимнему пальто. Она носила его еще в колледже, а потом оно годами висело в ее шкафу почти без употребления. Взглянув на других женщин в магазине, Тара потом снова посмотрела на себя в зеркало. Увы, она безнадежно отстала!

Тару полностью захватило рождественское настроение, и она отправилась в «Блуминдейл». Сегодня все подарки только для нее. Она начала с теплого серого пальто и меховой шляпы: «Я продала много шляп, дорогая, но никогда не видела, чтобы голубой песец так потрясающе на ком-нибудь смотрелся. Он подчеркивает серый цвет ваших глаз». Тара бродила по переходам магазина, опьяненная восторгом, а может, и многочисленными духами, которыми ее опрыскивали на пробу. Проблемы в деньгах не было. Она многие годы ничего не тратила. Мягкое серое платье с высоким воротом и поясом из такой же кожи, что и ее сапоги: «Не все могут носить такое платье, надо быть очень худенькой». В примерочной она к собственному удивлению поняла, что ей нужно и белье. Получалось, что каждая купленная вещь требовала чего-то еще — об этом Тара раньше не задумывалась.

В отделе белья она вспомнила Леона. Выбор был сногсшибательным, но теперь она уже выбирала с особым пристрастием. Атлас кремового цвета скользил по ее коже, как его руки. Она никогда так ясно не осознавала изящества своего тела. Наверное, она действительно оторвалась от реальной жизни и, как утверждал Димитриос, от реальных мужчин.

Выходя из магазина с новой сумкой через плечо, дабы освободить руки для многочисленных пакетов с покупками, Тара краем глаза заметила отдел косметики. В зеркале ее лицо выглядело незаконченным. В Греции не было смысла краситься, но теперь, особенно со всеми этими обновками… «У нас есть новые тени, они прекрасно подойдут к вашим серым глазам», — сказала молодая продавщица.

Что дальше? Ремень сумки соскользнул с плеча, стоило ей выйти под снег и ветер. Кашемировое платье ласкало тело, мех нежно касался щек. «Нет, — подумала она. — Нет, Леон. Еще нет». По телу пробежала легкая дрожь.

Она остановила такси и дала водителю адрес единственного известного ей в Нью-Йорке места поклонения.

По старой привычке (отец всегда учил ее обращать внимание на название компании и фамилию водителя) Тара прочитала на табличке: «Константин Нифороус» и ахнула.

— Это же и моя фамилия! — воскликнула она.

Он взглянул в зеркало заднего вида: одежда, пакеты с покупками — настоящая богатая клиентка из Ист-Сайда.

— Да ну? — удивился он. Акцент был очень заметным. — И когда вы в последний раз видели старую родину?

— Сегодня утром, — ответила она по-гречески, и презрительное выражение его лица быстро сменилось на восторженное. — И вы не поверите, но моего отца зовут Костас Нифороус.

— Шутите! — Теперь и он заговорил по-гречески. — Вы имеете в виду того парня, у которого маленький ресторанчик в Вест-Сайде? Так это ваш папа? — Выключив счетчик, Константин Нифороус сбавил скорость и забросал ее вопросами. Знает ли она остров Парос, на котором он родился? Да, именно там добывали мрамор для знаменитых греческих статуй. Ее отец тоже когда-то там жил. Да, он об этом знает, но, насколько ему известно, они не родственники, просто в Греции много повторяющихся имен. А маленькая таверна с террасой, увитой виноградом, недалеко от Акрополя в Афинах, она еще существует? Да, они с Димитриосом часто там обедали. А вино там по-прежнему невозможно пить? Да, но мы все равно его пили. А на закате все еще слышен звон колокольчиков возвращающихся домой коз? Да…

Тара не смогла закончить предложение, потому что странно сжало горло. На короткий момент воспоминание о залитых солнцем холмах и улыбке Димитриоса лишили ее возможности говорить. Но она тут же взяла себя в руки и снова принялась весело болтать с таксистом.

— Только в Нью-Йорке, — довольно хмыкнул он, — можно сойти с самолета, прилетевшего из Греции, и оказаться в такси грека.

— Да, только в Нью-Йорке, — согласилась она.

В нескольких кварталах от места назначения Тара попросила водителя остановиться.

— Здесь я ребенком сходила с автобуса, — пояснила она.

— Сегодня вечером я буду ужинать у вашего папы! — крикнул он ей вслед.

Снег прекратился, но его оказалось достаточно, чтобы принести загородный покой в Центральный парк. Была тут скамейка… вот она. На ней обычно сидел старый бродяга. Он всегда был там, когда она проходила мимо. Однажды она видела, как он ел китайскую еду из картонной коробки и прямо из бутылки прихлебывал «Джонни Уокер».

Бродяги на скамейке не было. Да и самой скамьи тоже. На ее месте лежал длинный мрачный кусок металла с неровной, бугристой поверхностью. Явно произведение абстрактного искусства, и самое смешное — его тоже использовали в качестве скамейки. На этой, скорее всего, неудобной поверхности сидели в коллективном одиночестве несколько безжизненных людей в тяжелой одежде. Они напоминали старых ворон, единственную компанию им составляли голуби, время от времени претендующие на местечко на этом обломке. Забавно! Как будто город сменил скамейку на «Скамью». Такое может быть только в Нью-Йорке.

Другие неприятного вида конструкции торчали перед жилыми зданиями то там, то сям на другой стороне Пятой авеню. Интересно: они были тут и десять лет назад? Тара не могла не вспомнить о великолепных произведениях искусства, веками украшавших общественные места: статуи героев, богов, воинов или даже идолов. Поставленные на видных местах, они должны были напоминать прохожим о великих достижениях великих людей, великих надеждах и по крайней мере великой власти. О величии. А какая польза людям от этих безобразных, бесформенных груд материала?

Затем Тара оказалась перед великим музеем «Метрополитен».

Подняв голову, она посмотрела на огромное здание, на фонтаны, величественно взмывающие вверх с двух сторон от входа, и испытала знакомый с детства восторг. Впервые она пришла сюда, в музей искусства «Метрополитен», когда ей было десять лет. И с тех пор приходила сюда постоянно, вплоть до того дня, когда в последний раз пришла попрощаться со своими «друзьями», — тогда ей исполнилось двадцать два года. Она знала, что другие девочки каждую неделю ходят в церковь. Ее яростно независимый отец не верил в организованную религию, поэтому в детстве Тара не представляла, что происходит в церквях, но она догадывалась, что, когда люди говорят о своих церквях или синагогах, они, похоже, чувствуют то же самое, что она чувствует здесь. Тара привычно, но с прежним трепетом прошла через величественный портал.

Сдав в гардероб свое пальто и сумки, она поднялась по великолепной внутренней лестнице с чувством, будто была здесь только вчера, с тем же трепетным ожиданием. Ей всегда казалось, что по этим ступеням она поднимается в высший мир, место, населенное благородными образами и идеями, полными цвета, движения, красоты, надежды и обещаний. Затаив дыхание, Тара направилась в свой особый зал, но тут же обнаружила, что экспозиция поменялась, но это не огорчило ее. Она обожала всякие поиски. Разве не на этом основана ее работа? Найдя своих любимцев, она попыталась вспомнить, почему именно эти работы считала своими «друзьями», но не смогла. Зато ей вспомнился день, когда она привела сюда отца, чтобы и его познакомить с ними. Ей было тогда одиннадцать лет, но в огромном музее она чувствовала себя как дома. Она приходила сюда каждый четверг после школы и до танцевальных классов — всего в трех кварталах отсюда. Дважды в год отец забирал ее из школы и шел с ней в танцевальный класс — посмотреть, чему она научилась. Однажды Тара уговорила его пойти с ней в музей. Он идти не хотел.

— Послушай, Чариз (так он ласково ее называл). Я хотел, чтобы ты знала все эти замечательные вещи со всего мира. Поэтому мы переехали в Америку. Но я… и твоя мама — мы простые люди. Мы знаем только греческие вещи.

Тара настаивала, и в тот день они вместе пропустили ее уроки танцев. Отец долго стоял перед каждым из ее любимцев. Один раз он положил руку ей на голову и притянул к своему большому животу.

— Я не знаю, моя Чариз, хорошее это искусство или нет, но думаю, они прекрасные «друзья», как ты их зовешь.

Затем они попали в зал, где была выставлена старинная мебель, и отсюда она долго не могла его вытащить. В Греции он был плотником и сейчас с головой ушел в созерцание европейской мебели семнадцатого и восемнадцатого веков: инкрустация, позолота, резьба… Он никак не мог от них оторваться. Они проторчали в этом зале до закрытия музея. Но больше отец сюда не приходил. Говорил, что чувствует себя неловко в таких местах. Но иногда утром в четверг, когда она уходила в школу, он подмигивал ей и говорил:

— Поздоровайся и с моими «друзьями».

Сегодня, еще до встречи с отцом, Тара поспешила сюда, чтобы полюбоваться сокровищами детских лет. На мгновение ее охватило чувство вины, но тут же исчезло, вместе с другими «сознательными» мыслями, и не пробуждалось следующие два часа, пока она, не отрываясь, смотрела на тех, ради кого пришла сюда. Как всегда, бесстыдно улыбалась ей Саломея: экзотические краски, плавные, порою рваные мазки, смелая композиция — все вместе гармонично выражало открытую страсть; лежала обнаженная женщина с попугаем, простодушная в своей наготе, причем кисть художника очень тонко подчеркивала ее прекрасную реальность, уязвимую в своей быстротечности; воин, возвращающийся с победой, стоял на носу своего судна, навечно погруженный в слепящий свет, и падающий Икар, великолепный герой, жертва собственной дерзости.

Тара разглядывала греческие и римские скульптуры уже опытными глазами, с нежностью вспоминая себя ребенком, которому было до слез обидно видеть мужчин и женщин без голов или без рук.

Затем она остановилась перед мраморной скульптурой, изображающей людей в полете. Куда и откуда они летели, значения не имело. В них чувствовалась устремленность, но совсем не ощущалось страха. Женщина несла на руках ребенка, прикрыв его шалью. Капюшон на голове у мужчины струился за ним, окружая все три фигуры и завершая отважный человеческий момент смелым абстрактным дизайном. Мужчина смотрит вперед и ведет свою семью туда, где безопасно. Женщина следует за мужчиной…

Привратник в доме Леона колебался. Не то чтобы мистера Скиллмена редко навещали женщины, просто было еще слишком рано — три часа дня. Вполне возможно, что он спит и ему не понравится этот ранний визит. С другой стороны, женщина явно была из высшего общества, к тому же она назвалась его знакомой из Греции и сказала, что хочет устроить мистеру Скиллмену сюрприз. Кроме того, она сунула в руку привратника в белой перчатке пятидолларовую купюру. Он пропустил ее, взяв обещание не звонить.

Через просторный холл Тара направилась к лифту. Даже в своем взволнованном состоянии она заметила отделку в стиле модерн с использованием нержавеющей стали, меди и бронзы. В каком красивом здании живет Леон! Лифтер улыбнулся, заметив ее раскрасневшиеся щеки.

— На улице становится морозно, мэм?

Идя по коридору, Тара сообразила, насколько импульсивно себя вела. Что, если его нет дома? Нет, привратник предупредил бы ее. А если он не один? Она нажала на звонок.

Молчание. Она подождала, затем снова нажала на звонок. Его нет дома! Она сваляла дурака. Тара повернулась, чтобы уйти.

Дверь распахнулась.

В следующее мгновение она уже была в его объятиях, едва успев заметить, что на нем нет ничего, кроме полотенца, что волосы у него взъерошены, а глаза заспанные. А Леон в эту секунду молчаливых объятий пытался стряхнуть сон и осознать реальность ее присутствия.

Затем для обоих перестало существовать все, кроме переплетенных рук, слившихся тел и губ.

Периферийным зрением Тара заметила, как упало на пол ее новое белье…

Он взял ее жадно, но с новой, трепетной нежностью, о существовании которой в мужчине Тара даже не подозревала. Все получилось не так, как ей думалось, но она знала, что получилось правильно. Как будто им было необходимо подтвердить их существование вместе, прежде чем они признают, что существуют по отдельности. Она почувствовала, как скользнули по плечу его губы, когда их тела слились в едином движении. Нет, не бог. Мужчина.

Леон прижал ее руки к полу, и с каждым ускоряющимся движением, не отводя от нее взгляда, он чувствовал, будто впервые за много лет в нем пробуждается вера в будущее — он победил ошибки своего печального прошлого.

Все возможно… все возможно… все…

Пока Леон готовил на кухне еду, Тара, завернутая, как в тогу, в синюю простыню, бродила по его квартире. Антикварная мебель разных исторических периодов была превосходной по подбору и качеству. Сама комната представляла собой архитектурный шедевр.

— Никогда бы не подумала, что художник может жить в пентхаузе на Парк-авеню! — крикнула она ему. — Я думала, вы все живете коммуной где-нибудь в Деревне.

— С этим покончено полвека назад, любовь моя… — донеслось до нее из кухни. — Мне приходится выслушивать много насмешек от творческой братии по поводу того, что я живу в Ист-Сайде. Но я предпочитаю находиться от них подальше и любоваться из собственного окна двумя моими любимыми зданиями.

Тара выглянула в окно. Вид Нью-Йорка уже не казался ей таким впечатляющим, как раньше. Она помнила, что подростком долго не ложилась спать, чтобы посмотреть какой-нибудь старый фильм по телевизору и увидеть, каким был Нью-Йорк до ее рождения. В те годы контур города напоминал ей подпись, сделанную нетерпеливой рукой. Теперь над всем главенствовали огромные монолиты, их грубые, четырехугольные формы напоминали квадратики, нарисованные нетвердой рукой ребенка. Но она поняла, какие здания он имел в виду: Крайслер-билдинг и Эмпайр-Стейт-билдинг.

Тара опустилась на одну из вышитых подушек, разбросанных по полу, и пальцем провела по рисунку персидского ковра. Сразу бросалось в глаза, что в этой тщательно подобранной обстановке не было ни одного предмета искусства. Почему? Стены были увешаны зеркалами и сделанными вручную бра и канделябрами. На различных столиках стояли фарфоровые и бронзовые вазы, но нигде ни картины, ни скульптуры. Ни одной.

Теперь ее мучили два вопроса: почему он плакал в тот первый раз, когда они занимались любовью? И как может художник жить без предметов искусства?

Она встала и намеренно направилась в библиотеку. Здесь она сможет узнать его лучше, чем по подбору мебели. Но что-то отвлекло ее от книжных полок: на столе у Леона лежал журнал «L'Ancienne». Она взглянула, на какой странице он открыт, и с удивлением увидела, что статья Димитриоса испещрена пометками на полях. Еще ее внимание привлекла грошовая свистулька, похожая на ту, что она видела на яхте Готардов. Тара взяла оба предмета и направилась в кухню.

— Яйца, вермонтский бекон, бруклинские булочки и шампанское на завтрак, — объявил он. — Годится?

— Завтрак? — Она смотрела, как Леон накрывает на стол: фарфор, расписанный вручную, хрусталь, антикварные серебряные приборы. У этого человека безукоризненный вкус.

— Обычно я сплю часов до четырех дня, — объяснил он, — и выхожу из дома часов в семь-восемь вечера. Добираюсь до своей студии в Бруклине часа в два ночи и работаю до восьми или девяти. Затем возвращаюсь домой спать. Я придерживаюсь такого расписания уже много лет. — Он заметил журнал в ее руке. — Ничего более интересного ты найти не могла? — пошутил он.

— Здесь есть статья Димитриоса, я собираюсь опубликовать ее в дайджесте. Ты не возражаешь, если я на время возьму у тебя журнал? Я заметила, ты сделал много пометок на полях. Мне бы хотелось на них взглянуть, разумеется, если я разберу твои каракули.

— Да, конечно. — Леон разлил шампанское. — Я часто так делаю, — соврал он. — Помогает думать. — Он еще не прочитал статью, но не сомневался: замечания его матери были толковыми. Его рука замерла в воздухе, когда он разглядел, что еще держит Тара.

Тара подняла руку со свистулькой.

— А это! Разве у Готардов не такая же? — Она засмеялась. — Или ты украл ее на память о своем путешествии с ними?

Он тупо смотрел на ее руки, мозг отказывался работать. Тара поднесла свистульку к губам и начала пританцовывать вокруг стола, медленно выворачиваясь из простыни и глядя на него зовущими глазами.

Леону казалось, что его голова начинает раскалываться. Он закрыл глаза. «Пусть оно все взорвется и унесет меня в ад», — подумал он.

— Леон! Что случилось? — Тара оказалась рядом, тога и свистулька в спешке упали на пол — Леон, скажи что-нибудь. В чем дело?

Он с силой прижал ее к себе.

— Тара. — Это было все, что он смог выговорить.

— Я здесь. — Будто пытаясь передать ему свою энергию, она крепко прижалась к нему, целовала его лицо, чтобы согнать с него следы смятения, причины которого не понимала, гладила по голове и шептала на ухо ласковые слова. Эти слезы в Греции — все повторялось.

Леон чувствовал, как его руки с отчаянием обнимают Тару, как губы жадно ловят ее ласковые слова. Как могло случиться, что он заключил это идиотское пари? Но разве мог он представить, какие чувства вызовет в нем эта женщина? Откуда ему было знать, что он… полюбит ее? Он, Леон Скиллмен, великий циник, влюбился впервые в своей взрослой жизни? Разве это возможно?

Леон поднял Тару на руки с такой осторожностью, будто она была сделана из хрупкого стекла, отнес в гостиную и положил на одну из подушек на полу. Она обвилась вокруг него с такой нежностью, с какой бинт обвивает рану, чтобы успокоить его, забрать его боль и снова сделать его здоровым.

Позже вечером Леон, приподнявшись на локте, долго смотрел на спящую Тару. Она снова попыталась заставить его поделиться своими страданиями. Но на этот раз он не отшучивался и не врал, только сказал, что к ней это не имеет никакого отношения. Конечно, он обязан объяснить ей все. Но как признаться, не рискуя потерять ее, что все начиналось как шутка, но стало вдруг очень серьезным? И как объяснить свои слезы в Греции и свое сегодняшнее смятение, если он сам не мог до конца в этом разобраться?

Огни города, проникавшие сквозь открытые окна, падали на синие простыни, подчеркивая контуры лица Тары и матовый оттенок ее кожи. Щеки слегка зарозовелись. Леон внимательно рассматривал хрупкие детали ее закрытых глаз и густых ресниц. Густая чернота ее волос резко контрастировала с тонкостью ее черт. Жаль, что он не работает кистью. Ему очень хотелось передать внутреннюю чистоту этой женщины, ее свежесть.

Выходит, его юношеский идеал женщины существует? Он перед ним. Но что ему теперь делать? Как он может удержать Тару, если он лгал и хитрил без зазрения совести, чтобы заполучить ее?

Глава десятая

— Хватит!

Как только Готарды с компанией ушли, Костас запер дверь ресторана и уставился на свою дочь Кэлли.

— Хватит! — еще раз рявкнул он. — Твоя мать сказала «хватит» несколько недель назад, но я все же терпел, думал ты сама поймешь и начнешь вести себя как леди. Но вижу, ты по-прежнему валяешь дурочку перед этим мистером Готардом и хохочешь, как последняя идиотка.

Кэлли смотрела на отца, не отводя взгляда. Ее яркие синие глаза были зеркальным отражением его собственных глаз.

— Я не валяю дурочку, я просто получаю удовольствие, о чем ты не имеешь представления.

Костас повернулся к жене.

— Только послушай, как она разговаривает со своим папой. Видишь, какую дочь мы растим? Она тайком курит в ванной комнате… — Он кивнул, заметив изумление на лице Кэлли. — Да, да, твоя мама и я, мы все знаем, но мы хотели, чтобы ты сама поняла, как это глупо. Но сейчас! Вешаться на него как… С чего ты решила, что можешь так вести себя с мужчиной?

— Я никак не веду себя с мужчиной. Я веду себя нормально и пытаюсь хоть немного развлечься в этом месте, которым ты заправляешь как армейский сержант.

— А ты считаешь, это как в армии, когда твоя мать, как будто она танцует, выходит из кухни с кастрюлей bamyes в руках? Ты считаешь, это в армии пьют и смеются вместе с посетителями?

— С американскими посетителями ты ведешь себя по-другому, — надулась Кэлли.

— Неправда! Я хорошо проводить время со многими посетителями-американцами. Но мне не нравятся люди, которые считают мой ресторан балаганом, или женатые мужчины, которые лапать мою шестнадцатилетнюю дочь. И ты должна подумать своей головой, что правильно, а что нет! Неважно, что ты чувствуешь, ты должна всегда знать, что правильно. Правильно ли работать в ресторане, моем или в каком другом, и заигрывать с клиентами? Тебе платят за работу. Такое «перепутье»…

«Все, мы снова на «перепутье», — обреченно подумал брат Кэлли Ники, убирая со столов. Только в двенадцать лет он сообразил, что отец имеет в виду перекресток. Однажды во время ссоры он попробовал поправить отца, но тот его не услышал. Ники хмыкнул себе под нос: возможно, «перепутье» даже точнее.

— Всю твою жизнь, — произносил отец с таким видом, будто никогда не говорил этого раньше, — тебе придется выбирать, и от того, что ты выберешь, будет зависеть вся твоя жизнь. — Ники знал эти слова наизусть и сейчас их почти не слышал: каждый раз отец говорил практически одно и то же. — Тебе может казаться это не слишком важным. Ведь не то что выйти замуж за этого парня или нет? А всего-то какая-нибудь хитрость на экзамене или еще… — Костас сурово посмотрел на свою дочь. — Скрыть от мамы и папы, что ты, например, курить в ванной комнате? Но каждое твое маленькое решение скажется на твоем будущем, потому что сейчас вырабатываются привычки. Они определят это будущее. Ты понимаешь?

— Да ладно, папа, — скучающим голосом отозвалась Кэлли. — Я же всего-навсего хотела немного развлечься.

Костас снова повысил голос:

— Почему? Почему ты хочешь быть, как все остальные дети? Слушай, школа не для того, чтобы учить тебя быть, как все. Она должна учить тебя самостоятельно думать.

— Откуда тебе знать, зачем вообще школа? — огрызнулась Кэлли.

— Мир тоже может быть школа… — Костас помолчал. — Жестокой школа. Твои мама и папа приехали сюда, чтобы их дети могли расти в Америке, в свободной стране, с хорошими школами, и иметь все возможности.

Ники многозначительно посмотрел на Кэлли, пытаясь остановить ее. Она заметила его взгляд, но явно проигнорировала его. Ники иногда казалось, что сестра сознательно старается разозлить отца, словно пытается расплатиться за какое-то зло, которое он ей причинил. Все дети Костаса знали: отец чувствует свою неполноценность в сравнении с образованными людьми, но никогда об этом не говорили. Кэлли была единственной, которая пользовалась этим, чтобы сделать ему больно. Ники не понимал Кэлли, точно так же, как и родители. В данный момент ему хотелось только одного, чтобы сестра утихомирилась, отец закончил свою лекцию и они сели ужинать.

— Перепутье. — Тара беззвучно повторила это слово, стоя за дверью ресторана и готовясь открыть ее, но остановленная громом этого слова. Папа и его «перепутья». За эти годы она начисто забыла о его лекциях, хотя могла бы и помнить. А теперь, оказывается, ее младшая сестра не желает его слушать. Странно. Тара обожала рассказы отца о его жизни до ее рождения.

— Да! Перепутье, — продолжал отец. — Когда мне было столько лет, сколько сейчас Ники, я ехал на мраморный карьер, туристы любили его смотреть, я видел: ваша мама набирать воду из колодца. — Костас взглянул на Маргариту, достававшую тарелку из посудомоечной машины. — Она тогда была похудее, — поддразнил он жену. — Перепутье. Мы сразу влюблены, но не можем пожениться. Она была младшей в семье, а две старшие сестры еще не вышли замуж. Это глупая традиция, но разве Маргарита могла обидеть свою семью? Мы ждать, потом жениться. Ваша мама стала с ребенком. Это будет Тара. Перепутье. Разве мы позволить свой ребенок расти в отсталое место? Мы не знать никого и нигде, но мы знать: в Америка у нас будет возможность. Может быть, уже не для нас, ну и что? Мы уже и не очень бедны. Но наш ребенок и наши другие дети, а это ты и Ники, вы будете ходить в хорошие школа и учиться, как использовать возможность…

Костас замолчал и проглотил комок в горле. Мать быстро склонилась над своей работой, но Ники успел заметить слезы в ее глазах.

— Перепутье! — Костас выкрикнул это слово. — Их было много. Когда вы были маленькие, это было перепутье — выпороть вас или нет. Иногда я очень хотеть, но никогда этого не делать. Потому что есть чувство, оно решать: правильно ты поступать или нет. Да, нужно слушать свои чувства. Так ты можешь узнать многое про то, что у тебя внутри. Но потом надо действовать, и тогда ты должна думать. Если твоя голова решать, что это нехорошо, можешь мне поверить, вскоре и твой сердце с ней согласится. Я — твой отец, и мой долг — все тебе объяснять. А теперь, Кэллисти, детка моя, ты становиться женщиной. Но ты должна решить, какая женщина ты хочешь стать. Чего бы ты ни хотеть, я хотеть того же. Но я не могу позволять, чтобы ты тут бегать как…

— Как кто? — взвизгнула Кэлли. — Договаривай! Что ты хотел сказать? Потаскушка? Проститутка? Шлюха? Видишь? Я узнала эти слова в школе! И еще школа учит меня: ты, как и другие иностранцы, приехал в Америку не просто из другой страны — из другого мира. Вы хотели, чтобы у ваших детей была возможность. А я — американка, и мне не нужно раздумывать на каждом «перепутье», потому что все дороги хороши. Хорошо все, что тебе хочется. А я хочу немного развлечься.

— Что такое «развлечься»? Тебе еще нужно решать, что есть развлечение. — Костас выхватил у Ники швабру и начал яростно тереть пол. — Почему ты возражать? Смотри на Тару. Она решать свою жизнь. Для нее работа — развлечение, жить в Греции — развлечение. Теперь она возвращаться к нам на некоторое время. Может, ты научиться у нее, как быть леди.

— Опять Тара! — Кэлли, громко плача и крича, схватила с вешалки свое пальто. — Тара — то, Тара — это. Идеальный ребенок!

— Тара никогда не быть идеальной. Она несдержанная. Ее тоже пришлось учить не спешить и думать на перепутье. Один раз, когда мы поехать на море, она так взволновалась, что бросилась в воду безо всего. Снять свой одежда и забыть надеть купальник…

— Тара! — воскликнули они хором.

Кэлли, пораженная, отскочила от двери, потому что, открыв ее, она налетела прямо на старшую сестру, которая собиралась войти. Ники, вырвавший у отца швабру, уронил ее. Маргарита так и застыла на месте. И Костас.

— И где же ты была? — взревел он. — Да, да, я знать, ты тут, в Нью-Йорк, но не приходить домой к своей семье. О да, Константин, таксист, все мне сказать. Я не посметь рассказать твоей маме, она бы беспокоиться. Ну? Что ты можешь сказать своему папа? А?

— Костас! — Голос ее матери срывался от волнения. — Костас, это же Тара…

— Я знаю, что это Тара, женщина! Но я хочу знать… Кантара! Чариз! Детка моя! Моя дорогая девочка! Тара!

Костас прижал дочь к своей широкой груди.

— Маргарита! Кэлли! Ники! Это Тара! Она вернуться! — Он оглядел всех сияющими синими глазами. — Так чего мы ждать? Наша семья снова собралась вместе! А посетители все уходят! Поспешите! Подавайте на стол ужин! — Он снова по-медвежьи обнял дочь, вытолкнул улыбающуюся жену и других детей из их группового объятия и завладел ею в одиночку.

Но тут же его восторженный голос сменился ворчанием:

— И где же ты была, мисс Кантара, мой первенец, которая приехать в Нью-Йорк еще вчера?

Ники быстро передал отцу бутылку греческого вина, а Кэлли и Маргарита принялись заставлять стол блюдами с дымящейся едой.

— Давай сегодня праздновать, папа! Свою дневную лекцию ты уже прочитал, а Тара и раньше слышала ее миллион раз.

Костас открыл было рот, чтобы отчитать сына, но не успел — к нему подлетела забывшая свои невзгоды Кэлли с бокалами в руках.

— И нам с Ники тоже налей вина, папа! Мы ведь все празднуем, верно? Кроме того, — она опасливо хихикнула, собираясь позволить себе очередную вольность, — даже я не заслуживаю того, чтобы выслушивать лекцию про «перепутье» дважды за вечер.

Маргарита прекратила разливать суп и подняла глаза на мужа — как он стерпит такое вольнодумие детей.

Ники передал Костасу штопор и спокойно, но твердо сказал:

— Тара уже взрослая, папа.

Костас посмотрел на них всех, потом на Кэлли.

— Ты прав! — Для убедительности он даже притопнул ногой. Затем, качая головой, оглядел своих троих детей, схватил штопор и принялся открывать бутылку. — Ну? — Он сердито взглянул на Кэлли, но улыбка уже стала появляться на его лице. Он протянул ей наполненный до половины бокал. — Кто-то тут говорил о танцах? Так включи музыку и давайте танцевать!

Глава одиннадцатая

Крошечная балерина крутила идеальные пируэты на розовой фарфоровой ножке под музыку Чайковского. Голубая пачка балерины вращалась идеальными кругами, блестящие волосы, затянутые в аккуратный хвостик, перехваченный розовой лентой, отражались в черной лакированной крышке коробки в свете ночника. Внизу маленького музыкального ящика несколько корявыми буквами красным лаком было выведено: Чариз.

Тара лежала в своей детской постели впервые за десять лет, наблюдала за танцующей куклой, с удовольствием ощущая знакомый уют родительского дома. Это место, наполненное смехом и музыкой (и ограничениями), где чувствовались огромная забота и грубоватая нежность. Папа подарил ей эту музыкальную шкатулку на восьмые именины вместе с чеком за ее первые уроки танца. Задолго до этого он стал звать ее «Чариз», что по-гречески означало «Грация» или «Очарование».

Оглядывая скудно меблированную комнату, Тара задумалась: каким образом отец мог позволить себе платить за ее уроки танцев, за уроки музыки для младшей сестры и курсы по искусству для Ники. Он сам настолько не разбирался в искусстве, что чувствовал себя неловко в музее, но считал обязательным дать возможность своим детям познакомиться с той частью западного мира, о которой он сам ничего не знал, но которую молча ценил. Это его дары для них, он говорил, от его родины Греции и избранной им страны — Америки.

Сегодня за ужином Кэлли играла на пианино с удивительной для ее возраста виртуозностью. «Какой же потрясающей женщиной она вырастет», — думала Тара. Но и возмутительницей спокойствия тоже, судя по ссоре, которую Тара подслушала, стоя у дверей. В ней поднялись легкие угрызения совести: она ведь практически не знала своих сестру и брата. После многолетних попыток зачать еще одного ребенка Костас и Маргарита смирились с тем, что большой семьи им не видать. Но тут в течение трех лет Маргарита родила сначала Ники, а потом и Кэлли. Тара была уже подростком, но она с нежностью вспоминала, что Костас всегда чутко отзывался на потребности своего первенца и не обделял ее наставлениями насчет «перепутья».

Глядя на балерину, Тара почувствовала комок в горле. Даже во время праздничного ужина, после поцелуев и обмена новостями, отец все же исхитрился высказать свое неудовольствие по поводу ее первого дня в Нью-Йорке. Таксист-грек и в самом деле пришел ужинать в ресторан Костаса, так что ей ничего не оставалось, как сразу рассказать семье про Леона.

Она огляделась: все-таки многое изменилось. Родители постарели, странно, что она этого не замечала, когда они приезжали в Афины. Ники и Кэлли совсем выросли. Ники уже молодой человек. А она? Она жила теперь в другом мире, незнакомом ее семье, каким для нее стал их мир.

Музыка смолкла, она повернулась и увидела, что балерина все еще стоит на пуантах, только теперь совершенно неподвижно. Детство осталось далеко. Греция тоже казалась очень далекой. А лицо Димитриоса превратилось в воспоминание.

Тара выбралась из кровати и разложила привезенные с собой бумаги на комоде, бездумно уставившись на фотографии, сделанные во время работы под водой. Впервые ее атлет показался ей не богом, а простой археологической находкой. Почему-то все предметы, о которых столько писали два месяца назад, здесь казались безжизненными. То, что отдало море в качестве живого доказательства далекого прошлого, теперь превратилось в исторические объекты.

Ей стало холодно, и она снова забралась в постель. Ее средиземноморская кровь не спешила приспособиться к зимним температурам. Она зарылась поглубже в байковые простыни и порадовалась, что оказалась у порога дома именно в тот момент, когда отец произнес свое любимое словечко. В детстве, вспомнилось ей, она обычно долго лежала в постели, раздумывая над «перепутьями» своей собственной школьной жизни, выбором карьеры, даже стилем прически и моделями одежды. Как учил отец, она постоянно задавала себе вопросы: как будет лучше и почему?

Тара вспомнила, как уютно было в постели Леона, каким теплым было обвившееся вокруг нее тело и легкое дыхание во сне. Вспомнила она и о его тревожном поведении — теперь уже дважды. Она не представляла, что бы это могло значить, и потому беспокоилась. Но рано или поздно они с этим разберутся. Вместе. Любила ли она его? Любил ли он ее? Тара одернула себя: раз она занимается с ним любовью, то ответ на этот вопрос очевиден. Хотя все между ними произошло слишком быстро. С самого начала у нее не было сил сопротивляться ему. А может, ей нравилось это ощущение бессилия? Леон был единственным мужчиной из всех когда-либо встреченных ею, который обладал полной властью над ней.

Комнату пропитывала аура ее отца. Тара быстро спрыгнула с постели, подбежала к своему чемодану, достала оттуда ручку и блокнот и запрыгнула снова под теплое одеяло. Она вспомнила упражнение «Перепутье», которому обучил ее отец, когда ей было всего девять или десять лет. Оно ей тогда очень нравилось, она пользовалась им и позже, когда стала подростком. Но ей никогда не приходило в голову воспользоваться принципами «Перепутья» при выборе мужчины. Мысль была довольно нелепой. Но почему бы не попробовать? «Ладно, — решила Тара, чувствуя, как взыграла в ней авантюрная жилка, — начнем!» Вверху страницы печатными буквами она написала: «ЛЕОН СКИЛЛМЕН». Затем провела вертикальную черту, разделив страницу на две половинки: одна — «ЗА», другая — «ПРОТИВ».

Что касается «ЗА», то тут все просто: «умный», «светский», «образованный», «стильный», «успешный», «разбирающийся в искусстве и знающий мою работу», «художник», «сексуально…» Тара колебалась: потрясающий? обалденный? Она обычно записывала первое пришедшее на ум слово, анализом занималась позже, но сейчас ей не приходило в голову ни одного подходящего слова. Что-то тут было не так. Все время вертелись какие-то глупые слова. Заниматься любовью с Леоном было верхом наслаждения, но в его поведении чудилось ей что-то, сродни боли. Долго не знавший плотских радостей? Слишком чувственный? В его сексуальном порыве ощущалось какое-то отчаяние. Тара перешла к другой колонке: «два странных эпизода после занятий любовью», «Перри Готард в качестве друга», «расстрел акул», «не говорит о своем искусстве», «никаких предметов искусства в доме», «юмор…» Тара снова задумалась: «скользкий», решила она. Вспомнив его квартиру, вернулась к левой колонке «ЗА»: «вкус потрясающий». Затем в верхней части листка большими буквами написала: «ИСКУССТВО?».

Тара откинулась на подушку и задумалась, грызя ручку. Мысли обгоняли одна другую, чувства отказывались подчиняться, между бровей появилась морщинка, как бы разделяющая ее внутренние «ЗА» и «ПРОТИВ», тело наблюдало за битвой и ждало, готовое наградить победителя.

«Не хватает информации, — говорил отец в тех случаях, когда ей, как сейчас, не удавалось разобраться, — задай разные вопросы». Она снова взглянула на колонку «ПРОТИВ». Там были одни действия, не определения. Нужно узнать, что вызвало эти действия.

Тара вспомнила про статью Димитриоса и снова вылезла из постели, чтобы взять журнал и просмотреть заметки на полях. Возможно, они приоткроют ей частичку внутреннего мира Леона.

Тара собиралась открыть журнал, но услышала звуки, доносившиеся из комнаты родителей, и, не удержавшись, подкралась к двери. Они смеялись, скорее хихикали. Тара, потрясенная, отпрянула от двери: ее родители занимались любовью! Это в их-то возрасте!

«А почему бы и нет», — укорила она себя, снова устраиваясь в постели. «Это замечательно», — решила она. Нашла статью и принялась читать.

«Классическое греческое искусство. Умонастроение», Димитриос Коконас.

Она снова взглянула на дверь. А у Димитриоса тоже есть любовные отношения с женщинами? Но с кем? Она мысленно припомнила последние годы. Конечно, у Димитриоса были романтические связи, но с какими женщинами она видела его регулярно? На различные музейные и светские мероприятия они всегда ходили вместе, даже когда в ее жизни появлялся какой-нибудь мужчина. Учитель часто водил ее ужинать, даже на танцы, но всегда после работы. Свиданиями это не назовешь, скорее продолжение их рабочего дня, который в Афинах заканчивался не раньше семи или восьми вечера. Но она никогда не видела его, например, в ресторане со спутницей. Только в небольшой компании коллег или коллег с женами. А все остальное время, казалось, они были вместе. Если Димитриос устраивал вечеринку, она всегда играла роль хозяйки. И если вечеринки устраивали их друзья, они с Димитриосом, естественно, шли вместе. Они составляли своего рода «пару». Оба в течение многих лет были так преданы общей работе, что у них практически не оставалось времени для чего-то другого. Их жизнью была работа.

Таре даже стало как-то не по себе, когда она представила Димитриоса, влюбленного в неизвестную женщину, точно так же, как ее поразила мысль о родителях, занимающихся любовью. Подобно им, Димитриос был якорем в ее жизни, ей в голову не приходило, что у него могла быть своя собственная личная жизнь.

И неожиданно ей показалось странным, что она никогда раньше не смотрела на него с такой стороны. Как сказал тогда Димитриос, он знал ее любовников, имея в виду тех двух, с кем у нее были романы в Греции: Марка, бодрого молодого американца, который прилетел в Афины на лето, сдав экзамены в адвокатуру Бостона, и серьезно увлекся ею, но через полгода она потеряла к нему всякий интерес. Позднее был Жан-Клод, фотограф, работавший с предметами изобразительного искусства, он показался ей настоящей любовью, любовью всей ее жизни, потому что в свои тридцать лет представлялся ей более взрослым и зрелым вариантом ее прекрасного юного Майкла — только больше интеллекта и амбиций. Но после двухлетней связи с красавцем-французом ей пришлось неохотно признать, что главным в его жизни было не искусство — ему всего лишь нравилось фотографировать, и он случайно устроился на работу к издателю художественных альбомов. Он любил фотографию ради фотографии, в этом не было ничего плохого, вот только для нее мелковато.

И разумеется, до этого был Майкл, — Димитриос не знал о нем, — который навсегда останется в ее сердце. Хотя все звали его Майком, для нее он всегда был Майклом, ее первой любовью и первым любовником, оставившим неизгладимый след в ее душе.

Тара, уже в полудреме, вдруг ощутила, что лежит в той же самой кровати, где впервые, после того как повстречалась с ним в средней школе, предавалась мечтаниям о любви. В той самой кровати, куда, уже студенткой первого курса колледжа, она возвращалась из его постели и… из его любящих объятий, чтобы заснуть беспробудным сном без сновидений.

Майкл стал для нее первым романтическим эталоном, поскольку был первым мужчиной в ее жизни, который любил ее и который вел себя с нею так, что сразу привлек ее к себе. Майкл (ее белокурый Адонис) источал уверенность и мужскую силу викинга, смеялся над ее духовными выкрутасами, а не бежал от них, как делали другие поклонники, и успешно прошел все тесты, которые она для него придумывала, потому что не обращал на них внимания.

Когда ей было тринадцать лет и она в первый раз прочитала «Ромео и Джульетту», она рыдала над сценой в саду:

О ночь любви, раскинь свой темный полог,

Чтоб укрывающиеся могли

Тайком переглянуться и Ромео

Вошел ко мне неслышен и незрим.

Ведь любящие видят все при свете

Волненьем загорающихся лиц.

Любовь и ночь живут чутьем слепого.

Прабабка в черном, чопорная ночь,

Приди и научи меня забаве,

В которой проигравший в барыше,

А ставка — непорочность двух созданий.

«Приди и научи меня забаве, в которой проигравший в барыше…» В мольбах Джульетты, обращенных к ночи, Тара впервые распознала свои собственные женские томления. И Майк Уэстленд, несмотря на свою молодость, оказался единственным мужчиной, кто был ей ровней. Она любила его страстно, до самозабвения (и всегда будет любить) и уже тогда чувствовала, что ей всегда будет его не хватать. Хотя спала она только с ним, она постоянно встречалась и с другими парнями, так как к некоторым областям Майкл не проявлял никакого интереса, как то: балет, опера, джазовые концерты, вечера поэзии. С ним она плавала на каноэ, каталась на водных лыжах, ходила на каток, ездила на загородные пикники, но в основном любила, узнавая через него особенности своего тела и глубину своего сердца. Ей нравилась его самовлюбленность, любовь к жизни, любовь к ней, но, уехав из Нью-Йорка, она бросила его вместе с остатками своей юности. В глубине души она всегда знала, что это произойдет, потому что он так и не сумел сравняться с ней в умственном рвении. Но она любила его, более того — ей нравилось его любить.

Тара лениво попыталась пробудиться от приятных воспоминаний, повернув до отказа завод музыкальной шкатулки и рассеяно наблюдая за крутящейся балериной. И по мере того как светло-голубые глаза Майкла исчезали в прошлом, на ее лице появлялась мечтательная улыбка.

Открытый журнал лежал у нее на коленях. Она тупо посмотрела на него, не сразу вспомнив, что там статья Димитриоса, и, позабыв о своих недавних гаданиях по поводу его личной жизни, принялась читать.

У нас только руины, но мы цепляемся за них, как за собственный здравый смысл, потому что Древняя Греция была основоположницей западной цивилизации. Однако существует пропущенное звено между более примитивными, предыдущими культурами и великими, любвеобильными греками, которые дали миру первых философов. Есть свидетельства существования догреческой Минойской культуры. Их искусство — в отличие от искусства их современников-египтян, которые каждый момент жизни посвящали обожествлению смерти, — изображало растения, животных и особенно людей, занимающихся спортом. Сальто над рогами быка — опасное занятие, но рисунки на вазах передают игривое настроение и говорят о вере в способность человека победить. Люди, боящиеся жизни, не склонны играть…

На полях Тара прочитала замечание Леона: «Утверждающее искусство/упорядоченная вселенная». О да. Она легко вздохнула.

Мы видим, что «запада» просто не было до тех пор, пока, начиная с греков, понятия «восток» и «запад» не стали символами противоположных умонастроений.

На полях Тара прочитала: «Если принять человеческую жизнь за эталон, гуманистическое искусство необходимо для духовной связи».

«Мой Бог, — поразилась она, окончательно проснувшись. — Каким же должно быть искусство Леона?» Она поспешно принялась искать другие заметки на полях.

…гармония. Именно по этой причине мы обнаруживаем, что физическому совершенству в греческой классической культуре придается такое же значение, как образованию и иным достижениям.

Греки придумали Олимпийские игры, чтобы насладиться красотой и совершенством своих тел, равно как и их разумом. Равновесие и порядок — это главное. И еще, радость по этому поводу!

Тара улыбнулась «радости по этому поводу» из уст Димитриоса. Леон испытывал те же чувства! На полях стоял огромный восклицательный знак. Жаль, что Леон не слышал лекции Димитриоса. Когда шла речь о древних ценностях греков, его собственная любовь к предмету становилась заразительной. Она снова почувствовала себя ближе к Греции. И к Леону.

Это вовсе не означало, что грекам было неведомо, что такое боль. Их трагедии самые трагичные. Но они превзошли других и в комедии. Жизнь в целом, человек в целом — вот, что являлось предметом их интереса. Они отъединяли человека только от одного — от страха. Греческие статуи стоят поодиночке. Человек смелый, ничего не боящийся и не стыдящийся. Мужчина и женщина, крепко стоящие ногами на земле. Обратите внимание, что «Крылатая победа» относится к более позднему периоду; храм в Акрополе был построен в честь «Бескрылой победы». Победы на земле!

Тара почувствовала, как сжалось у нее горло. Сколько силы в этом человеке. Прочитала надпись Леона на полях: «Человеческие формы сегодня: обнаженные фигуры искажены, безобразны. Красота? Определить искусство (красоту) в свете психологических (духовных) потребностей человека». Значит, Леон ваял обнаженные фигуры! Она продолжала читать:

Изучение этих великих предметов искусства заставляет задуматься, заставляет цепляться за собственный разум в этом мире, который все больше сходит с ума…

В голове появились новые беспокойные мысли. Почему она решила, что Леон ваяет обнаженные фигуры? Фактически у нее нет ни единого намека на его работы. Может быть, она отзывается исключительно на его личную «химию»? Вопреки всем советам, она забыла правило: «поспешай не торопясь». В этой комнате, полной дорогих воспоминаний, она почувствовала себя глупой школьницей, влюбленной дурочкой в значительно большей степени, чем в юности.

И все же Леон написал эти жизнеутверждающие слова на полях еще до того, как познакомился с ней. И они долгими вечерами разговаривали, не в состоянии остановиться. У них общие ценности, он ровня ей по разуму и, без сомнения, он ровня ей…

В дверь постучали.

Тара выскользнула из постели и, накинув халат, подошла к двери.

— Я увидел, что у тебя свет горит…

Это был Ники с чашкой чая. Когда он поставил поднос на столик, она обняла его.

— Мой брат.

«Он уже художник, — подумала она. — Какими будут его работы?»

Глава двенадцатая

Ники постучал ручкой от метлы по трубе, подающей пар в студию Дорины. «Сволочь этот управляющий», — подумал он. Всегда выключал подачу тепла, когда знал, что их в студии нет. И когда кто-то из них приходил, нужно было стучать по трубе, чтобы он снова включил отопление. В студии стоял дикий холод, да и картинам такая резкая смена температуры не шла на пользу. Подлец!

Ники поставил чайник с водой на плитку и аккуратно насыпал заварку в прелестный заварочный чайник Дорины. Достал пару антикварных чашек и блюдец из буфета и осторожно поставил их на лакированный поднос. Сам он предпочел бы грубые кружки, но студия принадлежала Дорине, как и все остальное в ней, и это все было очень хрупким. «Кроме ее души, — с симпатией подумал Ники, — душа у нее была стальная». Дожидаясь, пока закипит чайник, он остановился перед картиной, которую в данный момент рисовал, собираясь обдумать дальнейшие шаги, но на самом деле принялся размышлять о старшей сестре.

Тара сказала, что придет в студию примерно в четыре часа, когда закончится дневная конференция в музее. Но было уже двадцать минут пятого, и Ники беспокоился, что скоро стемнеет и она не увидит его полотна в естественном свете. Разумеется, Тара очень хотела увидеть его работы. Интересно, что она скажет? И действительно ли для него так важно ее мнение? Свою сестру он почти не знал, но она ему нравилась. «Не будь она моей сестрой и познакомься я с ней где-нибудь на вечеринке, она бы сразу мне понравилась, — подумал он. — В ней чувствуется естественная искренность и доброта, и в то же время она всегда имеет собственное мнение. Как папа. Тара вообще похожа на папу. Кэлли, например, изо всех сил старается не быть на него похожей. А как насчет меня?» Ники повернул мольберт так, чтобы свет (то, что от него осталось) падал из окна прямо на холст, и затем намеренно поставил резную алебастровую фигуру на угол стола, где сестра не могла ее не заметить. А вдруг она разделит с ним его художественную двойственность — дихотомию, как говорила Дорина.

Когда Тара в первый вечер после приезда призналась отцу, что встречается с Леоном Скиллменом, для отца это был всего лишь мужчина, с которым его дочь провела ночь. Но Ники был в отпаде. Разумеется, он знал работы Скиллмена. Каждый, кто пролистал хоть пару журналов по искусству, знал его. Но он не мог представить себе, как женщина, посвятившая себя изучению и сохранению греческой истории, могла каким-то образом быть связана с Леоном Скиллменом, который, как считалось, мощно продолжал американскую традицию внутренне противоречивого абстрактного искусства. Дорина неоднократно приводила его работы как пример современного воплощения нигилистского искусства. С другой стороны, профессора в колледже Ники считали Скиллмена последним «золотым мальчиком» авангардизма. Разумеется, все они соглашались, что никакого авангардизма в сегодняшнем мире искусства не осталось, потому что не осталось ничего такого, против чего надо было восставать. Но все считали, что Леон Скиллмен был одним из последних великих революционеров. Газеты отслеживали каждое его движение, постоянно печатали его фотографии с выдающимися личностями. Один журнал мод даже опубликовал его фотографии в компании группы молодых моделей на шестиполосном развороте. Он был «модным» скульптором, почти «звездой» в мире искусства, наподобие рок-певца в мире музыки. Он был богат, и, похоже, все, до чего он дотрагивался, превращалось в деньги. Ники просто не мог представить Тару рядом с Леоном Скиллменом.

Он налил горячей воды в заварочный чайник. Куда она пропала? Внезапно в нем появилась волна раздражения. Эта история со Скиллменом и Тарой только усугубила его недовольство своими работами. Однако все его раздражение испарилось, стоило Таре ворваться в комнату и, даже не расцеловав его, пройти прямо к холсту.

— Ты извини, — тяжело дыша, проговорила она, — я могу привести три причины, почему я опоздала, но давай не будем зря тратить время. Просто прости меня, хорошо? Это от меня не зависело.

Ники расплылся в улыбке.

— Ты прощена.

Она взяла из его рук чашку и остановилась перед холстом, даже не сняв пальто. Постепенно на ее лице появилась теплая улыбка. Ники напрягся: к чему относится эта улыбка — к картине или к чаю? Черт бы все побрал! Наконец Тара молча поставила чашку и повернулась к двум картинам, висящим рядом на стене. Уже законченным. Она долго смотрела на них. Затем села на стул и принялась плакать.

— Послушай, вовсе необязательно, чтобы они тебе нравились! — Ники упал перед ней на колени. — Ты вовсе не должна ими восхищаться!

Тара вытерла лицо салфеткой, скомкала ее в руке и в притворном ужасе посмотрела на брата.

— Не должны нравиться? — Она засмеялась и снова заплакала. — Ты мой милый дурачок! Я от них в восторге! Ох, Ники, мой маленький братик, мне так больно, что я недостаточно хорошо тебя знаю! Я горжусь, что я твоя сестра, но я ведь почти тебя не знаю.

Он взял у нее салфетку и молча, не доверяя своему голосу, заботливо вытер ей слезы.

— Ты меня знаешь, — наконец выговорил он.

— Как так вышло, что ты нарисовал именно эти места? — спросила она, разглядывая картины. — Ты всю жизнь жил в городе с неоновой рекламой и мусорными баками вдоль улиц. Ты разве бывал в этих местах?

— Конечно, я был на море. Ты ведь знаешь, папа иногда куда-нибудь нас вывозит. Последние два лета я по несколько недель проводил со своим преподавателем, Дориной, когда она отправлялась в свои ежегодные «погружения в природу», как она это называет.

— Господи, Ники, мне никогда не приходилось видеть таких алых, оранжевых и бирюзовых цветов… чистых, но переходящих один в другой. Твоя страстная манера немного напоминает мне Тернера, но как тебе удалось передать одновременно необузданность и естественность стихии? Я теперь никогда не смогу смотреть на море, не вспоминая твои картины. — Тара с изумлением смотрела на полотна и тихо бормотала, почти про себя: — Такой покой и мир. Масса энергии. Мир, с какой позиции на него не смотри, жизнеутверждающий и надежный. И красота. Обновленная красота.

— Спасибо. — Ники почувствовал, что его глаза тоже пощипывает, но Дорина учила его все принимать спокойно и говорить только простое «спасибо», если кто-нибудь, хоть один из сотни, скажет все, что должно быть сказано… или попытается сказать то, что нельзя выразить.

Тара ходила от одной картины к другой, разглядывая их под разными углами.

— Перспектива у тебя совершенно уникальная. Плоскость в некоторых картинах такая неглубокая, что я не понимаю, как тебе удалось сохранить перспективу. А наложение красок! Я никогда не видела раньше таких решительных мазков. Ты не накладываешь краску слой за слоем, а делаешь один страстный мазок. А что ты делаешь, если мазок не удался?

— Соскабливаю и делаю снова, пока не получается так, как надо.

Тара с уважением склонила голову.

— Как ты назвал эту серию?

— «Морские чары».

Все три картины были большими. На каждой из них существовала точка обзора — какой-то предмет, сделанный человеческими руками. Таре казалось, что она — буквально и фигурально — видит море с разных точек одновременно. На первой картине Ники изобразил на переднем плане край балкона. Ей казалось, что она в сумерках стоит на этом балконе. Обнаженной. Обязательно обнаженной, возможно, после душа, чистая и свежая, в согласии с проведенным днем, собой и всем миром.

На второй картине частично присутствовал зонтик и яркий мячик, привлекая внимание к теплому песку и игривому прибою, но затем взгляд замечал сверкание ослепительного моря. Тема, трогающая до глубины души: слияние — гармония сотворенного человеком и метафизического. Тара чувствовала, что подпадает под «чары» и этой картины. На незаконченном полотне точка обзора находилась на корме парусной лодки, виднелась часть наполненного ветром паруса — кусочек застывшего времени: человек и природа; вечное и временное.

— «Морские чары»! Ники, здесь столько уровней!

— Спасибо, — сказал Ники. — Я думаю, что я еще учусь. То, что мне нравится в работах других художников, заставляет меня переходить на другие, более глубокие уровни оценки. Вроде как снимать слой за слоем, как на луковице. — Он сам рассмеялся, уж слишком неуклюжая получилась метафора. — Я думаю об этом, когда смотрю на другие работы, что-то пишу или работаю в музее. Но когда я пишу картину, уже обозначив себе цель, я только пишу. Я стараюсь работать в соответствии с высказыванием Коро[4], которое процитировала мне Дорина: «Никогда не забывай первого впечатления, которое тебя зацепило». Вот я иногда и думаю: я рисую эти картины, потому что, пока я их создаю, я могу в них жить, в этом ощущении «первого впечатления». Хотя я еще очень многого не понимаю.

— Наоборот, ты понимаешь слишком много. А в каком музее ты работаешь, Ники?

— Часть дня в Бруклинском музее в отделе искусства и музыки. А когда у меня есть время, помогаю в отделе справок. Ужасно нравится. Так много интересного.

— А я-то считала, что обслуживание столиков у папы и есть твоя работа.

— Верно, но это неглавная работа. Я делаю ее, чтобы помочь папе. А другую работу я по-настоящему люблю.

— А как насчет денег?

— О, мне платят и там, и там.

— Что же ты делаешь в свободное время? — пошутила Тара.

Теперь она впервые оглядела студию Дорины Свинг. Странно, но первым делом она вспомнила статью Димитриоса. Как он там писал? Равновесие и порядок? Более того, сама студия каким-то неуловимым образом напомнила ей о доме Димитриоса. Студия Дорины размещалась всего в одной комнате старого здания в Вест-Сайде на улице, вдоль которой выстроились мусорные баки. Дом Димитриоса, большой, строгий, располагался на холме с видом на океан. Но ни в этом доме, ни в доме на мысе Союнон не было ничего случайного. Тара заметила антикварную шаль, небрежно брошенную на маленькое кресло, и аккуратные стопки пленок с концертной музыкой и джазом, которые явно часто бывали в употреблении. На полу остались следы от краски (все-таки рабочая студия), но окна были без единого пятнышка. На небольшом буфете — не полностью заполненная подставка для бутылок, на полочке над ней — кружевная салфетка.

Димитриосу здесь бы понравилось. Даже после приезда в Нью-Йорк она часто вот так неожиданно вспоминала о нем. Ничего удивительного, уверила себя Тара, ведь в Греции они проводили почти все свое время вместе. И теперь, когда его не было рядом, временами у нее появлялось ощущение, что ей не хватает, например, руки или еще какой-то части тела.

— Сколько лет Дорине? — спросила она.

— В этом году ей исполнится пятьдесят. Я устраиваю для нее праздничный ужин у папы, — сказал Ники.

Тара прошла мимо дымчатых розоватых горных пейзажей, покрытых глубокой таинственностью, и обнаженных мужских фигур, не прикрытых ничем, кроме собственной гордости. Что-то в этих картинах заставило ее остановиться.

— Похоже, Дорина любопытная женщина, — задумчиво проговорила она.

— Так оно и есть. А как учитель Дорина настоящий тиран. И абсолютно не согласна с моими профессорами.

— В чем же?

— О, да почти во всем. Дорина и мои профессора не могут прийти к согласию даже относительно того, что такое искусство. Дорина утверждает, что искусство должно быть объективным, они же настаивают, что главное в искусстве — субъективное начало. И их спорам нет конца.

— Субъективное против объективного. Платон против Аристотеля. Снова и снова… — заметила Тара.

— Вернее, все еще, — поправил Ники. — Спор так и не разрешен.

— И возможно, никогда не будет разрешен. Ты уже пытаешься продавать свои работы или считаешь это преждевременным?

— Я продал одну картину. — Ники включил свет и показал ей слайд.

Десятки птиц, подобно стрелам, прорезали розовое небо. Тара видела потрясающие цвета и птиц, ощущая одновременно свободу и радость полета. И это только на слайде!

— Ники! Потрясающе! Куда ты ее продал?

— Одной малоизвестной галерее. И за очень скромную сумму, должен добавить.

Тара оглядела студию.

— А как Дорина зарабатывает себе на жизнь: продажей картин или преподаванием?

— Ни тем ни другим. Она продает свои работы той же галерее, но зарабатывает в основном как реставратор. — Ники расстроился: день закончился, а она так и не заметила того, что ему хотелось ей показать. Он поднял алебастровое изделие со стола и поставил ближе к свету.

— Что ты думаешь насчет этого? — спросил он.

— Насчет чего? — не поняла Тара.

— Это тоже я сделал. — Он увидел смятение в ее глазах. Она недоуменно смотрела на алебастр.

— Ты еще и ваяешь? — осторожно поинтересовалась она. — Это не похоже на остальные твои работы.

— Ну, Дорина говорит, что это вообще совершенно другая категория. Но вот, что я тебе скажу. Продать этот алебастр проще простого, а сделать ничего не стоит. Меня учат в колледже, что именно конструкции такого рода должны быть в центре моего внимания, — не следует искать глубокого смысла, не требуется содержание. Этот предмет — всего лишь форма, нечто такое, на что приятно смотреть. Кстати, мне и лепить его было приятно. Дорина называет это декоративным искусством, которое действует на уровне ощущений… А ты что об этом думаешь?

— Не знаю. — Тара задумчиво смотрела на серую спираль длиною почти в два фута, отличающуюся чувственной гладкостью. Вот и все.

— Она очень лирична, — осторожно проговорила она. — Но я ничего не знаю о современном искусстве. Странно, не правда ли? Мы ведь живем, значит, мы современны, но мне почему-то кажется, что и в сегодняшнем мире искусства твои полотна будут считаться современными, верно? Ну а твоя спираль… Она прекрасна, в ней есть гармония дизайна. Думаю, что скульптура, которая вызывает приятные ощущения, может цениться не меньше, чем все остальное.

— Вот теперь ты рассуждаешь, что хорошо, а что плохо. Теперь тебя волнуют эстетические проблемы. Все не так просто, верно?

Тара серьезно посмотрела на брата, которого за последний час безумно полюбила.

— Какой же ты глубокий человек, — с искренним удивлением и уважением произнесла она.

— Да нет. — Ники осторожно вымыл чашки в раковине, вытер их и поставил на полочку с кружевной салфеткой. — Я такой, какой есть. Папа научил меня спрашивать: «почему?» Именно этим я и занимаюсь. Мне не важно, в чем истина, какова она. Я всего лишь хочу понять ее и выразить по-своему.

Где она уже это слышала? Разумеется, от Димитриоса. Именно он говорил: неважно, в чем истина, потому что ее поиск так же важен, как и сама истина. «Возможно, — вдруг подумала она, — Леон сможет помочь Ники». Ну конечно. Он умеет продать свои работы, и, хотя сама она их не видела, Перри Готард назвал их «героическими». Нужно будет познакомить Ники с Леоном. Ведь ясно, об искусстве он слышал только от Дорины и своих профессоров. А Леон не был преподавателем. Он — работающий скульптор, живет в реальном мире, не только создает предметы искусства, но и продает их.

— Ты слышал о Леоне Скиллмене до того, как я упомянула о нем вчера? — спросила она.

— Разумеется. — Ники схватил куртку и выключил свет. — Он очень известен.

— Что ты думаешь о его работах?

Ники явно изумился.

— Лучше спросить, что ты об этом думаешь.

Они спустились вниз с пятого этажа.

— Я пока ничего не видела. Не забывай, я только что приехала.

— Ну… — Они присоединились к толпе на улице, которая, подобно вечернему приливу, катилась домой после работы.

— Что ну? — спросила Тара, беря брата под руку.

— Ну, мне кажется, тебе лучше самой увидеть его работы, — сказал Ники.

Глава тринадцатая

Чтобы избавиться от трескотни Блэр и ее компании, Кронан Хаген вышел на балкон, нависающий над небольшим садиком, и достал сигареты. Неожиданно он почувствовал себя как бы подвешенным в пространстве и времени, но внутренняя тревога не утихала. «Я заполнял это новое крыло, — с беспокойством думал он. — На мне лежит ответственность. Но мне не дали подойти к этому делу ответственно». Его глаза остановились на изгибе бронзового бедра и поднялись повыше к округлым ягодицам огромной женской фигуры, стоящей в центре сада. Он почувствовал шевеление в паху и поспешил перевести взор с выгнутой спины статуи на протянутые вверх руки. Бронзовые виноградные лозы спускались из рук статуи вниз, смешиваясь с живой растительностью, а живые лозы тянулись вверх, обвивая ствол дерева, и заканчивались экзотическим взрывом многоцветных орхидей. Кронан ощутил острое чувство вины, затмившее его сексуальные позывы, но тут все милосердно заглушил голос Блэр, призывающий его назад.

Его нанимательница привлекла его поближе, чтобы фотограф мог запечатлеть их беседу.

— Что за цитату из Библии вы использовали, которая заставила ваших спонсоров сделать такие большие взносы на ваш проект церкви?

Кронан постарался убрать с лица всякое выражение.

— Это было Второзаконие, глава пятнадцатая, стих одиннадцатый, — ответил он. — «Ибо нищие всегда будут среди земли твоей; поэтому я и повелеваю тебе; отверзай руку твою брату твоему, бедному твоему и нищему твоему…»

— А да. — Блэр ослепительно улыбнулась в камеру. — Вы удивитесь, как много денег Кронан собрал для своей церкви, — поделилась она с окружающими. — Поэтому я хочу воспользоваться тем же способом для моего рождественского приема в Палм-Бич. Кронан такой умный! Он просит не деньги, он просит вещи, которые потом можно превратить в деньги. — Блэр восхищенно улыбнулась. Камеры продолжали щелкать. — Но это идет на пользу и спонсорам, потому что, жертвуя какую-то собственность — недвижимость, акции, драгоценности, машины, а не наличные, — они могут получить большие налоговые скидки.

— Было бы куда лучше, если бы собранные фонды поступали в общественный или университетский музей, — резко заметила Дениз Соммерс.

— К сожалению, — елейным голосом продолжила Блэр (Вэн Варен предупредил ее, что девчонка Соммерс — член художественного совета), — моя мать против перераспределения денег государством, и особенно резко она выступает против государственной поддержки искусства, потому что считает это формой цензуры. Поэтому, — она покачала головой, давая знак Вэн Варену, что эти слова не для публикации, — хотя я и помогала Кронану приобретать предметы искусства для нового крыла музея, архитектуру и финансирование одобряла моя мать. Так что, — она виновато пожала плечами, — мы остаемся частным музеем.

Критик Роберт Вэн Варен повернулся к Кронану, пытаясь помочь ему. Он уже давно занимался этими делами и знал: как только речь заходит о матушке — конец разговору.

— А что вы думаете об архитектуре, Кронан? Вы не думаете, что здание музея само по себе может быть предметом обзора? Ведь это один из пятидесяти американских музеев, которые обновляются или пристраивают «новое крыло» ценой в несколько миллионов, привлекая к этому выскочек-архитекторов. Как вы их выбирали?

— Как Блэр уже сказала, выбирала ее мать. А вы знаете, что Маргарет совершенно безразлично, что делают другие, а Даньела Фредсон к тому же вовсе не выскочка, а глубоко уважаемый специалист, — ответил Кронан. — Но большинство других музеев выставляют коллекции класса Б, поэтому они попытаются привлечь посетителей конструкцией самого здания. Наша же коллекция считается классом А+, она сама по себе привлекает посетителей, так что это вполне достойное здание может обойтись без показухи. Что касается меня, то я не только приветствую скромную архитектуру, которая не отвлекает от лицезрения искусства, но и обожаю ее, поскольку она является мечтой консерватора. — Кронану хотелось добавить, что он не пожалел бы ничего, чтобы эта коллекция и настоящие сокровища основного музея поменялись местами, дабы последние хранились бы в нормальных условиях, но Вэн делал заметки в блокноте, и он промолчал. — Температура и влажность здесь контролируются компьютером, — продолжил он осторожно. — Огромные оконные полотна искусно затенены, чтобы защитить предметы искусства от солнечных лучей, а фильтры в потолке убирают всякие следы ультрафиолетового излучения. К тому же по всему зданию размещены устройства для ликвидации любого загрязнения. Они настолько чувствительны, что, если женщина воспользуется лаком для волос в туалетной комнате, скорее всего, он будет втянут в систему.

Вэн проигнорировал хилую попытку Кронана пошутить и шагнул на балкон.

— Этот странный маленький садик кажется одновременно и неуместным и совершенно идеальным. Что он здесь делает?

— Это пожертвование моей матери, — вмешалась Блэр. — Она ненавидит все то искусство, которое мы выбрали для нового крыла, и настояла на небольшой «передышке», как она выразилась, для тех, кто разделяет ее мнение.

— Что делают там, в углу, эти доспехи? Они похожи на призрака, пялящегося из другого века на голых баб.

— Стоит вспомнить, что мой дед — не отец — начинал со сталелитейного бизнеса. У дедушки было хобби — собирать старинное оружие, с его коллекции и начался музей. Полагаю, таким образом моя бабушка избавилась от всего этого железа в доме. Не пишите в статье о садике, Вэн, — предупредила Блэр. — Вы знаете, моя мать терпеть не может, когда о ее личных проектах упоминается в газетах. Давайте считать, что это милое подглядывание современного искусства в мир искусства прошлого века. И прекрасное hortus conclusus[5] с изобилием природных чудес среди творений рук человеческих. Подойдет?

— Ну, зелень и цветы в самом деле дают возможность оттянуться, — заметил Вэн. — Даже тем, кто в самом деле ценит представленное здесь искусство. — Он повернулся к Кронану, снова изготовившись записывать. — Насколько я знаю, искусство двадцатого века и современное искусство — не ваша епархия.

«Можно подумать, я сам об этом не знаю», — едва не выпалил Кронан.

— И как вы подбирали выставленные здесь предметы искусства?

Кронан улыбнулся дипломатичности вопроса.

— В основном я пытался представить себе, что через сотню лет останется от нашей эпохи в истории искусства. Я также придаю большое значение популярности мастеров. Понимаете, учитывая финансовые трудности и конкуренцию со стороны больших музейных экспозиций, нам необходимо привлекать к себе как можно большее число посетителей. Поэтому, к сожалению, само искусство порой не так важно, как популярность авторов. — Кронан внезапно сменил тему, сообразив, что сказал больше, чем его спрашивали. — Я также обращаю внимание на размещение, размер, масштаб, цвет, материал и все такое прочее, — добавил он.

Эйдриа Касс потянула фотографа к одной из ее больших картин, занимавшей почти четвертую часть стены.

— Но, Кронан, детка, зрелищность и есть искусство. Именно это привлекает посетителей в любой музей. Взгляните! Здесь я создала новый предмет, новый организм, дотоле не существовавший в природе. — Она встала у картины, чтобы дать возможность фотографу сделать хороший снимок. — Это зрелищно. И это магия! Я просто отключаю разум и доверяю астральной руке, которая водит моей рукой. Именно это сбивает зрителей с толку и стимулирует внутренние ощущения, потому что они не в состоянии понять это разумом. — Касс подняла глаза на гигантское полотно и искоса взглянула, записывает ли ее высказывания Вэн. — Эту картину я рисовала с помощью маленьких воздушных шариков. Я наполнила сотни таких шариков краской разных цветов и разместила их на поверхности холста. Затем я швыряла в них маленькие дротики, краска разбрызгивалась и стекала так, как повелевала ей ее карма. В результате получилось то, что человеку не дано создать намеренно, по велению разума. Зрители могут понимать картину так, как им заблагорассудится. Но это — новшество! И это самое занимательное. Однако, — Эйдриа оглушительно расхохоталась, — на самом деле я довольно старомодна. Если бы я действительно была «в струе», я бы обязательно нассала, плюнула или насрала на холст, прежде чем счесть его законченным. Что вы по этому поводу думаете, ребята?

Кронан заставил себя взглянуть на творение Эйдрии и постарался, чтобы ничего не отразилось на его лице. Но заставить себя взглянуть на саму Эйдрию он не мог. У нее был тот еще вид. Как и у ее картины — липкая смесь кровавых красок, напоминающая поле битвы в мозгу какого-нибудь бедняги-дегенерата. «Это общество по-настоящему больно, — грустно подумал он. — В нем нет места красоте, морали, ценностям. И нет места искусству. Господь не мертв, это люди мертвы. Если человек душевно болен, ему безразлично, что лицезреть: лицо смерти или блеск жизни».

Эйдриа встала в позу у другого полотна, одной рукой обняв Вэна, другой — Дениз Соммерс.

— Вэн много разорялся по поводу этой картины, а Денни дала деньги, — говорила она, а фотограф все продолжал щелкать затвором. Она повернулась к Дениз: — Помнишь, Денни, это была часть гранта, который я получила восемь лет назад, когда ты еще была интерном?

— Почему ты назвала ее «Огни города»? — спросила Блэр. — Не знаю, почему я не спросила раньше. Она у меня уже пять лет.

Эйдриа фыркнула. Кронан постарался скрыть свое отвращение.

— Это Фло придумала, — пояснила Эйдрию. — Я сама назвала ее «Траханье», но Фло решила, что для Мэдисон-авеню не подойдет.

Блэр немного растерялась.

— «Траханье»? — Затем лицо ее прояснилось, она сообразила. — А, это часть моей серии «Молоток и гвоздь».

Эйдрию снова понесло. Кронан подумал, что его непременно стошнит, если она не заткнется.

— Главный фокус в том, — продолжала Эйдриа, — как она была создана. Мы с Леоном достали особую краску, которой можно было полностью вымазаться и не задохнуться. Вот мы и покатались в этих красках и затем трахнулись на холсте. Так что это истинная правда. Леон был весь белым, коричневым и золотым, а я черной и голубой, символизируя депрессию нашего возраста, а все остальные цвета символизировали искусство. Понятно?

— Мама родная! Вэн, не вздумайте об этом упомянуть. И это делалось на государственные деньги! Когда и так столько шума насчет сомнительности грантов и непристойности искусства в целом. Мы не хотим давать этим фанатикам в Конгрессе новых поводов для разговоров!

— Да какая разница, как делалась эта картина, Денни? — Эйдриа вдруг стала серьезной. — Важен результат. Посмотри, как сверкает толченое стекло, которое я бросила на полотно, когда оно еще было влажным. Именно это подсказало Фло название — «Городские огни». — Она повернулась к Вэну: — Жаль, что Леон не смог прийти. Он бы тебе получше рассказал об этой картине, можешь не сомневаться. — Она показала на один участок полотна. — Вообще, я считаю, что вон то пятно — не что иное, как отпечаток его великолепного зада.

Дениз отошла на шаг и присмотрелась к полотну.

— Интересно. Композиция явно интересна. И цвета, они так замечательно перемешались. И стекло действительно придает всему некий провокационный, агрессивный смысл. — Она повернулась к Эйдрии. — Но знаешь, подруга, многие молодые художники, которые сегодня сюда придут, уже далеко ушли от всех этих игр или чистой эстетики. — Она повернулась к фотографу, чтобы тот смог запечатлеть ее жест. — Они создают свое искусство с определенным намерением, не импульсивно.

— Не верь всему, что слышишь, — хмыкнула Эйдриа.

— Тем не менее, — перебил Вэн Варен, — куча художников и скульпторов всех мастей делают блестящие карьеры, выполняя заказы правлений, которые желают видеть произведения искусства в общественных местах, в частных зданиях и около зданий. Даже общественные школы в Нью-Йорке, которые день ото дня становятся все хуже и где полно безграмотных детей, не умеющих считать, получают деньги на занятия искусством.

— Точно, — согласилась Дениз. — Искусство должно принадлежать народу. Она должно быть доступно всем людям всех возрастов, а не только избранным и богатым. — Она взглянула на Эйдрию, подняв брови. — И твой последний шедевр — эта похожая на амебу фреска для средней школы в Южном Бронксе принесла тебе сто восемьдесят семь тысяч долларов, если не ошибаюсь?

— Хочу задать вопрос, — заговорил до этого молча работавший фотограф. — Вы, кажется, сказали, что являетесь членом Художественного совета, так? — Дениз кивнула. — Тогда как насчет налогоплательщиков, которых даже не спрашивают, на какое искусство стоит тратить их налоги или каким художникам давать гранты? Что, если некоторые налогоплательщики вообще не интересуются искусством?

Дениз явно удивилась.

— Но это в интересах публики, — резко сказала она.

— Пра-виль-но, — протянул фотограф. — Улыбнитесь-ка в объектив камеры налогоплательщиков, мисс Соммерс.

— Постойте, — вмешалась Блэр, пытаясь сгладить неловкую ситуацию. — Мы уже сказали, что этот музей создан на добровольные пожертвования. Хотя способ, каким моя мать заставляет «жертвовать», не всегда приличен. Она, знаете ли, пользуется «тестом на вздрагивание». — Заметив, что на нее обращено всеобщее внимание, Блэр заторопилась. — Если жертвователь предлагает сумму без вздрагивания, она спрашивает, как долго он собирается вносить эту ежегодную сумму. Так она и продолжает, пока не замечает, что он вздрагивает. — Блэр повернулась к Кронану. — Но твой способ мне нравится больше. Кроме того, я следую «правилу третей». Я рассчитываю получить треть от десяти крупных пожертвований, еще треть от следующей сотни пожертвований и треть от всех пожертвований. Первые две трети я получила от людей, с которыми всю жизнь ужинаю. Последняя треть поступит от гостей на большом мероприятии для прессы, которое мы устраиваем в Палм-Бич, то есть от людей, которым хочется увидеть первые две трети и быть замеченными с ними. — Она довольно улыбнулась. — Будет здорово! Я засыплю весь участок настоящим снегом. Пресса не сможет устоять! Я превзойду тебя, Кронан. — Она подмигнула и послала ему воздушный поцелуй.

Кронан улыбнулся. Он уже привык, что Блэр постоянно флиртует.

— Однажды Энгр[6] сказал, — прошептал он в ответ: — «Говорят, я не принадлежу этому веку. Если мне не нравится мой век с точки зрения его искусства, должен ли я принадлежать ему?»

— Можно процитировать? — спросил Вэн.

— Не стоит. — Кронан боролся с усталостью, боясь, что все это заметят. — Взгляды Маргарет Харрингтон Крейн на искусство значительно ближе мне, чем взгляды ее дочери, но она занималась этим крылом потому, что это искусство доставляет радость Блэр, так что я не скажу ни слова против, и неважно, насколько я сам далек от понимания его. Сегодня многими музеями руководят администраторы, которые открыто признаются, что не очень-то разбираются в искусстве. Некоторым образом я теперь вошел в их ряды, вот и все. И мне еще лучше, чем другим. По крайней мере я могу перейти через мост и почувствовать себя дома — в старом крыле. Разумеется, это тоже не для печати.

Блэр передала Вэну большой конверт.

— А вот это все для прессы — подробности насчет нового здания. Ты вроде говорил, что это пойдет на первых полосах? — умоляюще спросила она. Заметив уклончивую улыбку Вэна, она взяла его под руку и стала спускаться с ним вниз по лестнице. — Вэн, не дразни меня, я говорю вполне серьезно. Слушай, я даже готова дать тебе взятку. Своди Денни и Эйдрию на ужин и запиши на мой счет. — Внезапно ей в голову пришла неожиданная мысль: — Саммерс? А ты случайно не родственница сенатора Саммерса?

— Некоторым образом, — усмехнулась Денни. — Я его дочь.

— Вот как. — Блэр вздохнула и жизнерадостно продолжила: — Вы обязательно должны слетать с нами в Палм-Бич. Вэн, ты должен ее привезти. — Она повернулась к Эйдрии: — Ты ведь будешь, верно?

Эйдриа захохотала, заставив Кронана сделать шаг назад, на балкон.

— Ты же только что сказала, что это мероприятие для прессы, а теперь спрашиваешь, буду ли я там?

* * *

Кронан обнаружил, что стоит в самом центре крытого моста, который ведет в здание, уже шестьдесят с лишним лет известное любителям искусства всего мира как «Музей Харрингтона». Большинство называют его просто «Харрингтон», и в их голосе слышится восхищение и признание его уникальности. Некоторые жители Нью-Йорка (те, кто не забывают, что должны же они обладать чем-то сугубо нью-йоркским) называют его «Наш Харрингтон». Кронан понимал, эти симпатии зиждутся на том, что когда-то здесь был семейный дом. Помещение так и не потеряло своей теплоты. Пройдет несколько недель и «Харрингтон» станут называть «старым крылом». Он уже сам стал его так называть.

Мост был построен за огромные деньги, чтобы соединить оба крыла музея, старое и новое, и дать возможность посетителям проходить по нему в плохую погоду. Но эта функция была наименее важной. Он был великолепен эстетически. Архитектурные мотивы старого особняка XIX века были замысловато вплетены в разных формах в дизайн пролета, в какой-то неуловимый момент переходя тоже в оригинальную, но уже рвущуюся вверх архитектуру нового здания. Слава Богу, что архитектора выбирала Маргарет. Если бы решение было отдано на откуп Блэр, она наверняка наняла бы кого-нибудь из тех выскочек, о которых говорил Вэн, чьи здания привлекали внимание толп, потому что они либо вздымались вверх, либо падали вниз, либо извивались, подобно «американским горкам». Как и все современное искусство, архитектура стала развлечением. Как всегда с теплотой вспоминая мать Блэр, Кронан, любуясь элегантным дизайном, прошел мост до конца, влекомый содержавшимся в старом крыле искусством. Но неожиданно он повернулся и направился обратно в новое крыло, чувствуя некую притягательность его и нарастающее нетерпение встречи. Это надо же!

Но если вспомнить предметы искусства в новом крыле… Внезапно Кронан решил: с сегодняшнего дня он будет переходить из здания в здание по улице. Ему будет легче, если придется пересекать физическую границу, разделяющую дух двух коллекций так же четко, как был разделен дух тех, кто их создал. Мост как бы провозглашал, что эти две эстетики могут мирно сосуществовать. Может, и так. Неисповедимы пути Господни. Только не для него.

Кронан быстро перешел через улицу к особняку, открыл дверь в свой мир и тотчас почувствовал себя дома. Дома. Здесь, в музее, который он возглавлял уже двадцать семь лет, был его единственный настоящий дом. Разумеется, если не считать церкви, но там, если быть честным, он чувствовал себя дома, только когда стоял на коленях и каялся. Зачем Блэр упомянула о его благотворительности? Вполне достаточно того, что пришлось отвечать на вопросы об искусстве, которое он презирал, да еще постоянно видеть перед собой эту Эйдрию Касс. Неужели так уж необходимо постоянно напоминать ему о его вечном грехе?

Ну не вечном, правда, всего чуть больше десяти лет, однако… Его дочери сейчас двадцать три года. Тем не менее ему все никак не удается стереть из памяти ее набухающие груди, гладкую кожу и полураскрытые губы. Двенадцать лет он делал то, что велел ему его духовник, чтобы искупить свой грех. Никто, кроме него, не знал об этом грехе — ни его дочь, ни его жена. И все же…

Святой отец Гаррен был добр и отнесся к нему с пониманием, когда после месяцев терзаний Кронан приехал наконец в свой родной город в Висконсине, чтобы исповедоваться у своего детского духовника. Никто в церкви на Парк-авеню даже отдаленно не понял бы, что его терзало. Молельные дома стали скорее общественными заведениями, а не религиозными. Кронан не знал ни одного человека, который воспринимал бы Библию буквально, даже его жена. Кто бы тогда мог понять его? Церковь, в которую он тут ходил, была настолько прогрессивной, что по воскресеньям в ней устраивали джазовые концерты и иногда в святые стены допускали творения авангардистских художников.

Кронан отдавал себе отчет, что за все эти годы он во многих отношениях отошел от своих религиозных корней, привык к комфортабельной жизни в большом городе. Будучи человеком религиозным, он уважал все религии, но как человек образованный не мог не ужасаться, когда видел, как религиозные фанатики терроризировали не только правительства, но также и невинных туристов, бизнесменов, даже писателей, художников и малых детей, и все во имя Господа. Этническое очищение и религиозные войны — варварство, в которое невозможно поверить.

Ирен Джонс, его секретарша, удивила его, выглянув из его собственного офиса.

— Как прошло? — озабоченно спросила она, зная, что ее шеф ненавидит продолжительные визиты в новое крыло. Разглядев усталость в глазах Кронана, Ирен сочувственно покачала головой. — Мне очень жаль… Кстати, я договорилась с реставратором, Дориной Свинг, она придет завтра в десять взглянуть на «Даму за туалет». Подходит?

— Прекрасно, спасибо. — Кронан свернул в коридор, ведущий к сильно испорченной картине, продолжая в то же время думать о его преподобии Гаррене.

Его преподобие Гаррен — сейчас ему уже под восемьдесят — был, естественно, американцем, а образованные священнослужители в этой стране и думать не могли о том, чтобы навязывать своим прихожанам какие-то внешние признаки набожности, вроде одежды или определенного поведения, они заботились лишь о душах своих прихожан. Только слово Божье — Закон. Если семья истинно верующая, тогда дьяволу нет пути в мысли и деяния ее членов: если разум чист, злые деяния не могут совершиться. Его преподобие Гаррен внушил Кронану мысль о неизбежности наказания за нарушение Закона еще тогда, когда Кронан был еще слишком юн, чтобы понять, что такое грех, особенно грех похоти.

Одного визита в родной город Кронану хватило, чтобы найти обратную дорогу в свой духовный дом. Он приехал туда в смятении, но его преподобие Гаррен объяснил ему, что этот случай был, по сути, благодеянием, невероятной возможностью, которую дал ему Господь, чтобы возродиться. Жизнь в большом городе испортила Кронана, и тут ему выпал шанс вернуться к его настоящему Богу и собственному чистому детству.

Его преподобие Гаррен терпеливо объяснял, что значит «возродиться»; как путем обращения к Господу в покаянии вернуть Бога в свою жизнь и стать новым человеком. Он показал ему следующие слова в Библии (Второе послание к коринфянам): «Итак, кто во Христе, тот новая тварь; древнее прошло, теперь все новое». Он учил Кронана обращаться к Богу в своем сердце с полной верой и доверием к Нему, и тогда Он простит и снова примет его в лоно свое.

Кронан так и не посмел спросить священника, каким образом он узнает, простил ли его Господь или нет, принял ли он его назад как возродившегося. В своем сердце он постоянно обращался к Богу и молил о прощении. Но чувство вины так и не покидало его. В глубине души он боялся, что даже всемилостивейший Господь никогда не простит человека, который смог так ужасно согрешить. Его собственная дочь. Его тошнило от своей запятнанной души.

Кронан прошел через зал, где были выставлены рисунки, и постарался отогнать гнетущие мысли, оглядывая то, что он так любил. «Залы в новом крыле слишком голые, — пробормотал он про себя, — слишком обезличенные, как и вывешенные там предметы искусства. А в личной коллекции всегда присутствует тепло, потому что ее собирали, а не вкладывали деньги. Музей должен быть святилищем, а не универсальным магазином. Святилищем для домашних богов, точно так же, как церковь есть святилище одного, истинного Бога».

Но, похоже, сегодня Кронан не мог убежать от самого себя. Не важно, как ценят нас другие; в тайных уголках нашего разума нам всем приходится бороться с нашими личными демонами, сидящими под запором и спрятанными от других, но не от нас самих. «Никто ведь по-настоящему не знает другого человека», — удивился он неожиданной мысли. Мы рождаемся поодиночке, мы умираем поодиночке, и как бы отчаянно мы ни пытались раскрыться перед другими, вся жизненная слава и ужасы в конечном итоге переживаются в одиночку.

Кронан вошел в комнату, которая когда-то была хозяйской спальней и где висела картина «Дама за туалетом», и проклял немедленную реакцию в паху. Удивительно, как можно быть одновременно и обремененным чувством вины, и сексуально возбужденным. Наверное, это та проклятая голая баба в садике у Маргарет так на него подействовала. Будь проклят этот дьявол, живущий в его теле! Как можно поверить, что он возродился, если не в состоянии контролировать свои физические потребности?

Кронан принялся внимательно рассматривать трещину в холсте, которая за последнюю неделю значительно расширилась. Он снова подумал, что систему контроля за влажностью в двух частях музея следовало бы поменять местами: древняя система отопления в старом особняке высасывала влажность из воздуха, а сухость — самая большая опасность для его сокровищ.

Из-за угла выглянула Ирен:

— Я уже ухожу. Увидимся утром. Надеюсь, «Дама» не слишком плохо себя чувствует. Я знаю, это одна из ваших самых любимых картин.

Не отрывая глаз от картины, он пробормотал: «Спокойной ночи». Плотская тяга внутри него росла, и он молча боролся с ней, не давая ей подняться на поверхность его сознания. Он мысленно перебрал вопросы, которые ему предстоит обсудить утром с Дориной, и отметил, что краски на лице невинной молодой женщины поблекли. Молодость, невинность — с изображением этих качеств искусство справлялось лучше, чем жизнь. Чувственность, характерная для юности, не ведающей об этом, и есть тот самый запретный плод, который превращает для Кронана райский сад в адский лес.

Образ двенадцатилетней дочери сливался с образом женщины на картине, которую он рассматривал. Дочь тогда болела гриппом. Направляясь в спальню, он зашел, чтобы проведать ее. Она лежала, разбросав во сне простыни, ночная рубашка задралась, все тело матово блестело от пота. Девочка дышала с трудом, маленькие груди поднимались и опадали…

Он к ней не прикоснулся; она не проснулась, никогда не узнала, что он там был. Но в ту ночь он мысленно занимался со своей дочерью любовью. Он никогда не мастурбировал, даже в самые трудные моменты, потому что еще мальчиком знал, что это грех, который направит тебя прямиком в ад. И в ту ужасную ночь он, по сути, не делал этого. Но похоть настолько захватила его, что он упал на колени перед кроватью и освободился от неподвластного ему желания в носовой платок. Все закончилось за несколько секунд. Это напоминало несчастный случай. Но он знал, что это не так. Дьявол вошел к нему в душу. Потому что он это допустил! Он допустил кровосмешение со своей собственной дочерью!

С женой у него были редкие, но вполне удовлетворительные отношения; они были женаты, и, следовательно, секс был разрешен. Но делал он это неохотно. С раннего детства его учили, что секс — неизбежное зло. Что же, он послушно размножался (кроме дочери, у них с женой были еще два сына), но уже с подросткового возраста его смущала мысль, что на самом деле ему хочется секса ради удовольствия. И Господь наказал его за это стремление к удовольствию. После той ночи в спальне дочери он крайне редко поворачивался к жене в постели. Если такое случалось, он уже никогда не испытывал удовольствия, только освобождение.

До сегодняшнего дня он не мог понять, что заставило его так поступить со своей дочерью много лет назад. Но это было ужасно. И Бог, несмотря на многочисленные покаяния Кронана, все продолжал его наказывать.

Глаза Кронана обежали комнату в поисках еще одной ню. Где-то здесь была маленькая статуэтка обнаженной женщины из Средних веков. Сейчас, чтобы погасить его разгорающийся пыл, ему подошла бы любая обнаженная натура: удлиненная, с выпирающим животом северо-европейская обнаженная или ранняя христианская ню, смущающаяся своей наготы, своего греха. И все-таки он никогда не мог отказать себе в лицезрении греческих обнаженных, особенно периода Возрождения, таких как «Дама за туалетом», в которых отсутствовало само понятие греха, которые были невинными и чистыми.

Кронан обнаружил, что направляется в другой зал, и понял, что уже поздно: он снова потерял контроль над собой. В последнее время это случалось нечасто, пару раз в году. Что привело к этому сегодня? Беспокойство по поводу интервью об искусстве, которое он эмоционально ненавидел и не понимал интеллектуально, да еще эта неожиданная эрекция при виде статуи в саду? Или беспокойство о здоровье дочери и ее сексуальной уязвимости? Нет, он уже давно перестал искать рациональное зерно в своем поведении. Это было кровосмешение, теперь перенесенное на искусство, но от этого не менее греховное. Он шел привычным путем, как в слепом трансе, — мимо индийской танцовщицы восьмого века с ее пассивным эротизмом и полным отсутствием всякого стыда, — пока не остановился перед «Ариадной» Вандерлина… Она спала под деревом, такая невинная, не способная любить или желать, но способная возбудить желание. Это было настоящим проклятием.

Он пошел привычным путем. Закрывшись в своей личной ванной комнате, он заставил свою собственную руку избавить свою душу и тело от терзавшего его демона.

Глава четырнадцатая

— Хочу в какое-нибудь шикарное место, — заявила Дениз. — Раз богатая сука платит за ужин.

— Хороший обед — необязательно дорогой обед, — пояснил Вэн, замечая, как в огнях фар встречных машин волосы Дениз отливают красным. Когда он последний раз видел эту молодую женщину, она носила скобки на зубах. Теперь ей было двадцать восемь и, хотя, на его вкус, Дениз была слишком худой и высокой, выглядела она очень аппетитно. Надо же, как она приложила Блэр. Неужели Блэр и в самом деле пригласила эту осу в Палм-Бич? Он машинально выпрямился и втянул живот.

— А я хочу в шикарный, — стояла она на своем.

Они втроем шли по Пятой авеню, даже не пытаясь в этот час пик поймать такси.

— Большинство самых шикарных ресторанов — для туристов, а поскольку вы теперь живете в Нью-Йорке, то давайте пойдем в какое-нибудь пристойное место. — Вэн взял Денни под руку. Он чувствовал аромат ее духов, который сначала показался ему цветочным, но теперь, с близкого расстояния, он ощутил терпкий, эротичный запах. Что же, эти духи прекрасно гармонировали с ее кружевным платьем в викторианском стиле, скромным, но с высоко поднятым поясом с бронзовой пряжкой на бедрах. Картину завершали высокие кожаные сапоги выше колена, прекрасно подчеркивающие стройные ляжки. Сверху был накинут бархатный плащ с капюшоном, который при ходьбе соблазнительно распахивался.

— Не смей обзывать Блэр, — сказала Эйдриа, обнимая Денни за плечи. — Она платит за черную икру на моем тосте, и когда она говорит про «снежок» в Палм-Бич, то вовсе не имеет в виду это холодное вещество.

— Особняки в Палм-Бич, частные музеи! Эти люди живут в темные века. — Денни фыркнула, что очень понравилось Вэну.

— А как насчет того, что публика может посещать их частные музеи и тоже наслаждаться искусством? — Он явно ее дразнил.

— Тогда не надо брать денег за вход. — Денни вытащила из сумки толстый буклет и протянула его Эйдрии. — Вот, возьми, отнеси в «Шпалы», пусть все почитают. Это руководство по составлению заявлений на гранты, которые следует подавать в Художественный совет Нью-Йорка.

Вэн перехватил книжицу и полистал ее.

— «Претендующим на грант предлагается пренебречь всеми дисциплинирующими ограничениями. Особенно приветствуются программы и проекты рискованные, экспериментальные по своей природе, а также те, где на процесс создания обращается больше внимания, чем на конечный продукт», — прочитал он. — Что, черт побери, это означает — «пренебречь дисциплинирующими ограничениями»? — Снова поддразнил он ее.

— Это значит разрушать границы, делать то, что тебе хочется, никаких запретов. — Денни просияла. — Фантастика!

— Это ты фантастика, — сказала Эйдриа, целуя ее в щеку.

Делать то, что тебе хочется? «Они, это поколение, перерабатывают сорокалетние банальности с такой же автоматической легкостью, как перерабатывается бумага», — подумал Вэн. Он передал брошюру Эйдрии.

— Давайте ужинать!

Свернув за угол, он пригласил своих дам в ресторанчик «У Барралито», где, как он знал, у Блэр был счет и где, не в пример другим заведениям, не было категорического запрета на курение. Вэн успел заметить, что Денни курила довольно много, и понимал, что ей трудно будет продержаться до конца ужина без сигареты. Он заказал бутылку «Кортон Шарлемань» и блюдо сырых морепродуктов и подвинулся поближе к Денни на банкетке. Она появилась в его офисе сегодня утром без телефонного звонка, объявила, что приехала в Нью-Йорк из Коннектикута и пригласила его на ленч. Заинтригованный ее нахальством, он позволил ей заплатить 160 долларов за еду и взял ее с собой на презентацию в новом крыле музея.

Денни закурила сигарету и продолжила свой монолог.

— Послушайте! Обновление было и есть как раз то, что сейчас ценится в большом мире искусства. Разрушение устоявшихся понятий. Срывание икон. К счастью, в сегодняшнем шатком политическом и корпоративном климате куда легче, чем раньше, эстетически подготовить американцев к появлению по-настоящему глобального правительства, надзирающего за по-настоящему Новым мировым порядком. Если художник работает в таком ключе, а его работы не продаются, он может рассчитывать на субсидию каждого просвещенного правительства, включая наше. Точка. Это вложение в будущее.

Вэн вдохнул дым от ее сигареты, который сексуально смешивался с ароматом ее духов. Он уже полгода не позволял себе ни сигареты, ни женщины. Теперь ему безумно хотелось и того и другого. Намеренно проигнорировав ее типичное, политически складное высказывание, он наклонился вперед, чтобы сбить ее с этого скучного пути.

— А что, если работы этого художника попросту никуда не годятся? — поинтересовался он. — Как насчет «качества»?

— Все искусство годится, если оно выражает свое время и воздействует на общество, — уверенно заявила Денни.

Вэн внимательно пригляделся к ней, представив себе, как будут выглядеть ее длинные рыжие волосы рассыпанными по подушке. Лет ей было примерно столько же, сколько и его дочери, слишком молода для него, чтобы представлять себе ее волосы на подушке.

— Вы давно занимаетесь критикой? — спросила Денни, заставив его очнуться.

— Пятнадцать лет, — ответил он виновато. — А до этого был профессором по истории искусства. Но уже много лет это не котируется. Бал правят дилеры.

— Ну а что вы имеете в виду под «качеством»? Никто на планете не может дать этому понятию определения. Все, что я по этому поводу слышу: «смотри подольше, сама поймешь».

— Моя жена говорит так уже много лет.

— Как поживает Мэгги? — поинтересовалась Эйдриа.

— Мы разводимся.

— Почему?

— Не знаю. Дети выросли и разъехались. Ничего нового. Я слишком стар. Она слишком устала.

— Сколько вам лет?

— Пятьдесят два.

— Тут вы правы, по крайней мере, для меня вы слишком стары. — Эйдриа рассмеялась. — Вы почти такой же старый, как и я.

— А для меня не старый. — Мечта Вэна осуществилась: Денни придвинулась ближе и прижалась к нему бедром. — Мне нравятся мужчины в возрасте, — сказала она. — Если бы мой отец не был моим отцом, я бы охотно с ним переспала. Вы ведь с ним вместе учились, верно?

— Верно. — Чтобы скрыть свое удивление, Вэн взмахом руки подозвал официанта. — Еще одну бутылку.

Ногтями, покрытыми облупившимся черным лаком, Эйдриа содрала этикетку с пустой бутылки.

— Вы в курсе, что Фло заставила меня сделать несколько картин, которые потом были воспроизведены на винных этикетках? Оригиналы она продала за большие бабки, да и вино распродавалось на ура. Не знаю, почему. Я бы ноги в этих помоях мыть не стала.

— Большие бабки! Что, все только об этом и думают? — спросила Денни. — Пошли они все, эти дилеры и мир звезд искусства. Есть вполне серьезные, идейные авторы, которые не могут заработать на жизнь.

— Кто сказал, что не могут? Я вполне серьезна, и у меня денег — как грязи. Вопреки общепринятому мнению — убери свою руку с бедра Вэна, детка, он считает, что слишком для тебя стар, — все мои работы касаются идей, разума, космического интеллекта. Они изображают различные формы одной и той же идеи, и эта идея заключается в отрицании всех человеческих идей. Понятно? Мои работы доказывают: вы можете иметь то, что называется мозговым искусством, которое не содержит вообще никаких идей. Посмотрите подольше, сами увидите. И «качество» то же, мои цыплятки. — Эйдриа встала и поцеловала их обоих в щеки. — Пока. Я горячего ждать не стану. Оставляю вас вашей карме, дети мои.

Когда Эйдриа ушла, Вэн вздохнул с облегчением. Теперь можно расслабиться.

— Поехали ко мне домой, — предложила Денни, снова кладя руку ему на бедро.

Вэн взял ее руку в ладони, пытаясь скрыть свое смущение.

— Не могу, — пробормотал он. Я свое отыграл, хотелось ему сказать.

— Почему не можете?

— Первое, не могу видеть, как вы курите, чтобы не закурить самому. Я бросил полгода назад. Второе, мы еще не поужинали. Третье, во время процедуры развода мне нужно быть дома к одиннадцати часам, дабы жена не смогла отклонить мой иск. Четвертое, отсюда до моего дома полтора часа езды поездом.

— Ты это серьезно? — С этими словами Денни схватила свое пальто и быстро потащила его из ресторана.

Огорошенный, Вэн едва успел прошептать метрдотелю имя Блэр, как дверь за ними захлопнулась.

Денни остановила проезжающий мимо лимузин.

— Что же, давай поторопимся. Приступим по-быстрому.

Она действительно имела в виду то, что сказала. Оказавшись в машине, она тут же направила его руку себе под юбку и внутрь своих трусиков, одновременно так агрессивно работая языком у него во рту, что в голову ему пришло только одно: он обязательно опозорится, когда они окажутся у нее дома. Но он зря беспокоился: ее энергия вливалась в него с такой силой, что к тому времени, как она прижала его к стене в своем холле и начала расстегивать его ремень, он был в полной боевой готовности. Пока она не полезла в сумку и не достала оттуда маленький красный пакетик. Бог ты мой, они что, путешествуют с ними, это молодое поколение?

— Вот. — Она бросила ему пакетик. — Лучше надень свои балетные тапочки. Безопасный секс и все такое. Встретимся на диване.

Вэн снова привел себя в форму, пока она ходила на кухню, откуда принесла две бутылки пива «Корона» с лаймом, но он едва опять не растерял свой запал, увидев, как она бросила спичку в заранее подготовленный камин. «Если бы мужчина вел себя так, как вела себя Денни последний час, его можно было бы обвинить в сексуальном насилии», — подумал он.

О чем он думал? Ему следовало бы знать, что постель и подушка не для нее и что она обязательно захочет быть сверху. Когда она закончила скачки, и он лежал полностью вымотанный, она села, блестя от пота и все еще верхом на нем, и прикурила две сигареты.

— А теперь, — сказала Дениз, весело улыбаясь и отпивая глоток пива, — можно поговорить и о качестве.

* * *

— Куда теперь, миссис Готард?

Садясь в машину, Блэр сверилась с часами. Половина восьмого. Она оставила Вэна и остальных более часа назад, и теперь у нее были еще полчаса, которые надо было куда-то деть, прежде чем ехать домой переодеваться к ужину. Нет, даже целый час, потому что она уже приняла душ и сделала массаж в клубе. Ногти в порядке, о прическе тоже можно не беспокоиться, потому что вечером она собиралась надеть тюрбан. Ехать в любимый бутик или ювелирный магазин уже поздно, но еще слишком рано, чтобы ехать домой и делать вид, что контролируешь приготовления к ужину, а это, она знала, расстроит повара. Еще она обещала подруге Хейди, что прочитает ее книгу, но неужели действительно нужно это делать? Так скучно, когда знакомые становятся редакторами, или дизайнерами, или кем-то еще и ожидают, что она будет читать их последние творения, носить их последние модели…

Уильям сидел на водительском сиденье лимузина и терпеливо ждал. Вытащил из кассетника пленку с Бетховеном и поставил Телеманна, чья музыка, как ему казалось, всегда взбадривала миссис Готард. И его тоже. Слава Богу, у нее музыкальный вкус получше, чем у ее мужа. Она часто сидела вот так, размышляя, чем из множества важных дел на ее повестке дня ей сейчас заняться. Ее день всегда был на удивление плотно заполнен. Похоже, бедняжке никогда не удается расслабиться. Но ее социальное положение вынуждает иметь такое расписание. Даже визиты в парикмахерскую для такой выдающейся общественной фигуры, как миссис Готард, обязательны. Женщина ее статуса должна выглядеть привлекательно.

И она была привлекательной. Уильям взглянул на нее в зеркало заднего вида. Миссис Готард уютно расположилась на заднем сиденье, завернувшись в белое пушистое меховое манто. Уильям всегда высоко ценил красоту своей хозяйки (разумеется, молча), но в этой шубке она нравилась ему больше всего. Если она поднимала меховой капюшон, то напоминала ему хрупкого светловолосого ангела, совсем не похожего на опытную, все повидавшую женщину, какой она на самом деле была. Насколько проще ему работалось с ней, чем с его последней нанимательницей — двадцатитрехлетней «актрисой» с соломенными волосами. Противно вспомнить, как одевалась эта маленькая шлюшка и что творилось на заднем сиденье автомобиля! Она даже никогда не задергивала занавеску. С другой стороны, чего можно ждать от «артистки», которая испражнялась на сцене на разные предметы под «музыку» неумелых музыкантов, потом ныряла, головой вперед, в яму с грязью, в которой извивались молодые люди из предместья? Хотя ему здорово платили, выдержал он там всего два месяца.

— Уильям, отвезите меня, пожалуйста, к Фло Холлдон.

Блэр поудобнее устроилась на сиденье и начала прикидывать, о чем говорить за ужином. Это будет ее обычное еженедельное мероприятие на тринадцать человек — ее любимое количество гостей за столом на ужине в узком кругу. Все ее гости уже внесли определенные суммы в «новое крыло», так что эта тема исключается. Впереди большие благотворительные балы. Почему она не ждет их с таким же нетерпением, как когда-то? Может, по той простой причине, что все на них на редкость предсказуемо?

«Зато Палм-Бич будет совершенно непредсказуем», — радостно подумала она. Настоящий снег. Не забыть бы доставить несколько лошадей и сани из Нью-Джерси. «Матери вся эта затея не понравится, — подумала она. — Слишком напоказ». Она улыбнулась. Почему одно поколение богатых «выставляется», тогда как другое считает, что этого не следует делать?

Все гости — нувориши, поэтому они любят показуху. Поскольку многие из них из Калифорнии и Техаса, они будут стараться перещеголять друг друга в потрясающих подношениях. «А почему бы и нет?» — подумала Блэр. Забавно это — быть nouveau riche[7]. Получить что-то впервые. Иногда скучно родиться богатой.

— Приехали, миссис Готард. — Уильям рукавом вытер с дверцы пятно. Розовато-лиловый лимузин блестел и переливался по мере того, как город начинал зажигать вечерние огни. Уильям был высоким, стройным блондином. «Наверное, скандинавская кровь, как у Кронана», — подумала Блэр. Она лениво прикинула: неужели он так же лишен сексуальности, как и Кронан, которого она всяко и разно пыталась заманить в постель с той поры, когда ей было едва за двадцать.

Фло уже закрыла задний зал галереи. Она закончила все бумажные работы и собиралась домой, вернее, ей надо было туда заехать, чтобы переодеться перед важным ужином у Уильсонов. Если вы хотите иметь модную галерею, вам необходимо общаться с модными коллекционерами. Заметив, что Блэр вешает шубу в стенной шкаф, она прошла на кухню и достала из холодильника бутылку воды «Саратога». Ее клиенты уже не желали пить «Сан-Пелегрино». На что не пойдешь, чтобы держаться ноздря в ноздрю!

— Ты выглядишь просто превосходно! — Фло налила воду в два хрустальных стакана и положила под каждый стакан тонкую льняную салфеточку.

Блэр взяла в руки стакан и принялась бродить по залу.

— Сегодня во второй половине дня я делала массаж в клубе. Иногда мне так больше нравится, чем когда Аня приходит домой.

Фло осторожно взглянула на свою клиентку. Что у нее сегодня за настроение? По бесцельному шатанию Блэр по залу Фло поняла: возможно, ей удастся что-нибудь продать. Что выбрать? Видит Бог, Блэр требуется подсказка — эта женщина никогда ничего не может выбрать самостоятельно.

Блэр тем временем рассуждала:

— Сегодня Вэн пришел в «новое крыло» на фотосессию. С ним была Дениз Соммерс из Художественного совета, дочка Терона Соммерса, ну ты его знаешь. И она толковала о новом диалоге двадцать первого века, который происходит между художниками.

Фло снова зажгла свет в заднем зале и принялась переставлять холсты, составленные в углу. «Ох уж этот пресловутый «диалог», — подумала она, все тот же затасканный термин, вытаскиваемый каждым поколением последние сто лет как нечто новое. «Иди сюда, малышка Блэр, иди к маме», — беззвучно шептала она, вполуха слушая разглагольствования Блэр.

— Может, у тебя есть что-нибудь новое и смелое, что ты прячешь, как когда-то прятала «Апельсин»? Мне бы хотелось увидеть у себя на стене что-нибудь по-настоящему новое и возбуждающее. Половина городского дома опустела, потому что картины увезли в музей, часть из них мы подарили, часть дали на время. Так почему бы мне не устроить «диалог» на моих стенах? Я могу выстроить разговор между вчерашним палеолитом и завтрашним космическим веком. Кронан придет в восторг. Не Вавилонская башня, а Вавилонский дом. — Блэр остановилась. — Так у тебя есть что-нибудь новенькое?

Фло шумно переставляла полотна в углу и наконец вытащила на передний план большой квадрат.

— Ты же знаешь, как это сложно — найти что-нибудь новенькое, действительно новенькое, вроде «Апельсина». Все равно, что встретить лебедя на болоте. — Фло долила воды в стаканы и постучала длинными ногтями по стопке полотен, надеясь привлечь внимание Блэр: малышка Блэр должна найти эту картину сама. — Оригинальность нынче отсутствует, потому что все покупают работы только тех, кто нынче на слуху. Именно поэтому ты покупаешь предметы искусства у меня. Разве не так? Мое имя гарантирует качество товара, потому что не в пример другим дилерам, я до сих пор слежу за теми, кто наиболее удачно инвестировал в искусство свои капиталы.

Блэр выдвинула ящик с файлами.

— Дай взглянуть на твои слайды.

Фло решительно задвинула ящик, улыбнулась и снова подвела Блэр к картинам.

— Я ведь могу обратиться напрямую, — поморщилась Блэр. — Сегодня многие так делают.

— Конечно, можешь. — Фло снова выключила свет и направилась в основной зал галереи. — Уверена, Уильям знает, как проехать в «Шпалы».

Блэр плелась за ней, как наказанный ребенок.

— Но ты же разрешила мне пойти в студию Леона.

— Все потому, что я не могу выставлять вещи Леона. Слишком большие. Но ты ведь все равно заплатила мне комиссионные, верно?

— Да, но… Честно, Фло, ты говоришь об искусстве так, будто это обычный товар, вроде бобов или свинины. Я же знаю, ты занимаешься искусством не только из-за денег. Ты всегда была справедливой.

Фло пожала плечами. Выключив весь свет, она вытащила шубу Блэр из стенного шкафа.

— Быть справедливой не означает, что я не люблю деньги, — возразила она. — Очень люблю. — Она выудила из шкафа свою норку. — Но… — Ладно, последняя попытка! — Ты права. Я не все делаю ради денег.

— Видишь? — выдохнула Блэр. — Тогда почему? Фло, мы давно с тобой дружим. Почему?

— Потому что… — Фло, прищурившись, посмотрела на Блэр. Возможно, в данном случае, чтобы продать, ей потребуется кое-что сверх обычного жаргона. Она заговорила немного резче, но совсем немного, только чтобы вывести Блэр из апатии. — Я же уже говорила, — начала она. — Я делаю звезд. Я знаю одного дилера, который утверждает, что он продает «историю искусства». Некоторые дилеры даже торгуют искусством. Другие продают… впрочем, неважно, что они там продают. Но я продаю звезд. Ты вдумайся. Некоторые художники и скульпторы сегодня зарабатывают больше киноактеров, спортсменов или рок-певцов. Поэтому я сначала продвигаю художника, а уж потом искусство. Поэтому Эйдрия, эта крикливая корова, и Леон, этот сексуальный плейбой, пользуются такой популярностью и, должна добавить, очень богаты благодаря мне. Они ведут развеселую жизнь, оба обладают определенной харизмой. Именно по этой причине их приглашали в Белый дом, а меня нет. Они — звезды. А я забочусь о том, чтобы на них всегда падал свет. Ты же сама знаешь по своим музейным экспонатам: необходимо, чтобы звезды сверкали не только в глазах покупателей предметов искусства, но и в глазах общественности, чтобы они не погасли. — Фло презрительно рассмеялась. — А что это за общественность? Люди, которых даже знатоками не назовешь. Они ничего не хотят знать. И не хотят думать. У них одно желание — насладиться тем, что в данный момент модно. Им нужен глянец. Американцы все ушиблены звездами, и им глубоко наплевать, кто эта звезда — сумасшедший, убийца или мессия.

— Почему же, — возразила Блэр с некоторым раздражением, — ты создаешь звезды именно в искусстве, если так плохо думаешь о культуре, которая преклоняется перед звездами?

— Потому что я обожаю деньги! — Фло снова засмеялась и обняла Блэр за плечи. — Пошли, я из-за тебя опаздываю. Теперь тебе придется распорядиться, чтобы Уильям завез меня по пути домой. Я только пытаюсь отвлечь тебя от мыслей о «диалоге».

— Но это удачная идея, Фло. Сначала у меня на стенах, потом, когда мы добьемся хороших отзывов в прессе и поработаем над этой концепцией парочку лет, добавляя время от времени интересные работы, чтобы было о чем говорить за ужином, я передам все эти картины «новому крылу», перевезу весь «диалог» туда. Возможно, если эти полотна повисят все вместе какое-то время, они что-нибудь и скажут… — Рука Блэр остановила Фло как раз в тот момент, когда она закрывала кованую калитку у выхода. — Стой! Там был кто-то новый. В заднем зале. Около стены. Я только что вспомнила. Похоже на кучу маленьких коробочек, родившихся из одной большой коробки, что-то вроде рисованного коллажа. Нечто голое и грубо нагое. Кто это был?

— О, это не продается! — Фло почти пропела эти слова. Ну наконец-то. Я еще умею работать. Просто Блэр сегодня какая-то замедленная. — Картина моя. Я как раз собираюсь заказать для нее раму. Эту девчушку я разыскала в Хобокене. Ты же знаешь, многие из них не могут позволить себе жить даже в «Шпалах». Там теперь стало так чинно, будто это прибежище врачей, юристов и парикмахеров. — Фло позволила себе вернуться в магазин, по-кошачьи улыбаясь (будь я проклята, если снова достану эту шипучку, подумала она), и остановилась рядом с Блэр и ее «находкой». Если бы Блэр не была в такой прострации, когда пришла, она бы увидела ее сразу. Игра началась.

— Слушай, Блэр, я же сказала тебе, картина не продается. Я не думаю, что из этой девчонки получится «звезда». Мне просто нравятся ее работы, вот и все. Картина моя.

— Твоя? Надолго ли? Как «Апельсин»? — Блэр впервые за день почувствовала, что ожила. Она не отдавала себя отчета, нравится ей картина или нет. Главное, у нее вдруг появилась цель, ей бросили вызов, причем чем нелепее, тем лучше. Ее чековая книжка, как правило, побеждала, но все же ей нравилась эта игра, потому что результат был непредсказуем. Никогда нельзя быть уверенной до конца. И еще ей нравилась Фло. Она была жесткой, но честной. — Говори, сколько? Не забывай, художница из Хобокена! Мне придется повесить ее в качестве примера иностранного языка на моей стене с «диалогом»! — Она сама рассмеялась своей шутке.

«С ньюйоркцами это всегда срабатывает», — думала Фло. Кто-нибудь со Среднего Запада просто прочитал бы: «Не продается» — и двинулся дальше. Техасцы вообще были особой породой. Однажды, когда она попробовала этот трюк с женщиной из Далласа, та решительно покинула галерею и бросила через плечо:

— Прекрасно! Мои деньги возьмет картье. Они продают все, что выставлено на продажу! Но жители Нью-Йорка, да благословит их Господь, обожают получать то, что нельзя получить.

— Фло, ради всего святого, ты же сможешь ходить к нам и смотреть. Так сколько? — Глаза Блэр насмешливо блестели.

— С рамой или без? — спросила Фло. Она пошла, чтобы налить еще минеральной воды, прикидывая, как будет рассказывать об этой сделке сегодня за ужином. Там будет человек тридцать гостей, никак не меньше. Вот так-то. Еще до конца ужина она продаст по меньшей мере две картины этой «девчушки».

Глава пятнадцатая

Свежий воздух! Димитриос вышел на террасу, чтобы вдохнуть глоток свежего воздуха. Сильный ветер с моря принес утреннюю прохладу, но солнце ярко светило, и он был рад живительному ощущению пространства и свободы, которым мог насладиться после недельного пребывания в своей афинской квартире, в окружении бетона, автомобильных выхлопов и городского шума. Здесь же по выходным не было никаких звуков, кроме гула ветра; его дом располагался так высоко, что даже в шторм сюда не доносился шум прибоя. Единственным достоинством его городского жилья было то, что из окон гостиной он мог видеть Акрополь — одно из самых потрясающих зрелищ, особенно ночью.

Димитриос опустил взгляд на мозаичных дельфинов, играющих на полу его патио, и почувствовал, как радость открытия заряжает его мозг. Этих дельфинов он скопировал с Кносского дворца на Крите. Теперь он вдруг снова вспомнил Кносс. Если дворец на самом деле был некрополем, а не королевским и религиозным административным центром, как считали раньше, то это радикально меняет все принятые теории относительно древней минойской культуры Крита. Тогда получается, что это куда более близкая Египту культура, и все же снова остается пробел между темными, ориентированными на смерть культурами Востока и более поздними, жизнеутверждающими достижениями классических Афин. Димитриос ногой провел по контору спины дельфина на гладкой белой гальке, которая ярко выделялась на синем фоне сланца. Даже синий цвет был символом траура.

Он вернулся в дом и продолжил писать письмо Таре.

— «Подумай об этом!» — нетерпеливо написал он.

Вот тебе факты. Хрупкий гипс в качестве пола и лестниц в нижних комнатах и известняк и сланец на открытом воздухе и в местах прохода. Это не может быть случайностью. Керамика из яичной скорлупы не совместима с реальным проживанием людей. Либо эти объекты есть исполнение какого-то обета, как мы всегда предполагали, либо эти помещения предназначались для мертвых, для духов. Изображения женщин, обнажающих свою грудь, — символ скорби в египетских и еврейских траурных ритуалах — в окружении змей. Мы называем их богинями или жрицами змей, хотя известно, что бытовало мнение, будто мертвые возвращаются в форме рептилий, чтобы взять подношения пищи из могильников. Я же читал Геродота десятки раз! Как мог я не заметить такое явное сходство, когда он описывает египетские лабиринты, в которых он посетил верхние комнаты, потому что не смог проникнуть в нижние, где жили мертвые? Если эта новая теория подтвердится, значит, соревновательные игры, которые я называл в своих лекциях «изобретением игры», проводились в честь мертвых! Перепрыгивание через быка было вовсе не спортом, а жертвенным ритуалом, смертельной драмой, которая по сей день воплощается в испанских корридах. Тара, я могу продолжать до бесконечности, до подробностей описаний высеченных изображений розы, которая, мы все знаем, была священным цветком Афродиты. Ее возлагали на могилы и в Греции, и в Италии, и даже сегодня ее можно встретить на надгробных камнях турков и израильтян. Изучая историю, мы были скорее слепыми, нежели пытливыми. Мы впитывали умозаключения тех, кто ушел до нас, тогда как нам следовало постоянно проверять их и смотреть на руины свежими глазами. И я был как все! Нет, хуже, потому что, если эти заключения ошибочны, я передавал их другим.

Последние три дня я провел с немецким геологом, которого осмеяли в археологическом сообществе, принимающим заключения конца века как истину в последней инстанции, а он, скажу тебе, вполне может быть прав.

Помнишь доклад, опубликованный Американской археологической группой в Техасе, которая подтвердила, что пепел от извержения вулкана в 1500 году до нашей эры был обнаружен в западной части Крита, почти на полпути к Египту? Я написал письмо руководителю Отдела океанологии, который возглавлял команду дайверов, чтобы узнать, не захочет ли он присоединиться к нам в исследовании этого района. Медленная эрозия грунта после римского периода на Восточном Крите делает подводные исследования возможными. Помнишь, Гомер называл около сотни критских городов. В некоторых из них можно проводить раскопки, чтобы либо подтвердить, либо опровергнуть эту теорию. Мы должны позаботиться об оборудовании, которое позволило бы нам спуститься как можно глубже, чтобы найти то, что нам нужно. Кроме того, необходимы роботы и лазерные камеры для предварительного осмотра. С нами хочет отправиться геолог, вместе с Думасом, разумеется, который практически не находит на Крите ничего интересного, после того как отыскал возможные свидетельства человеческих жертвоприношений. Получается, что я сколачиваю команду из трех стран. Аристид, да благословит его Господь, снова поможет с финансами. Это может стать одной из самых замечательных экспедиций века. Я не стану сам публиковать результаты, это сделаешь ты. Теперь время…

Димитриос услышал, как хлопнула крышка почтового ящика, отбросил ручку и торопливо направился к ящику. Тара уехала почти две недели назад. Сегодня обязательно должно быть письмо. Прекрасно! Вот оно.

Он пробежал первые две страницы: воссоединение с семьей, ее младший брат и впечатление от его работ, Нью-Йорк, как он прекрасен и оживлен, ресторан, в котором она побывала с Леоном, Блэр и Перри, его ужасно не хватало — как бы не так, подумал Димитриос, заметив, что в ресторан они ходили вчетвером. Наконец, на четвертой странице она коснулась своей работы.

Дела на выставке идут хорошо. Я прекрасно лажу с координатором выставки Пьером Агустом, и он, похоже, искренне восхищен теми находками, которые мы собираемся выставлять. Но есть и проблемы. Одна из них заключается в том, что здесь, в музее, все чересчур заорганизованно. Они выставляют экспонаты по типу — стекло рядом со стеклом, затем серебро, затем бронза, зачастую без всякой связи с датой и местом, где они найдены. Это не имеет значения для профанов в области истории, но удивит серьезного посетителя. Хотя музей и осознает важность наших находок, он рассматривает экспозицию скорее как развлечение, а не историческую иллюстрацию. Мне кажется, что экспонат прежде всего должен быть точным. Мне очень стыдно просить о помощи, тем более что я знаю, как ты мне доверяешь, но, если ты сможешь выкроить время, мне кажется, тебе все же стоит приехать и самому разобраться в ситуации. Ведь это очень важно, и меня просто убивает, что я не могу сделать все так, как нужно.

Димитриос дочитал письмо до конца. Улыбнулся. Она, похоже, снова просмотрела его статью. Что она скажет, когда прочтет его письмо о Крите?

Журнал я нашла у Леона Скиллмена. Я все еще не видела его скульптур, но мой брат о нем знает. Леон настаивает, чтобы я дождалась открытия нового крыла музея, тогда смогу их увидеть в подходящей обстановке. Мне, разумеется, до смерти хочется на них взглянуть, но придется сдержать нетерпение и подождать несколько недель. Здесь так увлекательно. Я совсем не вспоминаю то, что было, я открываю для себя новое.

Димитриос подошел к столу и задумчиво посмотрел на письмо, которое собирался послать Таре. «Какой же я болван, — подумал он. — Снова пытаюсь дотянуться до нее через нашу общую любовь к работе». Леон Скиллмен ведет себя с ней как мужчина. Он устраивает ей сюрпризы, накаляет обстановку. Он окружает ее романтикой. У него все снаружи, у меня же — внутри. Какая нелепая ситуация! Я снова и снова повторяю одну и ту же ошибку. Почему я не могу показать ей, что люблю ее, а не только ее отношение к работе? Почему я не даю ей возможность увидеть во мне мужчину, настоящего, живого, дышащего?

Димитриос пошел в спальню и открыл бархатную коробочку. В ней лежал его подарок, приготовленный Таре на именины. Он собирался отправить его вместе с письмом. Отправить почтой? Ты, наверное, сошел с ума, выругал он себя, чувствуя поднимающийся в нем гнев. Как можно быть таким дураком? Он посмотрел на золотой браслет. Он заказал его у старого мастера, который делал идеальные копии музейных экспонатов. Этот умелец даже использовал древние методы почти утерянной техники филиграни. Этот тройной золотой браслет оканчивался фигурой Посейдона, оседлавшего волну. Она будет носить его выше локтя, как носили такие браслеты женщины Древних Афин. Он прекрасно сочетался с серьгами и кольцом, которые он подарил ей раньше. Что же, безусловно, это были романтические подарки, думал он, пытаясь хоть немного себя утешить. Но как он их преподносил? Один раз во время шумной вечеринки, когда вокруг стояли коллеги, а в другой раз после рабочего дня в переполненном ресторане. И Тара сочла эти подарки приятным, но вполне естественным выражением их общей любви ко всему классическому. Скиллмен же водил ее на прогулки вдоль берега моря под луной. Тут уж мотивы не перепутаешь!

— Если потеряешь ее, вини самого себя, — пробормотал он. — Решил, что ты такой смелый, раз отправил ее в Америку. А теперь пытаешься бороться за нее по почте. Да, грекам следовало создать еще одного бога — бога дураков. И назвать его Димитриосом.

Он положил браслет в коробку, вернулся к своему столу и разорвал написанное письмо Таре.

Я, что, рассчитывал, что она со всем справится сама? На его территории? Умнее ничего не мог придумать! А он даже умудрился до сих пор не показать ей свое «искусство». Поверить невозможно! Я же рассчитывал на то, что она сразу увидит, насколько оно отвратительно! Теперь я должен сам отправиться туда и лично вручить ей подарок.

Но отправиться в Америку и встретиться с Тарой без защитной оболочки в виде работы — все равно что приблизиться к ней, сбросив с себя всю одежду. Впрочем, разве мне не этого хочется? Идиот! Неужели я думал, что если она разглядит Скиллмена, то ринется назад, ко мне, как к любовнику? И если я поеду сейчас ко дню ее именин, разве не решит она, что я всего лишь отозвался на ее призыв о помощи? Все свои проблемы я сам и создал.

Димитриос взглянул вниз на дельфинов, и они снова напомнили ему о Миносе. Существует легенда, что Минотавр, получеловек, полубык, жил в центре лабиринта царя Миноса, который правил минойской столицей за два века до Троянской войны. Каждые семь лет Минотавр требовал, чтобы ему приводили семь афинских юношей и семь девственниц в качестве жертв. Тесей, герой Афин королевской крови, сумел убить чудовище и с помощью царской дочери выбрался из лабиринта, спася таким образом не только свою жизнь, но и тех юношей, которых бы в будущем съел Минотавр. Он также завоевал руку царской дочери и женился на ней.

«Я сам это чудовище, — подумал Димитриос. — Я построил свой собственный лабиринт и пассивно жду, когда она найдет меня. Я пожертвовал днями и годами, я пожертвовал своей любовью, потому что ждал ее, а не боролся за нее. Теперь я должен найти выход из своего лабиринта и раскрыть свою душу женщине, которую люблю. Это мой последний шанс».

Димитриос решительно поднял лицо навстречу резкому ветру. Храм Посейдона сверкал на солнце; яркое небо было четко разделено белыми мраморными колоннами храма на узкие синие полосы. «Совсем необязательно быть героем, — с внезапной уверенностью подумал он. — Достаточно быть просто мужчиной».

Значит, решено. Он летит в Нью-Йорк.

Глава шестнадцатая

Хелен Скиллмен стояла в дверях и смотрела, как ее сын и Тара отъезжают от дома на длинной спортивной машине Леона. Когда они скрылись за поворотом, она прислонилась к мужу, ища поддержки.

— Вот почему она заинтересовалась журналами! Ох, Леонард! Она точно такая, какой бы я хотела видеть его жену, — необыкновенно красивая и снаружи, и внутри. Они — потрясающая пара.

— Я знаю, — тихо сказал Леонард, поглаживая ее по спине. — Может быть, из него все же выйдет толк. То, что он привез сюда Тару, — большой шаг для Леона. Наверное, она очень много для него значит, и… — он легко коснулся губами ее волос, — … и мы тоже значим для него больше, чем нам казалось.

Они возвращались в Нью-Йорк. Откинув голову на спинку сиденья, Тара наблюдала за рядами вечнозеленых деревьев, проносившихся мимо. Каждое дерево слегка клонилось под белым грузом снега. В городе снег растаял мгновенно, но здесь, за городом, он все еще был чистым, сверкающим и прекрасным. Лучи полуденного солнца грели ей щеку. «Теплый, солнечный, снежный, зимний день», — лениво подумала она. Кто бы мог подумать, что можно в ноябре ехать в машине с поднятым верхом и чувствовать себя комфортно?

Это был ее первый день отдыха после приезда в Нью-Йорк две недели назад. Из-за бесконечных встреч, обедов и ужинов с музейными работниками она очень редко находила время, чтобы встретиться с Леоном, немного выпить, не говоря уже о том, чтобы провести целый день вместе. Но встреча с его родителями прошла легко и приятно. Каждое слово, каждый жест матери Леона выдавали ее огромную любовь к сыну. А как она гордилась его талантом, когда показывала его юношеские работы! Различные маленькие животные, которые он вылепил еще в подростковом возрасте, барельеф с танцующей девушкой, милый и невинный, и, разумеется, задрапированную обнаженную женскую фигуру, которую сейчас Хелен Скиллмен использовала в качестве модели. Разглядывая эти мальчишеские попытки, Тара чувствовала, будто знает Леона долгие годы. Она взглянула на его руки на рулевом колесе, руки скульптора. Руки ее мужчины.

Только теперь она заметила жесткую складку губ и холодную отстраненность зеленых глаз. Глаза, похожие на замершее озеро. Таре стало неуютно и показалось, что она совсем его не знает. Может быть, что-то произошло между ним и родителями, а она не заметила? Его отец великолепно сыграл на пианино, специально для нее, а ленч, приготовленный его матерью, был простым, но очень вкусным. Тара не сомневалась: и Хелен, и Леонард Скиллмен глубоко любят своего сына.

— Морские пейзажи твоей мамы очаровательны, — сказала она с улыбкой, пытаясь пробиться сквозь его непонятную напряженность. — Мой брат Ники сейчас заканчивает морскую трилогию. Я тебе говорила? — Леон сухо кивнул. — А твой отец! — Она провела рукой по спутавшимся волосам, которые ветер тут же снова запутал. — Трудно себе представить, что инженер-химик может играть на концертном уровне. Он никогда не мечтал о музыкальной карьере?

Леон не отрывал глаз от дороги.

— Мечтал.

— Что заставило его заняться химическим машиностроением?

— Жена и двое детей.

— Понятно. — Тара выпрямилась и некоторое время следила, как белая полоса мчится им навстречу и исчезает за спиной, как будто машина стирает ее.

— Ты когда-нибудь слышал о Дорине Свинг? Она преподает Ники живопись, она и сама художник и, кроме того, как я поняла, занимается реставрацией.

— Нет.

— Ты когда-нибудь слышал о галерее «А есть А»?

— Нет.

— Леон, что-нибудь случилось?

— Нет.

Тара снова откинула голову на спинку сиденья. Поменяй тему, начни говорить о чем-нибудь приятном, приказала она себе. Может быть, лучше помолчать?

— Я в восторге от «Весеннего цветка»! — помимо своей воли воскликнула она. — Если ты был способен на такое в пятнадцать лет, я даже представить не могу, что ты делаешь сейчас. Жду не дождусь, так хочется увидеть твои работы. Из заметок, которые ты сделал на полях статьи Димитриоса, я поняла, что ты ваяешь обнаженные модели. Но этот «Весенний цветок» — просто дух захватывает.

— Ты очень расстроишься, если окажется, что я больше не леплю обнаженных? — перебил Леон с таким же холодом, какой стоял в его глазах. Правильно ли он поступил, что повез ее к родителям? Он предвидел, что они ей понравятся, что она придет в восторг от «Весеннего цветка». Именно поэтому он позвонил родителям и напросился на приглашение. Но он также знал, что эти точно рассчитанные движения по созданию у нее тщательно продуманного образа себя самого резко контрастировали с его настоящим образом. Он не сможет очень долго скрывать от нее правду. Придется ждать подходящего момента — больше рассчитывать не на что. Сложная получилась хореография, этот балет совращения. Потому что все стало реальным. Когда речь шла только о пари, он действовал легко и уверенно. Теперь же, когда он понял, как много она для него значит, он ощущал неловкость и сомнение.

Таре показалось, что ей дали пощечину.

— Нет, конечно, нет, — тихо сказала она. — Дело в том, что… понимаешь, как-то странно получается — ждать открытия музея, чтобы увидеть твои «взрослые» работы. — Она искоса следила за ним. — Я знаю, ты объяснил мне насчет масштаба работ и необходимости смотреть на них в особой обстановке. Но ты представить себе не можешь, как безумно я хочу их поскорее увидеть. Ты скрываешь от меня главное, Леон. Мы же не случайные знакомые.

— А как насчет того, что мы с тобой спим? Разве не это главное? — В глазах его она не увидела ни намека на юмор.

Тара не ответила, и шутка тоже не показалась ей смешной. Они пересекли мост, ведущий в Манхэттен. Черт бы его побрал! Она разозлилась. Если у него есть причина для плохого настроения, она имеет право ее знать, если же никакой причины нет, то он не должен так себя вести. Стараясь успокоиться, Тара сосредоточилась на дуге огней над мостом.

— У Ники, моего брата, проблемы с некоторыми вопросами по искусству, — сделала она еще одну попытку наладить отношения: слишком уж дорог был для нее этот день, чтобы его терять. — Ему сейчас девятнадцать, и он здорово запутался. Но он невероятно талантлив, поэтому мне не хотелось бы, чтобы путаница в его мозгах повлияла на его работу. Не мог бы ты с ним поговорить или познакомить со своим агентом, чтобы тот мог оценить его картины? Мне кажется, ему нужен свежий взгляд.

— Разумеется, я с ним поговорю. Он будет на вечеринке в честь Дня благодарения?

— Да. — Тара вздохнула с облегчением. Похоже, он стал помягче. Или ей показалось?

— Кстати, — ровным голосом заметил Леон, — совсем необязательно было приглашать на этот праздник моих родителей.

— Да? — Она снова расстроилась. — Извини. Мне показалось, что им хочется пойти?

— Возможно. — Он съехал с Вест-Сайд-драйв, три раза проехал на красный свет и въехал в гараж. — Действие второе. Остороженее, — сказал он сухо.

— Но ведь это же магазин подержанных вещей! — воскликнула Тара, входя в затрапезный подъезд.

— Именно. — Леон провел ее через магазин, открыл неприметную дверь в торце и пропустил вперед.

Если бы он не шел за ней, она бы обязательно попятилась. Кроме нескольких лучей света, разрывающих темноту, в помещении было абсолютно темно. Громкие, странные звуки доносились одновременно из неоткуда и отовсюду. Когда ее глаза привыкли к темноте, она разглядела пианино и женщину, исполняющую громкий, модный джаз, слышались обрывки разговоров, прерываемые смехом, звон льда в стаканах и вопли тромбона, которые, казалось, звучали произвольно, невпопад. Затем перед ней возникло дружелюбно улыбающееся черное лицо.

— Когда у тебя день рождения, душка? — Это был музыкант, играющий на тромбоне. Пока он ждал ответа, все его тело двигалось в такт звукам пианино.

— Двадцать седьмого ноября, — сказала она, не зная, как еще реагировать.

— Файерберд! — крикнул он, обращаясь к собравшимся. — У нас есть настоящая файерберд! — Схватив ее под руку, он протанцевал с ней по комнате, одновременно выдувая резкие звуки из своего тромбона, пока Леон, рассмеявшись, не освободил ее и не повел к другой двери в конце комнаты. Она послушно шла за ним.

Дверь за ними закрылась беззвучно.

Зал был освещен свечами, столики сервированы хрусталем, на каждом стояли желтые розы. Одна стена, целиком застекленная, выходила в огороженный сад с экзотическими цветами всевозможных расцветок. Бронзовый водопад спускался в пруд, в котором плавали золотые рыбки. Звуки струнного квартета погружали зал в атмосферу девятнадцатого века. Тара почувствовала, как кто-то помогает ей снять пальто, и увидела официанта в смокинге. Она бросила взгляд в сад и повернулась к Леону.

Он сел напротив нее и заказал водку «Серый гусь», шампанское, черную икру и попросил официанта передать шефу, что он здесь, с ним особая гостья и он оставляет ужин на его усмотрение.

— Теперь, — сказал он, ощутив, что начинает расслабляться, когда официант наклонил голову в знак того, что все будет сделано, — расскажи мне об этом ужине в честь Дня благодарения, где мне придется пережить знакомство с твоим грозным отцом.

Тара заметила, что в зале было не больше дюжины столиков, причем лишь за тремя из них сидели посетители. Впрочем, вечер еще только начинался. Она решила не задавать никаких вопросов. Рано или поздно выяснится, что привело Леона в такое мрачное состояние. Если он затеял какую-то игру, она в ней участвовать не собирается. Просто подождет.

— Музыка в День благодарения будет совсем не такой, как здесь, — заметила она, мысленно отмечая разницу в классе ресторана. — У нас музыкальный автомат забит пластинками с греческой музыкой. Мои родные будут под эту музыку танцевать, будут пить много вина и с аппетитом есть то, что отец с удовольствием для них приготовит. И все они будут спрашивать про свою «старую» родину и о политике там. Но никогда не будут ничего спрашивать про политику здесь. Антиамериканские настроения Греции им безразличны. В их глазах, глазах иммигрантов, Америка не может поступать неправильно. Они станут спрашивать твоих родителей насчет ваших корней, но им абсолютно не интересно твое искусство. Еще они попытаются вызнать, сколько у тебя денег. Они засыплют меня подарками, потому что мы будем отмечать не только День благодарения, но и мой день рождения. Все станут говорить, что мне давно пора выйти замуж, что мне уже слишком много лет, и при этом будут смотреть на тебя. Они могут затеять маленькую ссору по какому-нибудь семейному поводу двадцатилетней давности. Кэлли сыграет на пианино. Я уже слишком стара, и меня не станут заставлять танцевать, а отец предложит тост. Типичное празднование Дня благодарения греками-американцами.

Леон снова ушел в себя и уставился на цветы в саду с такой сосредоточенностью, что ей подумалось — уж не пересчитывает ли он лепестки. Тара почувствовала, что снова начинает злиться. Интересно, он слышал хоть слово из того, что она сказала? Они оба ели, не чувствуя вкуса, и говорили, не вникая в смысл.

— Почему ты отмечаешь свои именины? Ты же говорила, что твой отец не религиозен, а ведь «именины» — это день того святого, в честь которого ты была названа, верно?

— Верно. У Кэлли и Ники — дни рождения, потому что они родились здесь. Поскольку я родилась в Греции, отец не хотел обижать семью моей матери и назвал меня Кантара Анна, так что мы празднуем День святой Анны — в начале декабря, незадолго до моего дня рождения. Греки придают большое значение именинам человека, для нас это практически день рождения. А раз уж мой день рождения почти совпадает с Днем благодарения, мы празднуем обе даты вместе.

— Ясно. Теперь я все хорошо понял. — Он подал знак официанту, который вернулся с огромной белой коробкой, перевязанной красной лентой. — С днем рождения. — Леон выдвинул свободный стул рядом с Тарой, чтобы она могла положить на него коробку и открыть ее. Его глаза снова потеплели. Гнев, удивление, смятение и радость смешались в ее душе, она едва сдерживалась, чтобы не заплакать. Если это замечательный конец замечательного дня, то почему он так погружен в себя и так холоден?

— До Дня благодарения еще два дня и потом еще один день до моего дня рождения, — заметила она, заставив себя улыбнуться.

— Неважно, мы отпразднуем сейчас. — Леон снова оживал. — Мы же не хотим, чтобы вся твоя семья знала, сколько у меня денег, верно?

Она развязала ленту и, не торопясь, развернула оберточную бумагу. Затем сняла крышку и заплакала.

Прежде всего она уловила аромат. Она взяла гардению и поднесла ее к лицу, вспоминая ночь в Афинах, когда Леон осыпал ее целой охапкой цветов. Она боялась погрузить руки в мех, на котором лежал цветок. Леон встал, достал из коробки облако лунно-голубого меха, попросил ее подняться и накинул песцовое манто ей на плечи. Оно доходило как раз до пола.

— Тебе же нужно что-нибудь под стать твоей шляпке, правильно? — поддразнил он ее. Теперь, увидев ее реакцию, он почувствовал себя спокойнее. — И вытри слезы. Мех хорошо переносит снег, но не любит дождь.

— Но я никогда не смогу носить его в Греции! — Это было все, что, заикаясь, она могла вымолвить.

— Знаю, — согласился он, улыбаясь своей обычной улыбкой и обнимая ее поверх манто. — Потанцевать не хочешь?

Он вывел ее из ресторана в тот зал, через который они вошли и где все еще играла громкая музыка. Ей удалось разглядеть длинный бар в углу, людей, сидящих у стойки с выпивкой, и несколько пар, двигающихся под музыку на танцплощадке. Леон обнял ее. Все посетители перестали танцевать, пить и разговаривать и уставились на роскошный мех, медленно двигающийся по танцевальному пяточку, причем совершенно не в такт ни тромбону, ни пианино. Музыканты незаметно приспособили свою музыку к танцу Леона, и когда Тара подняла голову с его плеча, она увидела вокруг улыбающиеся лица. Когда их танец закончился, музыка снова взревела и другие танцоры пустились в пляс.

Леон проводил ее к столику, затем ушел и вернулся с бутылкой шампанского в одной руке и двумя бокалами и цветком гардении в другой.

— Давай уйдем, — предложил он. — И кстати, в кармане манто есть еще кое-что для тебя.

Она вытащила полоску бумаги, на которой было что-то написано, но в зале было слишком темно, чтобы прочесть послание. Она рассмеялась.

— Что ты такое делаешь, Леон? Ты сводишь меня с ума!

— А в чем дело? Тебе не нравится подарок? Или ты читать разучилась? — У него перехватило дыхание. Приближалось действие третье.

— Ты же видишь! Здесь слишком темно.

— Ладно. Тогда прочту сам! — прокричал он, перекрывая шум. Леон выхватил у нее листок и, не глядя в него, проговорил, глядя ей прямо в глаза: «ТЫ НЕ СОГЛАСИШЬСЯ ЖИТЬ СО МНОЙ? Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ».

Они лежали рядом на диване в гостиной Леона, прикрытые только меховым манто, и смотрели на ночной горизонт над городом.

— Мне нравится, когда освещены верхушки самых высоких зданий, — заметил Леон. — Приверженность красоте всегда некоторым образом является защитой от варварства. — На сегодняшний день шоу закончилось. Можно ради разнообразия побыть самим собой. Остаток вечера будет настоящим.

— Да, разумеется, Леон. Скучные коробки исчезают, когда торжествует красота. — Тара отвернулась от окна и прижалась щекой к его голой груди, вспомнив подобные заметки о красоте на полях статьи Димитриоса.

— Ты останешься? — тихо спросил Леон.

— Не знаю. Это серьезный вопрос.

— Ты меня любишь?

— Еще один серьезный вопрос. Откуда ты знаешь, что любишь меня?

— Потому что я хочу, чтобы ты была со мной, была частью меня. Я без тебя дышать не могу.

— Это любовь?

— Для меня — да. Я ни с кем не могу чувствовать то, что чувствую с тобой. Для этого ты мне и нужна, и я люблю тебя за то, что с тобой это возможно.

— Ты поэтому тогда плакал?

— Да. Ты доказала мне: то, о чем я мечтал мальчишкой, возможно для меня, мужчины. — Это было правдой, и она должна понять эту правду, прежде чем узнает о нем другие правды.

— Ты об этом мечтал, когда лепил «Весенний цветок»?

— Да.

— Неужели мне нужно ждать открытия музея, чтобы увидеть твои работы? Странно, что ты мне их не показываешь, Леон.

Он прислушался к одинокому гудку, раздавшемуся внизу на улице. Кому-то загородили дорогу, и гудок громко требовал справедливости.

— Почему моя работа так важна для тебя? Ты знаешь обо мне все, чтобы любить или не любить меня… — Он не закончил предложения. То ли владелец машины, загородившей дорогу, убрал свой автомобиль, то ли человек, попавший в засаду, сдался. — Мои работы позволяют мне зарабатывать на жизнь. Ничего кроме этого.

— Каждый человек выбирает, как ему зарабатывать на жизнь, — продолжала Тара, — даже если выбор неудачен. Сам знаешь, бывает выбор поневоле. Но заниматься искусством совсем не то же самое, что быть брокером. Искусство — это активный, красноречивый выбор. Вот почему я не могу узнать тебя целиком, пока не увижу твои работы. — Она просунула руку под мех, совершенно забыв о его недавней холодности.

Леона снова охватило беспокойство.

Глава семнадцатая

— Hronia Polla!

— Hronia Polla! Hronia Polla!

— Спасибо, дядя Базилиус, спасибо тетя Анастасия и дядя Трейси. Спасибо, что пришли. — У Тары от волнения сжалось горло. — Я так рада вас видеть. — Она улыбнулась и обняла всех троих сразу, но тут же очутилась, вместе с остальными, в медвежьих объятиях отца.

— Заходите, заходите. Вы припозднились. Mezethakia с четырех часов на столе. А сейчас уже половина пятого. Вина? Или узо? Пейте. Ешьте. Как вам моя взрослая Тара, моя прекрасная дочка? — Костас втянул девушку в их групповое объятие. — Моя младшенькая, моя Каллисти, она тоже прекрасна. — Затем он, пританцовывая, подтащил всю группу к Ники. — Мой сын не прекрасен, зато умен. Маргарита! — Маргарита, шаркая ногами, вытирая пот со лба кухонным полотенцем и широко улыбаясь, вышла из кухни. Костас и ее втащил в круг и заставил всех танцевать до тех пор, пока все по очереди не попадали на стулья от усталости. Костас разлегся на диване, вытер лицо полотенцем Маргариты и обозрел комнату с довольным выражением на лице. — Моя семья! Впервые за десять лет все вместе!

— Узо! Николас! Наливай! — Костас вскочил и быстро переставил стулья так, чтобы члены его семьи сидели вперемежку с гостями. Он обвел взглядом Леона, его родителей, двух постоянных официантов с их женами и Дорину, преподавательницу Ники. — Узо или вино для моих друзей… и друзей моей дочери? Пейте и ешьте! Узо или вино? — И он, довольный, отправился назад на диван.

Базилиус поднялся и вытащил из своей сумки две бутылки вина.

— А может, домашней «Mavrodaphne»?

Маргарита схватила одну бутылку и направилась в кухню.

— «Mavrodaphne» для мамы! Кэлли, возьми красивый фужер, отнеси на кухню и помоги немного, ладно?

Тара присела на подлокотник кресла, в котором сидел Леон, с бокалом вина. Леон улыбнулся ей и в изумлении покачал головой.

— Я ни слова не понимаю, но, похоже, здесь все друг к другу хорошо относятся.

Зазвонил телефон, и Костас сорвался с дивана, чтобы взять трубку.

— «Mavrodaphne» — довольно сладкое фруктовое вино, которое греки делают сами, — объяснила Тара. — Mezethakia, в переводе «закуска», призвана вызвать аппетит. — Она обмакнула кусок хлеба, psomi, в соус цвета семги. — Это tarama — греческая рыбная икра. — И положила хлеб в рот Леону.

— Ах да, — вспомнил он. — Мы ели ее в той таверне, увитой виноградными лозами, верно? Но что сказали тебе твои дяди и тетя, как только вошли?

— Hronia Polla переводится как «много лет». Так всегда здороваются с человеком, чей день рождения отмечается.

Тара взяла две тарелки с подноса и протянула их родителям Леона.

— Yiaourti skordalia — йогурт, огурцы, чеснок, это еще один соус для psomi. Tiropetes — сырные треугольники, spanakopetes — пирожки из шпината и сыра, dolmadakia — свернутые виноградные листья, keftaidakia — мясные биточки.

— А где loukanika?

— Да, вы правы. — Тара повернулась к дяде Трейси. — Забыла их выставить. Они все еще на кухне.

— Я принесу, — предложила Анастасия, — а заодно помогу твоей маме. — И поспешила на кухню.

— Loukanika, — продолжила Тара, — греческие колбаски. Как видишь, мы любим поесть. Glendi означает «приятное времяпрепровождение», то есть хорошее житье-бытье, хорошее вино и хорошая еда.

— Хорошее времяпрепровождение, все верно, но надо помнить, жизнь не только игра, еще и работа, — добавил вернувшийся в комнату Костас. — Это Димитриос звонил, — добавил он.

— Димитриос? Из Афин? — Тара встала и направилась к телефону.

— Не суетись! Поговорить с ним лично через двадцать минут. Он только что приехать и звонить из гостиницы, сказать, что теперь в городе. Он даже не знает, что сегодня День благодарения. Кто знает о День благодарения в Греция? Но я ему сказать, мы празднуем этот день вместе с твоими именинами и пригласил прийти. Теперь мы можем показать греку, что американские греки еще не разучились готовить!

Рука Леона с пирожком со шпинатом застыла в воздухе. Какого черта Димитриосу делать в Америке? Чтобы спутать ему все карты?

Тара молитвенно сжала руки.

— Слава Богу. Я знала, он прилетит, чтобы помочь мне с выставкой.

Хелен Скиллмен протянула свой бокал за добавкой вина.

— Ужасно нравится! — воскликнула она. — Будто пьешь карамель с лакрицей.

— Осторожно, ма, — предупредил Леон. — А то слипнешься.

— Кто у вас готовит, Костас? — спросила Хелен. — Вы или Маргарита?

— Вместе. Наши рецепты передаются из поколения в поколение. Книги про греческую кухню, которые издавать в Америка, — это не то. Совсем не то. Ты должен наблюдать за свой мать и бабушка. Тогда можно выучить все маленький деталь, которые обычно не записывать в рецепте. — Он пожал плечами. — Но ни один из моих детей не желать смотреть. Ни один не способен больше, чем разогреть замороженная пицца. Мы с Маргаритой надеемся, когда у наших детей будут дети, — при этом он многозначительно взглянул на Тару и Леона, — некоторые внуки захотеть посмотреть и продолжить традиции.

Леонард Скиллмен положил tarama на хлеб.

— Зато я оценил. Вкусно невероятно. Спасибо, что разделили этот день с нами, Костас.

— Если моя дочь и ваш сын делить ночи, то их родителям надо поделить дни, — сказал Костас. Он усмехался, и все собравшиеся замерли от таких смелых слов. Затем его глаза снова повеселели. — Давайте заводить музыка, — предложил он. — Одно вам нужно знать — греческий день пира продолжаться вечно. Есть всю ночь нельзя, поэтому мы танцевать, петь и рассказывать. Потому что мы… потому что мы экуменисты. — Костас замолчали, подняв лохматые брови, оглядел присутствующих, чтобы определить, какое впечатление произвело это сложное слово. Он остался доволен — всех отвисли челюсти. — Да, мы экуменисты! Мы мешаем греческие именины с днем рождения Америки и национальным праздником. Таре, если она будет хорошей девочкой, даже придется распаковывать подарки. Раньше мы просили ее станцевать… — Он робко взглянул на дочь, но она решительно покачала головой. — Но теперь нам шоу будет показывать Кэлли. Кэлли! Иди сюда и сыграй нам!

Кэлли выскочила из кухни с пылающими щеками. Она вытаскивала из духовки баранью ногу.

— Здесь хоть прохладнее! — воскликнула она. — Ладно, папа. Но после ты разрешишь мне выпить немного вина. — Пожалуйста, папа, молча умоляли ее глаза.

— Договорились! Теперь играй. И без ошибок. У нас гости! — Костас звучно поцеловал дочь, наполнил вином небольшой бокал и поставил его на пианино. Затем повернулся к собравшимся. — Мне бы брать с вас входную плату, чтобы послушать этого талантливого ребенка. Что будем слушать? Греческое или классическое?

— И то и другое, — ответил Леонард Скиллмен.

— Но сначала классику, — добавила Дорина.

Тара слушала музыку, и взгляд ее скользил по комнате: выцветшее коричневое пианино, тусклый линолеум на полу, слабый блеск рецины и потускневшая краска на стенах. Она ощущала одновременно аромат чайной розы — духи Дорины, — и лимона, и чеснока из кухни. Она заметила, что руки у Леонарда Скиллмена изящные и красивые, а у ее отца — большие и мозолистые. Ее дяди, слушая музыку, сидели так неподвижно, что походили на свои собственные изображения на старых фотографиях.

Наблюдавший за ней Леон взял ее руку, молча поднес к губам и поцеловал.

Кэлли закончила вещь изысканным арпеджио, через бурное крещендо перешла к другой пьесе и завершила ее так же блистательно.

— Вот! — Она повернула раскрасневшееся лицо к собравшимся и сама захлопала в ладоши. Ее отец стоял и тоже с энтузиазмом хлопал огромными ладонями. Лицо расплылось от гордости.

— Ну, что я вам говорил? Чувствуете талант? — крикнул он, стараясь перекрыть общий шум. — Это моя дочь!

Леонард Скиллмен подошел к пианино и прошептал что-то на ухо Кэлли. Она кивнула, повернулась к пианино и снова заиграла. Леонард, стоя за ее спиной, положил одну руку на басы, другую на высокие ноты и принялся ей подыгрывать. Маргарита и Анастасия выскочили из кухни, чтобы послушать, а Костас стоял посередине комнаты и довольно улыбался. Когда они доиграли, Леонард подал Кэлли бокал вина.

— Вы правы, — сказал он Костасу, — она очень талантлива.

— Разумеется! — раздался голос от порога. — Почему ты мне не сказала, Тара, что у тебя в семье звезда?

— Димитриос! — Тара кинулась к нему, обняла и втащила в комнату. — Ой, как я рада тебя видеть! Почему ты не предупредил, что приезжаешь?

— Хотел устроить тебе сюрприз.

«У тебя получилось», — подумал Леон. Он подошел, чтобы пожать ему руку и помочь представить его гостям.

Кэлли следила за Леоном, который двигался по комнате, свободно болтая со всеми. «Совсем как мистер Готард, — подумала она, — он всегда знает, что нужно делать». Папа же просто предоставил бы мистеру Коконасу самому знакомиться и находить дорогу к столу. Она исподтишка взглянула на отца Леона, который снова сидел на диване рядом с женой. До чего они изысканы! «Почему у меня нет таких американских родителей, как они?» — огорченно подумала она. Из кухни появилась ее мать в домашних шлепанцах! Кэлли выпила свое вино и умоляющим взглядом попросила Ники налить еще. Ну и ладно! Она показала ему язык. Такой же, как отец! Когда пришла ее очередь пожать руку мистеру Коконасу, она в удивлении повернулась, потому что Леон взял ее руку и поцеловал. Совсем как в кино.

— Вы великолепно музыкой играли, Кэлли, — сказал он. Эти слова прозвучали музыкой в ее ушах.

Из кухни торопливо вышли Маргарита и Анастасия с блюдами картофеля и овощей, а также с большой кастрюлей bamies в томатном соусе — коронным блюдом Маргариты из окры. Лоб Маргариты блестел от пота.

— Костас, порежь барашка. Остальное все готово. Тара и Кэлли, принесите салат и суп. Поторопитесь! Костас! Барашек!

— Но сначала все должны смотреть, — возразил Костас и повел всех полюбоваться на целого барашка, жарившегося на открытом огне в камине в огромной ресторанной кухне. — Я уже много лет не готовил его целиком, по-старому, — торжественно объявил он. — А теперь садитесь. Ешьте! Скорее кончайте с супом, чтобы остальное не остыло.

— Ваш avgolemono великолепен. — Димитриос с удовольствием попробовал лимонный суп. — Для того, кто привык питаться в ресторанах, домашний суп — особое удовольствие.

— Сядьте и ешьте! — рявкнул Костас, когда два официанта вскочили, чтобы помочь ему с барашком. — Сегодня вы гости и друзья, а не служащие. Каждый сам ухаживает за собой. Сегодня мы — одна семья.

Тара повернулась к Дорине Свинг. Спокойная грация этой женщины интриговала ее весь вечер. Дорина вступала в разговор, только если ей было что сказать. Она явно получала удовольствие от еды и выпивки и внимательно слушала, причем не только из вежливости, как играла Кэлли. Это была миниатюрная женщина с обычной внешностью, но ее спокойная уверенность придавала ей определенное внутреннее сияние. Они сидели все вместе на одном конце стола — она, Леон, Дорина, Димитриос, Ники и мать Леона. Остальные, включая отца Леона, увлеклись обсуждением кулинарных рецептов на другом конце стола. Димитриос беседовал с Базилиусом, дядей Тары, который тоже родился в Греции.

— Я так рада, что познакомилась с вами, Дорина, — начала Тара. — Я видела картины Ники и не могу передать, какое огромное впечатление они произвели на меня. Вы — прекрасный преподаватель.

Дорина с нежностью посмотрела на Ники.

— Мне они тоже нравятся, — сказала она. — Но я считаю своей заслугой только обучение Ники технике. Ники давно уже превзошел все мои ожидания в тех областях, которым научить невозможно: зрелость содержания и индивидуальный стиль.

Хелен Скиллмен слушала и вспоминала те времена, когда она могла бы сказать то же самое о Леоне.

— Полагаю, вы имеете в виду объективное содержание, — автоматически вмешался Леон и тут же одернул себя: «Эй, осторожнее!»

— Верно, — согласилась Дорина, принимаясь за суп. — Но я полагаю, вы не согласны, Леон.

— Весь наш век не согласен. — Леон сверкнул очаровательной улыбкой. «Давай, не останавливайся, — подумал он. — Пусть Тара получит хотя бы намек на то, что ее ожидает». — Что касается меня, я занимаюсь искусством, которое продается. И мне наплевать на теории искусства.

Глаза Ники возбужденно загорелись.

— А что насчет искусства как процесса? В качестве школьного задания я сделал вещь из алебастра, которая была всего лишь процессом. Забавно получилось.

Леон поднял глаза к потолку.

— Все искусство — лишь «процесс», и всегда было таким. Хотя и это уже устарело. Теперь в искусстве главное — политика.

— Искусство — политика? Платон так говорил две тысячи лет назад! — возмутился дядя Базилиус. — Но Дорина на стороне Аристотеля. И Аристотель был прав!

Ники повернулся к Таре.

— Теперь поняла, о чем я говорил?

Тара ошеломленно смотрела на Леона. Не может быть, чтобы ему было наплевать на свою работу! Дорина улыбнулась Димитриосу.

— Так кто, по вашему мнению, прав, профессор? Платон или Аристотель?

Димитриос ушел от ответа.

— Боюсь, эта тема не способствует пищеварению.

— Вы абсолютно правы, — поддержала его Дорина. — Это неподходящая тема для беседы за ужином. Не хотите ли вы все в конце недели зайти ко мне в студию и посмотреть работы Ники? Там и поговорим. — Казалось, она с особым значением посмотрела на Димитриоса.

В ответ Димитриос улыбнулся Дорине, и Тара уловила в его улыбке некоторую неловкость. Пока они обсуждали детали будущего визита в студию, Тара решила испытать Леона: не может быть, чтобы ему было наплевать.

— Леон! На полях статьи Димитриоса в журнале ты сделал пометку относительно связи между красотой и искусством, следовательно, тебе не наплевать на теорию. Так что ты имел в виду?

Хелен Скиллмен резко подняла голову.

Леон сосредоточенно резал мясо. Прикроет ли его мать?

— Меня просто поразило наблюдение, — начал он, краем глаза наблюдая за матерью, — что почти на протяжении всей истории человек создавал предметы искусства, но только в определенных районах художники тяготели к прекрасному. Я просто подумал… — Он специально не договорил.

— Но это была важная мысль, — обратилась Хелен к сыну, как показалось Таре, с неуклюжей ласковостью. — Разве ты не думал, что прекрасное в искусстве зависит от жизненных ценностей? И что, если вещам, не имеющим цены, дается тот же статус, что и тем, которые обладают настоящей, вечной ценностью, тогда власть всех ценностей умаляется, а понятие прекрасного перестает быть стандартом оценки.

— Именно поэтому я терпеть не могу этого так называемого постмодернистского искусства, — вмешался в разговор дядя Базилиус. Тара и Ники обменялись взглядами. С чего бы дядя Базилиус ни начинал, закончит он всегда Аристотелем. Они знали это по многолетнему опыту. — И что это вообще означает — постмодернизм? Термин сам себе противоречит. И большая часть всех этих вещей откровенно безобразна. — Базилиус состроил гримасу. — Мне даже кажется, это уже вовсе не искусство. Это развлечение, забава, иногда вызов. Когда искусство теряет смысл, смысл теряет и жизнь. Как Аристотель…

Тара ласково смотрела на морщинистое, старое лицо дяди. Морщины говорили о долгой прожитой жизни. Морщины на лбу шли вверх и загибались на висках в вопросительные знаки. Морщины вокруг рта оптимистично стремились вверх. Морщины вокруг глаз тоже шли вверх и свидетельствовали об улыбчивости. Особо выделялись умные, проницательные глаза. Тара с детства знала: невозможно соврать, глядя в эти глаза, но и они никогда никому не лгали.

С другого конца стола донесся голос Костаса:

— Только не об Аристотеле снова. Мы слышали история о твоем памятнике уже сто раз.

Дядя Базилиус, в сущности, ничьим дядей не был, он был кузеном Костаса. Лет ему было примерно столько же. Базилиус оставил своего партнера в Афинах, а сам расширил свою маленькую компанию по морским перевозкам, открыв офис в Нью-Йорке. Довольно быстро оба они стали мультимиллионерами. Хотя его партнер до сих пор жил в Афинах, Базилиус не бывал в Греции уже много лет. Из-за происшествия с памятником.

Базилиус поморщился и ткнул вилкой в мясо на тарелке.

— Мало чеснока, Костас! — Затем повернулся к остальным. — Видите ли, я родился там же, где и Аристотель, — в Стагирусе. Конечно, Аристотель был гордостью наших мест. Так вот, когда я приехал в Америку и заработал много денег, как вы думаете, что я сделал для того маленького местечка, откуда я родом? Я вам скажу! Я потратил шестьдесят тысяч долларов на статую Аристотеля. Учтите, шестьдесят тысяч двадцать лет назад! Затем я отправил этот прекрасный подарок в свою родную деревню, чтобы памятник поставили на центральной площади. Это было сделано в честь этого человека, его идей и самого городка. Но так вышло… — Тара, Кэлли и Ники принялись убирать со стола грязную посуду. — Поверите ли, памятник простоял всего восемь месяцев. Политики и церковные власти — церковь стояла на той же площади — собрались и убрали его, спрятали мою статую в подвале церкви. Можете себе представить? Статую величайшего греческого философа, единственного человека, прославившего этот город, спрятать в подвале церкви! С той поры я в Грецию ни ногой. Греция Аристотеля исчезла давным-давно. Но это не самое печальное. Теперь здесь, в Америке, я каждый день вижу, как его величайшие идеи постепенно уничтожаются вместе с красотой. Может быть, Леон прав: искусство сегодня есть политика. Потому что сегодня все — политика. Когда умирает философия, грубая сила…

— О! Турецкий кофе! Обожаю! — Хелен Скиллмен протянула руку к крошечной чашечке, предложенной ей Кэлли.

— Что? — Лицо Базилиуса покраснело, выражая крайнее негодование. — Турецкий кофе?

Хелен беспомощно оглянулась на присутствующих.

— Это kafes. Кофе. Греческий кофе. Неважно, что мы научились его готовить у этих варваров-турков, которые завоевали нашу страну…

Тара быстро сунула мелочь в музыкальный автомат, зная, что бодрая народная музыка их родины вытащит всех на середину комнаты. Все, а она в особенности, должны помнить, что нынешний день — праздник. Сегодня не место конфликтам и разногласиям.

— Дядя Базилиус, не хотите потанцевать со мной? — Тара раскачивалась и хлопала в ладоши в такт музыки, но тут руководство взял на себя ее отец. После того как мужчины сняли пиджаки и закатали рукава рубашек, он вытащил из кармана носовой платок, дал один его конец Базилиусу и начал групповой танец, который исключал все противоречия. Через несколько минут за столом уже никто не сидел, и все: греки, американцы и те, кто не знал своей страны, — принялись танцевать. Тара взглянула на Димитриоса, который оказался рядом с ней в этот радостный день, и вспомнила слова из его статьи: «За радость!»

Внезапно Тара обратила внимание на изящество и плавность его движений, и ей пришло в голову, что, хотя она танцевала с ним в этом этническом стиле сотни раз в Греции, здесь, среди «иностранцев», он казался совсем иным. Кроме ее отца и Базилиуса, все остальные получали простое удовольствие от необычных ритмов греческой музыки, не имея представления о том, каких духовных глубин можно достичь через эти движения. Теперь она видела перед собой Димитриоса, танцующего от всей души и передающего с помощью физических движений всю свою сущность, все то, что сделало его личностью и мужчиной. Все это промелькнуло в ее мозгу неосознанно, и в эту долю секунды она поняла, каким исключительным был ее учитель и близкий друг. Он напоминал ей тореро, стройного и собранного, сконцентрировавшегося на единственной цели, которая движет каждым его шагом и жестом. И Тара поняла: величие — это объединение приобретенных знаний, сноровки, опыта, дисциплины, стиля и красоты в единое целое, в некую метафизическую основу жизни: в случае с тореро — в танец, побеждающий смерть; в случае Димитриоса — в танец, восхваляющий жизнь.

Вдохновленная и глубоко тронутая видом Димитриоса, полностью отдавшегося радости танца, она, продолжая танцевать, направилась к Леону, решительно бросив все только что возникшие сомнения. В конце концов, это ее день рождения!

— Как тебе нравится эта музыка и танцы? — поддразнила она его.

Леон, наблюдая за ее плавными и раскованными движениями, вспомнил, как тогда, в Греции, он описывал Готардам «танец живота», исполняемый Тарой. Какое грубое описание таких изящных движений! Трудно поверить, что ему могло прийти в голову такое сравнение, не говоря уже о том, что он сподобился его высказать.

Тара подняла обе руки и, пощелкивая пальцами, отвернулась от него, а затем, взяв за руку Димитриоса, приблизилась к Леону и так продолжала танцевать между ними, улыбаясь обоим.

— В этой музыке радость. Радость жизни.

Леон быстро оттащил ее от Димитриоса и, прижав к себе, начал кружиться с ней по комнате.

— А если так? — прошептал он ей на ухо. Маргарита, направлявшаяся в кухню, чтобы отнести туда большую кастрюлю с bamies, остановилась и, держа кастрюлю в одной руке, другой обняла Леона за талию.

— Кэлли, — крикнула она, — возьми кастрюлю!

Кэлли подпрыгнула к ним и скользнула под другую руку Леона.

— Нет! — крикнула она, стараясь перекричать шум. — Кастрюля тебе, мне Леон!

Маргарита отпустила Леона и направилась в кухню, двигая широкими бедрами в такт музыки.

Леон отстранил Кэлли от себя и взял ее за руку, чтобы войти с ней в общий круг, но она обняла его свободной рукой за шею и, прижавшись к нему, заставила двигаться в дальний конец комнаты.

Пораженный, Леон почувствовал ее твердые, молодые груди, когда она прижалась к нему всем телом и отдалась чувственному ритму движений под только ей слышную музыку. Он посмотрел вниз на ее полузакрытые глаза. Какого черта?.. Затем он почувствовал, как ее разъяренный брат вырвал ее из его рук, и увидел, как она исчезает в кухне.

Ники протащил сестру через кухню до дальней кладовки. Занятая раскладыванием сладостей на блюде, Маргарита не обратила на них внимания.

— Ты соображаешь, что делаешь? — прошипел Ники сквозь сжатые зубы. — Леон принадлежит Таре. И в любом случае, разве можно так себя вести?

— Каждая женщина за себя! — огрызнулась Кэлли, вырывая руку, и рассмеялась ему прямо в лицо. — Обожаю брачные танцы! — Она начала извиваться, подражая танцу стриптизерши.

Удар был не слишком сильным, Ники лишь дал ей пощечину, но его слова обожгли ей душу:

— Дешевая потаскушка!

Кэлли, почти ничего не видя сквозь слезы, села на ящик с консервированными помидорами и впилась ногтями в деревянные планки.

Ники ворвался в комнату, где все продолжали танцевать, и, пытаясь успокоиться, схватил за руку с одной стороны отца, с другой — Дорину. Он позволил музыке смыть гнев с его лица. Затем его внезапно охватили совсем другие чувства: он ринулся к отцу, схватил его в медвежьи объятия, и оба они танцевали до тех пор, пока вместе не свалились в кресло. Костас, пытаясь перевести дыхание, крикнул:

— Базилиус, потанцуй с моим сыном. Совсем меня умотал.

Базилиус схватил Ники за руку, а Костас потянулся за стаканом с вином, вытирая со лба пот и довольно улыбаясь. Он поднял стакан и произнес тост, обращаясь ко всем собравшимся.

— Счастливого Дня благодарения! — Он ухмыльнулся. — Сегодня вам надо благодарить меня за то, что привез свою семью в Америку!

Дорина взяла под руку Димитриоса и улыбнулась, глядя ему в глаза.

— Придете ко мне выпить чаю? — спросила она.

— Обязательно.

— Прекрасно. — Она вытащила шпильки из волос, и Димитриос, пораженный, увидел, как густые волосы медового цвета рассыпались по ее спине. В золотой массе виднелось несколько седых прядей.

Ники, теперь связанный с дядей Базилиусом платком, таращился на покачивающиеся бедра Дорины и длинную волну волос, которая еще больше подчеркивала движение. Ему еще никогда не приходилось видеть эту строгую женщину с распущенными волосами. Сейчас она выглядела молодой, полной надежд. Тара сидела на коленях у Леона в углу комнаты и тихо с ним разговаривала. Кэлли вернулась в комнату и налила себе «узо». Ники решил не обращать на нее внимания.

— Десерт! — объявила Маргарита, входя в комнату с подносом, и задержалась на мгновение, чтобы отпить глоток вина из стакана Анастасии. — Идите все сюда! Десерт! Ешьте!

— Опять есть? Уже поздно. Нам пора домой, — сказала Хелен. Но охотно подошла вместе с мужем к столу, чтобы обозреть новое великолепие.

Маргарита по очереди показывала на принесенные сладости.

— Baklava, медовый пирог; Galatoboureko, торт с заварным кремом; Kourabiedes, печенье с миндалем и грецкими орехами…

— Совершенно воздушное, — перебил Костас, возвращаясь к столу, чтобы принять эстафету, — Koulourakia, печенье с кунжутом, Fenikia, медовое печенье, Ravani…

— И, — торжественно заявил дядя Базилиус, входя в комнату с розовым тортом, на котором горели свечи, — американский именинный торт в день американского праздника для нашей Тары, американской девушки!

«Так ли это?» — Леон и Димитриос одновременно молча задали себе этот вопрос.

Кэлли с надутым видом сидела около пианино и потягивала свое вино. Никто даже не заметил, что она налила себе второй стакан. Никто, кроме Ники. Он ничего не сказал, только отвернулся. «Американская девушка? — раздраженно подумала она. — Я — единственная американская девушка в этой комнате».

Потом все спели «С днем рождения!», и Маргарита с Ники внесли в комнату подарки. Тара занялась свертками, а остальные принялись за десерт.

Когда Тара дошла до пакета с подарком родителей, Костас и Маргарита перестали есть.

— Оно было вручную связано моей матерью, — пояснила Маргарита.

— Мы думали подарить его тебе на свадьбу, но сегодня такой особый случай, ты впервые дома за такой длинный время, и мы решили подарить его тебе сегодня.

Тара достала из коробки одеяло и накинула себе на плечи, как шаль, сразу ощутив тепло семьи, истории и друзей. Мягкая тонкая шерсть была окаймлена золотом. Обычный для Греции рисунок.

— Подожди, — внезапно остановил ее Костас, — ты не должна накидывать его на плечи. Ведь у тебя есть подарок Леона! Тара, покажи его всем.

Когда она вернулась, демонстрируя своего песца под всеобщие охи и ахи, Димитриос вдруг с удивлением услышал собственный голос:

— Но когда ты будешь носить это дома, в Греции? — Он сильно покраснел.

— Она дома! — рявкнул Костас. — Возможно, — он взглянул на Леона, — она здесь и останется.

Хелен Скиллмен схватила мужа за руку, ища поддержки. Ее душил гнев. Сначала он соврал насчет заметок на полях, а теперь это. Взятка? «Хотя Тара как раз та сила, которая сможет вернуть Леона к жизни», — подумала она.

Дорина видела, что Димитриос наблюдает за Тарой, расслышала его слова и разглядела боль в его глазах. Она сразу обо всем догадалась и огорчилась, потому что ее сразу же потянуло к этому мужчине. Она собрала волосы в пучок на затылке и закрепила одной-единственной шпилькой.

— Вы не проводите меня домой, Димитриос? — спросила она. — Темно, мне неприятно ходить одной.

Ники, не поднимая головы, опустил очередное печенье в мед. Дорина никогда в жизни ничего не боялась.

Димитриос помог Дорине надеть пальто, обрадовавшись возможности уйти пораньше, чтобы никто не подумал, что он крутится вокруг Тары с Леоном. Пожимая Таре руку, он прошептал:

— Я привез тебе подарок из Греции. Не могли бы мы отпраздновать твой день рождения одни, завтра вечером? Могу я пригласить тебя поужинать?

Слава Богу, что он не догадался принести ей свой подарок сегодня. Это манто! Димитриос наклонился, чтобы, как обычно, поцеловать ее в лоб, но затем передумал. Возможно, придется начинать соревнование, хотя он и не слишком к этому приспособлен. Он решительно взял Тару за подбородок и легонько поцеловал в губы.

— Да, конечно, — сказала она, — я так счастлива, что ты приехал. — Тара радостно обняла его. — Покойной ночи, Дорина. Увидимся через пару дней.

Леонард Скиллмен пожал руки всем присутствующим.

— Нам тоже пора. У нас ведь довольно дальняя дорога. — Он повернулся к Таре и Леону и раскинул руки, чтобы обнять их обоих.

— Не уходите! Поешьте еще сладостей! Мы еще не собираемся расходиться! — настаивал Костас.

Тара, все еще в ореоле голубого песца, вышла с родителями Леона в прихожую.

— Спасибо, что пришли, — улыбнулась она. — Спасибо вам за вашего прекрасного сына. — Она наклонилась и поцеловала Хелен в щеку.

Хелен повернулась и посмотрела ей прямо в глаза.

— Тара, почему вы решили, что пометки на полях журнала сделаны Леоном? Он сам вам это сказал?

Тара от неожиданности не сразу нашлась с ответом. Вопрос показался ей несколько неуместным.

— Ну да. Хотя не совсем. Я нашла журнал на его столе и решила, что пометки его. А почему вы спрашиваете?

— Когда вы высказали такое предположение, Леон вас поправил? Вы когда-нибудь видели почерк Леона?

Что за вопросы!

— Ну, — медленно проговорила Тара, — когда я упомянула о них, Леон сказал, что он часто оставляет пометки на полях, это помогает ему думать. А что касается почерка… — она вспомнила надпись на клочке бумаги в кармане манто, которую ей не удалось прочесть — было слишком темно, а Леон, прочитав записку, выбросил клочок, — мы никогда не переписывались. Почему вы задаете эти вопросы? Я не понимаю.

Зеленые глаза Хелен, почти такие же, как у Леона, только светлее, смотрели на нее с сочувствием, но твердо.

— Я прошу прощения за то, что говорю вам об этом здесь и в такой день, но для этого никогда не будет подходящего времени и места. Заметки на полях «L'Ancienne» сделаны мною, не Леоном. Мысли и идеи тоже мои, а не моего сына. Вы сказали, что сын попросил вас подождать до открытия музея и только тогда он покажет вам свои работы. Я настоятельно советую вам познакомиться с ними как можно скорее. Для вас, возможно, несущественно, каким искусством он занимается, но для меня это имеет огромное значение. Каким бы Леон ни был, он остается Скиллменом. А Скиллмены не лгут. Я действительно от души поздравляю вас с вашим праздником, — она надела пальто, которое подал ей Леонард, — я очень надеюсь, что будущее Леона будет связано с вами. Но я не хочу участвовать в его обмане. Простите меня. Доброй ночи, Тара.

Тара оторопело смотрела ей вслед. Кто же Леон на самом деле? Необходимо выяснить это незамедлительно.

Глава восемнадцатая

«Сегодня вечером. Заеду за тобой в восемь. Д.».

Больше ничего в записке не было. Тара развернула пакет, доставленный вместе с запиской, и, надев платье через голову, застегнула золотую пряжку на плече. Она ощущала вес пряжки, но само платье казалось невесомым, всего-навсего два шелковых треугольника, сшитые по бокам. Она уставилась на себя в зеркало. Куда можно пойти в таком виде вместе с Димитриосом? Цвет скорее сумеречный, не синий, но и не серый. Платье струилось к полу, обтекая все изгибы ее тела и оставляя руки и одно плечо обнаженными. Она потянулась за своими сережками, подсознательно надеясь, что в них она почувствует себя более одетой, но маленькие золотые весы для взвешивания мужских душ, которые Димитриос подарил ей на тридцатилетие, только сделали ее более хрупкой и уязвимой. Она надела на палец кольцо с большой золотой раковиной — еще один его подарок. Если не считать ее коротких прямых волос, она походила на гречанку, вышедшую из зеркала в Афинах пятого века. Пряжка на платье прекрасно сочеталась с золотым кольцом и серьгами, и все три подарка, которые она получила в течение десяти лет, определенно создавали впечатление: они дарились с единой мыслью — соответствовать определенному образу, сложившемуся в голове человека, для которого ничто не бывало случайным. Димитриоса.

Тара улыбнулась женщине в зеркале. Очень мило! Она наденет это платье на рождественскую вечеринку в доме Готардов, а то платье, которое она купила сама в первый день своего появления в Нью-Йорке, прибережет к открытию нового крыла музея Блэр.

Образ в зеркале испортила хмурая гримаса. Что-то подсказало ей, что Леону не понравится, если она наденет в этот вечер платье, подаренное ей другим мужчиной, даже таким старым другом, как Димитриос. Что же, очень плохо. Ей тоже не нравится многое из того, что Леон в последнее время делает. Она перешла к туалетному столику и закончила макияж.

Сегодня днем она звонила Блэр, но не застала ее дома. Дворецкий сообщил ей, что они все еще во Флориде, куда уехали на День благодарения, и собираются вернуться утром в понедельник. Это означало, что Тара не сможет увидеть ничего из произведений Леона по крайней мере до вторника. Она также позвонила в галерею Холлдон, назвавшись потенциальным покупателем, но услышала, что, поскольку работы Леона слишком велики, чтобы их можно было выставить в галерее, ей нужно посетить его студию в Бруклине, чтобы их увидеть. Это ее определенно не устраивало, так как она уже решила, что должна в первый раз увидеть его скульптуры без него.

Тара в сотый раз повторила себе, что не стоит рассматривать предупреждение Хелен Скиллмен как предвестие беды. Леон просто хочет показать ей свои работы в соответствующей обстановке. И вообще, что такого ужасного мог создать Леон? Она видела его «Весенний цветок», она была в его квартире. Но тут она вспомнила о его лжи. Заметки на полях делал не он. Зачем ему понадобилось лгать? И на Дне благодарения он так странно говорил об искусстве, совсем не так, как в Афинах.

Тара велела себе забыть на сегодняшний вечер обо всех этих заботах, надела золотого цвета сандалии и направилась к стенному шкафу за меховым манто. Но, накинув его, сразу почувствовала, что не может в нем идти. Мех прекрасно гармонировал с платьем, но что-то мешало надеть одновременно и то и другое. «Различные эры», — решила она. Стянула с кровати одеяло, связанное ее бабушкой, сложила его треугольником и накинула на плечи. В этот момент прозвонил дверной звонок.

Тара снова повернулась к зеркалу. Одеяло, превратившееся в шаль, мягкое и легкое, какой может быть только вещь, связанная вручную, добавило фалдам платья красноватый оттенок. Оно прекрасно сочеталось с подарком Димитриоса, но начисто убирало современный оттенок, придаваемый манто. Она с любопытством еще раз взглянула на себя в зеркало. Перед ней стояла женщина из Древних Афин.

— Так кто же ты? — мысленно спросила она себя. Затем сменила хмурое выражение лица на улыбку, сунула под мышку сумочку и направилась в гостиную, чтобы поздороваться с Димитриосом.

Когда она увидела его в гостиной, в идеальном вечернем костюме, с черным галстуком, рядом с отцом, ей сначала показалось, что он стал выше ростом. Высокий и невероятно элегантный.

— Тара! Ты выглядишь великолепно! — воскликнул Костас.

— Ты прекрасна. — Димитриос улыбнулся и помог ей спуститься по лестнице к входной двери.

— Что? — Тара внезапно остановилась. — Что это такое?

— Ваша карета, мадемуазель. — Димитриос открыл дверцу двухколесного экипажа и протянул руку, чтобы помочь ей. — Слава Богу, что снег, о котором ты писала, весь стаял. Сегодня довольно тепло.

Тара села в экипаж и почувствовала, как на ее колени был накинут меховой плед.

— Димитриос! — воскликнула она. — Что ты такое задумал? Куда мы в этом экипаже поедем? — Она уже пришла в себя от неожиданности и весело рассмеялась.

Как же он любит, когда она вот так смеется!

Димитриос открыл бутылку «Дом Периньона» и махнул кучеру, чтобы он трогал. Его темные глаза блестели от удовольствия.

— Я праздную твои именины, и мы отправимся ужинать. — Он протянул ей бокал. — Но сначала мы прокатимся по Центральному парку.

Тара следила, как лошадь прокладывает себе дорогу по Восьмой авеню к Пятьдесят девятой стрит среди машин, которые казались ее естественными спутниками. Наконец они въехали в обособленный мир парка. Тут перестук копыт оказался единственным звуком, нарушающим тишину. Она повернулась к сидящему рядом Димитриосу и, протянув руку под пледом, нашла его ладонь.

— Настоящая фантастика.

Димитриос поднял бокал в молчаливом тосте. Удивительно, он не испытывал ожидаемой неловкости. Наоборот, ему начинал нравиться этот романтический сценарий.

Снег, прошедший неделю назад, давно исчез с улиц, но здесь он еще лежал неровными лоскутками на склонах низких холмов. Тара показала на ряды огней, поднимающихся за голыми ветвями деревьев, огни домов, которые были не столько видны, сколько ощутимы. Они окружали парк со всех сторон, одновременно освещая и защищая его.

— Что? Еще и музыка? — Тара оторвала взгляд от стены огней и оглянулась.

Димитриос наклонился вперед.

— Я слышу музыку. — Он налил ей еще шампанского и улыбнулся, радуясь ожиданию, которое светилось в ее глазах. Детское любопытство Тары и ее любовь к приключениям сохранились в ней и когда она стала взрослой. Эти ее качества всегда очаровывали его.

— Жаль, что не могу сказать, будто это моих рук дело. — Он попросил кучера ехать на звук музыки.

Через пару минут они подъехали к сцене, устроенной на открытом воздухе и используемой обычно для летних концертов, по которой легко двигались два танцора — девушка и юноша, совсем юные, вчерашние подростки. В одном углу сцены сидел скрипач, под веселую мелодию которого они танцевали, а на земле лежал открытый футляр от скрипки — для пожертвований. Около сцены собрались десятка полтора зрителей, сидящих на камнях или прислонившихся к деревьям.

— И это в ноябре? — удивился Димитриос.

— Такое возможно только в Нью-Йорке, — отозвалась Тара.

Димитриос поплотнее укрыл ее пледом.

— Не замерзла?

Тара отрицательно покачала головой.

— Они очаровательны. Мне они нравятся, и мне нравится, какие чувства они будят во мне.

— Понимаю. — Димитриос полез в карман и передал кучеру горсть мелочи, чтобы он бросил ее в футляр скрипачу. — Скульптура в движении.

Они допили шампанское, и Тара повернулась к нему.

— Нам надо поговорить насчет стеклянных витрин для наших экспонатов…

Димитриос приложил палец к губам.

— Шшшш. Никаких дел сегодня. У нас праздник.

Здание — стремящаяся ввысь архитектурная скульптура из серого гранита и черного стекла, медленной и чувственной спиралью уходила вверх, напоминая поднимающийся к небу дым, и вверху сужалась до сверкающего шпиля, похожего на серебряный штык, размышляла Тара, пока Димитриос рассчитывался с кучером. Как надежда, как вечная надежда.

— Проект здания принадлежит Даниеле Фредсон, а построил его импортно-экспортный приятель твоего дяди Базилиуса, — объяснял Димитриос, пока черный стеклянный лифт нес их вверх. — На верхнем этаже — частный клуб.

Толстый ковер у входа в ресторан заглушал шаги. Они прошли по коридору, который сужался до ледяного тоннеля из черного стекла — как будто был вырезан из единого хрустального монолита. Зал в конце тоннеля представлял собой полукруг окон, подвешенных над городом, и напоминал сверкающий космический корабль, на мгновение застывший в небе. Пары двигались по гранитной танцевальной площадке, которая была так отполирована, что превратилась в черное зеркало, отчего казалось, что танцующих пар вдвое больше. Квартет музыкантов в черных смокингах исполнял красивую серенаду.

Тара взяла Димитриоса за руку, когда метрдотель повел их через еще один ледяной тоннель к их столику.

— Более чем фантастика, — прошептала она.

— В этом ресторане всего четыре таких изолированных кабинета, — сказал метрдотель. — Мистер Александрос сказал, что вы должны получить один из них, иначе он мне голову оторвет. — Он поклонился. — Приятного аппетита.

Тара оказалась сидящей в стеклянном алькове за столом из гранита в маленькой задрапированной кабинке на двоих, освещенной свечами. Они с Димитриосом были одни и плыли в хрустальном пузырьке. Она взглянула вниз и увидела рассыпанные под своими ногами огни Нью-Йорка.

Появился официант, и Тара услышала, как Димитриос спокойно заказывает шампанское, как будто ничего особенно не происходит.

Она следила, как он полез в карман пиджака, вынул оттуда бархатную коробочку и положил на стол.

— Счастливых именин, моя афинская леди.

Тара перевела взгляд с коробочки на городские огни, затем посмотрела на Димитриоса. Горло перехватило, она не могла выговорить ни слова.

Он нетерпеливо ждал. Не перегнул ли он палку? Не слишком ли уединился с Тарой? Почему она молчит? Снова появился официант, разлил шампанское и ушел. Из главного зала до них доносились звуки старомодного вальса.

Димитриос поднял бокал и выпил за ее здоровье. Он все еще боялся, ожидая ее реакции. Тара отпила глоток вина, не в силах оторвать от его глаз. Горло все еще сжимала спазма, мешая говорить. Здесь он чувствует себя так же свободно, как и среди развалин Афин. Он человек, не ведающий времени.

— Ты не собираешься посмотреть свой подарок?

Димитриос увидел, что глаза ее начали наполняться слезами.

Затем, к его облегчению, она рассмеялась, обняла его обеими руками за шею и поцеловала в щеку.

— Что ты такое наделал, сумасшедший? Как ты сможешь теперь дразнить меня моими богами, когда сам попытался сделать из меня женщину пятого века? Когда ты задумал этот день рождения? Ведь это даже не какая-нибудь особенная дата. Нет, ты точно сошел с ума! Тебя что, так опьянил Нью-Йорк?

Димитриос хотел наклониться к ней поближе, но передумал, взял со стола коробочку и протянул ей.

— Посмотри свой подарок, — приказал он, боясь, что скажет лишнее, если пауза затянется. А хотелось ему сказать: «Я опьянен тобою».

— Но я думала, ты подарил мне платье с пряжкой, которая подходит к другим моим украшениям. Ой, я ведь даже не поблагодарила тебя. Я совсем потеряла голову от этой поездки по парку и от ресторана. Где ты нашел такое платье? Не в Афинах?

— Я сделал его на заказ, но это только фон для твоего подарка. Теперь открывай, а то заберу назад.

Она открыла коробку и вынула из бархатной упаковки браслет. Снова потекли слезы.

Димитриос протянул ей свой носовой платок.

— Слушай, что ты все время плачешь? Ну вот, ты испортила свой макияж, а он мне, кстати, так нравился. — Он быстро положил руку себе на колено, заметив, как оно дрожит. — Я хотел сделать тебя счастливой, а не слезливой.

Тара вытерла лицо и протянула ему тройную золотую спираль.

— Ты и сделал меня счастливой. Просто ты мой самый дорогой друг. Спасибо тебе. Теперь мне все ясно насчет платья. Помоги мне надеть браслет.

Димитриос застегнул браслет на ее предплечье и на секунду неуверенно задержал пальцы на ее обнаженном плече. Тара встала, чтобы разглядеть свое отражение в столешнице.

«Друг», — подумал он с беспокойством. Она смотрела на него сияющими глазами и улыбалась. В них читались тепло и симпатия к своему другу. Или она таким образом давала ему понять, что не стоит рассчитывать на большее? Что для нее он всегда будет только другом?

Он нажал на кнопку, вызывая официанта.

— Мне сделать заказ для нас обоих?

Тара кивнула, не сводя глаз со своего отражения в столешнице.

— И еще шампанского, — сказала она. Браслет заставлял ее чувствовать себя ближе к Димитриосу… как будто каким-то странным образом она принадлежала ему. Тара внезапно почувствовала неловкость, подошла к окну и посмотрела на город, недоумевая, почему, в самом деле, она прореагировала на подарок слезами? И на подарок Леона тоже. Зачем плакать в такие приятные моменты? Но она рыдала и над картинами Ники, так что, скорее всего, это лишь переизбыток положительных эмоций.

Димитриос подошел к ней, положил руку ей на шею и слегка помассировал.

— В чем дело, Тара?

— Я думала о сегодняшнем дне рождения, о твоем браслете и манто Леона.

— В Греции тебе шуба не понадобится.

— Леон попросил меня остаться здесь, с ним.

— А я прошу тебя вернуться домой. — Ко мне, хотелось ему добавить, но он воздержался. Может быть, она говорит ему о Леоне намеренно, чтобы он понял: для него она теперь недоступна? Димитриос вгляделся в лицо Тары, задумчиво смотрящей на город. Никаких скрытых мыслей он не разглядел. Не торопись, предупредил он себя, наверное, в десятый раз за этот вечер, но и не слишком медли. Он повернулся, чтобы взять бокалы и переломить настроение.

Они долго стояли молча, глядя на Нью-Йорк и потягивая шампанское.

— Ты права, этот город опьяняет, — прошептал он. Он сразу осознал, что не умеет быть откровенным. У него никогда не было сестры или близкого друга, его отношения с женщинами были крайне ограниченными, не говоря уже об интимных связях. Тара не была Афиной его детства, способной угадать его чувства. Ни одна женщина не могла их угадать. Он сам должен открыться. Но как?

К счастью, ужин принесли раньше, чем он окончательно смутился. Тара принялась за еду со свойственным ей энтузиазмом. Во всех своих действиях она была исключительно изысканна, чем бы в данный момент ни занималась. Тара. Кантара. Он удовлетворенно вздохнул. Даже ее имя доставляло ему удовольствие.

— Димитриос, может быть, нам стоит обсудить эти экспонаты…

Он приложил свой палец к ее губам, решительно покачал головой и улыбнулся.

— Никаких дел, забыла? Я серьезно, Тара. Сегодняшний вечер только для удовольствий.

— Да, но это глупо. Ни ты, ни я не любим пустых разговоров, и к тому же мне необходимо переговорить с тобой до твоей встречи с музейными деятелями в понедельник.

— Кто сказал, что я собираюсь с ними встречаться?

— Разве ты не для этого приехал?

— Абсолютно нет. Я уже говорил, что приехал отметить твои именины. Я же за десять лет не пропустил ни одних. Вечером в воскресенье я собираюсь обратно. Пойдем потанцуем.

Тара хихикнула. Она начинала потихоньку пьянеть.

— Ты приехал из Афин только ради моих именин? Нет, ты и в самом деле оригинал!

— А ты перестаралась с шампанским. — Отлично. Много выпивки — много разговоров. Он на правильном пути!

Когда Димитриос повел ее в танце, Тара чувствовала его дыхание на своих волосах. Он был хорошим танцором: прекрасно танцевал греческие танцы в таверне в белой холщовой рубахе и свободно чувствовал себя в этой изысканной обстановке, в смокинге и при черном галстуке. Она откинула голову, чтобы взглянуть на него, и сообразила, что они еще никогда так не танцевали, — в вечерних туалетах, при свечах. Тара внезапно почувствовала его руку на своей талии и вспомнила, как крепко он держал ее во время декомпрессии в тот день, когда она нашла атлета. Она ощутила, что ее грудь легонько касается его груди. Она смешалась, потому что каким-то странным образом чувствовала каждое движение не только своего тела, но и его тоже. Наверное, все дело в платье, смутно подумалось ей, оно слишком открытое, оно заставляет ощущать себя женщиной. Зачем тогда он его купил? Нет, задачей платья было лишь оттенить браслет. Наверное, все дело в шампанском.

— Зачем ты заказал для меня это платье? — спросила она, придвигаясь еще ближе к нему, чувствуя себя беззаботно, как будто они танцевали на узенькой тропинке, и она ощущала в себе достаточно сил, чтобы удержать их от падения в пропасть.

Димитриос передвинул руку с талии ближе к шее.

— Я заказал его, потому что хотел увидеть тебя в нем, — негромко сказал он.

Музыка смолкла. Тара отодвинулась от него, стараясь понять что-то, чего ей никак понять не удавалось, и задала простой вопрос:

— Димитриос, почему ты никогда не женился?

Он вежливо похлопал музыкантам, которые заиграли новую мелодию.

— Потому что ты мне этого не предлагала, — ответил он, глядя ей прямо в глаза. — Потанцуем? — Он снова заключил ее в объятия и начал кружить по танцевальной площадке.

— Нет, спасибо, я лучше выпью кофе. — Голова у нее немного кружилась. Тара выскользнула из его объятий и направилась к их столику. Наверное, я слишком много выпила, думала она. Что я чувствую? Что чувствует он? Я ходила с ним ужинать сотни раз. Он дарил мне превосходные подарки. — Ой, взгляни, дождь начинается. — Тара подошла со своим кофе к окну, чувствуя, что в голове проясняется. — Я тут выяснила, морская археология не слишком в большом почете, — сказала она, возвращаясь к безопасной теме. Что ее так тревожило? И Димитриос кажется таким странным. Рассеянным. Непонятным. Нет, наверняка не стоило столько пить.

— С успехом придет и почет. Пока эта область пребывает в младенчестве. Люди еще должны осознать, что изыскания под водой помогают понять развитие судостроения в классические времена и уточнить расположение торговых путей в Древнем мире. Во время обсуждений постарайся заставить других оценить важность обнаруженных на дне останков, как свидетельств внезапной катастрофы. Объясни, что, если мы находим корабль и его содержимое, избежавшее разграбления, мы можем оценить изначальную ситуацию, остановить мгновение… — Димитриос резко замолчал. — Ну вот, все вернулось на круги своя. Каждый раз, как я пытаюсь придать нашим встречам романтичность, один из нас нарушает созданную атмосферу.

Тара засмеялась.

— Помнишь, как мы нашли останки греческого торгового судна четвертого века и обнаружили там десять тысяч идеально сохранившихся миндальных орехов?

Когда они вышли на улицу, дождь лил как из ведра.

— Стой здесь, — распорядился Димитриос и толкнул вращающуюся дверь. — Я найду такси. Если похолодает, снова пойдет снег. Кому нравится жить в таком непредсказуемом климате? — Он добежал до угла и успел промокнуть насквозь. Наконец он заметил такси, едущее в противоположном направлении, и бросился через улицу, чтобы остановить его. Димитриос залез в машину и уже начал говорить, чтобы водитель развернулся и подъехал к зданию, когда увидел сбегающую по ступенькам смеющуюся Тару. Она жестом просила его оставаться на месте.

Он перебежал улицу, чтобы помочь ей.

— Зачем ты вышла под дождь? Какой смысл мокнуть нам обоим?

— А почему бы и нет? — засмеялась она, не замечая, что ее промокшее платье облепило ее подобно второй коже. Заметила она это только в машине, когда Димитриос обнял ее, чтобы согреть. «Идиотка!» — выругала она себя.

— Хорошо, что ты выбрал шелк, — сказала она с нарочитым смешком, — иначе бы платье пропало. — Тара подтянула бабушкину шаль повыше, чтобы прикрыть торчащие соски, и через мгновение снова весело рассмеялась. — Вот это день рождения!

— Не совсем идеальное завершение идеального вечера, — печально заметил Димитриос, отводя мокрые волосы с ее лица.

— Все замечательно, — возразила Тара. — Крещение в день моего тридцатитрехлетия: сначала шампанским, потом дождем. Не хватает только огня.

«Огонь — в моей любви к тебе, — мысленно ответил он. — Разве этот огонь не грел тебя весь вечер?»

— Подожди! Я тебя провожу. — Димитриос выскочил из машины, когда такси остановилось. Тара бежала впереди него под проливным дождем.

Наконец они оба, запыхавшиеся и смеющиеся, оказались в прихожей дома Костаса. С них ручьями стекала вода.

— Ты завтра идешь к Дорине? — спросила Тара, стараясь отдышаться.

— Если ты пойдешь. Заехать за тобой?

— Нет, я приеду с Ники. Увидимся в студии. — Она погладила его по левой щеке и поцеловала в правую. — Спасибо тебе, Димитриос, за самый прекрасный мой день рождения.

Он пальцем приподнял ее подбородок и ласково, но твердо поцеловал в губы.

— Спасибо тебе за то, что ты родилась, — сказал он. — Увидимся завтра. — И закрыл за собой дверь.

Тара подняла руку к губам. Ощутив внезапное головокружение и слабость в ногах, она прислонилась к стене, чтобы не упасть. «Наверняка выпила слишком много шампанского, — подумала она. — И он тоже».

Димитриос сидел в такси, наслаждаясь ароматом ее духов и теплотой ее губ, которую он еще продолжал ощущать. Ему безумно хотелось снова заключить ее в объятия. Он знал, сегодня вечером он выступил не лучшим образом. Сначала сплошной романтизм, потом вдруг разговор о делах. И не следовало позволять ей так много пить, она к этому не привыкла. Но, по крайней мере, это было началом. Он смотрел сквозь дождь, застилающий огни города. В одном из этих зданий живет Леон Скиллмен.

— Ты ее не получишь, — сказал он вслух ровным, низким голосом. — Я не позволю тебе завладеть ею.

Глава девятнадцатая

Ники постучал по трубе, требуя тепла, и принялся тряпкой подтирать принесенную с улицы грязь. Тара в это время ставила чайник на электроплитку.

— Наверное, нам лучше снять обувь, а то принесли с улицы много грязи. Дорина краску на полу обожает, грязь не выносит.

«И еще она ненавидит работы Леона Скиллмена», — возбужденно подумал он. Ники понимал, что эти два человека не смогут долго находиться в одной комнате. Леон, любимец мира современного искусства, и Дорина, одна из небольшой группы художников Америки, которая несет традиции Ренессанса в технике изобразительного искусства и передает их своим ученикам. Учитель учителя Дорины занимался вместе с Джеромом, который учился с Деларошем, а тот, в свою очередь, — с Давидом, от него шла прямая линия через Рафаэля к Леонардо и Микеланджело. От художника к ученику, снова и снова, пока очередь не дошла и до него, Ники.

Ники еще раз постучал по трубе и принялся разбирать сумку с хлебом, фруктами и сырами. «Леон богат, — подумал Ники. — Он пользуется успехом, он не следует ни за кем, подчиняется только своим собственным импульсам. Каким же взрывоопасным будет сегодняшнее утро!»

— Что конкретно ты ждешь от этого сборища, Ники? — Тара разглядывала рисунки обнаженных натур, сделанные Дориной. Мужчины отчасти напоминали ей о ее греческом атлете, но выражали что-то большее. Надо будет спросить о них у Димитриоса. На стене появились два рисунка обнаженных женщин, их не было, когда она приезжала сюда в первый раз.

— Ясно, что Дорина пригласила всех ради тебя, — продолжала Тара. — У меня создалось впечатление во время Дня благодарения, что, если бы не забота о твоих интересах, она по какой-то причине вообще предпочла бы не разговаривать с Леоном.

— Ну ты ведь до сих пор не видела работ Леона, и это ставит тебя в невыгодное положение. Дело в том, что они… как бы это сказать, полностью двадцатый век. И кто может догадаться, что будет в двадцать первом? А Дорина продолжает, не повторяет, а развивает, традиции прошлых веков, она постарается донести это и до тебя. Так что они абсолютно на разной волне.

Тара с отсутствующим видом взглянула в окно. Какой странный вечер она провела с Димитриосом. Прекрасный, но странный. Не следовало ей так много пить. Здесь, в Нью-Йорке, он показался ей совсем другим, не таким, как дома, в Афинах. Прошлой ночью дождь снова перешел в легкий снег, который теперь покрывал легким, хрупким покрывалом обочины дорог.

— Что ты конкретно имеешь в виду под двадцатым веком, Ники? В твоих устах это звучит скорее как клеймо, а не временной отрезок.

— Ну во многих отношениях, я думаю, так оно и есть. И вообще, — он задумался, — может быть, все к лучшему. После сегодняшнего дня ты будешь лучше подготовлена к пониманию работ Леона, когда тебе наконец доведется их увидеть. Его искусство нуждается в определенной акклиматизации, чтобы его оценить. Дело в том, — небрежно заметил он, — что по характеру своей работы ты слишком погружена в прошлое.

Тара промолчала, думая о том, что она увидит работы Леона быстрее, чем кто-либо, включая его самого. Она улыбнулась брату и обняла его за плечи.

— Ты полагаешь, если я слишком быстро выйду на яркий свет двадцать первого века, то могу испортить глаза?

* * *

Леон небрежно шлепал по растаявшему снегу, не обращая внимания на тонкие ледяные кружева, покрывшие деревья, окружающие белизну парковой лужайки, подобно тонким кружевам на белом носовом платке. Все его мысли были заняты собственными переживаниями. Он сам виноват, что вынужден теперь идти на эту встречу. Зачем он накануне стал спорить с Дориной? Как будто какая-то часть его, которую он до того крепко держал в узде, вырвалась и заставила его противоречить ей, Таре и матери — всем троим одновременно.

Черт побери! Подумаешь! Он повернет это сборище себе на пользу. Ему не привыкать. Наверное, придется поубавить нахальства, потому что с Дориной этот номер не пройдет. Но перед Тарой хотелось бы хорошо выглядеть. Впрочем, не должно быть никаких проблем. Он уже многие годы умудрялся успешно морочить головы журналистам. Сюда еще следует добавить бизнес с кураторами, лекции в университетах, общение с коллекционерами и дилерами… Черт! Да у него все всегда получалось! И все же с Дориной Свинг ему придется нелегко. Она будет сражаться за своего щенка. Но это не имеет значения. Как не имеет значения и их искусство. Самое важное сегодня — это неожиданная возможность открыть для Тары двери в свое собственное искусство.

— Ладно, ребята, вы этого хотели? Получайте! — Он произнес эти слова вслух, чтобы иметь возможность услышать самого себя.

От его ботинок на снегу оставались следы, как от шин. Но Леон их не видел. Какими бы ни были ее картины, Дорина наверняка так же устарела, как и его матушка. Удивительно. Стоит только подумать, что все реликвии прошлого умерли и забыты, как тут же появляются новые. Леон пнул большой кусок льда, попавшийся на пути, и тот отлетел далеко вперед. Внезапно он ощутил прилив энергии и готовность принять вызов, ожидающий его впереди. Великое утро! Подходящее для свержения икон!

* * *

Ему в плечо попал снежок. Димитриос круто обернулся и тут же улыбнулся.

— Как вам нравится наша погодка? — С ним поравнялась Дорина. На голове у нее до ушей была натянута лыжная шапочка. Она улыбнулась, глядя ему в глаза.

— Могла бы быть и лучше, — признался Димитриос, вспоминая вчерашний дождь, испортивший ему так тщательно планируемый вечер.

— Так на чьей вы сегодня стороне?

— Если честно, я предпочитаю собственную сторону.

— А Тара?

Димитриос придержал дверь, чтобы пропустить Дорину, и потопал ногами, стряхивая с них снег.

— Если честно, то не знаю, — признался он, в десятый раз сожалея об этом.

— Я надеюсь, что она поддержит меня. Тара способна оказать очень сильное влияние на Ники. — Дорина молча поднималась впереди него на пятый этаж, размышляя о том, насколько важным может оказаться сегодняшний день для будущего Ники. Если бы у нее в его возрасте был кто-то, кто боролся бы за нее! Профессора Ники — точные копии преподавателей искусства в колледже, где она училась, которые пытались сделать из нее клона. Как один вынуждали ее стесняться своей любви к рисованию и красоте!

Она выросла в маленьком городке в штате Миннесота. Ее отец был торговцем, а мать домохозяйкой, но, когда она уехала из этого защищенного мира и пошла в школу в Чикаго, ее профессорам удалось довольно быстро поколебать ее уверенность в своих художественных способностях, хотя все ее детство эти способности вдохновляли ее: другие дети не могли делать того, что делала она, не задумываясь, уже в пять-шесть лет. Дома ею гордились, ее природные таланты были всегда востребованы — начиная от оформления школьных постановок и кончая годовыми альманахами. Единственной, кто немного учил ее рисованию, была жена владельца мебельного магазина, причем случалось это только во время летних каникул. Уроки всегда прерывались, если в магазин входил покупатель. В колледже на ее умение рисовать никто не обращал внимания. С упорством, достойным лучшего применения, ей внушали, что «ее» вид искусства — в далеком прошлом. Она ужасно расстроилась, что слишком поздно родилась, и переключилась на изучение истории искусства, защитила диплом и стала работать помощником реставратора, чтобы иметь возможность платить за обучение. Обе эти профессии не позволили ей оторваться от искусства, которое она обожала, но стать художницей она не решилась. После окончания колледжа она отправилась в Миннеаполис, чтобы найти работу. Ей «повезло»: как раз в это время случился небольшой пожар в художественном ателье и им потребовался реставратор; так она познакомилась с преподавателем изобразительного искусства, который жил на втором этаже этого ателье. Сложись обстоятельства по-иному, она бы так навсегда и отказалась от мечты самой делать искусство.

А как же Ники? Разве то, что она сочла лучшим для себя, годится и для него? Если он уйдет в абстрактное искусство, то, вероятно, сможет зарабатывать на жизнь, чего она так и не сумела сделать даже после того, как обрела уверенность в себе и начала карьеру художницы. Скульптура Ники из алебастра радовала глаз. А серьезным искусством он будет заниматься ради удовольствия.

Нет, не будет. Когда они с Димитриосом добрались до последнего этажа, Дорина почувствовала, как ее обычная спокойная уверенность превращается в упрямство. Если Ники прыгнет в экономическое море, его настоящие работы, без сомнения, в этом море утонут. Она не могла допустить этого без борьбы. Тратить свой талант и умение на абстрактные работы означает снова и снова повторять всего несколько нот из обширного репертуара. Нет, нельзя допустить, чтобы такое произошло с Ники.

У дверей своей студии Дорина глубоко вздохнула.

— Ну вот, мы пришли. Пусть победит лучший! — Только поворачивая ручку двери, она заметила обеспокоенное выражение на лице Димитриоса. — Я имела в виду Леона и себя, — улыбнулась Дорина, хотя ничего смешного в происходящем не видела.

* * *

Леон был готов ко всему, но только не к чувству боли, захлестнувшей его. Она навалилась на него сразу, как будто его ударили.

Он старался взять себя в руки, сохранить безразличное выражение лица. В чем дело?

Он заставил себя ходить от картины к картине, и его внутреннее смятение нарастало: пульс учащался, виски сжимало болью. Но именно эта боль, как ни странно, помогала не развалиться на части окончательно.

Почему? Почему эти работы так на него действуют? Он смотрел и смотрел, никак не мог оторваться.

Пейзажи Ники — противопоставление вечного и временного. Какая композиция! Какие краски! Какая выразительность! Горные пейзажи Дорины — громкий гимн торжеству физического мира. Глаз у нее зоркий, рука твердая. Свет такой смелый, он держит горную гряду как бы в прожекторе красоты, настолько захватывающей, что смотрящий уверенно знает, — нет, уверенно чувствует, — что и вся вселенная гармонична… Да, пейзажи Дорины далеко ушли от великолепной красоты и спокойствия Гудзонской речной школы — они наполнены движением, полны энергии и, казалось, праздновали земное, а не духовное великолепие. Эта женщина была сумасшедшим романтиком.

Достаточно! Леон мужественно просмотрел рисунки, надеясь, что его внутреннее смятение и пот под рубашкой не будут никем замечены. Рисунки Дорины были выполнены карандашом, требующим четкого представления о задаче. Он не мог долго смотреть на них. Формы были очень близки к скульптурным формам. Против воли его руки — черт бы побрал эти руки! — начали ощущать их в твердой форме. Он медленно вернулся к картинам Ники, все еще пытаясь загнать поглубже свои эмоции.

— Вам это не продать, вы ведь знаете? — сказал он Дорине голосом столь же холодным, как льдинки его зеленых глаз. Он снова стоял перед пейзажами, на этот раз справившись со своими чувствами, заморозив их. — Они слишком красивы на современный вкус. Они не получат хорошей прессы, и вы это знаете, — добавил он.

Таре казалось, что она вот-вот потеряет сознание. Как может что-то в жизни быть «слишком красивым»? Леон за последнее время несколько раз говорил о красоте, но в его словах не чувствовалось последовательности.

— Ники уже продал одну свою работу, — спокойно возразила Дорина.

Ники показал Леону слайд со своими птицами.

— Я получил за это восемьсот долларов. Разумеется, это не очень много, — нерешительно добавил он.

Теперь Леон испытал шок другого свойства — автоматический шок возмущения.

Впрочем, почему он должен возмущаться тем, как обошлись с мальчишкой? Он же его почти не знает. И почему он испытывает такую душевную боль от пребывания в этой студии? Это была боль беспомощности, именно она заставила его заплакать после того, как он в первый раз любил Тару. Боль пронзительная и глубокая.

Он уставился на Дорину холодным взглядом.

— Так вы хотите, чтобы он продавал свои работы за восемьсот долларов? Или даже за восемь тысяч? Если учесть, сколько времени требуется на такие работы, ясно, что Ники никогда не сможет прокормить себя своим искусством. И вы это знаете, — повторил он.

Дорина коснулась алебастровой скульптуры.

— Вы хотите, чтобы он делал такое?

Леон пожал плечами.

— Не я устанавливаю правила. Я просто играю по правилам. Мы с вами оба знаем, что реализм не умер окончательно, что за последние годы он в какой-то степени вернулся, но большинство этих работ не продаются за настоящие деньги, как продавались когда-то картины мастеров прошлых веков, потому что картины, написанные в реалистической манере сегодня, неуместны в нынешнем вывихнутом мире. Такие картины, даже отлично выполненные, в своем большинстве банальны. Хорошенькие картинки. Вот и все.

Дорина старалась сохранить спокойствие.

— Неуместны — для кого?

Ники разносил чашки по комнате. В голове у него все перепуталось. Леон не сказал ни единого конкретного слова про его работы, только заметил, что их нельзя продать, что они неуместны. Он с трудом проглотил глоток чая.

— А что, по-вашему, уместно, Леон? — спросил он, крепко сжимая в руках чашку. — Кроме продажи, разумеется.

— Правильно! — Дорина положила большой альбом на свой мольберт. — Давайте разложим все по полочкам. — Она схватила мелок и приготовилась писать. — Начнем с вас, Леон. Что главное сегодня в искусстве? Давайте по порядку.

— Ой, да будет вам! — простонал Леон, поворачиваясь к Таре.

— Это же ради Ники, — шепнула Тара.

— Я сделаю это для тебя, — прошептал он в ответ. Он подошел в мольберту, взял у Дорины мелок и написал: «ЭСТЕТИКА». — Это главное почти целый век, то есть процесс искусства как искусства. Это общепринято, банально и признано. Любой, не понимающий этого, просто невежда, потерявший связь с двадцатым веком и современным искусством. Даже в изобразительном искусстве те, кто добился успеха, используют тему только в абстрактной форме. И если в ней есть содержание, оно касается политики, или окружающей среды, или какой-то формы общественного сознания. Это не личный праздник жизни, как здесь у Ники, — он встретился взглядом с Дориной, — как у вас. Искусство предназначено для того, чтобы изменить взгляд других людей на мир.

Димитриос подошел к рисункам Дорины.

— И все же я отдаю свой голос за эти великолепные обнаженные натуры, — заявил он.

Тара повернулась к Леону.

— Подожди минутку! Насчет обнаженной натуры. Разве то, чем ты занимаешься сегодня, отличается от того, что ты делал в юности? Твой «Весенний цветок», изображающий обнаженную девушку, куда больше, чем просто эстетика. Та скульптура глубоко человечна.

— «Весенний цветок»? — удивилась Дорина. — Обнаженная фигура? Неужели Леон грешил реализмом?

— Она просто замечательная. — Тара не удержалась и улыбнулась Леону. Возможно, его теперешние работы более модерновые, но не могут же они так сильно отличаться от того, что он делал раньше? — И, честно говоря, она выполнена в духе твоих рисунков, Дорина. Это фигура молодой девушки, поднимающейся из цветов, как будто она сама является бутоном…

Леон перебил ее.

— Эта работа очень незрелая и чересчур буквальная, — сказал он, надеясь покончить с этой темой.

Дорина смотрела на Леона с неподдельным интересом.

— Вы хотите сказать, что когда-то делали не только реалистические вещи, но и идеализированные?

— Я был тогда очень молод.

— Как любопытно, — тихо проговорила Дорина и одарила Леона долгим, оценивающим взглядом. Затем направилась к плитке, чтобы заняться чаем.

Тара потрогала пальцем алебастровую скульптуру.

— Как тебе вообще пришло в голову сделать такое, Ники? Она так отличается от всех твоих других, серьезных работ.

— Прежде всего, — Ники положил на хлеб кусок сыра и откусил, — многим, в том числе большинству моих учителей, эта алебастровая скульптура не кажется несерьезной. И вообще, разве ты забыла, как отец возился с деревом и делал для дома всякие симпатичные штучки? Мне нравится их форма и поверхность. Потом некоторые ребята в школе начали экспериментировать с алебастром, и я обнаружил, что мне тоже нравится с ним работать. Так вот, я наблюдал за папой и за ними, и мне захотелось сделать нечто подобное. Теперь мне хочется сделать что-нибудь из дерева.

Дорина пододвинула стул и подула на свой чай.

— Ладно, Леон, давайте поговорим об этом ради Ники. Потому что единственная причина, почему я готова говорить об абстракции, так это то, что она интересует Ники. Хорошо. Абстрактное искусство — это эстетика. Согласимся с этим. Я не утверждаю, что абстрактное искусство не имеет цены, в своих лучших вариантах оно может быть хорошо выполнено и даже красиво. Только этого недостаточно для талантливого художника с развитыми техническими навыками, потому что форма сама по себе очень ограничена. Она мало требует от художника. Вот почему западная художественная техника утратила достижения двух с половиной тысячелетий. Этой технике на протяжении жизни трех или четырех последних поколений практически не обучают. Вот и выходит, что многие современные художники, как абстракционисты, так и реалисты, к примеру, не умеют рисовать.

Леон перевернул лист в альбоме и начал быстро что-то рисовать.

— Иногда невероятно важно сконцентрироваться на одном элементе, чтобы выделить его, — сказал он. — Как скульптор, я имею дело с формой. Объемом. И пространством. Темой работы является ее форма, и игра света, и пространство вокруг этой формы. Таким образом, искусство действует на чувства, не на разум. — Он поднял глаза на Тару и снова вернулся к альбому. — Ну и что? — Затем взглянул на Ники и сосредоточенно принялся рисовать.

Дорина завороженно наблюдала за ним.

— А то, что это равносильно предложению — всю оставшуюся жизнь водить машину со скоростью миля в час, вот что. Потому что искусство способно радовать чувства, стимулировать эмоции и бросать вызов разуму. Если мы концентрируемся только на частях, как вы предлагаете, то что вы делаете с целым? Даже если это помогает — в чем я сильно сомневаюсь — разобрать целое на части и разложить вокруг, подобно ребенку, разбирающему часы, остается главный вопрос: кто сейчас способен собрать все детали вместе, чтобы часы снова смогли функционировать и показывать время?

Леон положил альбом на пустой мольберт.

— Вот! Это должно разбить в прах вашу теорию насчет неумения рисовать! — Его зеленые глаза на мгновение остановились на наброске головы Тары и затем с насмешкой оглядели присутствующих.

Дорина с удивлением смотрела на образец великолепной техники, дивясь поразительной способности Леона передать настроение. Потрясенная тем, что Леон Скиллмен, как выяснилось, обладает такими способностями, она вдруг вспомнила, как Тара описывала «Весенний цветок». И ее охватила огромная печаль: среди всех предательств, которые можно совершить в отношении этого мира, Леон Скиллмен совершил самое страшное. Она не знала, что сказать.

Ники смотрел на рисунок, на арабеску линии, на чувственный ритм, поражался удивительному сходству с сестрой и припоминал огромные бесформенные глыбы, которые корячились то здесь, то там по всей стране. Он с трудом сдерживался, чтобы не высказаться. Непонятно, почему ему хотелось крикнуть: «НЕТ!»

Димитриос смотрел на рисунок издалека, страстно желая, чтобы то, что он видит, не существовало. В нем было все, чего можно ожидать от быстрого наброска, сделанного рукой мастера, но даже в самых мрачных своих кошмарах он не предполагал, что у Леона — рука мастера. Кроме того, рисунок был закончен в таких деталях, какие трудно ожидать от наброска. Хуже того, он точно уловил сходство с Тарой. С помощью нескольких линий он изобразил ее душу, ее прямоту, ее открытость. Теперь на передний план выступила мысль, которую он настойчиво отодвигал вглубь: что, если Тара сразу разглядела настоящего Леона? Потому что этот мужчина, если это и был настоящий Леон, представлял для него куда более серьезную опасность.

Тара подбежала к наброску.

— Как похоже! — воскликнула она и тут же с облегчением подумала: «Слава Богу».

— Я здорово заржавел, — усмехнулся Леон и, взглянув на Дорину, подмигнул. Дорина продолжала рассматривать рисунок.

Молчание смущало всех, кроме Леона.

Он наконец громко рассмеялся.

— Видите, Дорина, я делаю свои работы потому, что мне это нравится.

— Да, — тихо сказала она, — теперь вижу. Вот только удивляюсь, почему вам это нравится.

— Очень мило, — сухо заметил Димитриос, понимая, что следует сменить тему. — Но, кстати, о рисунках, Дорина. Мне немного хотелось бы поговорить о ваших, если вы не возражаете.

Дорина пододвинула стул и села рядом с ним.

— А как насчет нашего спора? — озабоченно спросил Ники. — Мы ведь только начали.

Дорина через плечо улыбнулась ему. Улыбка, к ее собственному удивлению, включала и Леона. Теперь было просто невозможно относиться к этому человеку резко отрицательно.

— Не волнуйся, мы с Леоном никуда не денемся. Обсудим все в другое время, а Димитриос скоро уезжает, так что позволь мне на некоторое время сосредоточиться на себе и послушать, что он скажет.

— А скажу я вот что: мне думается, вы блестяще изобразили квинтэссенцию обнаженной натуры двадцать первого века. В этих работах реальное сливается с идеализированным, так же, как делали греки, но ваши работы абсолютно современны, они наполнены своей собственной независимостью. Особенно женские фигуры. Такие современные и одновременно вне времени. Очень здорово, Дорина. У вас есть рисунки парных обнаженных натур?

Дорина благодарно кивнула и подвинула свой стул поближе к нему.

— Нет. Поместив в одном рисунке мужчину и женщину, я автоматически привнесу в тему секс. В своих рисунках я исследую человеческую индивидуальность. Это проще выразить в скульптуре, но… — она пожала плечами и бросила быстрый взгляд на Леона, — я не умею ваять.

Леон, теперь полностью ощущающий себя в своей тарелке, с горящими глазами, довольный, поглядывал в окно, вытирая чашки, которые мыл Ники. Он знал, что своим наброском положил всех на лопатки.

Тара сидела перед картинами Ники и думала о море и о том, увидит ли она снова Грецию. Я нужна своему брату. Леон говорит, что любит меня. И хотя он все еще для меня загадка, меня тянет к нему, как магнитом, с первого момента, как я его увидела. Безусловно, я люблю Нью-Йорк. Будущее мира и, соответственно, будущее искусства находится здесь, в Америке. Даже Димитриос так говорит. Она взглянула на Дорину и нахмурилась. «Как открыто она с ним флиртует», — подумала Тара, почему-то испытывая раздражение. Димитриос казался полностью очарованным.

— Вы не разрешите мне купить два рисунка? — спросил он, его темные глаза горели страстью. — Вы сделали невероятную вещь. Мне трудно будет жить, не видя их в своем доме.

Дорина сидела не шевелясь.

— Спасибо, Димитриос. Разумеется, вы можете купить все, что хотите. — Как бы мне хотелось иметь возможность подарить тебе хотя бы один рисунок, подумала она.

— Тара! — окликнул Димитриос. — Иди сюда, взгляни на эти рисунки. Тебе наверняка понравятся эти обнаженные мужские фигуры.

Дорина оцепенела.

Но Тара показала на женские фигуры.

— Я понимаю, о чем ты говоришь. Когда я увидела их впервые, то не смогла сразу определиться. Однако женские фигуры кажутся мне более сильными. Они такие американские. И более того: на них изображена женщина по-настоящему свободная. Гордая, умная и… независимая! Именно так! И не только физически, юридически или морально независимая, она независима по-человечески!

Тара взяла Димитриоса под руку и склонила голову к его плечу.

— Знаешь, здесь так много всего, включая эти рисунки и проблемы Ники, что я невольно задумалась, а не слишком ли мы с тобой утонули в античности? Здесь и сейчас существует столько всякого и разного.

— Всякое и разное есть в обеих цивилизациях, — улыбнулся Димитриос, радостно ощущая ее близость, но огорчаясь тому, что она сказала. У него была тайная надежда, что она попросит его остаться, пойти с ней завтра в музей и разобраться с экспонатами. Но если он так поступит, то нарушит всю идею своей поездки, предпринятую только ради того, чтобы отпраздновать ее день рождения с ней вместе. Но как же ему хотелось остаться! И все-таки, чтобы его путешествие осталось романтически эффективным, следует распрощаться с ней сегодня. Он, к примеру, отвезет ее домой и по дороге скажет, что проблемы с музеем они обсудят по телефону, если ей действительно нужна его помощь. Сейчас он прилетел, только чтобы побыть с ней. И оставит ее в недоумении у дверей. Поцеловать ее на прощание или не поцеловать? Нет, это будет чересчур. Вот что он сделает: быстро распрощается, никаких поцелуев, Ну, может быть… Нет, никаких поцелуев.

Леон напряженно наблюдал за ними. Ему было неприятно смотреть на Тару, положившую голову на плечо Димитриоса. Хотя какого черта? Они ведь близкие друзья. И если Димитриос не интересовал Тару раньше, не заинтересует и сейчас. Он уже забыл свою первую, болезненную реакцию на работы в этой студии. Он достиг своей цели, его набросок помог ему победить Дорину. Он снял альбом с мольберта и протянул его Ники.

— Хочешь оставить это себе? Мы можем закончить наш спор в другое время. — Он понизил голос так, чтобы его мог слышать Ники. — Думаю, если мы будем работать вместе, то убедим твою сестру остаться здесь, с нами. Как ты думаешь?

Ники с отвисшей челюстью переводил взгляд с Димитриоса и Тары, обсуждающих рисунки, на Дорину, убирающую грязную посуду.

— Мне кажется, я ничего не понял из того, что сегодня здесь произошло, — медленно проговорил он.

Глава двадцатая

Тонированное стекло лимузина холодило лоб прислонившейся к нему Блэр, лениво разглядывающей людей, спешащих по Парк-авеню. Она могла их видеть, а они не могли видеть ее. Почему они так торопятся? Что такое важное происходит в их жизни? Она всегда была занята, но никогда не торопилась. Блэр потрогала пальцем широкий воротник в драгоценных камнях, лежащий у нее на коленях. Он получился точно таким, как она и задумала. Состоящий из сотен золотистых топазов, подобно солнечным лучам, отходившим от ожерелья, воротник почти дойдет ей до плеч. Потайные застежки скрыты под платиновой основой. С их помощью воротник можно будет прикреплять к многим ее бальным платьям самого разного цвета. Она сшила семь платьев, каждое цветом одного из цветов радуги, и с каждым из них, если ей захочется, она сможет носить этот воротник. Это остроумное решение гарантирует ей семь фотографий в «Нью-Йорк Пост», «Таун энд Кантри», «Вэнити Фэйр» и «Нью-Йорк Мэгазин», это по меньшей мере. Вечеринка в Палм-Бич в честь открытия нового крыла музея в Палм-Бич состоится почти накануне Рождества, поэтому она решила надеть белое платье. Топазы прекрасно гармонировали с ее светлыми волосами и, она знала, отражались золотистыми искорками в ее карих глазах. Никаких других драгоценностей, кроме простого обручального кольца. Но ногти она покрасит в золотистый цвет, а на безымянный палец наденет искусственный ноготь из золота в восемнадцать каратов с бриллиантами, образующими букву Б. Она также прикажет инкрустировать топазами каблуки белых шелковых босоножек.

В выходные снова выпал легкий снежок, но машины уже превратили его в грязную слякоть. Совсем не таким будет снежок на ее лужайке в Палм-Бич на время вечеринки. Ей пообещали завезти сорок пять грузовиков искусственного снега из Вермонта, потому что снег, по замыслу, должен лежать толстым слоем, чтобы продержаться три часа. Блэр собиралась начать вечеринку пока еще светло, чтобы тележурналисты и фотографы из газет смогли сфотографировать снег под сверкающим солнцем и сани, запряженные лошадьми, которые будут подвозить знаменитостей к дверям. После этого уже без разницы, растает снег или нет. Когда гости включатся в вихрь вечеринки, они начисто забудут о белом снеге снаружи ради белого снежка внутри.

Блэр перебирала в уме список гостей. Большинство людей приедут из Лос-Анджелеса, Далласа и Вашингтона. Но и Нью-Йорк будет представлен. Тара тоже была приглашена (среди блестящих знаменитостей забавно иметь археолога) и, разумеется, Леон. Тара, похоже, полностью завладела этим парнем. Леон после Греции ни разу не спал с Блэр. Они с Перри так и не смогли затащить его лечь третьим в свою постель. Еще приедет Эйдриа и Дениз Соммерс. Да поможет нам Господь! Мать будет ужасно злиться — вся эта артистическая публика навалится на нее, потому что она, вполне предсказуемо, является джокером в большой колоде. Привезет ее Вэн. Мэгги не пригласили. Зачем заставлять ее любоваться всякими закидонами своего мужа? Разумеется, приедет Фло. Руководить шоу будет Кронан, а сотни из бизнеса, общества и искусства будут исполнять свои маленькие роли. Блэр даже подумывала, не пригласить ли родителей Тары, просто ради смеха, но ее частный реактивный самолет был уже заполнен, а самому Костасу покупать авиабилеты себе и жене, скорее всего, не по карману. Она понимала, он слишком горд и не примет оплаченные ею билеты. Она пригласила их на новогоднее открытие нового крыла музея в Нью-Йорке. Разумеется, приедет Фло.

Блэр неожиданно сверкнула глазами и наклонилась вперед, к шоферу:

— Уильям, отвези меня в «Шпалы», это небольшое поселение художников в Бруклине, где-то рядом с мостом в Манхэттен.

Блестящая мысль! Она покажет малютке Фло, что вовсе в ней не нуждается, особенно после ее наглой лекции по поводу звезд-художников. Она может организовать свой собственный «диалог» без посторонней помощи. Если бывшая владелица магазина одежды ухитрилась «создать» Леона и Эйдрию, а теперь еще обнаружить и новую, неизвестную художницу, тогда владелица Музея изобразительных искусств наверняка сможет найти что-нибудь интересное в этом знаменитом районе художников и скульпторов!

Блэр хмыкнула, удивляясь своей собственной импульсивности, а машина тем временем свернула на Ист-Ривер-драйв. Забавно, когда появляется вдруг какая-нибудь дикая идея. Как, например, пригласить дочь Терона Соммерса в Палм-Бич. Конечно, стоит Перри ее увидеть, как к концу вечеринки он затащит ее в постель. Впрочем, она тоже вполне может оказаться с кем-нибудь в постели. Ну, не так уж важно, кто приедет в Палм-Бич, важно, сколько они дадут на новое крыло.

— Высади меня здесь, но следуй за мной, — велела она Уильяму. Как интересно! И до чего тут грязно. В первой галерее, куда она зашла, были выставлены огромные картины, напоминающие комиксы, которые свисали на цепях с потолка. Каждая картина вопила неоновыми красками и изображала огромные гениталии мужчин и женщин, причем знаменитых киноактеров и актрис. Блэр знала некоторых из них лично. Она удивленно покачала головой. Например, там висел Тиффани Тейт с огромным эрегированным членом. Выглядело это отвратительно. Разумеется, это покупать не надо. А может, надо? Возможно, друзья словят кайф при виде самих себя с гигантскими гениталиями или же гениталиями, принадлежащими другому полу. И она создаст звезду из художника, который рисует звезд кино. Хотя… пожалуй, не стоит.

Блэр взяла путеводитель по другим галереям, извиняюще улыбнулась дежурному и ушла.

В следующей галерее были представлены работы молодой женщины, которая, по словам владельца, уже завоевала несколько призов. Она специализировалась на пятнах акварельных красок, размазанных по обрывкам обоев, которые вначале были смяты, а затем расправлены. Затем снова смяты. Блэр оказалась по колено в смятых клочках обоев, разбросанных по полу. Чтобы разглядеть какую-нибудь работу, требовалось расправить кусок обоев на большом столе в центре зала. Так же придется демонстрировать их и у себя дома, вздумай она их приобрести. Блэр одолели сомнения.

Она переходила из одной комнаты в другую, в ней росло беспокойство, усиливающееся с каждой галереей, в которой она оказывалась. Наверное, разыскать что-то новое в искусстве сложнее, чем ей представлялось. Все идеи были довольно оригинальны, некоторые даже забавны, как, например, картины с гениталиями. Но способны ли они привлечь внимание сторонников коммерческого искусства? Ведь искусство не только развлечение, но и капиталовложение. Перри на этом настаивал. Из тех сексуальных штук могло что-то выйти. Пользуется же успехом на Бродвее пьеса под названием «Пусси и Питер. Диалог». Это такой хит, что до сих пор билеты можно достать только через знакомых. А здесь то же самое, еще один диалог. Если у них получается, может получиться и у нее.

В следующей галерее были выставлены нарисованные «найденные вещи», которые показались Блэр глупыми: разрисованные футляры из-под кассет, старые пакетики из-под презервативов, треснутые зеркала. Хотя кто его знает? Многие музеи имеют «найденные вещи» в своих коллекциях. Возможно, у каждого предмета есть свой социальный смысл. Фло здорово бы все объяснила. Она это умеет.

Беспокойство сменилось настоящим волнением, когда она зашла в последнюю галерею, указанную на своей карте. Стены были покрыты «Двадцатью тысячами» (так гласила надпись) по отдельности нарисованных спичек. Каждая спичка сверкала неоновой краской, нанесенной — чем — зубочисткой? Головки спичек были в целости и сохранности. «Вот бы чиркнуть одной из них», — подумала Блэр. Одной будет достаточно, чтобы все запылало. Господи, помилуй нас и спаси! Потрясающее впечатление! Нигилизм ради нигилизма имеет свою привлекательность. В этом чувствуется определенная творческая нотка, разве не так?

Блэр нервно взглянула в окно. Ее лимузин был припаркован у тротуара. Борясь с желанием зажечь спичку, она рванулась из галереи с такой скоростью, что Уильям не успел вылезти из машины и открыть ей дверцу. Оказавшись в машине, она вынула воротник с топазами из бархатного футляра и принялась перебирать камни, чтобы найти занятие для дрожащих пальцев. Она с радостью отметила, что машина поворачивает в сторону Манхэттена.

— Вот где мое место, — думала Блэр, опять прижавшись лбом к холодному стеклу. Здесь она в безопасности, защищена от требований мира. И от ее собственного дикого воображения, которое заставляло ее твердить как молитву: «Забудь искусство, забудь Фло». Но в душе Блэр чувствовала, что ее уважение к Фло выросло, ее потребность в ней увеличилась. Каким образом эта женщина выбирает предметы искусства, которые собирается представлять? Совершенно непонятно.

Как всегда, Уильям любовался своей хозяйкой в зеркало заднего обзора. На ней было его любимое манто, то самое, которое окружает ее лицо белым пушистым мехом, когда она надевает на голову капюшон. Она вроде бы спешила, когда вернулась в машину, но ему и в голову не пришло спросить у нее, куда ехать. Она сама скажет, когда придумает, где в следующий раз остановиться. А пока он просто ехал к центру города, понимая, что где бы ни была следующая остановка, она будет недалеко.

Блэр же вспоминала о телефонном разговоре с Тарой вчера вечером. Для Тары ее археология была всем. Но в то же время она стремилась познакомиться со всем новым. Когда она попросила Блэр устроить ей визит в новое крыло до официального открытия, она казалась искренне заинтересованной в искусстве двадцатого века, которое там представлено. Ее совершенно не смущало, что она не знает практически ничего о современном искусстве.

«Что же, меня это тоже не смущает», — подумала Блэр, выбросив из памяти воспоминание о своей растерянности при посещении галерей. На самом деле эти вещи вызывают во мне скуку. Отсюда и беспокойство. Если бы в жизни было больше настоящих сюрпризов, а не одни эти смятые клочки обоев.

Блэр вспомнила, как она скучала, будучи еще ребенком, боялась немного, как бы что-то не прошло мимо, хотя каждое ее желание немедленно выполнялось. Ей все всегда виделось одинаково скучным. Жизнь казалась предначертанной заранее.

Все, кроме, разумеется, верховой езды. Верховую езду она любила всегда. Потому что лошади не были полностью предсказуемы. Лошадь может быть отлично выезжена, но никогда нельзя быть уверенной, что она идеально прореагирует на твою команду и перепрыгнет через стену или сделает поворот и не поскользнется. Верхом на лошади Блэр испытывала ощущение риска, вызова и контроля — ощущение власти, которое ей не приходилось испытывать в других областях своей жизни.

Позднее, когда она повзрослела, даже секс с самыми странными типами в сравнении с верховой ездой казался скучным. Она покачала головой, улыбаясь самой себе и что-то напевая себе под нос.

Однажды, во время летних каникул в Ньюпорте, она переспала даже с ловцом омаров. Она ныряла за водорослями и решила стащить парочку омаров из горшков, подпрыгивающих на волнах, просто так, забавы ради. Когда рыбак заметил ее и рассерженно направил к ней свой большой катер, она швырнула ему его омаров вместе со своим купальником. Даже сейчас, двадцать пять лет спустя, она, можно сказать, чувствует, как его грубые пальцы сжимают ее соски. Перри обожает слушать ее рассказы об этом рыбаке.

Она встретилась с Перри в то же лето, на приеме, когда в первый раз выводили в свет ее сестру. Он был на два года старше Блэр, учился в школе в Швейцарии и сразу же сообщил ей, что его не интересует ничего, кроме катания на лыжах, даже секс. Блэр это показалось любопытным. Банни Харрингтон Крейн (Блэр некоторые ее друзья называли Банни) еще не доводилось встретить человека, любого возраста, который бы не интересовался сексом, особенно когда дело касалось ее. Ее имя, внешность и деньги всегда гарантировали ей внимание. Она познала секс в четырнадцать лет. Что еще могла она сделать на зло матери, пусть и втайне? По-настоящему доброй и любящей матери, которая полагала, что богатство накладывает определенные обязанности, что даже унаследованное богатство следует заслужить примерной жизнью и высокоморальным поведением. Наркотики и алкоголь казались Блэр формами протеста, годными для среднего класса, тем более что кроме этого ей разрешалось делать все. Поэтому дикие сексуальные выходки стали единственным диссонансом (что самое приятное, родители об этих выходках даже не подозревали) в ее упорядоченном в остальном существовании. Еще задолго до колледжа она попробовала секс (помимо всего прочего) с гомосексуалистом, африканским дипломатом, сыном мусульманского воина, принцем и сыном бывшего президента, не говоря уже о паре женщин постарше ее.

К концу вечеринки Блэр заинтересовала Перри настолько, что он возжелал переспать с ней. В ту ночь ей и в голову не могло прийти, что они поженятся. Он был всего лишь еще одной импровизацией, еще одной непредсказуемостью, с которой ей хотелось справиться. В конечном итоге контролировать Перри оказалось довольно легко. После того как она, к своему удовольствию, выяснила, что заявление Перри насчет незаинтересованности в сексе было всего лишь уловкой, чтобы затащить ее в постель, она взяла их взаимоотношения под свой контроль. Но тогда на нее произвело впечатление то, что у него хватило изобретательности удивить ее.

Блэр взглянула на руки Уильяма на руле лимузина: большие и немного красные. Наверное, как и ловец омаров, Уильям был большим во всех местах. «Наверное, к нему не придется пририсовывать увеличенный член», — подумала она.

Блэр беспокойно поерзала по сиденью и снова потрогала пальцами топазы. Затем улыбнулась и закусила нижнюю губу, как ребенок, готовящийся к новой выходке. Забудь половые органы в искусстве. Забудь двадцать тысяч спичек как предмет искусства. Есть идея получше. Она зажжет реальный огонь в реальном человеке. Блэр взглянула на часы. Похоже, на встречу с Тарой у музея придется немного опоздать.

Она велела Уильяму отвезти ее в Куинз, на Пятьдесят девятую стрит.

— Мне кажется, там есть крытый рынок под мостом, — сказала она и нажала на кнопку, закрывающую шторку, которая отделяет салон от шофера.

Уильям повернул за следующим углом, стараясь сделать это плавно, чтобы не качнуть пассажирку, и направился на восток. Сначала в Бруклин, а теперь в Куинс? Под двумя разными мостами? Какой странный маршрут. Что же, скоро станет ясно, куда ее везти. Он сунул в прорезь диск с концертом Моцарта и отрегулировал звук. Чистый звук флейты плыл сквозь основную тему, исполняемую арфой, песня флейты поднималась и падала, как бы кружась вокруг мелодии. Не слишком громко, но и не слишком тихо. Миссис Готард давала на этот счет четкие указания. Он подъехал к въезду на нижний уровень моста.

Блэр почувствовала подъем, вызов. Ее голос четко прозвучал по интеркому:

— На другой стороне поверни направо и вниз, под мост. — Она выглянула в окно, ее внутренний ритм звучал в унисон с колесами машины, крутящимися по железной решетке.

Когда они проехали Квинс и повернули в аллею, находящуюся в стороне от основного потока машин, она заговорила снова:

— Ладно, Уильям. Теперь выключи двигатель и, пожалуйста, иди сюда. Ты мне кое для чего нужен.

Уильям не разглядел никакого крытого рынка, но послушно выключил двигатель, вышел из машины и открыл заднюю дверцу.

Его рука сжала ручку.

Он медленно вернулся к передней дверце, вытащил диск с концертом Моцарта и заменил его диском из коллекции мистера Готарда. Через стереосистему разнеслись громкие, странные, рваные звуки. Затем он вернулся к задней дверце.

Уильям почувствовал, как ослабело его тело, но тут же налилось новой силой.

Блэр Готард сидела в углу, положив одну ногу в красном сапоге на бар. Кроме сапог на ней ничего не было. Разве что воротник из топазов, отбрасывающих лучи на обнаженную грудь, и распахнутое белое меховое манто с капюшоном, доходящим до горящих лихорадочным блеском глаз.

Он влез в машину.

Глава двадцать первая

«Холодный, живительный и ясный день, как будто специально созданный для того, чтобы узнать правду», — думала Тара, стоя вместе с Кронаном на закрытом мосту, ведущем в новое крыло музея Харрингтонов. Когда шофер Готардов позвонил из машины и сказал, что Блэр опоздает, Кронан с нескрываемой гордостью предложил самостоятельно провести Тару по старому крылу. «Очень приятный человек», — решила Тара.

Для Тары Блэр была существом из какого-то романа. Просто уму непостижимо, как некоторые люди могут родиться с таким изобилием возможностей. Со стальным магнатом, прапрадедушкой Блэр, явно стоило познакомиться. Кронан рассказал, что, по слухам, Лиленд Холмс Харрингтон тратил в год около десяти миллионов на искусство. Обилие сокровищ в старом особняке служило доказательством правильности этих подсчетов. В его время это были очень большие деньги. Кроме того, Тара никак не ожидала увидеть такого разнообразия значительных работ в одной частной коллекции. Помимо прекрасных картин и скульптур, Харрингтон собрал самую большую частную коллекцию бронзы, а также поразительные образцы портретных миниатюр и драгоценностей. Это было его последним увлечением, пояснил Кронан, ему он обязан своей репутацией эксцентричного человека. У него была навязчивая привычка держать левую руку в кармане, и многие считали, что у него что-то с рукой. На самом же деле старик постоянно перебирал в пальцах какую-нибудь драгоценность — маленькую брошь или древний ограненный камень. Эта привычка и послужила толчком к образованию уникальной коллекции драгоценностей. Пятьсот экспонатов представляли пять веков развития ювелирного искусства — от египетских амулетов через Грецию к эпохе Возрождения и дальше.

Тара уже заметила особое пристрастие Блэр к драгоценностям. Теперь она поняла причину этого. Как можно не заиметь такого пристрастия, если растешь среди таких чудесных вещей? Сын Харрингтона, отец Блэр, специализировался на оружии. Он внес свой вклад в обустройство особняка, превратив центральный солнечный двор в отдел музея: множество извивающихся дорожек давали возможность совершать пешеходные экскурсии для осмотра экспонатов, которые представляли собой выдающиеся работы великолепных мастеров.

Благодаря этому саду, по словам Кронана, мать Блэр потянуло к садоводству, и именно она приподняла и огородила внутренний двор, превратив его в четырехъярусное сооружение, где были представлены различные экзотические деревья, растения и редкие виды птиц. Итак, Блэр (поколение, которое не занималось собиранием предметов искусства) могла идти своим путем без чьего-то влияния. Интересно посмотреть, как она проявила себя в новом крыле. Но целью визита Тары было увидеть только несколько экспонатов, а именно — работы Леона.

Сквозь застекленную стену моста она видела неподалеку Центральный парк. Сегодня у нее будет возможность взглянуть на то, что теперь «продается» в искусстве. Ей вспомнились слова Димитриоса: «Нам безразлично, в чем заключается правда, мы всего лишь хотим знать ее». Почему же у нее такое ощущение, что ей понадобится мужество, чтобы узнать эту правду? Потому что ей небезразлично, в чем эта правда заключается, призналась она себе. В глубине души ей хотелось, чтобы правда оказалась такой, какой хочется ей.

В том месте, где Пятая авеню соприкасается с парком, Тара разглядела какой-то массивный объект и, указав на него Кронану, сказала:

— Эта абстрактная скульптура поставлена в том месте, где когда-то была скамейка, не так ли? Я помню, на ней всегда сидел старый бомж.

— О, да, — кивнул Кронан. — Самое смешное, что эта «скульптура», за которую город заплатил четыреста тысяч долларов, по-прежнему служит той же цели. — В конце произведения искусства действительно скорчилась безмолвная фигура.

— Четыреста тысяч? Вы, наверное, шутите? Это такое искусство представлено в новом крыле?

— Увидите сами. Блэр должна вот-вот появиться, — сказал Кронан. — Не знаю, что ее задерживает, она всегда очень пунктуальна. Новое крыло — ее детище, не мое, но мы могли бы начать экскурсию и без нее. У нас там представлены самые разные вещи. — Он произнес там таким тоном, будто это был другой континент, а не улица через дорогу.

Кронан был прав насчет дизайна. Тара почувствовала лихорадочное возбуждение, когда они приблизились к входу в «детище» Блэр. Дизайн просто потрясал. Мост, соединяющий оба крыла, незаметно переходил в винтовую лестницу, по которой человек не столько спускался, сколько скользил к нижнему уровню, где находился вход в музей. В отличие от старого крыла, где предметы искусства разных периодов располагались произвольно, здесь модернистское, абстрактное и современное искусство было представлено в хронологическом порядке. Так решил Кронан. Поэтому все посетители начинали обзор в одном и том же месте, неважно, шли они в музей по мосту или просто перешли через улицу.

Прямо перед лестницей, по которой они только что спустились, и до входной двери в вестибюль лежали внушительного вида плоские, корявые листы ржавого металла, заменяющие «кафель»; можно идти либо по ним, либо с большим трудом пробираться по узким, растрескавшимся (или изъеденным коррозией) асфальтовым полоскам по краям. Тара в сомнении остановилась.

— Вы можете на это наступать, — предложил Кронан.

— Это предмет искусства? — спросила она.

— Так говорят. Это пожертвование корпорации. Полагаю, они просто не знали, как от этого избавиться. Это творение произвело настоящий фурор в их штабе на Шестой авеню, даже попало во все газеты. Художник положил эти листы прямо у главного входа в здание, как здесь. Все знали, что это произведение искусства, и никому не нравилось шагать по нему, хотя художник предупредил, что он не возражает. Но и попадать на работу каждый день кружным путем служащим тоже не нравилось. Некоторые из них все же привыкли шагать по этим листам, но каждый раз у них портилось настроение. Другие пользовались запасным входом, чтобы вообще этого не видеть. А кто-то даже отправился в мэрию с протестом, потому что это сооружение было установлено на общественном тротуаре. Теперь оно здесь, у нас. Кто знает, как прореагируют посетители музея? Это шутка, не обращайте на нее внимания.

Тара осторожно двинулась через центр… чего? Как может нравиться художнику, чтобы люди топтали его работу? Тара вспомнила скульптуру Ники и спор в студии Дорины по поводу абстрактного искусства.

Главная лестница была выполнена из светлого гранита, стекла и сверкающей стали. Она раскрывалась, подобно гигантским крыльям, с другой стороны вестибюля, маня посетителя подняться на первый этаж и взглянуть на… какие художественные ценности?

Кронан объяснил, что лифтов в здании нет. Архитектор задумала внутреннюю часть так, чтобы создать ощущение предвкушения, она считала: искусство — личное дело каждого, и само здание должно эмоционально подготавливать посетителя к необыкновенному зрелищу и помогать ему следовать определенными путями, но в своем темпе.

Треньканье заставило Тару поднять глаза к потолку. Что-то большое, под влиянием вентиляции музея, вращалось ленивыми кругами под призмой неба. Его многочисленные висящие части, выкрашенные в яркие цвета, показались Таре игрушками из детского сада для малышей-гигантов. «Довольно занимательно, — подумала она, — но какое это имеет отношение к изобразительному искусству? Разве это не просто предмет для развлечения?»

Их звала крылатая лестница, и они с Кронаном начали подниматься к залу с основной коллекцией. Снова у Тары появилась надежда — уж больно хороша была лестница. Тут архитектор преуспела, на какое-то мгновение Тара даже забыла, для чего пришла, и ей захотелось увидеть всю коллекцию. Мир, в который она попала, не был отражением настоящего, не представлял он собой взгляда в будущее. Скорее, это была странная реинкарнация прошлого. Тара почувствовала, как тает ее возбуждение. Она велела себе не торопиться, смотреть на все как можно объективнее.

— Первая секция содержит работы первых «мастеров» раннего модернизма, — сообщил ей Кронан. — Здесь мы можем проследить рождение искусства двадцатого века после импрессионизма.

— Но все это напоминает африканских примитивистов, — возразила Тара, стараясь, чтобы голос ее звучал ровно. Она вспомнила племенные маски, которые таращились на нее со стен яхты Готардов. «А может, я что-то упустила?» — задумалась Тара. Где в этом искусстве оригинальность? Настоящее примитивистское искусство выполняется настоящими примитивными художниками, поэтому оно обладает такой силой, такой целостностью. Все, что здесь, — вторично.

— Вы не могли бы мне пояснить, почему это искусство так важно? — спросила она Кронана. — Когда я училась в средней школе, я посещала подобные выставки, но — увы — большая часть этих предметов искусства ни о чем мне не говорит. Я и раньше никогда к нему серьезно не относилась. А сейчас просто не знаю, что и думать.

Кронан провел ее к одной из секций зала.

— Боюсь, я и сам все это не слишком хорошо понимаю. Они говорят, что вот эти картины, — он показал на стену, — наиболее значимы в двадцатом веке, потому что они создали новую манеру смотреть — одновременно с нескольких точек зрения. Они говорят, что кубизм отразился впоследствии на всем искусстве.

— Возможно, но ведь египтяне выразили ту же идею в своих рельефных рисунках еще несколько тысячелетий назад. И делали они это, чтобы помочь пониманию предмета, а не дробить его. Так же поступали и этруски. — Она подошла к фантастической картине с очаровательными сказочными персонажами, как бы парящими в воздухе. — А это похоже на рисунки на керамике с острова Скирос, которым около четырехсот лет. Темы, разумеется, разные, но стиль тот же самый. А, теперь припоминаю, это тот самый художник, который нарисовал эти огромные висящие штуки перед оперным театром «Метрополитен».

Заметив в коридоре часть огромной скульптуры, Тара вспомнила, зачем пришла, и решительно направилась к ней. Поскольку ей было невдомек, что следует искать, приходилось рассматривать каждую скульптуру, чтобы найти те, что принадлежат Леону. Нет, только не эта. В этой смешались и переплелись африканские и восточные образы, образуя существо-гибрид, призванное внешними признаками изобразить внутреннюю боль. Впечатление скульптура производила сильное, но она была поразительно злобной. Тара прочитала табличку и с облегчением вздохнула. На этот раз пронесло, имя было незнакомым.

Стоящий за ее спиной Кронан тихонько хмыкнул, коснулся ее локтя и повел дальше, в конец зала.

— У вас на удивление свежее восприятие, — сказал он, недоверчиво качая головой. — Я никогда еще не встречал человека, который так ясно может высказать свое мнение, утверждая при этом, будто не знает, что и думать.

Тара улыбнулась. Он был самым «гуманным» директором музея, какого ей только приходилось встречать. Без всякого гонора. Поразительно откровенен насчет своего собственного невежества в определенных вопросах, будь оно реальным или мнимым. Работать с такими людьми — одно удовольствие. Перед тем как войти в дверь, которую он открыл для нее, Тара задержалась, разглядывая каменную маску, установленную на пикообразном стержне, который, казалось, был слишком хрупким, чтобы выдержать ее. Половина маски — лицо человека, другая половина — морда зверя. Та, что была лицом, представляла собой мужчину с усами и бородой, вторая — рыло животного с бакенбардами и единственным торчащим вперед зубом. Плотоядный зверь. Поверхность и линии скульптуры были гладкими, угловатыми и современными, но и здесь содержание являлось всего лишь повторением старой избитой темы. Имя художника было ей неизвестно.

— Мужчина, получеловек, полузверь, — пробормотала Тара с облегчением, снова обретя способность дышать. Она повернулась к Кронану. — Это модернизированная версия скульптуры из каменного века, найденной в Испании, в Эль-Джуфе, — сказала она. — Как вы думаете, кем мы сегодня стали — человеком или зверем? — Она улыбнулась ему через плечо.

Кронан так удивился, что не нашелся с ответом, и вежливым жестом пригласил ее в следующую комнату. Он чувствовал, как учащается пульс, и все же сумел пошутить:

— Диким или укрощенным? Цивилизованным и рациональным или жестоким и действующим по воле инстинктов? Религия называет это дихотомией: «Бог и дьявол». — «А я называю это мной», — подумал он. — Не знаю, — сказал Кронан вслух, — возможно, и есть люди, которые полностью человеки. Если судить по насилию, которое бушует в мире, то многие хуже, чем звери, но этот мотив человек многие века обходил без всякой на то причины. Большинство из нас, я уверен, прокляты и несут качества и того и другого. Ведь, если разобраться, это проклятие — быть человеком, не правда ли? Человеком, который вечно разрывается между служением Богу и служением дьяволу? — «Но сильные не поддаются животным страстям. Только слабые среди нас не выдерживают», — пронеслось у него в голове, и он почувствовал себя обессиленным: такая тяжелая волна вины на него накатила.

Тара не ответила. Она молча вошла в комнату.

— Ой! — Она остановилась на пороге. — Этот зал еще не закончен. Что здесь будет?

Кронан растерянно сел на одно из деревянных сидений, находящихся в комнате, и пожалел, что Блэр опаздывает. Это искусство чуждо ему, а эта молодая женщина проявляет такую заинтересованность, что заслуживает лучшего гида.

— Да нет, комната в основном закончена, — сказал он, стараясь отделаться от наваливающейся на него депрессии. — Пока еще не установлены визуальная и звуковая системы. Они будут способствовать прохождению солнца и облаков по полотнам, а также воспроизводить звук, который мы слышим, когда подносим к уху раковину. Так мне сказали. Не знаю, каким образом можно передать этот звук, но… — Он замолчал, потом продолжил: — Это комната для медитации. Религиозная комната, так мне сказали. Идея была взята у небольшого современного музея в Хьюстоне, где выставлены все эти черные полотна. Я не помню, кто художник. Все это снабжено различными современными приспособлениями и приближено к Средневековью с помощью церковных скамей, так мне сказали… — Его голос потонул в зловещей тишине.

Тара оглядывала восьмиугольное помещение, в котором находилась. Теперь она разглядела, что восемь стен были не покрашены, а завешаны огромными вертикальными прямоугольниками. Все полотна казались абсолютно одинаковыми, но при ближайшем рассмотрении обнаруживалось, что цвета несколько отличаются. Общее впечатление — что цвет черный, но, если смотреть подольше, можно было разглядеть намек на зеленое и пурпурное. В комнате больше ничего не было, за исключением чего-то, напоминающего деревянные скамьи в церкви, разрисованные стершимися надписями. Или это граффити? Перед каждым полотном стояли стулья. Кроме того, поперек комнаты лежал кусок чего-то железного, нечто вроде прямого бруса, который, казалось, остался после недавних строительных работ. Тара попыталась себе представить, как выглядела бы комната после завершения отделки — вместе с шумом раковины, солнечными лучами и бегущими облаками и ликвидированными остатками строительных работ. Неужели комната для медитации?

Кронан тихо сидел в одном из рядов. Он казался потерянным. Что-то в его согбенной позе вызывало сочувствие. Он сказал, что не понимает такое искусство. Тогда ему приходится тяжело, ведь он вынужден руководить всем музеем. Таре захотелось, чтобы поскорее пришла Блэр и просветила ее насчет этих темных полотен. Она села рядом с Кронаном. Пожалуй, им стоит отдохнуть — он уже пожилой человек, а ходит с ней битый час.

— Просто не знаю, что обо всем этом думать, — призналась Тара. — И вообще, зачем в музее комната для медитации?

— Когда-то я бы задал тот же вопрос, но сегодня меня уже ничто не удивляет. Более того, мне это представляется логическим продолжением того направления, каким уже некоторое время следуют музеи, — боюсь, они вмешиваются в традиционную роль религии. Как будто люди могут думать, что, глядя на предметы этого искусства, они впитывают в себя заключенную в них религиозную составляющую. В последние годы сильно увеличилось число посетителей музеев, но это не значит, что большее количество людей осознали важность искусства. Лично я не думаю, что они приходят, чтобы посмотреть на искусство, — они приходят найти Бога. Раз так, то комната для медитации в музее вполне в порядке вещей, не находите?

Тара сидела и молча смотрела на Кронана. Он поставил локти на колени, пристроил подбородок на сложенных ладонях и был явно погружен в собственные мысли. «Возможно, эта комната и в самом деле выполняет свою функцию», — подумала она.

При всплеске красного и белого в дверях они оба вздрогнули: красные сапоги, белое манто из рыси, красная шляпа, очень красные щеки и красные губы. Блэр весело рассмеялась.

— Поймала вас на медитации, верно? — Она остановилась на пороге. На лице широкая улыбка, в руке небольшой пакет. Запыхавшаяся, сияющая, Блэр обняла Тару, а пакет протянула Кронану.

— Сигнальный экземпляр «Уорлд Арт». Мы открываем журнал. — Затем ее глаза несколько потускнели. Почему она теперь так быстро теряет душевный подъем после секса? Обычно его хватало на несколько часов. Она снова обратила внимание на то, насколько Кронан похож на Уильяма.

— Простите, простите, простите, — пробормотала она. — Но мне не слишком жаль, что я пропустила ваш тур до этого места. — Блэр снова заставила себя воодушевиться. — Самые ценные экспонаты — в конце, там только те художники, которые попадают в новости. Пойдемте, — она повернулась, не входя в комнату. — Здесь мне трудно дышать. Давайте же развлечемся. А потом я приглашаю вас обоих на обед!

Кронан сразу запросил пощады.

— Заходите ко мне в офис, когда закончите осмотр, — сказал он. — Ваше «развлекательное» искусство испортит мне аппетит. Вы же знаете, что я думаю о последней части вашей экспозиции. Ведь, помещая в музей работы художников, которые попадают в новости, вы пропагандируете их творчество раньше, чем пройдет достаточно времени, чтобы можно было оценить их творчество. С моей точки зрения, им место в галереях, но не в музее.

— Ладно, идите в свое убежище. Мы с Тарой побродим одни.

Блэр начала рассказывать о том, что они увидят, еще до того, как они дошли до последнего зала.

— Большинство американских модернистов, слава Богу, не отягощены тяжелым багажом старых европейских мастеров, их философией и манифестами. Они больше заняты искусством «создания», вот почему их работы так меня вдохновляют.

— Вам они нравятся, потому что вы не представляете, чего от них можно ожидать?

— Вот именно. Моя приятельница Фло, агент Леона, говорит, что искусство сегодня просто ходовой товар. Но она ошибается. Эта моя любимая секция нового крыла, с одной стороны — святилище, с другой — игровая комната, одновременно и церковь и карусель. Несмотря на то что на дворе двадцатый век, от комнаты для медитаций у меня мурашки бегут по коже. Но здесь по-другому. Работы написаны прямо на стенах музея, потом они будут закрашены, чтобы продемонстрировать текучесть жизни, так что смотрите хорошенько сегодня. В будущем году их здесь не будет. Ну, — она обвела зал рукой, — что вы об этом думаете?

«Я думаю, что у меня крыша поехала», — подумала Тара. Она принялась медленно обходить огромный зал. Почему эмоциональное содержание внутренней жизни художника должно представлять интерес для кого-нибудь, кроме него, тех, кто его любит, и, возможно, его психиатра? Что же, вероятно, кого-то это глубоко интересует, иначе бы картины здесь не висели. Некоторые из них показались ей весьма декоративными — напомнили ткани или рисунки на керамических плитках. Одно гигантское полотно представляло собой смесь металлических и грязных красок, соединенных чем-то липким, какой-то резиной. Воздушными шариками? Другое — смесь белой, золотой, черной, голубой и других красок, блестело чем-то непонятным… толченым стеклом?

Блэр внимательно наблюдала за Тарой. Это зрелище ее захватило! Казалось, она забыла о присутствии Блэр. Ее круглые серые глаза рассматривали все внимательно, с любопытством ребенка.

Тара тупо смотрела на большой прямоугольник с потеками оранжевой краски. Затем повернулась к Блэр.

— У вас столько возможностей, — сказала она. — Ведь, экспонируя современные работы, вы сразу же устанавливаете культурные стандарты. В будущем люди будут судить по выбранным вами предметам искусства, какими мы были, какой была наша жизнь, что мы ценили и что мы считали достойным сохранить для потомков. Мне кажется, это огромная ответственность.

Блэр покровительственно улыбнулась. Тара говорила слишком уж серьезно.

— Покровители искусства всегда устанавливали культурные стандарты, только сегодня у нас нет власти диктовать их. Сейчас именно художники решают, что будет следующим на повестке дня. Мы даже не можем предсказать, что они создадут.

Но Тару занимала только одна мысль: как им удалось пройти почти по всему музею и не увидеть ни одной работы Леона?

Краем глаза она заметила балкон, нависающий над небольшим двориком. Когда она увидела бронзовую фигуру в центре, она чуть не расплакалась от облегчения.

— О, это наверняка работа Леона! — воскликнула она радостно. — Блэр, это действительно его работа? Мне отсюда не видно таблички. Она так напоминает обнаженную скульптуру, которую он сделал, когда ему было пятнадцать лет. «Весенний цветок» — так он ее назвал. Разумеется, эта более стилизована, но… — «Но эта бронзовая фигура все еще олицетворяет человеческий дух, — думала Тара. — Конечно, скульптура не так романтична, как «Весенний цветок», но все равно это Леон!»

— Леона? — Блэр тоже вышла на балкон. — Да нет, Тара, никакой это не Леон. Это стилизованная работа одного американского скульптора, который работал в то время, когда в Европе возникал модернизм, но учился он в Италии. Здесь уже сказывается влияние модернизма, но все равно эта скульптура — сущий пустяк. Вы же сами видите, этот скульптор — никак не могу вспомнить его фамилию — явно традиционен и декоративен. Скульптура находится здесь только по настоянию моей матери. Она не имеет ничего общего с другими предметами искусства в музее. Знаете, Тара, Леон никогда не сделал бы ничего такого сентиментального.

Блэр улыбалась ей снисходительной улыбкой.

— Разве может один и тот же художник быть автором «Вечности» со всей ее героической силой и такой ерунды? — продолжала Блэр.

Тара не знала, что сказать.

— «Вечность»? Не думаю, что я ее видела. А может быть, видела?

Блэр взяла Тару за руку и быстро повела назад через залы.

— Уверяю вас, вы эту работу видели, поскольку сидели рядом с ней, когда я вошла. Наверное, вы не узнали имя. Леон не разрешает устанавливать таблички с его именем, он просто гравирует свои инициалы в самом неожиданном месте. На «Вечности» они стоят на одном конце работы. — Она махнула рукой в сторону большого полотна, мимо которого они проходили, того самого, которое было покрыто стеклянной крошкой. — Называется «Огни города», автор Эйдриа Касс. Я недавно узнала, что Леон принимал самое непосредственное участие в ее создании. Обязательно когда-нибудь спросите его об этой картине. — Она провела Тару назад, в комнату для медитаций. — Здесь находится одна из самых известных его работ. Она принадлежит мне. Эта работа занимает такое важное место в творчестве Леона, что я всего лишь одолжила ее музею. Вы наверняка не могли не заметить еще одну его работу — при входе. Безусловно, Леон сегодня один из самых известных скульпторов, чьи произведения выставлены в нашем музее. Кроме того, — Блэр многозначительно сжала локоть Тары, — мы с Перри лично очень много в него вложили. — Она порхнула к стулу, устроившись на нем наподобие яркой бабочки.

Тара с недоумением оглядела восьмиугольную комнату. Темные полотна, церковные скамьи… Хоть она и чувствовала себя идиоткой, но вынуждена была спросить, заикаясь:

— Где же эта работа?

Блэр удивленно посмотрела на нее.

— Тара, радость моя, вы что, ослепли? — Она прошла в центр комнаты и пнула железный брус красным сапогом. — Господи, да тут никуда не пройдешь, не переступив через нее. — Она прошла вдоль бруса до конца. — Видите, тут его инициалы: Л.С. Обязательно расскажу Леону, что вы сидели рядом с его скульптурой и не узнали ее! Хотя вы с Кронаном так глубоко погрузились в медитацию… — Блэр добродушно рассмеялась, обняла Тару за талию и повела по комнате, чтобы показать ей скульптуру с разных сторон.

Тара послушно шла рядом. Наверное, я и вправду иду, думала она, мои ноги переступают одна за другой, и глаза мои видят, потому что я не спотыкаюсь ни обо что. Она шла в ногу с Блэр и смотрела на то, что вполне могло быть какой-то частью руин, частью когда-то великолепного здания, осколком скелета, некогда поднимавшегося к небу города, а теперь упавшего, мертвого и валяющегося посреди комнаты, подобно дереву, сраженному молнией.

Ее душу разрывал безмолвный крик. Так вот, что представляют собой героические работы Леона!

Она потуже завязала пояс пальто и начала натягивать перчатки, наблюдая за своими действиями как бы со стороны. Ты справляешься, похвалила она себя, ты даже улыбаешься. Теперь следует сказать несколько прощальных слов. Взгляни на часы, покажи Блэр, что опаздываешь. Что ты с удовольствием пообедала бы с ней, но даже не представляла, как уже поздно. Поблагодари за уделенное тебе время, показанные картины и скульптуры. Пожалуйста, попроси поблагодарить за тебя Кронана. Он был так добр. Тара как бы издалека видела свою руку, протянутую Блэр, приблизившееся к ее лицу лицо Блэр и ее губы, поцеловавшие воздух. «Наверное, я продолжаю что-то говорить», — подумала Тара, потому что Блэр кивает светлой головой. Теперь, вероятно, она снова идет, потому что слышит звук своих шагов по полу в холле.

Она уже осторожно спустила свое тело по лестнице, когда услышала за спиной шаги Блэр.

— Тара! — крикнула та с верхней ступеньки лестницы. — Когда приедете в Палм-Бич, пожалуйста, наденьте то потрясающее манто, которое подарил вам Леон. Я хочу, чтобы вы сфотографировались с нами в санях. Посмотрите! Вот еще одна работа Леона. Прямо перед вами. «Коврик с манией величия», я так это называю. Вы можете найти его инициалы вон в том конце.

Тара спускалась по гранитным ступеням с такой осторожностью, будто они были сделаны изо льда. Внизу она, как парализованная, остановилась около «коврика». Плитки были сложены произвольно, как детские кубики, из которых решили ничего не строить. Можно идти прямо по ним, можно обойти кругом. Она могла выбирать, но раздражало одно: эта «штука» лежала на ее пути. Сама идея почему-то казалась злобной. И она принадлежала Леону! Выкрашенные в яркий цвет металлические проволочки как будто указывали на нее обвиняющим пальцем: «Какой дурой можно быть?» — и блямкали в дружном согласии. Ей стало нечем дышать. Она пробежала по металлическим плиткам Леона и выскочила через вращающиеся двери на улицу. Порыв холодного ветра ударил ей в лицо. Она свернула на улицу, ведущую к парку.

Скульптура, которая заменила старую скамейку, на этот раз была пуста. Тара опустилась на огромный квадратный монолит и в изумлении уставилась на новое крыло музея в конце улицы. Она просидела так очень долго, не двигаясь, схватившись одной рукой в перчатке за конец «скамьи», как будто боялась, что если не будет держаться, то упадет. Сквозь тонкую кожу перчаток она ощущала инициалы, выгравленные на бронзовом монстре: Л.С. Когда наконец ей удалось встать, она их увидела.

Когда раздался звук поворачивающегося в замке ключа, Костас даже не взглянул на часы. После того как ресторан опустел и все прибрали, он почти на час задержал семейный ужин, но Тара не появилась, и они молча и быстро поели на кухне. Теперь вся семья спала на втором этаже. Один Костас сидел у большой печи на кухне, смотрел на часы, следил за огнем и методично вырезал круглый браслет, который он собирался подарить Кэлли на Рождество. Он слышал шаги по лестнице, ровные и неторопливые. Значит, ничего не случилось. Но он даже не вздохнул с облегчением — на это уже не осталось сил: ожидание опустошило его. Сначала пришел гнев — могла бы позвонить и предупредить, а затем навалился страх — что-то случилось и помешало ей позвонить. Теперь он только наслаждался звуком ее неторопливых шагов. Его первенец, его девочка, пришла поздно, но с ней все в порядке.

Но с ней далеко не все было в порядке. Костас понял это сразу, едва увидел ее. Он встал с кресла и подошел к печке.

— Я хотел сделать себе попкорн, — сообщил он. — Ты не присоединишься ко мне? — Он видел, как она медленно кивнула головой, осторожно, будто чужая, села за кухонный стол.

— Помнишь, ты любила есть попкорн в кино, когда была маленькая? — Голова Тары снова качнулась. — И тратила на попкорн все свои карманные деньги?

Никакой реакции.

Костас высыпал кукурузные зерна из мешочка на уже видавшее виды специальное приспособление и поставил его на маленький огонь. Через несколько минут зерна стали лопаться и появились первые белые цветы. Он весь сосредоточился на своем занятии.

— Знаешь, — сказал Костас, — многие спорят, из каких зерен лучше делать попкорн — из белых или желтых. Но все, у кого есть вкус, знают, что белые зерна лучше всего.

Тара подошла к его креслу и молча взяла в руки браслет.

— Это рождественский подарок для Кэлли. — Костас высыпал попкорн в миску и положил на сковороду масло, чтобы разогреть. — Когда я закончу черновую работу, я буду вырезать букву «К» по всей окружности и выделять ее бронзовыми гвоздиками. — Он вылил масло в попкорн и разделил его по двум посудинам. — Это хорошая комбинация, ореховое дерево и бронза, как ты думаешь?

И снова увидел, как качнулась голова Тары вниз и вверх.

— Ты же археолог, так вот я читал где-то, что твои коллеги нашли в Мексике окаменевший попкорн, они думают, он из каменного века. Ты об этом слышала?

Тара отрицательно качнула головой.

Костас протянул ей миску с попкорном.

— В моем попкорне ты не найдешь «старых дев». Эти электрические машинки оставляют нелопнувшие зерна на дне сковороды. — Он сел в свое кресло и снова принялся вырезать. — Где ты была, Тара?

— Гуляла.

— Где?

— Повсюду.

— Ты знаешь, сколько сейчас времени?

Еще одно качание головой.

— Ты ела?

Никакой реакции.

Нож Костаса срезал тонкую деревянную стружку. К попкорну никто не прикоснулся.

— Тара? Где ты? Девочка моя?

И она оказалась там, где и была с самого первого момента своей жизни, — у него на коленях, уткнувшись головой ему в грудь и поливая слезами его рубашку. Ее хрупкое тело сотрясалось от рыданий.

Костас долго держал свое любимое дитя в объятиях — пока она не успокоилась, надеясь всем сердцем, что ему никогда больше не придется держать ее вот так, в горести и печали — пусть они минуют его дитя.

— Я заблудилась, папа. Я заблудилась, — услышал он ее шепот.

Глава двадцать вторая

— Знаешь, я вовсе не рвусь колотить по тебе что есть мочи, но ты должна стать кожей вон того парня, так что хочешь не хочешь, а придется.

Леон поднял молоток, потешаясь над своей неохотой колотить по прекрасному листу меди. Он застыл, подняв молоток, изучая лежащий перед ним материал. Медь. Она пульсирует цветом и светом. Но она подает и более мягкие сигналы: можно добиться чувственных поверхностей, изящных изгибов, тонких рисунков. Ему так не хотелось выколачивать эту красоту к чертям собачьим. В эти дни он чувствовал себя слишком счастливым, чтобы выколачивать что-либо к чертям собачьим.

Леон всегда чувствовал себя ожившим после физических усилий, которых требовало его искусство, как будто какая-то движущая сила, заложенная в нем и использованная до конца, приносила ему облегчение. Но за последние несколько недель он опустошил свой внутренний резервуар энергии. Леон не знал, да и не хотел знать: то, что он потерял, был его гнев. Он только понимал, что в последнее время не может собраться с силами для тех физических усилий, которые требуются для выполнения заказа, и что каждую ночь он внутренне сопротивляется этим усилиям. Металл и железо — не глина, они требуют специальных инструментов и агрессивности: молотков, огня и мускульной силы, чтобы придать им форму. Некоторые из его современников просто собирают свои творения, но Леон придавал форму, резал, сваривал и травил металл кислотой; он сражался со своими материалами, менял их форму против их воли. И всегда побеждал. Когда он заканчивал работу, они оказывались абсолютно преображенными, потому что полностью поддавались его воле. Уже больше десяти лет он наслаждался этой битвой. Самые престижные учреждения в стране и самые выдающиеся люди платили миллионы за результаты этих битв с неодушевленным материалом. Решив, что стоит выпить пива, Леон пошел к холодильнику, так и не нанеся первого удара.

С медью он работал впервые, и, совершенно непонятно почему, ему захотелось сделать эту скульптуру одному. Он позвонил своим постоянным помощникам и объявил, что с сегодняшнего дня предоставляет им оплаченный отпуск на две недели — рождественская премия, так он сказал. На самом же деле ему хотелось разобраться с этим очаровательным металлом один на один. Для всей своей предыдущей работы он использовал металлы попроще, так что тяжелые удары и визг резки, сопутствующие процессу трансформации, а также звуки тяжелого рока вполне соответствовали оглушительной битве, происходящей в его мастерской. Но даже если он работал с нержавеющей сталью, он и его рабочие выбивали из нее жизнь и покрывали поверхность ржавчиной. Его искусство не могло быть декоративным.

Но вчера, когда он отправился подыскивать материал для работы, заказанной корпоративным клиентом в Калифорнии, этот лист меди привлек его внимание. Не зная почему, он решил придать листу извилистую форму, а не резко угловатую, что было ему свойственно. Кроме того, он решил усилить его естественный цвет и свечение, превратив их в сияние. Он только знал, что ему захотелось заставить эти листы металла дышать и что добиться этого он хотел в одиночестве. Еще он знал, что, когда вещь будет закончена, он обработает ее так, что она не будет ржаветь. Она будет сиять вечно. Установленная около корпоративного горного озера, расположенного высоко над Тихим океаном, она будет напоминать планету, спустившуюся с небес, этакая космическая игрушка из далекой, сверкающей галактики — подарок бедной Земле.

Леон поставил пиво и снова поднял молоток. Первый удар должен быть нанесен сегодня. Так что незачем тянуть…

— Привет, Леон.

— Тара! — Радостно изумленный, он так и остался стоять с поднятым молотком. Положив молоток и сняв рукавицы, он быстро направился к двери, где она так внезапно появилась, и сгреб ее в объятия. — Что ты здесь делаешь? Ведь уже… — Он взглянул на часы на стене, — два часа ночи. Разве ты не должна быть в постели? — Его глаза потеплели. Он ввел ее в огромное складское помещение, которое служило ему мастерской. — Или ты пришла сюда, чтобы затащить меня в постель? Как ты сюда попала?

— Папа привез меня на такси.

Леон шагнул к двери.

— Так надо пригласить его войти!

— Он уже уехал. Когда мы увидели в окнах свет, мы поняли, что ты здесь. Вот я и попросила его уехать.

Наконец он заметил ее неподвижное лицо и распухшие глаза и снова обнял ее.

— Что случилось? Скажи мне! Дорогая! В чем дело?

Тара смотрела на него так, будто видела впервые.

— Ты понимаешь, что я явилась в твою студию без приглашения?

— Ах, — усмехнулся он, — пришла так пришла. Добро пожаловать в мою студию.

— Ты помнишь, что просил меня подождать до открытия нового крыла музея Харрингтона, чтобы показать свои работы?

Уголки рта Леона опустились, лицо стало мрачным и озабоченным.

— Да, конечно, я помню, но, если что-то произошло, я хотел бы, чтобы ты отыскала меня, где бы я ни был.

Тара начала ходить по студии. Помещение было завалено металлом, железом, проволокой, сварочными аппаратами, клещами… Отец убедил ее, что необходимо немедленно поговорить с Леоном о его работе, узнать обо всем в подробностях. Иначе, сказал он, ее выводы будут слишком эмоциональными и могут оказаться скороспелыми и несправедливыми. Если Леон ей дорог, она не должна этого допустить. Прежде всего нужно узнать, почему он занимается именно таким искусством.

По стенам двухэтажного помещения были развешаны фотографии и газетные вырезки. На одном журнальном развороте Леон был изображен в компании ухмыляющейся манекенщицы в купальнике, стоящей на куске железа, который, как Тара теперь знала, величается «Вечность». Она никак не могла понять, почему Перри Готард назвал такое творчество героическим. Именно такое описание работы Леона ее изначально запутало. Другие манекенщицы, все в купальниках, выстроились вдоль бруса. Они явно использовали его в качестве подиума для показа моделей. Среди других фотографий ей попалась на глаза фотография руин храма Афины в Дельфах. Текст под фотографией гласил: «Я определяю красоту как гармонию всех частей, о чем бы ни шла речь, соединенных вместе в такой пропорции, что ничего не может быть добавлено, уменьшено или изменено, чтобы не навредить. Леон Батиста Альберта, Италия, 1480». Внизу, тем же почерком, что и заметки на полях статьи Димитриоса, стояла подпись: «Моему Леону с любовью. Мама». Тара повернулась к нему лицом.

Леон молча наблюдал за ней и ждал.

Горло Тары свела судорога, поэтому она с трудом могла говорить.

— Сегодня в музее я видела эту вещь под названием «Вечность», — прошептала она. — И я знаю, что надпись под фотографией Храма Афины сделана тем же самым почерком, что и заметки на полях журнала со статьей Димитриоса.

— Понятно.

— Ты обманул и свою мать, и меня. Не могу понять, зачем тебе понадобилось это вранье. Но в данный момент меня больше интересует, не обманываешь ли ты сам себя. В Греции, когда мы с тобой познакомились, мы говорили о классическом искусстве и искусстве эпохи Возрождения. В студии Дорины, как я теперь поняла, ты говорил о своем собственном абстрактном искусстве. Где же твое сердце?

— Мое сердце отдано тебе. Я же уже говорил. — Он взял бутылку с пивом и начал пить.

— Но мое сердце с этим. — Она показала на фотографию храма Афины в Дельфах. — Ты не можешь любить нас одинаково! Или ты любишь это искусство и меня, или ты любишь свой вариант искусства, но не меня. Разве не так?

— Это правда, Тара. Я не люблю всего того, что делаю. Я люблю только тебя.

— Тогда зачем ты делаешь эти вещи?

— Они продаются.

— Ох, Леон. Туфли тоже продаются. Зачем ты тратишь время на такое искусство?

— Я трачу время как раз потому, что оно абсолютно ничего для меня не значит. Я его не люблю.

Чем больше Таре хотелось закричать, тем тише она говорила.

— Тогда почему ты не занимаешься искусством, которое любишь?

— Потому что оно не продается! — Леон расхохотался. — Разве не ясно? — Он почувствовал, что что-то внутри него оживает. Гнев. Все вернулось. Теперь он сможет работать. Он схватил молоток и начал выколачивать из листа меди красоту к чертям собачьим, выбивать слова, смех и движение — все сразу. — А еще важнее, что работа, которую я люблю, пардон, которую я любил, не продается, потому что она нереальна. Тот вид искусства, который любишь ты, Ники, Дорина, моя мать, который любил и я, он не реален. Для него нет места на этой Земле. Оно слишком хорошее, слишком красивое и слишком… Оно невозможно здесь.

Тара схватила его за руку, чтобы остановить.

— Леон, ты ведь не хочешь сказать, что такое искусство невозможно. Ты хочешь сказать, что оно не идеально. И если не здесь, на земле, тогда где же, Леон?

Он покачал головой и продолжил стучать молотком.

— Если не здесь, то где оно возможно? — настаивала она.

— Оно невозможно нигде. Идеал — всего лишь детская романтическая фантазия. В теории все хорошо, но практически…

— Скажи, счастье возможно?

Острая боль пронзила его виски. Он бросил молоток на рабочий стол и закрыл глаза, ожидая, когда боль пройдет. Затем взял Тару за руку и заставил сесть рядом с собой на пол. Посмотрел на нее уверенным взглядом.

— Я думал, что невозможно, — пока не встретил тебя.

— Леон, я бы не ощущала себя такой обманутой, если бы не видела твоей ранней работы или того наброска, который ты сделал в студии Дорины. Или если бы я не бывала в твоей квартире, если бы не спала с тобой, если бы по-настоящему не была с тобой. Ты никогда не сумел бы сделать «Весенний цветок» даже подростком, если бы не был в сердце своем глубоко положительным человеком. Я это знаю! Я видела выражение твоего лица в Национальном музее в Афинах, когда ты смотрел на «Посейдона» и другие греческие скульптуры. Я поверила не только твоим словам, я по твоим глазам видела, что твое восхищение ими подлинное. И ты так хорошо знаешь Древний мир: человек не может обрести такие знания случайно. В смысле, такое не подцепишь из телевизионных передач! Что должно было произойти, чтобы ты отверг свои идеалы, свои надежды, свои мечты, все, что так сильно любил?

— Когда мне было шестнадцать лет, я влюбился в девушку, она позировала мне. Так вот, она оказалась школьной потаскушкой.

— Не годится, Леон. Каким бы тяжелым испытанием для тебя это ни было, одного этого мало, чтобы заставить тебя бросить такие работы, как «Весенний цветок», и производить на свет эти мертворожденные куски металла. Меня огорчает, что твое искусство абстрактно, но некоторые абстрактные полотна и скульптуры, которые я видела в музее, по крайней мере могут похвастать гармонией и дизайном. В них есть жизнь, во всяком случае, в композиции, если не в содержании. Ты же просто придаешь мертвому материалу другую форму. Не заметить твои работы нельзя, они слишком большие. Требуется обойти их или пройти по ним. Они всегда на пути.

Леон рассмеялся. Безобразный смех раздвинул его губы в такой угрожающей гримасе, что Тара вскочила на ноги и в ужасе уставилась на него сверху вниз. Он потянулся к бутылке с пивом, допил его и отправился к холодильнику за другой бутылкой.

— Ты ошибаешься, — сказал он. — Можно не обращать на них внимания. И нужно не обращать. Но все на них смотрят. Мое искусство для меня — шутка, для них — товар. Это они дураки, не я. Они лазят по лестницам, чтобы их увидеть, они же обходят их кругом, чтобы не запачкать грязной обувью. Им не нужно искусство, они жаждут театрализованного представления, чего-то, о чем можно написать, о чем можно посплетничать на вечеринках. Я даю им такое искусство. Один критик годами называл меня Infant Terrible[8] искусства. Ему глубоко плевать на то, чем я занимаюсь. Он обожал меня, потому что я был тем хулиганом, который обеспечивал ему крупные заголовки и создал репутацию. Но что они дали мне взамен? Их независимое суждение. Почему бы это? Да потому, что того стандарта, в соответствии с которым можно было судить, уже не существует. Кто такой художник в наше время, позвольте спросить? Да любой, кто утверждает, что он художник, и может заставить нескольких влиятельных персон ему поверить. Курам на смех! Почему бы мне не заработать на таком обществе? Есть люди, которые все еще верят, что искусство что-то значит. Некоторые пустоголовые даже полагают, что куча конского навоза что-то значит, если ее отлакировать и перенести в галерею или музей. Но я по крайней мере честен с собой. Все, что я делаю, — чушь собачья! Шутка!

— Над кем, Леон? — Тара подошла к изображению «Вечности» в журнале. — Ты выбрал себе квартиру, свой дом, чтобы тебя могли вдохновлять твои любимые здания, и тут же делаешь этот брус и называешь его «Вечность». Это смешно?

— Это же метафорическая работа, иронизирующая над правдой, ускользающей каждый день. Наши жизни слишком быстротечны, в них нет подлинного смысла, и, в конце концов, все, что от нас останется, — это детали, отдельные элементы, болты и гайки, вроде этого моего бруса.

— Леон! Как насчет идеи, которая заложена в твоих любимых зданиях? Как насчет человеческого разума, который способен создать такое великолепное произведение, как Эмпайр-Стейт-билдинг или Крайслер-билдинг, на которые ты не устаешь любоваться всю жизнь? Если человеческая жизнь бессмысленна, то как тогда ты можешь ценить меня? Это же все равно, что сказать, будто ты ценишь, любишь только мои кости, поскольку это то, что от меня останется надолго. Ладно, проехали.

Тара снова опустилась на пол.

— Понимаешь, я вообще-то на тебя не злюсь. Я сама виновата, что так поспешно позволила себе эти отношения с тобой. И ты прав. Меня никогда не интересовали археологические находки в Греции сами по себе. Я была влюблена в греческий дух. Греция — страна, где обретается моя душа. Америка — мой политический дом, но мой самый глубокий духовный опыт связан с Грецией. Разумеется, не в мистическом смысле. Я не верю, что духи людей, создавших Древнюю Грецию, все еще среди нас. Но они были настоящими гигантами. Мне нравится бывать там, где когда-то жили они. Я чувствую прилив внутренней энергии, просто когда ступаю по тем же ступеням, смотрю на то же море, пытаюсь относиться к миру и человечеству так, как относились они. Кроме этого, я испытываю восторг еще от одной вещи — любви. Для меня искусство и секс — две самые священные вещи в мире, поскольку каким-то образом они являются квинтэссенцией жизни. Вот почему я не могу смириться с тем, что должна любить человека, чье искусство меня оскорбляет. Разве ты не понимаешь? Наверное, мы оба совершаем какую-то огромную ошибку, но по-разному. Ты считаешь, что идеал невозможен, поэтому ты отказался от борьбы за то, чтобы сделать его реальностью, и вместо этого занялся сатирой на этот идеал. Я же считаю, что идеал возможен, но раз он не является передо мной в готовом виде, я погружаю себя в мертвую цивилизацию, которая тоже верила в его возможность. Но, похоже, мы оба исходим из посылки, что здесь и сейчас идеал невозможен.

Леон опустился на пол и встал перед ней на колени. Взял ее лицо в ладони и поцеловал долгим нежным поцелуем. Она ответила на его поцелуй. Это было перемирие, момент покоя.

— Еще одно, Леон. Ты сказал, что жизнь бессмысленна, а я верю, что жизнь священна. Я упомянула любовь и секс потому, что они — наиболее яркие проявления жизни из всего известного мне, поэтому и они тоже должны быть священны. Искусство позволяет нам испытывать единство с реальностью, а секс дает нам возможность ощущать единство с другим человеческим существом. Искусство говорит: «Вот жизнь». Секс утверждает: «Вот бытие». Я бы не хотела жить ни без того, ни без другого.

— Я люблю тебя, Тара. И я знаю, что ты любишь меня, по крайней мере, в какой-то степени, иначе бы ты не приехала сюда.

— Но я не могу отделить тебя от твоего искусства, Леон. Искусство человека — это его душа нараспашку.

— Возможно, когда-то, Тара, но не в сегодняшнем мире. Если мое искусство значит для меня так мало, почему оно должно что-то значить для тебя? Если ты меня любишь, то остальное не имеет значения.

— Леон, как я могу отделить тебя от твоей работы? Мне требуется время. Все произошло слишком быстро. Нам следует помедлить.

— У тебя сколько угодно времени. Да, не надо было врать тебе насчет заметок на полях, и я струсил, побоялся сам показать тебе свои работы. Единственным моим оправданием служит то, что я понимал, какое сложное впечатление они могут на тебя произвести. Знаешь ли, там, в Греции, я вовсе не собирался влюбляться в тебя. Все начиналось… Впрочем, неважно, как оно все начиналось, но, когда я узнал тебя, Тара, я осознал, что мое детское представление о женщине может стать реальностью. Я знал, что не смогу отпустить тебя, даже если придется соврать. Ты прости меня.

— А что, если ты обнаружишь, что и твое детское представление о мире тоже реально? Что ты тогда сделаешь? — Тара наконец улыбнулась.

Лицо Леона разгладилось, напряженные морщины вокруг глаз и рта исчезли. Он помолодел лет на десять.

— Возможно, мы можем помочь друг другу, — сказала она. — Но сейчас нам обоим нужно время, чтобы подумать. Когда я сегодня утром пришла в музей, там меня ждала записка от Димитриоса. Похоже, мне придется на пару недель вернуться в Афины. Он организует короткую встречу на Кипре с командой, задействованной в нашем следующем проекте. Эту встречу следует провести сейчас, потому что у спонсора, который финансирует наши самые экзотические проекты, другого времени нет. А он обязательно должен присутствовать на предварительном обсуждении месторасположения будущих раскопок.

Тара подняла руку, чтобы остановить его протест.

— Это обычный порядок. В течение этих двух лет я буду постоянно ездить туда и обратно, потому что мне необходимо разместить наши экспонаты в трех музеях. Может быть, это и кстати. Каждый из нас обдумает все самостоятельно, а когда вернусь, мы подумаем вместе. Думаю, я успею как раз к вечеринке Готардов в Палм-Бич.

Леон обнял ее.

— Не уезжай, — прошептал он. — Останься со мной.

Тара быстро встала, боясь согласиться на его просьбу.

— Любопытно, — сказала она, нежно ему улыбаясь, — если бы ты не разочаровался в мире, каким бы стало твое искусство?

— Поедем ко мне. — Он спрятал лицо в ее волосах, рука лежала на ее бедре. — Если мы вместе переживем сегодняшнюю ночь, мы сможем пройти через все.

Тара мягко сняла руку Леона. Она заметила, что водитель такси поглядывает на них в зеркало заднего вида.

— Пока что мы не прошли ни через что. Мы только доказали, что можем найти общий язык, чтобы… — Она повернулась к нему. — Блэр сказала, что я должна спросить тебя насчет картины, в создании которой ты принимал какое-то участие. Художник — женщина. Кажется, ее фамилия Касс? Разве ты когда-то писал маслом?

— Нет, никогда. Это была просто шутка. — Леон посмотрел в окно. Они возвращались в Манхэттен по Бруклинскому мосту. Он чувствовал себя легко и свободно. Она видела его работы, они ей не понравились, но она его любит, ведь она ответила на его поцелуй. Такси промчалось по мосту, подобно катеру на подводных крыльях. Слева виднелась статуя Свободы, и ее сияющий факел, казалось, только и ждал, чтобы зажечь зарю. Будь проклята эта Блэр!

— В каком смысле шутка?

— Это было много лет тому назад. Прошлое — это другая жизнь. И картина действительно была шуткой. Мы с Эйдрией Касс старые друзья. Она на самом деле верит, что ее рукой движет какая-то мистическая сила и что, когда она освобождает себя от мыслей, отказывается от разума, ее творения становятся средством для связи с космосом. Короче, однажды ночью, много лет назад, мы обдолбались…

— Что такое «обдолбались»?

— Господи, ну ты действительно отстала от жизни, Тара. Это значит, словили кайф, накурились. Итак, мы были под кайфом и решили поэкспериментировать, попробовать новую краску. Мы купили ее целую прорву. Затем поехали в студию Эйдрии. Там мы расстелили на полу холст и принялись кататься по краске, чтобы позволить космической энергии нарисовать с помощью наших тел особые узоры. Эйдриа назвала полотно «Траханье». — Леон натуженно рассмеялся, хотя понимал, что это бесполезно. Тара дюйм за дюймом отодвигалась от него, пока окончательно не забилась в угол. — Это было так давно, Тара! Я уже не такой! Это была всего лишь шутка!

Ее глаза сверкнули опасным блеском зверька, попавшего в ловушку. Она была в такой ярости, что боялась заговорить.

Леон повернулся к ней. В нем снова вспыхнул гнев, он повысил голос:

— Я же сказал тебе: мое прошлое осталось в прошлом, я уже ничего не могу изменить. Кем я тогда был — это только в памяти. Такой, как я сейчас, я принадлежу тебе.

— Леон, когда же твое прошлое так волшебно закончилось? — еле слышно спросила она.

— Когда я встретил тебя. Ты это хотела услышать? Да! Я многие годы спал с кем попало, с Эйдрией, с Блэр, с кем угодно. Но после твоего появления в моей жизни я не спал ни с кем.

— Леон, мы познакомились в августе. Сейчас декабрь. Всего четыре месяца. — У нее появилось странное ощущение: то ли она заболела, то ли вывалялась в грязи. — Искусство и секс. Ты унизил и то и другое. Когда я увидела твое искусство, я должна была догадаться и о другом. Это моя всегдашняя проблема — видеть во всем только хорошее и двигаться слишком быстро. Я сама во всем виновата.

Такси остановилось на красный свет. Леон не успел понять, что происходит, как сиденье рядом с ним опустело. Дверца была открыта, а ее шаги уже поглотила темнота, в которой она скрылась.

Глава двадцать третья

— Так рано занимаешься домашним заданием?

— Вроде того.

— Не возражаешь, если я с тобой посижу?

— Да нет.

Ники со стуком поставил на пол деревянный овал, который держал в руках, склонился над ним и принялся зачищать его поверхность наждачной бумагой.

Кэлли задумчиво смотрела на улицу. Скорее всего, сегодня лимузин не появится. Готарды и их друзья теперь редко заглядывают в их ресторан по субботам и воскресеньям. С тех пор как о ресторане упомянули в «Нью-Йорк Мэгазин», они появлялись неожиданно, чаще в середине недели. «Интересно, — подумала Кэлли, — чем богатые люди занимаются в выходные?» Большинство из тех, кого она знала, выбирались в свет только в выходные. Для таких людей, как Готарды, поход в их скромный ресторан вряд ли мог считаться выходом в свет. Почему же они к ним приходят? Из-за хорошей еды? Даже она вынуждена признать, что ее отец и мать великолепные кулинары.

Ники заговорил, не поднимая головы от работы:

— Сегодня папа освободил меня от работы в ресторане, чтобы я мог поехать с Дориной в Массачусетс в музей, который когда-то был имением знаменитого художника девятнадцатого века. Ей нужно осмотреть некоторые картины из его коллекции. Леон тоже едет. Дорина позволила мне пригласить его. Ей нравится Леон, несмотря на его искусство. Мне он тоже нравится.

— Таре он больше не нравится. Вчера она уехала в Грецию и даже не попрощалась с ним перед отъездом. А накануне ночью я слышала, она плакала.

— Она видела его работы. Папа мне рассказал. Послушай, а ты не хочешь завтра с нами поехать? Выберешься отсюда хоть ненадолго. В горах так красиво. Я знаю, ты все еще зла на папу за то, что он тебя уволил и не позволяет встречаться с Готардами и их друзьями.

— Нет, я не поеду. Ты станешь думать, что я бегаю за Леоном, хотя он уже больше не нужен Таре.

— Нет, не стану. И ты меня прости, что я ударил тебя в тот день. Я не имел на это права. Папа никогда тебя не бил, даже когда ты была маленькой. Мне ужасно жаль. Я понимаю, это слабое оправдание, но я тогда был очень расстроен тем обсуждением. Понимаешь, я со своими работами довольно уязвим.

— Ты ни о чем думать не можешь, кроме своих работ.

— Ну допустим, а о чем думаешь ты?

— Я хочу стать богатой. Как Готарды. Такой же богатой. До того как Тара порекомендовала им наш ресторан, я видела таких людей только на фотографиях в журналах. Но стоило мне с ними поближе познакомиться, как папа все испортил. Кто знает, может быть, знакомство с такими людьми поможет мне найти хорошую работу или встретить подходящего парня. Связи — это все. Без них ничего не добьешься. Дело не в том, что ты знаешь, а в том, кого ты знаешь. На твоем месте я бы воспользовалась Леоном, чтобы завести связи в мире искусства.

— Леон уже пообещал мне привести в студию своего дилера, чтобы он взглянул на мои картины. И еще на скульптуру, потому что, по его словам, абстрактные вещи лучше продаются. Особенно корпорациям. Вот почему я спешу закончить эту вещь дома. Не хочу, чтобы Дорина знала, что Леон собирается мне помочь.

— И когда Леон сделал тебе это щедрое предложение?

— Он позвонил мне пару дней назад. Тогда я и решил попросить Дорину пригласить его на сегодня. Ведь хотя он и абстракционист, он учился рисунку и реализму. Интересно будет послушать, что он думает о скульптурах девятнадцатого века. — Ники перестал шкурить дерево и взглянул на сестру. Она снова смотрела в окно и жевала кончик карандаша. В глазах ее снова появилась хитринка. Он ненавидел это самодовольное выражение на ее лице. Ведь она такая хорошенькая! Почему у нее вечно недовольное выражение лица? — Почему ты меня спросила, когда Леон предложил мне свою помощь? — подозрительно спросил Ники.

Кэлли подышала на стекло и ластиком на конце карандаша нарисовала на нем сердце.

— Потому. Это вовсе не совпадение — он позвонил после того, как Тара увидела его работы.

— Какое это имеет значение? Он вообще впервые увидел мои картины неделю назад. Что ты имеешь в виду, Кэлли?

Кэлли ладонью стерла сердце со стекла и повернулась к брату все с тем же хитрым выражением на лице.

— Только то, что Таре явно не понравилось его абстрактное искусство, иначе бы она не рыдала в своей комнате. А Леон позвонил тебе на следующий день и сказал, что поможет тебе с твоими работами, особенно с абстрактными.

Ники поднял свою деревянную скульптуру.

— У тебя подозрительный умишко, не находишь?

— Угу. Знаю.

Он молча направился к двери. Кэлли пожала плечами и снова повернулась к окну.

* * *

Когда они ехали по длинной грязной дороге, ведущей в глубину Беркшира, Леону казалось, что они попали в одну из картин Дорины. Все трое молчали, и Леон уже начал жалеть, что вообще согласился поехать. Но другая часть его сознания знала, зачем он поехал. Он позвонил Ники только с одной целью: сохранить канал связи с Тарой. Вот и все. Но, услышав голос Ники, сообразил: ему требуется что-то большее. Вот почему он сидит сейчас в старом пикапе вместе с Дориной и Ники.

Ники откинулся на сиденье и уставился в потолок. Леону внезапно захотелось защитить юношу. Он сообразил: ему было столько же лет, сколько сейчас Ники, когда он решил, каким искусством ему заниматься. Для него выбор был ясен, но для Ники он явно мучителен. Сейчас Ники мог пойти по его, Леона, пути или следовать за Дориной. Но нельзя идти двумя путями сразу, ни один художник не может одновременно принять обе стороны.

Когда они добрались до широко раскинувшегося имения, Дорина оставила их наедине, сказав, что у нее есть работа в особняке. Ники, все еще в раздумьях, молча шел рядом с Леоном к тому, что когда-то было студией скульптора. Доброжелательный гид начал рассказывать им о жизни и творчестве художника, о котором Леон не знал ничего, кроме того, что он был автором Мемориала Линкольна в Вашингтоне.

Заскучав, Леон принялся бродить сам по себе, небрежно разглядывая большое количество гипсовых слепков. Он невольно отмечал: работы умершего мастера казались на удивление свежими и «американскими», в отличие от других работ такого рода. Хотя, честно говоря, за исключением слишком уж известных вещей, он вообще не знал американскую скульптуру девятнадцатого века. Это искусство из другого, более невинного времени не имело никакого отношения к современной жизни. Но здесь во всех работах чувствовалось ощущение модерна.

Некоторые фигуры были задрапированы, на других имелись своеобразные доспехи, и все же ощущалось стремление автора не скрыть, а показать обнаженную натуру. По сути, они все были обнаженными. Мастерство, безусловно, относилось к другому веку. Мало кто сегодня мог продемонстрировать такие технические способности. Разве что, если быть честным, Дорина в своих картинах. Впрочем, он не следил за современными реалистическими работами, так что откуда ему знать? Все, что попадалось ему на глаза, было мелким, сделанным на продажу, лишенным таланта и техники. Рисунки же скульптора, развешенные по стенам студии, были очень хороши. «Хотя в искусстве рисования, — решил Леон, — Дорина не менее великолепна». И опять же, справедливости ради надо признать, то, что сказала она насчет неумения современных художников рисовать, даже если они придерживаются реалистического направления, — абсолютная правда.

Леон оказался в холле перед основным рабочим помещением. Там стояло что-то, накрытое брезентом. Гид и Ники вошли за ним.

— Эта фигура Андромеды. Скульптор умер, не успев завершить, — поведала молодая женщина. Она сдернула брезент, и они увидели обнаженную мраморную женскую фигуру почти в натуральную величину. Никаких драпировок и никаких доспехов. Женщина, прогнувшись, лежала на спине.

Леон даже отшатнулся. Эта женская фигура была полностью зрелой и полностью развитой, но композиция практически совпадала с его «Обещанием» — его юношеской работой, изображавшей расцветающую Валери. Одна нога вытянута вдоль камня, на котором лежит женщина, голова откинута, тело полностью открыто. Кто позировал для этой явно умной и независимой фигуры? Она не могла быть итальянкой или француженкой. Она не могла жить в девятнадцатом веке, не могла и прийти из античности. Она была квинтэссенцией обнаженной американки двадцать первого века. А гид говорила, что эта работа была выполнена в начале двадцатых годов.

— Это была его личная работа, работа ради удовольствия. Он умер в тысяча девятьсот тридцать первом году. Ему был восемьдесят один год, но он до конца продолжал полировать поверхность этой скульптуры.

Это было «Обещание», доведенное до совершенства. Ни в какой дополнительной полировке скульптура не нуждалась. Мрамор был чувственно чист, гладок и прозрачен. Скульптор просто не мог расстаться с этой работой — не мог не трогать ее, не мог перестать ее любить. И это в восемьдесят один год!

— Здесь слишком душно, — сказал Леон, — я, пожалуй, прогуляюсь по лесу. — Он нашел ближайший выход, чувствуя, что перестает владеть собой. Руки — его руки — сильно дрожали, он шел, не разбирая дороги, ломая ветки, как вспугнутое животное.

У огромной смоковницы он остановился — надо взять себя в руки. Его собственные оглушительные крики: «Нет! Нет! Нет!» — молотом стучали по его голове. Это было «Нет!» из той серии, что ударило по его в тот раз, когда он впервые увидел картины Дорины. Затем Леон снова бросился бежать.

Вырвавшись на поляну, он опустился на каменную скамью, а потом неожиданно упал в снег. Плотина прорывалась.

Леон почувствовал первую трещину в тот день, когда впервые увидел Тару, и первый серьезный прорыв в его доспехах заставил его плакать в ту ночь, когда он впервые занимался с Тарой любовью в мастерской в Афинах. Тогда, в студии Дорины, ему удалось справиться с растущей силой чувств, но он проиграл три дня назад, когда Тара убежала из такси по дороге из его студии. Каждая капля любви, которую он разрешил себе испытывать к ней, была той самой каплей, которую не могла сдержать его внутренняя плотина.

Он лежал, содрогаясь от рыданий, прижав кулаки к горящим вискам, пытаясь противостоять той творческой силе, от которой он отказался, которую утопил, превратил в гнев, в ярость, необходимые для того, чтобы заниматься тем, чем он занимался сейчас. Но внутренняя плотина все-таки рухнула.

Он все еще лежал на снегу, когда Дорина нашла его. Она упала рядом с ним на колени и приподняла его голову. Сколько он тут уже пролежал? Как давно он тут плачет? Впрочем, какое это имеет значение? Ей было безумно его жаль.

— Все в порядке, — ласково заговорила Дорина. — Не держи это в себе. — Она приподняла его, прижала к себе.

— Нет, нет, нет…

— Леон, все хорошо. Что случилось? — мягко спросила она.

— Нет, нет, нет… — Леон положил ей голову на плечо.

— Все в порядке. Что произошло?

— Слишком красиво, — простонал он. Дорина ощущала его боль остро, как свою. Ей казалось, она понимает, в чем дело. Она подозревала это с того момента, как увидела набросок портрета Тары.

— Он чувствовал свою любовь руками, — с трудом выговорил Леон и снова уронил голову ей на плечо.

Перед Дориной раскрылась вдруг вся глубина его уязвимости, и она решила рискнуть. Возможно, сейчас, в этот момент, до него можно достучаться:

— Леон, ты ведь один из нас. Я поняла это сразу, как увидела твой рисунок. В глубине сердца ты никогда не принадлежал им. Послушай меня! Я ведь не единственный художник, который работает в старых западных традициях. — Она говорила все торопливее и торопливее. Понимала, что это, скорее всего, единственный шанс откровенно поговорить с ним. — Послушай! Мы ведь не одиноки! Есть и другие студии, кроме моей. Есть несколько на Среднем Западе, где я училось, есть и на Восточном побережье. Среди нас есть писатели, много поэтов, пара композиторов, которых я знаю лично. Они все прекрасно работают в Нью-Йорке, Миннесоте, Аризоне и многих других местах. Не могу сказать, что у нас громкие имена, но мы существуем. Некоторые работы экспонируются в галерее «А есть А». Я могу съездить с тобой туда. Конечно, это требует времени, но ты наверняка его найдешь, если захочешь. Ты был бы самым выдающимся из всех нас.

Леон вскочил на ноги, волосы мокрые, лицо красное, глаза безумные. Дорина быстро поднялась с земли и схватила его за плечи.

— Леон, то, во что ты веришь всем сердцем, возможно. Поверь мне!

Но она зашла слишком далеко.

— Поверить вам и стать таким же, как вы? Вы же признаете, что о вас никто не знает. Вы — ничто. Поверить Таре и спрятаться, закрыть глаза на мир так, как сделала она? Или надеть мантию этого вот скульптора и делать вид, что я живу в его, а не в свое время? Нет! Это невозможно! Я не позволю вам разрушить мою карьеру, как вы пытаетесь разрушить карьеру Ники. Нет. Нет. Нет!

Дорина осторожно села на каменную скамью и закрыла лицо руками: где найти слова, чтобы убедительно, без эмоций, возразить ему? Тем временем Леон ушел.

Она сидела на поляне одна и смотрела на контур его тела на снегу, почему-то напоминающий ей тот контур фигуры, что оставляют полицейские на месте преступления. На том месте, где он уткнулся головой в снег, виднелись пожухлые листья.

Глава двадцать четвертая

Ники боролся с пробкой. Бутылку вина легко можно заменить, но как быть с осколками бокала в мусорной корзине, как он объяснит это Дорине? Нужно было все продумать заранее и принести вино и бокалы из ресторана. Но ему и в голову не пришло, что Леон может предложить мистер Вэну Варену выпить, пока тот разглядывает картины. Ники встал и передал бутылку Леону. У него сегодня слишком дрожали руки. Еще бы, уважаемый критик пришел взглянуть на его работы.

Вэн взял бокал и одобрительно принюхался к вину. Сегодня он чувствовал себя на пятнадцать лет моложе. Все как в старые времена. Он посещает студию по приглашению художника, а не по приглашению дилера.

И Леон был прав. Это место, каким бы анахронизмом оно ни казалось, настоящее, работающее atelier. Кто бы мог догадаться о существовании этого неказистого маленького здания на шумном Бродвее?

— Ты здесь единственный ученик? — спросил он Ники.

Ники отпил глоток вина.

— Точно. С того времени как я здесь, мой преподаватель, Дорина, пробовала еще троих, — ответил он, с трудом подбирая слова, — но что-то не сошлось, они не подошли.

— А как твой преподаватель объяснила, почему они не подошли? — Вэн улыбнулся Ники. Как давно он не разговаривал с молодым художником, начисто лишенным зазнайства?

— Ну, Дорина, вместе с несколькими другими художниками, пытается возобновить систему atelier в преподавании. Это, вы знаете, когда мастер выбирает студентов, а студенты выбирают мастера, у которого они хотели бы учиться. Дорина, разумеется, не употребляет термин «мастер», но она настаивает, чтобы ее ученики демонстрировали… большую выдержку. Она говорит, что художественные академии девятнадцатого века практически уничтожили изобразительное искусство, потому что всякие «официальные» школы — это неизбежное снижение качества и стагнация творческого процесса. Плюс к этому, с ее точки зрения, модернизм почти уничтожил искусство создания картин, потому что современные художники практически не умеют рисовать. Дорина принимает только тех учеников, у кого хватает терпения научиться традиционным приемам рисования, то есть им требуется очень продолжительный период ученичества. В свой первый год здесь я по три часа в день рисовал углем гипсовые модели античных статуй. Только после этого Дорина разрешила мне взять в руки кисть, и потом, еще пару лет, я рисовал только в черном и белом цвете, все с тех же гипсовых моделей. Я начал у нее учиться, когда мне было десять лет, и только в четырнадцать впервые стал рисовать простые предметы из реальной жизни в цвете. Это было нелегко. — Ники пожал плечами. — Дорина в своих методах очень упорна.

Леон рассмеялся.

— Это, старик, еще очень мягко сказано, — обратился он к Вэну. — Его преподаватель настоящий динозавр.

Вэн протянул бокал за добавкой. Прекрасное «Мерло». Очень удачного года. Парнишка еще так молод, по-видимому, понятия не имеет, какую ценную бутылку взял. Это великолепное красное вино, без сомнения, выбрано Дориной, наверняка она купила его заранее, со знанием дела и аккуратно хранила. Удивительно.

— Не называй меня стариком, — рассердился он. — То обстоятельство, что ты привел меня сюда посмотреть работы Ники, должно напомнить тебе: ты и сам не так уж и молод и многообещающ. Ты уже истеблишмент. Кроме того, во многом Ники прав. Ранние модернисты обладали таким большим изобразительным мастерством только потому, что они все получили традиционное образование.

— Эй, Вэн, — прервал его Леон, — кончай болтовню и взгляни на работы.

— Я могу и говорить, и смотреть одновременно. — Вэн успел уже рассмотреть картины и увидел достаточно, чтобы сделать выводы. Честно говоря, свежесть работ Ники да и всей этой студии заинтересовала его. Какой художник в наше грубое время станет украшать свой буфет кружевными салфетками? Тем не менее или вы плывете по течению, или идете ко дну. Единственный способ выручить этого парня — поговорить с ним честно. То, что этот мальчишка может продать, никто из влиятельных людей не купит. Плохо, но ничего не попишешь. Сто лет назад его бы принимали восторженно как новое явление. Его картины выполнены блестяще, пожалуй, чересчур блестяще. Все доведено до совершенства. Вэну редко доводилось видеть такую зрелость, искренность и жизнерадостность в картине, и уж конечно не у современных художников. Никаких острых углов, чтобы обозначить беды современного мира, никакого ощущения времени. Но это не назовешь и шагом назад, здесь не чувствовалось ностальгического желания возвести в культ чистоту прошлого. Словом, писать здесь было не о чем.

— Ты действительно поставил и осуществил очень сложные задачи, Ники, — мягко начал он. — Но твои работы очень личные, у тебя антиобщественное видение мира. А в мире главным является безличное, но явно общественное отношение, и потому мне не о чем написать, чтобы привлечь рассеянное внимание публики. Если бы ты был членом группы или целого движения, я мог бы поговорить о новом направлении, но ведь речь идет только о тебе и твоей наставнице? Мне кажется, для сегодняшнего рынка это не годится.

Леон нетерпеливо перебил его.

— А как насчет абстрактных вещей, Вэн?

— О, они очень милы, очень декоративны. Послушай, все, что здесь есть, только для ограниченной аудитории. У меня нет ничего, о чем можно было бы рассказать в новостях или даже упомянуть в общей статье по культуре.

Ники старался не обращать внимание на жжение в глазах.

— Почему мои абстрактные работы декоративны, а те, что делает Леон, нет?

— Хороший вопрос, и на него легко ответить. Почему ты не сказал мне, что на этот тайный предварительный осмотр приглашен Вэн? — Фло Холлдон ворвалась в студию без стука. Вэн выглядел раздосадованным.

— Эти абстрактные скульптуры слишком маленькие. Если их увеличить, скажем, в двадцать раз, я бы, возможно, смогла их продать. — Она остановилась и внимательно вгляделась в Ники. — Ты тоже очень мил. И молод. Это способствует. — Затем она пробежалась по студии, бегло разглядывая картины и рисунки. — Достаточно смелые цвета и свет. Мощные визуальные эффекты. Драматично. И динамично. Если бы только выбросить тему. Рисунки слишком классические.

Как мало они знают, вздохнул Вэн.

— Работы Леона популярны не только по этой причине, дорогая Фло. Леон не продержался бы так долго, если бы его работы были всего лишь большими. Работы Леона — мощная и точная метафора современного общества. Они уверенно отвергают все ценности, причем не только традиционные — все. Это антикрасота. Это анти-все, что оживляет жизнь. Они большие, потому что предназначены для того, чтобы противостоять нам, а добившись своего, эти работы просто стоят на месте и таращатся на нас. «Вот и все, — говорят они. — И не мечтайте ни о чем другом. Потому что это — вы».

Леон промолчал.

— И не называй меня «дорогой», Вэн. Ладно, ты критик. Ну и что? Я никогда не притворялась, что хорошо разбираюсь в искусстве. Но я хорошо умею продать. Имя Леона — это деньги в банке. Его работы продаются раньше, чем он их сделает, покупатели потом дерутся друг с другом. — Она повернулась к Ники. — Вот таков реальный сегодняшний мир. Твои картины прекрасны, да и абстрактные вещи очень милы, но там, в мире, идет война. Кстати, если не считать корпоративных клиентов, я не думаю, что смогу сегодня пристраивать твои вещи. — Она поцеловала воздух у щек Вэна и Леона. — Слушайте, мне пора бежать. Спасибо, Леон. Успеха тебе, молодой человек. — Она внезапно остановилась в дверях.

— О, Вэн! Если ты напишешь что-то обо всем этом, дай мне знать. Я была бы рада помочь мальчику, тем более что он друг Леона, но сегодня у меня голова занята другим…

Она исчезла, оставив за собой глухое молчание. «В следующий раз, если она попадется ему на глаза, он ее прибьет», — подумал Леон.

Ники не сводил глаз с закрывшейся двери.

— Дилеры, — усмехнулся Вэн. — Она все переворачивает с ног на голову. Почему бы ей снова не заняться продажей рубашек? Она уже выдохлась, так же, как половина художников, ищущих пропитания.

Ники налил себе полный бокал вина и выпил его залпом, как воду.

— Не слушай ты ее, Ники, — сказал Леон. — Она со всеми так себя ведет. Таков уж мир искусства. Как и все остальные, она старается выжить в этом бизнесе.

— Дорина говорит, что наше дело, дело художников, — показать людям, почему стоит жить.

Вэну было очень жаль мальчишку. Не стоило Фло быть такой бестактной.

— Послушай, Леон, почему бы тебе не попытаться договориться с галереей «Мэлиноу»? Жак иностранец, к тому же он старше. Он может купиться на романтику этих работ. Фло ведь с реализмом никогда дела не имела. Возможно, эти работы слишком оригинальны и смелы для галереи Жака, но почему бы не попытаться?

— Я не помешаю?

Ники едва не выпал из окна.

— Дорина!

— Ники. Привет, Леон. — Дорина посмотрела на Вэна, дожидаясь, когда его представят.

Вэн улыбнулся и протянул руку. Так вот какая она, Дорина, человек твердых убеждений и любительница кружевных салфеток.

— Я Роберт Вэн Варен. Леон пригласил меня посмотреть работы Ники.

Дорина продолжала стоять, не снимая ни пальто, ни шляпы.

— Понятно. Так что, посмотрели?

Леон и Ники обменялись взглядами. Ники заверил Леона, что Дорина каждую среду занимается реставрационными работами и, следовательно, ее не будет в студии.

— Да, и ваши тоже. Все очень интересно. — Вэн явно чувствовал себя не в своей тарелке, хотя женщина вела себе предельно вежливо.

— Мне известно ваше имя, мистер Вэн Варен. Значит, вы пришли посмотреть работы Ники или написать о них?

— Да, разумеется. Я был бы рад написать, но, если честно, эти работы никак не вписываются в сегодняшнее сообщество художников. — Он осторожно улыбнулся. — Работы Ники очень романтичны и реалистичны, но такие тенденции, как бы это сказать, сейчас не в фаворе. Кстати, ваша техника безукоризненна.

Леон вздернул голову. Одно дело, когда тебя не признают, потому что твои работы плохи; совсем другое, когда тебя не признают, потому что твои работы слишком хороши. Похоже, его идея оборачивалась против него самого.

Дорина повесила пальто на вешалку и швырнула шляпу на диванчик.

— Теперь, если ваш «просмотр» закончен, мистер Вэн Варен, пожалуйста, уходите. Вы можете к нему присоединиться, Леон.

— Это я их пригласил, Дорина, — вмешался Ники, бросив взгляд в мусорную корзину: теперь он не сможет даже заменить разбитый бокал новым. Дорина взглянула на Леона.

— В самом деле? Но ведь это не твоя студия, Ники. Она моя. — Дорина повернулась к нему. — Сколько обзоров мистера Вэн Варена ты читал, Ники?

— Ну, на самом деле, ни одного. Вы всегда говорили, что его журнал…

— Тогда позволь мне пересказать некоторые статьи мистера Вэн Варена. — Она взглянула прямо в глаза критику. — В одной описывалась темная комната, полная телевизионных экранов, они быстро мигали, но ничего не показывали. Другая привлекала внимание к «звуковой скульптуре»: речь шла о комнате, наполненной звуками дорожного движения. Что еще? Картина, выполненная человеческими экскрементами в рамке из обезьяньих костей; на другом полотне — краска, разбрызганная пропеллером по гигантскому полотну; кусок желтого пенопласта, заклеенный рваными театральными афишами; «рисунки», выполненные «художником», с завязанными глазами, который скреб по бумаге под движение поезда метро и умудрялся закончить новый шедевр между двумя станциями. Самое последнее, особо ценное в смысле новостей, — круг из петард, взрывающихся спонтанно, разгоняя зрителей и вызывая необходимость звонить пожарникам. Но, оказывается, все так и было задумано. Разумеется, всего я не помню. Должна признаться, я читала далеко не все статьи. Только те, которые вошли в историю изобразительного искусства.

Вэн не отвел взгляда. Такая крошечная женщина, но какой характер!

— Вы забыли печенье с предсказанием будущего, содержащее мини-романы, — с улыбкой напомнил он. — Новости есть новости.

— А почему вы считаете, что наши работы не новости?

— Публика приходит, чтобы увидеть что-то шокирующее, сенсационное. Порог сенсационности ныне очень высок.

— Epater le Bourgeois[9]? Это несколько несовременно, вы не находите? Я бы сказала, что публика сегодня шокоустойчива. — Дорина подвинула свой мольберт поближе к окну и начала перебирать свои краски и кисти. До чего было приятно высказывать мысли, которые мучили ее так долго! Она попросила его уйти, но он предпочел остаться, поэтому она продолжила: — Мне этот лозунг всегда нравился. Большинство художников, которые мечтают «шокировать», сами принадлежат к среднему классу. Говорят, что модернизм выражает иронию. Так вот, самое смешное во всем этом то, что тот самый класс, из которого они стремятся вырваться, признал работы этих так называемых художников-авангардистов. Средние классы обожают модерн. В этом, я согласна, и есть «ирония».

— В ваших словах звучит горечь, мисс Свинг.

— Верно. Но только потому, что вы не даете нам равных условий.

— Что вы имеете в виду под равными условиями? — искренне удивился Вэн.

— Будь вы справедливы, тогда бы вы и ваши дружки писали также и о тех художниках, кто не уходит от рациональности и не пытается исказить реальность, которые бросают новый свет на современный мир, гуманный свет разума и красоты. Вам пора повзрослеть, мальчики.

Ники прикусил край бокала. Дорина слишком возбудилась. Она всегда учила его избегать споров об искусстве, если нет шансов чего-то достичь. Студия должна быть мирным оазисом, говорила она. Теперь же сама Дорина вносила смуту в свой оазис. Ники поморщился, вспомнив, что это он привел сюда критика без разрешения.

Вэн не желал обижаться. Уже столько времени никто не отваживался с ним спорить. Он смотрел, как Дорина рисует, продолжая говорить, и был совершенно заворожен — ее манерой рисовать и ею самой. Какой мощный источник энергии! Какая убежденность! В ее-то возрасте! Ей ведь не меньше сорока пяти.

— Посмотрите повнимательнее на наши работы, мистер Вэн Варен, а уж потом решайте, годимся мы для новостей или нет. — Слова лились из Дорины давно сдерживаемым потоком. Они были полны одиночества и боли. — Мы пытаемся продолжить работу художников Греции и Возрождения, стараемся показать вам современное воплощение общих идеалов в свете достижений науки и прогресса в нашу собственную эпоху. Мы не уродуем и не повторяем прошлое. Мы пытаемся его обогатить, создавая современные положительные образы, которые указывают путь в лучшее будущее. Мы за красоту, за человечность, за индивидуализм, за разум, за мир, за, за и за. Вы же, и критики и художники, никогда не были за что-то, кроме вашего «элитного» положения.

Молчание. Никаких возражений. Поэтому Дорина продолжила. Сейчас уже ничто не могло ее остановить.

— Теперь вы решили защищать и популяризировать так называемое постмодернистское искусство, которое есть ничто иное, как набор дешевых трюков, открытая погоня за выгодой и особенно наглая социальная и политическая пропаганда, воля к власти. Ладно, занимайтесь этим, если вам так хочется, но зачем препятствовать тем, кто думает иначе? Почему не показать вашим читателям не только темную, но и светлую сторону? Не только уродство, но и красоту, не только диссонанс, но и Гармонию…

Дорина бросила рисовать и медленно подошла к окну. Прижала лоб к стеклу, чувствуя, как по щекам ручьями бегут слезы. Какая же она дура. Какая законченная идиотка! Она не могла остановить слез, равно как и не могла замолчать. «Никогда не пускай людей, настроенных враждебно, в свою студию», — учила она Ники. Теперь она нарушила собственное правило. Она не только впустила Леона в свою студию — она впустила его и в свою жизнь. Она позволила себе надеяться за него… и на его искусство.

Дорина повернулась к Леону.

— Ладно. Теперь мы квиты. — Она медленно подошла к двери и распахнула ее.

— Уходите, все уходите. Пожалуйста.

Вэн беспомощно стоял у дверей. Что здесь произошло?

Ники подбежал к Дорине.

— Ты тоже, Ники. Уходи. Пожалуйста.

Первым из студии вышел Леон.

Пройдя через Центральный парк в районе Семьдесят второй стрит, Леон опустился на «свою» скамью, которая, как обычно, была занята. С каждого конца сидели по старушке с кошелками. Одна прижала к груди мешок со своими пожитками, другая раскачивала магазинную тележку с различной домашней утварью, как коляску с ребенком. На обеих женщинах были теплые ботинки и по несколько пальто. Кусок железа был чертовски неудобен для сидения, но Леона это вполне устраивало, поскольку еще больше ухудшало его скверное настроение. Он сделал эту «скамейку» пять лет назад шутки ради, как же иначе? Разумеется, официально никто ее так не называл. Слишком уж много за нее было заплачено, а такого рода инвестиции и позволяли искусству развиваться последние три четверти века. Все это знали. Поэтому он обозвал эту скульптуру «Солидарность», дабы изделие вызывало уважение у полных профанов. Но люди помнили старого бродягу, который всегда сидел на настоящей скамье, стоящей здесь много лет. Поэтому Леон заранее знал, что его скульптуру будут продолжать использовать в качестве скамейки. В этом заключалась суть. Так он посмеялся над городом, купившем то, что оказалось на самом деле еще одной скамейкой, только за четыреста тысяч долларов.

Леон тогда смеялся всю дорогу до банка. Но сегодня это уже не казалось ему смешным. И дело было не только в неприятной сцене в студии Дорины. Отсутствие Тары лишало его чувства юмора. Ее не было уже четыре дня. И все эти дни он не работал. Каждый вечер он открывал свою мастерскую, бродил вокруг все еще плоских листов меди, пил пиво и уходил. Он уже понимал, что замысловатая сфера, которую он задумал, слишком уж тесно соприкасалась с декоративным искусством. В ней не было агрессии. Она была слишком красива. И он был слишком счастлив, когда ее придумывал.

Леон мрачно задумался перед скульптурой, установленной перед несколькими жилыми домами на Пятой авеню, в одном квартале от того места, где он сидел: металлические болванки, арки, вертикали — прочные конструкции абстрактной формы или, скорее, просто черточки в пространстве. Он подумал о других скульптурах, которые, он знал, размещались перед входом в административные здания там и сям по всему городу и представляли собой переломанные и ржавые детали автомашин, сваренные вместе (на лужайке перед больницей), красную стальную спираль, расположившуюся почти на пятидесятифутовой бетонной платформой около входа в банк. Но что еще может населять современные общественные места в Америке? Какое монументальное искусство хотела бы Тара здесь увидеть? Как вообще должна выглядеть героическая скульптура сегодня? Статуи генералов верхом на лошадях вряд ли понравятся людям, которые вышли прогуляться под луной. Какое искусство сможет сегодня достучаться до сердец? Интересный вопрос.

Знает ли на него ответ Дорина Свинг? Что есть в этой женщине такого, что пробуждает в нем самое дурное? Как она могла догадаться, что работы мастера девятнадцатого века затронули его так глубоко, коснулись того, что когда-то болело всего сильнее? Проницательная и жестокая. Но он отомстил ей: пригласил в ее студию таких людей, как Вэн и Фло, нанеся ей чудовищное оскорбление. А зачем он обидел Дорину? Ведь из его затеи так ничего и не вышло: ни Вэн, ни Фло помогать Ники не собираются. Можно было в этом не сомневаться.

После того как Тара оставила его, он стал вести себя нетипично. Даже попытался выяснить, где находится эта галерея «А есть А», собираясь затащить туда Вэна. «А есть А», самое смешное, основывалась на Аристотелевой теории существования, а также отдавала дань итальянскому Возрождению, когда художники были одновременно и ремесленниками. Он даже купил там одну из картин Ники, только ради того, чтобы произвести впечатление на Тару. Каким же он был придурком! Ему никоим образом не удастся добраться до Тары через работы Ники, потому что никто не сможет добиться успеха, широко пропагандируя искусство Дорины и Ники. Не в этой культуре, когда красота стоит на коленях перед всемогущим долларом. Какая ирония судьбы! Стой.

Одну минуту, черт побери…

Он стоял и смотрел вниз на свое собственное творение.

Вот именно это ненавидит Тара. Эту иронию. Эту ерунду. Она ненавидит не человека, а искусство, любое искусство, которое убивает человека в человека или издевается над ним. А ведь его работы, как ничто иное, умело выражают цинизм двадцатого века, как метко заметил однажды Вэн Варен.

И все же сейчас его личный вклад в постоянный бедлам последнего столетия больше ничего для него не значит. Даже в качестве иронии. Значит, эта его неспособность что-то делать в мастерской несколько последних ночей вовсе не временное явление? Его искусство и в самом деле ничего для него не значит?

Он прокручивал эту мысль в голове, ходя кругами вокруг «скамьи» и разглядывая ее с новым интересом. Затем он откинул голову назад и принялся хохотать. Черт! Да! О, вот он повеселится! У него есть-таки последняя шутка, причем настолько дурацкая, что ее можно назвать великолепной. Она потрясет весь мир искусства. И докажет Таре как нельзя лучше, что любовь к ней ему дороже его привязанности к своей работе.

Леон нашел ближайший телефон-автомат и позвонил в справку.

— Манхэттен. Адрес Александроса Базилиуса Александроса.

Глава двадцать пятая

Когда самолет прорвался через пелену облаков и вырвался на синий простор, Тара откинула голову на спинку кресла и решила позволить себе серьезно подумать о Леоне — впервые за десять дней. Когда они не сидели в президиуме различных собраний или осматривали места раскопок, Димитриос настолько загружал ее поисками в архивах Музея Гераклион, что у нее не оставалось ни времени, ни сил для чего-то другого. Теперь Крит остался позади, и после пары дней в Афинах она вернется в Нью-Йорк. Сидящий рядом Димитриос и в самолете погрузился в кучу бумаг, разложив их на обоих столиках для еды. Он уже занимался планированием их следующей экспедиции. Предстояло преодолеть множество трудностей: три разные страны, личные и общественные деньги, шесть археологов, один геолог, большая команда аквалангистов… Все это поставило бы в тупик менее энергичного и одаренного человека, чем Димитриос. Он схватывал любую возникающую проблему с ловкостью змеелова. Тара еще никогда не видела, чтобы он проявлял такое воодушевление по поводу проекта.

Отложив мысли о Леоне на потом, Тара достала из своего кейса бумаги и шутливо толкнула Димитриоса локтем, требуя освободить ее столик.

— Если мы сможем подтвердить детали общественной и религиозной практики Миноса, это будет исторический прорыв. Верно? — спросила она. — Я ведь не преувеличиваю?

Димитриос кивнул:

— Не преувеличиваешь.

— Никто до сих пор не находил королевских захоронений на Крите? Верно?

— Верно. Не забывай, что даже те большие и впечатляющие захоронения, открытые около Кносса, были полностью разграблены. Поэтому мы можем только предполагать, что это королевские захоронения, но твердой уверенности у нас нет.

Появился стюард с коляской и напитками. Димитриос вскинул руки в протестующем жесте. На их столиках не нашлось бы места для ореха, не говоря уж о стакане.

— Но я уверен, — снова заговорил он, обращаясь к Таре, которая с нетерпением ждала продолжения, — что подводный город, о котором упоминал Гомер и который мы исследуем с помощью этих совершенных американских приспособлений, избежал разграбления. А вдруг мы найдем такой же замечательный дворец, как Кносс, причем не тронутый грабителями? — Он подмигнул. — Мы найдем.

— Но ведь настоящие раскопки по этому проекту начнутся не раньше, чем через два-три года? Никаких ответов в ближайшее время мы не найдем.

— Ну и что? Может, между делом мы найдем несколько богов, чтобы порадовать тебя, — пошутил он.

Тара взглянула на него и с нежностью покачала головой. Он любил свою работу, и ему было безразлично, сколько времени потребуется на осуществление проекта, хоть вся жизнь.

— Думаю, что ты прав, — задумчиво проговорила она. — Именно это движет и мною. Мне кажется, я выбрала археологию своей профессией потому, что Древняя Греция так же увлекательна, как и время героических богов и богоподобных героев. Мне недавно сказали, что я восхваляю героев. Это правда. Я обожаю героев. А их уже не осталось.

Димитриос поднял глаза, но тут же снова уткнулся в бумаги. Значит, в Нью-Йорке что-то все же произошло. Теперь он в этом уверен. Она вообще не упоминала о Нью-Йорке, кроме как в связи с работой. Он и раньше прекрасно понимал, почему она любит Древнюю Грецию. Удивляло его то, что она сама начала понимать корни своей привязанности. «Помоги мне не опоздать, — взмолился он, обращаясь неизвестно к кому. — Помоги мне не потерять ее, прежде чем я успею все ей сказать».

— Что же, — осторожно заметил Димитриос, — герои — это уже шаг в нужном направлении. Как ты думаешь, мне хватит жизни, чтобы увидеть, как ты полюбишь обыкновенного человека?

— Любой человек, которого я полюблю, не будет обыкновенным.

— Хорошо сказано. Ведь ни один обыкновенный человек не станет требовать, чтобы ты стала хранительницей его любви. — Он достал еще стопку бумаг из портфеля. Разговор слишком приблизился к тому, о чем ему хотелось бы говорить, и он ощущал беспокойство. Он сам хотел выбрать время и место, но не борт же самолета.

Тара отвернулась и посмотрела в иллюминатор. И наконец позволила себе подумать о Леоне. Кем бы Леон ни был, термин «обыкновенный» к нему никак не подходит. Нужно набраться смелости и четко разобраться, что же в самом деле происходит.

Леон бежит от настоящей любви. Это ясно. Почему он отказался от своих идеалов? И более того — потратил всю свою взрослую жизнь, чтобы бороться с этими идеалами, как будто хотел их уничтожить. Он сказал, что изменился благодаря ей, и она ему поверила. Но если это правда, тогда на самом деле он просто вернулся к себе, стал таким, каким был когда-то. Может ли такая же метаморфоза произойти и с его искусством? Тара вздрогнула. Эти огромные, застывшие монстры, которые он делает… Застывшие.

Застывшие.

Тара постепенно начала понимать — и это принесло ей огромное облегчение — то, что Леон сделал подростком, захватило все его эмоции, все чувства… всю жизнь. Он был настолько романтичен, что только полное грубое разрушение всех его детских идеалов позволило ему выжить. Только так он мог выдержать шок и боль, когда выяснилось, что мечты далеко не всегда сбываются. Он был зол не на весь мир, как он сказал, а на себя за то, что оказался таким глупым.

А она от него сбежала!

Сбежала как раз в тот момент, когда он начал всплывать на поверхность, рискнул протянуть руку за помощью. Там, в студии, он так нежно взял в руки ее лицо и признался, что впервые с юности поверил: счастье возможно… с ней. Он снова начал верить, потому что полюбил ее.

Ей стало плохо. Тара плотно сжала веки, чтобы не расплакаться. Она думала только о себе: о своем собственном смятении, своем собственном страдании. А в каком аду живет сейчас он?

Димитриос укладывал бумаги в свой портфель. Пассажиры вставали и проталкивались к проходу. Самолет приземлился, а она и не заметила.

— Поторопись, — Димитриос хитро ей улыбнулся. — У нас мало времени на пересадку.

— Почему мы должны пересаживаться? — Тара пыталась взять себя в руки. — Разве мы не в Афинах?

— В Афинах, но мы летим дальше. — Он широко ей улыбнулся.

— Ты о чем?

— Я везу тебя на долгий уик-энд в Стамбул. Мы оба заслужили отдых. Я хотел сделать тебе сюрприз. Места в гостинице уже забронированы. — Он присмотрелся к ней и рассмеялся. — Я хотел сделать тебе сюрприз, но не собирался удивлять тебя настолько сильно. У тебя совершенно потрясенный вид.

У Тары кружилась голова.

— Димитриос, я не могу, — заикаясь, произнесла она. — Я должна закончить эти отчеты и вернуться в Нью-Йорк…

Он шел впереди, прокладывая ей путь.

— Ничего ты не должна. Говорю же, ты вполне заслужила небольшие каникулы. Работа может подождать. Мы проделали огромную работу во время этой поездки. К тому же ты никогда не была в Стамбуле. — Он оглянулся через плечо и улыбнулся. Вид у него был очень довольный.

Тара надела солнцезащитные очки. Почему он не мог подумать об отдыхе в другое время, в любое другое время? Но ей не хотелось его разочаровывать.

Димитриос взял у нее сумку и перекинул через плечо. Затем взял под руку и повел на посадку.

— Итак, Стамбул, — улыбнулся он ей, — мы уже в пути.

Глава двадцать шестая

Зазвонил телефон. Эйдриа была вне себя от волнения.

— Леон! Кто-то скупает все твои работы! Повсюду! Я только что разговаривала с приятельницей, членом Художественного совета. Она позвонила, чтобы сказать, что город собирается продать твою скульптуру из Центрального парка. Фло предлагает откупить ее у какого-то мужика, который, как она говорит, систематически скупает все твои работы, до каких только может добраться. Ты об этом знаешь?

— Да, знаю. Фло позвонила мне почти две недели назад, до первой сделки. Судя по всему, этот мужик покупает в спешке. Говорит, что хочет собрать все мои работы в одном месте.

— Где? Хочет музей твоих работ? Или что?

— Не знаю. Фло тоже не знает. Она с этим типом никогда не встречалась, все дела обсуждаются по телефону, но она его обожает, потому что он платит наличными и вперед.

— Что значит — ты не знаешь? Кто-то скупает твои работы, а ты не знаешь, кто и зачем?

Леон рассмеялся.

— Не знаю, и мне наплевать.

— Ну, если тебе наплевать, что случится с твоими работами, то мне нет! Черт побери, Леон, ты должен подумать о своем месте в истории! Именно поэтому мы сейчас выступаем за принятие федеральных законов о защите прав художника на свои работы после их продажи. И Фло зарабатывает целое состояние! Ты что-нибудь получаешь?

— Ни хрена, Эйдриа. И мне не нужны права на мои работы после их продажи. Они становятся частной собственностью того, кто их купил. Если бы я спроектировал и построил дом, разве меня интересовало бы, кому его владелец его перепродаст? Наплевать и забыть.

— Забыть? — изумленно переспросила Эйдриа. — Ты рехнулся? Это же не здания, придурок. Это искусство!

Леон поморщился, когда она швырнула трубку.

На третьем этаже, в помещении, предназначенном для публичных слушаний, телевизионщики с трудом пробивались сквозь толпу протестующих, дабы осветить то, что стало центральным событием в вечерних местных новостях Нью-Йорка. Возмущенных было примерно втрое больше, чем рассчитывала Парковая комиссия. К группам активистов, которые вечно путались под ногами, нарушали порядок слушаний и мешали делам городских парков, защищая одно или протестую против другого, уже привыкли. Но данное сборище явно свидетельствовало о тщательной предварительной подготовке. Джина Лопез занимала пост председателя Парковой комиссии всего год с небольшим и сегодня чувствовала себя очень неуверенно.

К микрофону снова направилась рыжая женщина. Джина не могла определить, к какому из двух лагерей, собравшихся в комнате, принадлежит эта молодая женщина. Один лагерь — это группа людей из мира искусства: одеты они были обыденно, но продуманно. Вторая — люди в дорогих костюмах и женщины в меховых шубах. Но и та и другая решительно требовали, чтобы «Солидарность» осталась на своем месте.

— Художник не виноват, что ваш департамент никак не может помешать людям садиться на его произведение, как на скамейку, — говорила тем временем Дениз Соммерс. — Вы должны были защитить эту скульптуру от публики с самого начала. Ведь это же произведение искусства, а искусство — это история! И ваша работа, а также задача музеев сохранить эту историю для потомков. Если ваш департамент покупает произведение искусства для народа, тогда ваша обязанность защитить его от народа, а не просто продать и таким образом избавиться от проблемы.

К микрофону подошел член правления.

— Но ведь мы все хорошо знаем, что многие произведения искусства в парке используются людьми. Дети уже много лет взбираются на «Алису в Стране чудес», например.

Денни покровительственно улыбнулась.

— Но ведь «Алиса…» не совсем серьезное искусство, верно?

Заговорила член комиссии Лопез:

— Относительно «Солидарности» можно сказать одно: мы перепробовали все способы защиты — от объявлений до оград. И мы не можем передвинуть ее в другое место, потому что в своем контракте скульптор специально оговорил: его произведение должно быть установлено в определенном месте и никогда не должно перемещаться. И теперь у нас есть возможность продать ее с хорошей прибылью и заменить другой работой, причем налогоплательщикам это не будет стоить ни цента. А у Парковой комиссии появится полмиллиона долларов, на которые можно будет заказать другие скульптуры и разместить их в парке. Именно об этих преимуществах я и толкую: больше заказов, больше работы для скульпторов.

На сцену решительно вышла Эйдриа. Лопез верно догадалась (по сопровождающим женщину воздушным поцелуям), что эта дама с габаритами футбольного защитника и организовала все мероприятие, включая приглашение телевизионных корреспондентов.

— Вот как я все это понимаю. — Эйдриа жизнерадостно улыбнулась собравшимся и камерам. — Если в контракте сказано, что работу нельзя перемещать, значит, вы не можете ее продать, ведь так? Потому что, если вы ее продадите, ее придется переместить.

— Мы выяснили, что это очень узкое понимание закона, — заявил адвокат комиссии. — Действительно, мы не имеем права ее перемещать, но право ее продать мы имеем, при этом не нарушая сути контракта с автором.

Член комиссии начал говорить о новой скульптуре, которая заменит «Солидарность».

— Предлагаемая работа выполнена единственным сыном одного из очень известных братьев Фонтана, которые сделали так много для продвижения мраморных статуй тех позднее широко известных скульпторов, которые создали тысячи знаменитых скульптур, разбросанных по всей стране в девятнадцатом веке и начале двадцатого.

— Так это мраморная скульптура? — Эйдриа ехидно улыбнулась. — Погода ее разрушит. Уж по этой причине лучше ничего не менять.

— Нет, не разрушит. Матео Фонтана, который сделал оригинал двадцать лет назад, согласился сконструировать что-то вроде домика для скульптуры, — уменьшенный вариант того, что сейчас окружает Мемориал Линкольна в Вашингтоне. Почему бы вам просто не посмотреть, что я имею в виду? И все деньги, имейте в виду, поступят от того же человека, который собирается купить «Солидарность». — Член комиссии уселся, снял очки и снова начал протирать их носовым платком.

Толпа уставилась на коротенького человечка с несколькими седыми волосками, прилипшими к лысому черепу, который поднялся на сцену с рисунками под мышкой. Поднимая один рисунок за другим так, чтобы их могли видеть и зрители, и камеры, он объяснил свою задумку, с помощью которой можно будет не только защитить скульптуру, но и обеспечить людям место для сидения, так как вокруг сооружения пройдет мраморная скамейка. Она, заявил он, станет частью архитектуры, а не искусства, поэтому люди смогут на нее садиться и отдыхать, а заодно и разглядывать мраморную статую.

Юноша из протестующих вежливо поднял руку. Пожилой скульптор жестом разрешил ему задать вопрос.

— Прошу прощения, я никого не хочу обидеть, но я не знаком с вашим именем. Не могли бы вы рассказать нам, что вы делали последние двадцать лет в мире искусства, то есть с того времени, как вы сделали скульптуру, о которой идет речь?

В осанке Матео Фонтана несколько поубавилось гордости.

— Ну, мой вид искусства, как и моего отца, на некоторое время вышел из моды, так что… Я был очень занят. В моей мастерской по сей день работают три скульптора, и мы вполне преуспеваем.

— А что вы делаете?

— Мы работаем на самых известных дизайнеров Нью-Йорка. Наши работы, наши гипсовые модели, установлены в некоторых самых престижных особняках города. Иногда мы делаем мраморные копии некоторых античных скульптур.

Лицо Эйдрии стало пунцовым. Работа Леона продается и заменяется устаревшей, традиционной фигурой в мраморе, выполненной ремесленником, работающим на декораторов?

— Почему здесь нет Леона Скиллмена, почему он не защищает свою работу? — возмутилась она. — Я позвонила ему, чтобы оповестить об этом слушании, но разве не вы должны пригласить его и дать возможность высказаться по поводу его произведения?

— Разумеется, мы консультировались с мистером Скиллменом, — облегченно вздохнула Лопез. Слава Богу, что адвокат заранее предупредил ее, что ей следует позвонить скульптору. — Мистер Скиллмен, как я обязательно сказала бы вам в свое время, спокойно прореагировал на мое сообщение. Но когда я сообщила ему, чем мы собираемся заменить его скульптуру, он громко рассмеялся — так его обрадовала эта новость.

Дениз и Эйдриа заговорили одновременно:

— Так чем вы замените «Солидарность»?

Председатель комиссии удивленно оглядела собравшихся.

— Послушайте, неужели вы полагаете, что мы, проведя это слушание, не позволим публике увидеть то, что будет украшать Центральный парк, а также принесет полмиллиона в наш бюджет? Скульптура только вчера прибыла из Греции, прямо из Стагируса. Вон она стоит, рядом с флагом. Разве вы не видите? — Лопез снова завозилась со своими очками. Какого черта, с их точки зрения, эта статуя делает на сцене, как не для того, чтобы ее все увидели? И вообще, какой смысл что-то объяснять этим враждебно настроенным людям?

Эйдриа, Денни и вся толпа, включая операторов телевидения, обратила наконец свое внимание на флагшток в конце сцены, где сидели выступавшие. Рядом с флагом стояла фигура старого величественного мужчины больше чем в натуральную величину, с бородой и поднятой рукой. Он как бы просил минуту внимания. Мраморный плащ спускался мягкими складками, и хотя фигура стояла спокойно, казалось, она вот-вот сделает шаг вперед и выскажет какую-то великую мысль. Глаза у мужчины были внимательными, лицо умным, а губы слегка раскрыты, как будто он собирался заговорить. Абстрактный дизайн статуи был мощным и властным. Так она и простояла в ожидании все слушание. И никто ее не заметил.

— Дайте и нам посмотреть! Пропустите! — Несколько десятков людей, вынужденных из-за большого наплыва народа стоять в холле и терпеливо слушать, начали проталкиваться в главный зал, чтобы разглядеть, что происходит. Они заглядывали через плечи стоящих впереди, впадали в коллективный ступор и обалдело таращились на то, что должно было теперь стоять в парке, заменив работу одного из самых знаменитых современных скульпторов.

Денни и Эйдриа воскликнули в один голос:

— Аристотель!

Глава двадцать седьмая

— Я не могу, Димитриос! Что, если меня разоблачат? Для них же это кощунство!

— Не разоблачат. На тебе брюки, ты высокая, стрижка короткая. Вот, возьми шарф, обмотай его вокруг шеи и спрячь в него подбородок, как здесь делают. Натяни перчатки. Я хочу, чтобы ты присутствовала на молитве. Молчи, говорить буду я, а ты делай то же, что и я.

Когда они подошли к мечети, то увидели мужчин, совершающих ритуал омовения ног в фонтане. Войдя внутрь, они снимали обувь и, расстелив на полу яркие восточные коврики, тихо усаживались на них. Затем молящиеся встали на колени и принялись раскачиваться взад-вперед, опираясь на пятки и что-то тихо и монотонно напевая. Тара впитывала все в молчаливом изумлении: сводчатую архитектуру здания, которая, казалось, отражала звуки гипнотического ритуала и делала мечеть микрокосмосом какого-то изолированного неизвестного мира, где человек чувствует себя загипнотизированным повторяющимся напевом и отстраненным от ежедневных забот. Она исподтишка взглянула на женское отделение, где должна была находиться и она, и ощутила жалость к этим женщинам, все еще считающимися низшими и легко заменяемыми существами.

Но на улице турецкие женщины сновали в современной одежде, с непокрытыми головами и занимали посты, требующие независимости и больших знаний. Все, что осталось от роскошной Оттоманской империи, говорило не о жестокости режима, а о его пристрастии к красоте, к дизайну, к архитектуре. Стамбул оказался городом контрастов: примитивизм и прогресс, фундаментализм и феминизм, красота и жестокость. Даже географически одна часть города находилась в Европе, другая — в Азии.

— Не могу я без конца пить чай!

— Ты должна. Иначе они обидятся.

— У каждого прилавка?

Большой базар и в самом деле оказался большим. Они наконец сообразили: надо пробежать мимо сотен цепляющихся к ним торговцев, прежде чем попадется лавочка, где, по их мнению, стоило остановиться. Димитриос уже был перегружен пакетами с покупками, включая самую ценную — древний молитвенный коврик. Теперь Тара сидела на маленьком низком стульчике и с трудом заставляла себя пить пятнадцатую чашку сладкого чая в окружении множества тарелок с ручной росписью. Хотя за тарелки изначально запрашивали не слишком много, молодой продавец при усах занимался только ею и пил с ней чай, пока они обсуждали цену. Она удивлялась его настойчивости и с трудом сдерживала смех.

— Наверное, за день ему приходится выпить галлоны этой бурды, — сказала она Димитриосу. — Ему бы быть верблюдом.

Они возвращались с базара, хорошо понимая, что везде переплатили. По дороге к ним пристал мальчишка, размахивающий связкой шампуров.

— По доллару каждый! — кричал он.

Димитриос, не глядя на него, остановил такси.

— Ладно! Особая цена. Десять долларов за дюжину. Подождите! — Мальчишка кинулся к окну такси. — Последняя цена! Пять долларов за все! Три доллара!

Машина тронулась.

— Ладно! Даром отдам.

Димитриос расхохотался. У Тары от смеха по щекам текли слезы.

— Слишком дорого! — пришли они к выводу.

Вот так они и развлекались.

Их гостиница, построенная сто лет назад для размещения пассажиров Восточного экспресса, до сих пор отражала великолепие и роскошь этого знаменитого поезда. Поднявшись в свой номер, Тара развернула молитвенный коврик и положила его поверх других восточных ковров, которых, по мусульманскому обычаю, полагалось великое множество. Стены и потолок были покрыты ими не менее плотно, чем пол. Цветы и виноградные лозы создавали тонкий орнамент на мозаичной плитке. Номер ее в миниатюре повторял убранство «Голубой мечети» — одной из мечетей, в которых они побывали.

Тара оставила коврик на полу — ей ужасно не хотелось сразу прятать его в чемодан — и принялась завертывать восемь керамических тарелок, чтобы уложить их в тот багаж, который она собиралась взять с собой в салон самолета. Каждая тарелка напоминала ей о том пристальном внимании к деталям, с которым она столкнулась в этой удивительной культуре. Как только Димитриос догадался, что эта экзотическая страна поможет ей забыть о всем, что ее волновало? Стоило им с Димитриосом оказаться одним в этом городе, как она сразу вспомнила тот наказ, который дала себе в самолете три дня назад: отложи работу, отложи мысли о Леоне, забудь про Нью-Йорк. Развлекайся и отдохни.

С момента их приезда Димитриос распланировал их жизнь с той же тщательностью, с какой он относился к работе, и она легко подчинилась его дирижерской палочке. Стамбул захватывал воображение. Димитриос с увлечением придумывал для нее все новые развлечения и, как она заметила, ни разу не заговорил о работе.

Вчера, несмотря на холодную погоду, Димитриос завернул ее в кучу одеял, взятых в гостинице, снял катер и повез смотреть Босфор. Позднее они молча быстро прошли через Стамбульский археологический музей, поскольку были слишком хорошо воспитаны, чтобы вслух говорить о том, что самые ценные экспонаты родом из древних греческих поселений Малой Азии. Они танцевали под турецкую музыку и пили турецкую водку с экзотическими приправами. Димитриос подарил ей браслет из золота и серебра — точную копию браслета, которым она восхищалась во дворце Топкари. Сначала она отказывалась от подарка — со дня рождения прошло совсем мало времени, но он настаивал, заявив, что она отказывает ему в удовольствии время от времени видеть его на ней.

Тара надела браслет на запястье и повертелась перед зеркалом. Золото браслета прекрасно сочеталось с рыжим бархатом ее платья, а серебро — с блеском ее глаз. Она улыбнулась своему отражению. Вот теперь она была готова вернуться в «настоящий мир».

И готова отправиться ужинать. Димитриос предложил тихонько поужинать в гостиной, примыкающей к их двум спальням. Вид из окон гостиной на Босфор давал сто очков вперед любому роскошному ресторану. Она открыла дверь в гостиную.

Димитриос в коротком черном пиджаке и серых брюках, задумавшись, стоял у окна. Маленький столик в нише сверкал хрусталем. Таре показалось, что она перенеслась на сто лет назад, в поезд, спешащий в неизвестное. Гостиная была стилизована под королевскую столовую поезда. Спальня Димитриоса была репродукцией комнаты в Версале, откуда отправлялся поезд. Тара подошла к окну и взяла Димитриоса под руку. Внизу сновали огни невидимых лодок. Казалось, их столовая легко скользит вперед, тогда как огни внизу стоят на месте, отмечая для них путь. Она улыбнулась ему.

— Спасибо тебе, Димитриос.

Он прижал губы к ее ладони. Лицо его было серьезным.

— Я хочу, чтобы ты называла меня Димитрием, Тара. — Он подошел к бару и открыл бутылку вина. Музыка, исполняемая оркестром, под которую они накануне танцевали, передавалась в их столовую через динамики. На мгновение Таре показалось, что она слышит перестук колес. Димитрий. Два официанта в белых куртках бесшумно накрыли стол к ужину и так же бесшумно удалились. Разговоры были не нужны. Достаточно самой обстановки. Вида из окна и музыки было достаточно. Димитрий. Привыкнет ли она называть его так?

— Итак, — Димитриос поднял бокал, — ты готова вернуться к своим героям?

— Да, — Тара чокнулась с ним, — но я никогда не забуду этой прелюдии. Все было, как… — Она взглянула в окно и смутилась. Едва не сказала: как во время медового месяца. — Выходные получились просто замечательными.

— А если бы твой герой появился здесь собственной персоной, Тара? Если бы ты, допустим, встретилась с ним на вечеринке?

Она весело рассмеялась.

— Ну, думаю, он был бы похож на тебя. Я всегда мечтала встретить кого-нибудь, такого же…

Он опустил голову, слишком уязвленный, чтобы говорить, но Тара успела заметить радость и страдание в его глазах. Она тупо смотрела на его поникшую голову и с тревогой размышляла. Поезд остановился. Они прибыли в пункт назначения, к границе нового и неизведанного. В комнате было абсолютно тихо. Она машинально поднесла руку к губам — на ней еще сохранилось ощущение его поцелуя.

Димитриос взглянул на нее. Глаза его снова стали ясными.

— Прости меня.

Она думала, что он улыбается, но на его лице была не просто улыбка — она разглядела на нем смесь боли и счастья. Тара заглянула в его темные глаза и увидела в них одновременно и слишком много, и слишком мало.

— Прости меня… — Голос его был спокойным, решительным. — Я все подводил тебя к моменту, когда смогу произнести заготовленную речь. Я не ожидал, что ты разделаешься с ее первой половиной одной своей фразой. — Димитриос продолжал упорно смотреть на нее. — Теперь я внесу поправки в свою речь и задам тебе прямой вопрос: почему не я, Тара? Если забыть о том, что внешне я не могу равняться с твоим идеалом, почему не я вместо кого-то, на меня похожего? Тара, я пытался сказать тебе это самыми разными путями и в самое разное время, но ты меня не слышала. Ты выслушаешь меня теперь?

Тара сидела совершенно неподвижно. Слушала.

— Я говорю тебе все это именно сегодня, потому что хочу, чтобы ты хорошенько подумала, когда будешь далеко от меня. Я хочу, чтобы ты знала, я тебя люблю.

Тара не могла отвести взгляда от его рук на столе. И виделось ей другое: вот она держит его руку, ныряя в глубину моря. Видит его глаза — карие — сквозь стекло маски. Его рука крепко держит ее за талию, когда они вместе висят на якорном тросе. И еще она слышала: звук удара по теннисному мячу, когда они играют на его корте в Союнионе в выходные, их смех, который сопровождает всякую попытку состряпать ужин для друзей и коллег.

— Тот факт, что я люблю тебя, не самое главное из того, что я собираюсь тебе сказать. Мне казалось, я любил тебя все то время, сколько знаю, но это не совсем так. Когда ты была моложе, я восхищался блистательной ученицей. Позднее я гордился выдающейся протеже, но только в последние годы, когда ты превратилась в настоящую женщину, я воспылал к тебе романтической любовью. Вот почему твои предыдущие романы не причиняли мне боли и почему я не могу вынести твоего романа с Леоном Скиллменом. Я знаю, ты думаешь, что любишь его. Я же видел тебя в День благодарения.

Тара собралась было перебить его, но он мягко поднял руку, останавливая ее.

— Но я видел также, какой ты была со мной на следующий день. Именно это дало мне мужество затеять эту игру с уик-эндом. Я не хотел делать это признание в Греции — встречи на Крите были обязательными, рабочими. Но сюда, в Стамбул, я привез тебя, потому что надеялся: ты сможешь посмотреть на нас новыми глазами.

Нас? Тара продолжала вспоминать: во время каждой вечеринки она всегда играла роль хозяйки в его доме. Была рядом с ним на международной встрече археологов в Риме. Они вместе пили шампанское в Центральном парке — танцоры плыли над сценой под открытым небом; на ней было платье, которое он специально заказал для нее, — легкое, как ночная рубашка.

— И только когда я вернулся из Нью-Йорка, я сам все до конца понял. Все это для меня необычно, и я не знаю никакого другого пути поведать тебе обо всем, кроме как все рассказать. Помнишь тот день, когда мы уходили из студии Дорины Свинг, — я еще купил два ее рисунка? Ты прошла вперед, а меня она задержала. Это очень прямая и необычная женщина. Она тогда сказала: «Если у вас с Тарой ничего не выйдет, вы не согласились бы подумать об альтернативе?» Я был шокирован. Ее открытость и прямота потрясли меня. Я сказал ей: ни одна женщина никогда не будет для меня «альтернативой».

Тара продолжала вспоминать: браслет Посейдона — его подарок ей на день рождения; серьги — весы, чтобы взвешивать души мужчин и ее собственную душу; кольцо из раковины — символ их общих подводных тайн; турецкий браслет, который был на ней сегодня, — его дар в эти выходные. Десятки разных мелочей, тысячи долларов. От работодателя? От друга? Все казалось ей таким естественным.

— Вот тогда я и понял: нельзя надеяться, что ты каким-то образом почувствуешь то, что чувствую я. Это не слишком сложно: просто я хочу, чтобы ты поняла, полностью поняла, чего я хочу и что мне нужно. И мне думается, я знаю, чего хочешь ты и что нужно тебе. Я люблю тебя. С этим ты ничего не можешь поделать. Но моя любовь к тебе не самое главное. Мне нужно, чтобы ты меня любила. Дома, рассматривая рисунки обнаженных женщины и мужчины Дорины, я разглядел больше, чем увидел в студии. Дорина хотела, чтобы ее обнаженные стояли отдельно, чтобы выразить человеческую сущность, а я увидел их вместе. И разглядел их сексуальную сущность, Я увидел, что женщина несет в себе первичное сексуальное желание — любить. Мужчина же в точности до наоборот: он хочет, чтобы его любили. Ты понимаешь, я никоим образом не хочу сказать, что та женщина в какой-то степени ниже мужчины, подчинена ему. Мы равны. Но мы разные. И, соответственно, различны и наши романтические потребности. Именно изучение этих рисунков объяснило мне, почему ты всегда так восхищалась героями. Тебе нужен кто-то, кого бы ты могла обожать…

Тара встала и попятилась в глубину ниши. Ее голос долетал до него как бы издалека.

— Ты всегда был моим учителем, наставником, почти родителем. Вот почему я всегда смотрела на тебя снизу вверх.

— Это было много лет назад. Мы уже давно коллеги.

— Да, но я всегда относилась к тебе с таким благоговением.

— И я относился к тебе с благоговением.

Да, помнится, она восторгалась им всегда. Его блестящий интеллект настолько ослепил ее, что она принимала все остальное как само собой разумеющееся. Свои самые драгоценные минуты в жизни она пережила вместе с ним. И тем временем искала кого-то еще. Как она могла быть такой тупой? Колени внезапно ослабели, и ей пришлось ухватиться за штору, чтобы не упасть. Такое же чувство она пережила в холле своего отца, когда Димитриос… поцеловал ее. Тогда она отнесла это за счет шампанского.

Он встал из-за стола и подошел к ней очень близко.

— Все замечательно совпадает, разве ты не видишь?

Тара смотрела на его губы, вспоминая короткий вкус его поцелуя. Внезапно ей захотелось, чтобы он снова поцеловал ее, но на этот раз медленно, так медленно, чтобы ее воля окончательно растворилась в этом поцелуе.

Димитриос снова заговорил: он боялся напугать ее, но в то же время хотел любой ценой заставить ее понять его.

— Подобно тому, как тела мужчины и женщины сливаются в физическом празднике любви, так и их разум сливается в психическом празднике, это двойной праздник общих ценностей. У нас с тобой человеческая идентичность. Это, конечно, самое главное. Но у нас с тобой и сексуальная идентичность, которой нельзя отрицать. Женщина всегда хочет сдаться, отпустить удила, но покоряется только силе, равной ее собственной. Мужчине требуется обладать, однако уважающий себя мужчина хочет обладать силой, равной его собственной. Я люблю тебя, Тара, не только за то, какой ты стала как личность, но потому, что ты единственная женщина из всех встреченных мною, кого я хочу любить.

На нее снова нахлынули образы: ее боги, ее атлеты, ее герои и человеческие души, которые они воплощали. Они протекали сейчас перед ее мысленным взором, подобно расплавленной бронзе, из которой были отлиты. Затем они покинули ее, оставив тяжесть в душе, cire perdue[10]. Ей вдруг ужасно захотелось прилечь.

— Я ушла от Леона, — сказала она.

— Да? Это плохо. Я не хочу, чтобы ты обратилась ко мне за неимением лучшего. Я хочу, чтобы ты пришла потому, что хочешь меня и только меня.

Почему она потеряла способность думать? Вот стена. Вот шторы. Они продолжали шевелиться за ее спиной. Закрыв глаза и вцепившись в них обеими руками, Тара прошептала единственное имя, которое могло придать ей силы:

— Димитрий.

Его руки удержали ее от падения, его губы прильнули к ее губам.

Она упивалась его поцелуями до тех пор, пока горячий металл не заструился вновь по ее венам, ломая ее волю, изменяя ее так, как ему бы хотелось.

Потом они оба оказались в его постели. Он не помнил, как нес ее на руках в спальню. Не помнил, как раздевал ее. Успокойся! Димитриос медленно провел рукой по ее нагому телу, надеясь успокоить ее и себя. Они вели себя неправильно.

Его рука запоминала каждый изгиб ее тела, каждую впадину, лаская места, которые он до сих пор представлял себе только в своем воображении.

— Димитрий! — Тара рискнула именно так произнести его имя, зная, какое это имеет значения, особенно в ее устах. — Я действительно тебя люблю. Я это чувствую. Просто я раньше не знала. Димитрий!

Он прижал ее к себе.

— Это несправедливо по отношению к тебе. Я просил тебя не спешить. — Он снова закрыл ей рот поцелуем.

— Димитрий. Сейчас.

Он крепко прижимал ее к себе, чтобы помешать ей двигаться: так велик был соблазн ответить на ее требования.

— Я люблю тебя больше жизни, — не сказал, а простонал он. — Но я не могу взять тебя вот так. Я хочу тебя навсегда, не на одну ночь.

— Ты же сказал, что любишь меня.

— Да, но ты-то меня любишь? Ты не можешь этого знать, сейчас, в такой ситуации.

— Я люблю! Люблю!

Оторвавшись от нее, Димитриос выпрямился, зная, что это — момент величайшего достижения в его жизни.

Тара протянула к нему руки.

Он осторожно, с благоговением, накрыл ее дрожащее тело одеялом и заставил себя дышать ровно, беспомощно вытирая ее слезы уголком простыни.

— Ш-ш-ш-ш… — Его ноги подкашивались, но он стоял над ней неподвижно, не пытаясь присесть рядом.

— Когда ты сможешь повторить эти слова при холодном утреннем свете, я поверю тебе. Не сейчас, Тара. Любимая! Постарайся понять! Я хочу тебя не на одну ночь. Я хочу тебя на все ночи в моей жизни. Это моя вина. Прости меня.

Рыдая, она сердито отвернулась от него.

Димитриос взглянул на часы рядом с кроватью Тары. Пять часов утра. Уже два часа из его спальни, где он ее оставил, не раздавалось ни звука. Она наконец перестала плакать. Он лежал в ее постели, на ее простынях, стараясь уловить ее тонкий аромат, и не спал всю ночь, вспоминая трепещущее тело в своих руках. Разве он мог догадаться, как она прореагирует на его слова? Он разрушил все. Он только хотел, чтобы она знала, чтобы могла выбирать. Но импульсивность Тары занесла ее куда дальше, чем они могли себе позволить. И теперь ему суждено вечно лежать одному и желать ее.

Его тело сотрясали рыдания, он зарылся головой в подушку, чтобы заглушить их. Она была права, прогнав его. Можно только надеяться: когда она сможет четко соображать, она не возненавидит его слишком сильно. По крайней мере она вернется теперь в Нью-Йорк, к тому, что произошло между ней и Леоном, уже зная, что он чувствует, и сможет все обдумать. Он оставил ей такую возможность. Но какой ценой? Он лежал, уставясь в сводчатый потолок, расписанный цветами и виноградными листьями. Он знал, что будет платить за свою ошибку бесчисленными бессонными ночами, такими же муками, как сегодня, будет мечтать о ней, желать ее еще больше, чем желал раньше. Потому что сегодня он ее коснулся.

Портьеры раздвинулись.

На ней не было ничего, кроме браслета из золота и серебра, который он ей подарил. На ее руке он казался очень тяжелым. Она подошла к окну и раздвинула шторы. В городском небе вставала прохладная серая заря нового дня. Ее тело казалось бледным силуэтом на фоне серого неба.

— Холодно, — сказала Тара ровным голосом. — И светло. И уже утро.

Она подошла к кровати, сдернула с него одеяло. Ее глаза оглядели его тело с той же нежностью, с какой его руки касались ее несколько часов назад. Он лежал не шевелясь. Когда он встретился с ней взглядом, она улыбнулась.

— Kokonas, ты прекрасен, — просто сказала она.

Он колебался одно мгновение, потом закрыл глаза и протянул руку.

— Нет, иди сюда, — прошептала она. Встала на колени, взяла его руку и потянула к себе, на пол, на молитвенный коврик, который лежал на других восточных коврах, окружавших их, подобно клумбе полевых цветов. — Говорят, это священный ковер. Я знаю лишь один способ сделать его святым.

— Тара.

Он целовал каждую частичку ее тела, о котором так давно мечтал и которого касался всего несколько часов назад, прижимался губами к каждому потайному местечку, будто на каждом дюйме ее тела хотел оставить нестираемый отпечаток своих горячих губ.

— Димитрий! — воскликнула Тара. И этому настойчивому требованию он подчинился.

Тара чувствовала, как трепещет его тело, передавая ей свое желание, свою любовь, пока не потеряла ощущение собственного «я» и с жадной страстностью стала частицей его существа.

Утро все надвигалось, становилось светлее, небо раскрашивалось в разные цвета, отбрасывая сверкающие лучи на их крошечную вселенную, как будто благословляя их.

Глава двадцать восьмая

Балтимор! А она предполагала быть в Нью-Йорке!

Ветер дул Таре прямо в лицо, пока корабль отходил от пирса во внутренней гавани Балтимора. Не переставая лил дождь, проникая сквозь плащ, леденя все тело. Мысль о погружении в такую погоду да еще ночью, даже в костюме и с подводными прожекторами, вгоняла в дрожь. Тара боролась с желанием сказать, что это чересчур. Если бы о таком одолжении ее попросил не дядя Базилиус, а кто-нибудь еще, она бы решительно отказалась, тем более после столь утомительного перелета из Афин в Нью-Йорк. Кроме того, завтра ее ожидала поезда в Палм-Бич. Если даже забыть об усталости, это погружение не оставляло ей двенадцати часов, необходимых для того, чтобы можно было снова лететь. Да и само задание ей совершенно не нравилось. Дядя Базилиус знал о ее работе и предстоящей поездке, так что, очевидно, дело было невероятно важным. Он настаивал, говорил, что ему необходимо ее мнение как аквалангиста и как археолога и что клиент настолько торопится, что ждать ее возвращения из Флориды никак не возможно. Спускаться под воду необходимо сегодня. Теперь дядя Базилиус стоял рядом с ней на палубе одного из своих грузовых пароходов, вглядываясь в горизонт через плотную пелену дождя. Он казался обеспокоенным.

— Это не очень далеко! — крикнул он, стараясь перекричать шум волн, разбивающихся о нос корабля. — Надеюсь, позиция определена правильно. Это все, что мне нужно знать. Мне говорили, глубина не так важна, как расположение. Жаль, что так не повезло с погодой.

Тара кивнула и закрыла глаза, и не только от усталости — она прислушивалась к внутренней тишине, которая стала для нее новым и драгоценным источником силы. Тяжесть браслета Димитрия, которую она ощущала, как объятие, под рукавом своей куртки, приятно контрастировала с той невесомостью, которую она чувствовала внутри. Впервые в жизни она ощущала свою цельность и полный покой, потому что центр ее жизни совпал с центром его жизни. «Димитрий». Димитрий. Его руки. Его губы. С ним она могла позволить себе не сдерживаться. Все, что она когда-то испытывала в любви, с ним было во стократ сильнее. Более того, ее обуревали не испытанные ранее чувства, не изведанная дотоле нежная любовь и чувственная страсть.

Не желая пока отпускать Тару от себя, Димитриос внезапно настоял на поездке из Стамбула в Памуккале, чтобы побывать в одном из его «святых» мест. Как она выяснила, он «собирал» места и сооружения, которые были для него святыми.

— Что ты имеешь в виду, называя их «святыми»? — недоверчиво спросила Тара. — Ты же не религиозен. — Они ехали во взятой напрокат машине из аэропорта в Древней Смирне к этому отдаленному месту, о котором она никогда не слышала. О Димитриосе она знала все. Что касается Димитрия, то ей предстояло узнать еще очень много.

Он ехал по краю холма, объезжая стадо овец, запрудивших грунтовую дорогу. Старый пастух, погонявший овец, поднял свой посох и нараспев выговорил приветствие. Или проклятие, кто знает их музыкальный язык? Димитриос помахал в ответ рукой и широко улыбнулся. Тара никогда не видела его таким свободным и легким. Здесь, в Турции, он, казалось, помолодел, стал более энергичным, склонным к приключениям. Как будто любовь изменила его. Хотя, кто знает, может быть, это она сама изменилась.

— О, я не имею в виду «святой» в религиозном смысле, — небрежно объяснил Димитриос, — только в философском. Там я испытываю ощущение полного единства с собой и миром. Ничего общего со сверхъестественным. Наоборот, — добавил он, — все чрезвычайно естественно. Таким местом были для меня Дельфы, всегда, с самого детства. И Акрополь. Еще, разумеется, Союнион. — Он взял ее руку и поцеловал в ладонь. — Ты тоже такое место.

Тара позволила своей руке задержаться на его щеке.

— А Голубая мечеть, которую мы видели в Стамбуле?

— Конечно. Но Памуккале — sui generis[11], — серьезно продолжал Димитриос. — Здесь нет никаких религиозных связей. Даже в древности место считалось священным из-за своих лечебных вод.

Они свернули на узкую дорогу, ведущую к храму, и Тара огляделась. Сотни саркофагов и мавзолеев покрывали каждую пядь земли.

— Извини, мне придется тебя разочаровать, — сказала она и поморщилась. — Но у меня от этого места мурашки по коже.

Димитриос положил руку на ее запястье.

— Доверься мне, — подмигнул он. — Римляне толпами стремились сюда, на горячие лечебные источники Памуккале, но, несмотря на чудотворные свойства этих вод, многие умирали. Вот они тут и лежат, похороненные вместе со своими драгоценностями, как было тогда принято.

Тара вздохнула: конечно, эти горы могил, накопившиеся в течение нескольких веков, постоянно подвергались разграблениям. Да и время тоже внесло свою лепту.

— Ой! — воскликнула она, увидев представившееся ее глазам. — Какое чудо!

Теперь, когда они оказались полностью в границах древнего города, она поняла, что имел в виду Димитриос. Огромные мощные чисто-белые скалы — застывшие известковые формации — поднимались на сотни футов над землей. С вершины каждой низвергались матовые потоки воды, они стекали по сверкающим поверхностям в огромные чаши, выдолбленные ими же: из переполненных чаш вода падала ниже, и так повторялось беспрерывно. У подножия огромных жемчужных ступеней, связанных вместе бесчисленными скалами, по каждой из которых стекала вода, образовались сталактиты. Все это напоминало космическую картину из научно-фантастического фильма.

Они напились «чудотворной» воды из сложенных ладоней друг друга и походили босиком по небольшим озерцам, заполненным по колено теплой водой. Голые ступни чувственно скользили по гладкому, будто фарфоровому дну каждой чаши. Да, это был священный город, настолько чистый даже сегодня, что долгие века, казалось, только увеличили его чудотворную силу. Тара чувствовала себя очищенной. То, что ее чувства разделял Димитрий, лишь усиливало ощущение глубокой связи с чудом, каким является физический мир.

Димитриос забронировал им номера в скромной гостинице, и в тот же вечер, когда остальные постояльцы ужинали в зале, они завернулись в два огромных полотенца и Димитриос повел ее к горячему ручью, петляющему по двору гостиницы, здание которой по форме напоминало подкову. Неяркие светильники подсвечивали воду снизу, а низко свисающие ветви деревьев обеспечивали уединение по всему периметру бассейна. Тара не верила своим глазам. Димитриос спрятал полотенца за скалу, и они тихонько скользнули в воду.

На фоне темного звездного неба и огромных сине-белых скал было хорошо видно, что дно мелкого бассейна усеяно обломками древнего города: осколки мраморных колонн и стелл лежали на дне, подобно белым священным костям. Большая часть этого пространства была окружена сохранившимися остатками стен византийского замка одиннадцатого века. Осторожно перемещаясь между обломками, Тара и Димитриос доплыли почти до края скалы и заглянули вниз. От зрелища водопада, величественно падающего футов на семьдесят-восемьдесят вниз, захватывало дух.

Они плыли, и пузырьки воздуха беззвучно лопались на поверхности, и оттого казалось, что они плывут в теплом шампанском. Потом они уселись отдохнуть на одной из уцелевших колонн римского храма, который когда-то стоял на берегу этого озера, и стряхивали пузырьки воздуха со своих обнаженных тел. На Таре был только браслет, подаренный ей Димитриосом. Она подплыла к нему, уселась на колени, обвила его руками и ногами, и они долго сидели так, глядя на небо, в котором сияло столько звезд, что казалось, для самого темного ночного неба не оставалось места. Они тихо целовались и шептали друг другу слова любви.

Наконец, прижавшись друг к другу щеками, замерли, глядя в бездонную ночь.

— Ой, Димитрий! — воскликнула Тара. — Падающая звезда!

— Комета, — тихо поправил он.

Затем, будто эта небесная стрела пронзила ее сердце, Тара испытала такое страстное желание, какого никогда раньше не испытывала.

Сначала она почувствовала его руку, но через мгновение, с трудом переводя дыхание, она потребовала все до конца.

И тогда они слились воедино, их плотское нетерпение стало выражением той любви, которую они испытывали друг к другу, разделяя в душе все ценности, сделавшие их такими, какими они стали. Первобытная энергия природы слилась в одном физическом акте с духовной любовью и сохранившимися остатками человеческих достижений, которые покоились под ними. Теплая ванна, потревоженная их страстными движениями, засверкала флуоресцентными огнями, словно ночное небо упало в воду, окружающую их.

Еще долгое время, после того как горящая в Таре звезда была погашена более жарким пламенем Димитриоса, они нежно обнимали друг друга, остро осознавая, что наконец-то им довелось познать истинную глубину всего сущего.

И тогда Тара произнесла одно слово, одно имя. Глядя в темные бархатные глаза и физически ощущая его присутствие, защищающее ее, как в тот день, когда ей удалось найти своего атлета, она назвала самое драгоценное, что имела в жизни:

— Димитрий.

Теперь, стоя на пронизывающем ветру на палубе в бушующем Чесапикском заливе, Тара чувствовала, как золотой с серебром браслет на руке греет ее, как он несет в ее жилы жар, подобный расплавленному металлу, который теперь всегда будет называться именем того, кто его подарил.

Как сможет она прожить без него ближайшие несколько дней?

Завтра, в Палм-Бич она появится в меховом манто, подаренном Леоном, на санях, которые повезут лошади по настоящему снегу, под вспышки блицев фотографов и урчание телевизионных камер. И там она увидит Леона.

Димитриос сказал, что она должна через это пройти: она должна дать Леону шанс попробовать отвоевать ее у него, поближе познакомиться с миром Леона и его друзьями. Даже после того блаженства, которое они пережили в течение нескольких часов, Димитриос решительно отказывался принимать ее заверения в любви как окончательные. Пусть она сначала снова встретится с Леоном. Их плотская связь, подтверждение новых отношений друг к другу, была несколько преждевременной, сказал он, и он будет ждать ее окончательного решения до следующего утра, когда она, расставшись с ним, сможет окончательно разобраться в своих чувствах. Он объяснил ей все это так же прямо и спокойно, как и сказал: «Я тебя люблю». Тара слегка улыбнулась. Димитриос никогда не боялся правды.

Дядя Базилиус легонько коснулся ее плеча.

— Тебе лучше переодеться в свое снаряжение. Мы уже почти на месте. Один из моих людей будет сопровождать тебя вниз. — Он обнял ее. — Тара, с тобой все будет в порядке? Я хочу сказать, в такую погоду?

— Не забудь приготовить большой стакан узо к моему всплытию, — пошутила она. — Ну, так что мне искать?

— Ничего такого особенного. Понимаешь, просто металлолом. Но, учитывая законы об охране окружающей среды, мой клиент не мог избавиться от этого на суше.

— Почему не спрессовать его, как делают с машинами?

— Слишком прочный. Железо, сталь и все такое.

— А что это такое?

Базилиус пожал плечами.

— Мусор! Мой клиент не хочет, чтобы этот мусор когда-нибудь нашли, даже будущие аквалангисты, вроде тебя. Вот почему я хочу знать твое мнение. Мы сбросили все барахло сразу за естественным шельфом. Как я уже сказал, там не слишком глубоко, все лоцманы знают, что это скалистая акватория и обходят ее стороной, потому что во время отлива можно поцарапать днище. Вот они и ходят примерно в двух милях южнее, оттуда и начинают свой вход в бухту.

— А почему бы не сбросить весь груз посредине океана? Он ушел бы так глубоко, что можно было бы не волноваться.

— Не было времени. Клиент решил спрятать все это поскорее.

Тара посмотрела на дядю сквозь пелену дождя.

— Почему мы занимаемся всем этим в темноте? Это законно? — подозрительно спросила она.

— Не интересовался. Мы делаем этот «обзор» ночью просто потому, что поджимает время, а ты специалист в такого рода делах. Мы открыто сбросили все эти штуки в богом забытой маленькой бухте, и никто нас не остановил. Мне рассказал об этом месте один из друзей моего лоцмана, так что все должно быть в порядке.

Тара отправилась вниз, чувствуя, что ей и в самом деле нужно будет выпить после этого погружения. Дрожа от холода, она разделась в капитанской каюте, быстро натянула на себя купальник и затем тяжелый костюм. Прежде чем подняться на палубу, она завернула браслет Димитриоса в свой свитер.

Один из членов команды уже ждал ее в шлюпке. Держа в руке свои ласты, маску и трубку, Тара спустилась по длинной стальной лестнице в шлюпку. Рулевой старался по возможности выровнять корабль, пока Базилиус не отпустил трос, соединяющий корабль со шлюпкой. На расстоянии примерно пятидесяти футов от корабля напарник Тары по нырянию подал сигнал к погружению. Когда она перекинулась через борт шлюпки спиной вперед и оказалась в воде, дыхание у нее перехватило, такой холодной оказалась вода, проникшая между ее купальником и костюмом. Но в этот момент к ней присоединился напарник со светом, температура выровнялась, и она почувствовала себя даже лучше, чем на палубе под проливным дождем. На глубине около двадцати футов они уже не ощущали бушующего над ними шторма и проделали остаток пути без особых затруднений.

Дорогу показывал ее напарник. Освещение было хорошим, Тара четко видела его впереди во время спуска.

Внезапно он исчез. Но в следующий момент она снова увидела свет внизу. Следуя за этим светом, как за спасательным канатом, она пожалела, что их на всякий случай не соединили тросом — внизу было очень темно.

Они медленно опустились на дно, на площадку, которая и в самом деле напоминала свалку. Их окружали огромные куски железа и стали, по меньшей мере штук тридцать или сорок, решила Тара. А Базилиус говорил, что это еще не все. Она осторожно плыла среди этого металла. Некоторые куски валялись в стороне от других и торчали из грязи, подобно надгробным памятникам, другие попадали один на другой. Ей довелось исследовать много затонувших кораблей, но это погружение вызывало у нее особенно неприятное чувство, потому что в данном случае катастрофа была умышленной.

Какой резкий контраст с Памуккале, где они с Димитриосом плавали в экстазе вокруг мраморных руин античности.

Тара дала сигнал напарнику: пора подниматься. Площадка была удачной. Дядя хорошо выбрал. Вокруг ничего интересного, что могло бы привлечь профессиональных ныряльщиков, а сам район является местом интенсивного судоходства, что отпугнет аквалангистов-любителей. Поскольку лоцманы знали о скалистом рифе, они автоматически обходили эти места, так что кораблекрушения здесь ждать не приходилось. Она вспомнила о своем браслете и теплом свитере, ожидающем ее на поверхности. Даже в гидрокостюме холод пробирал до костей.

Тара начала подниматься, но ее гид просигналил ей фонарем, чтобы она задержалась. Наверное, заметил что-то такое, что она упустила. Вздохнув, Тара подплыла к нему, чтобы посмотреть, что привлекло его внимание.

Треугольный кусок железа, весь уже проржавевший, едва ли заслуживал внимания. Ее гид жестом попросил подплыть поближе и направил луч света на один участок железной махины. Тара взглянула на часы и, борясь с нарастающим раздражением — погружение затягивалось! — подплыла к световому пятну. Базилиус послал с ней этого человека, значит, он ему доверял. Ей показалось, что она заметила что-то на металле, но что именно — не поняла. Тара покачала головой, давая знать своему гиду, что не понимает, в чем дело. Тогда он быстро переместился на другое место. Этот кусок железа был прямоугольным, с грубой, шершавой поверхностью. Потеряв всяческое терпение, Тара подплыла как можно ближе к тому месту, которое он освещал, и разглядела такие же царапины, как на первом обломке. Что-то похожее на какие-то иероглифы. На инициалы.

Тара вгляделась снова, хотя в этом уже не было необходимости. Она видела эти инициалы прежде и так много из-за них пережила: «A.C.». Она осторожно обвела их пальцем, чувствуя, как ее охватывает безудержная дрожь.

Тара резко повернула голову и направила свет своего собственного фонаря прямо в лицо своему напарнику. Сквозь маску она разглядела улыбающиеся зеленые глаза. Леон!

Буря в ее душе была ничуть не меньшей, чем шторм на море. Когда они всплыли и на шлюпке добрались до корабля, Тара вспрыгнула на палубу, как дикая кошка, не обращая внимания на крики Леона и его попытки все объяснить, и накричала на дядю Базилиуса, потребовав, чтобы он немедленно шел за ней в каюту.

Ее трясло от ярости и холода. Она сорвала шлем с головы и, закрыв дверь, задвинула щеколду.

— Ты рисковал моей жизнью ради этого? Этого безумия? Ты что, тоже рехнулся? — Тара с трудом сдержалась, чтобы не разнести в каюте все, до чего можно дотянуться. — Как Леон мог все это придумать? Как ты мог ему помогать? И зачем?

Леон стучал в дверь, громко умоляя Тару выслушать его:

— Как ты не понимаешь? Я с этим покончил. Через несколько недель нигде не останется и следа от моих творений. И когда я с этим покончу, я буду полностью разорен. Что еще ты можешь от меня потребовать? Тара! Поговори со мной!

Базилиус, запаниковав при виде впавшей в ярость своей любимой племянницы, попятился.

— Но ты же любишь его, — заикаясь, произнес он. — Костас сказал, что любишь! Твой собственный отец рассказал мне, насколько ненавистно тебе искусство Леона, поэтому, когда Леон попросил меня скупить все его работы и затопить их, мы оба решили, что ты будешь счастлива. Тара! Ведь такая жертва! Что еще ты можешь требовать от мужчины в доказательство любви? Через меня он анонимно скупает все свои работы, чтобы уничтожить их из любви к тебе. Это также вроде как шутка в отношении сообщества художников. Правда, я ее не понимаю. Леон купил моего «Аристотеля» из города Стагируса и перевез его сюда. Он собирается поставить эту статую на то место, где когда-то стояла одна из его собственных работ.

— Аристотель! — взорвалась Тара. — Если я услышу еще хоть одно слово об этой клятой статуе, я разобью ее на мелкие кусочки и тебя вместе с ней! Так вот почему ты согласился на эту глупость? И даже рисковал моей жизнью?

Базилиус в отчаянии покачал головой. По его морщинистым щекам текли слезы.

— Как ты могла такое подумать? — задыхаясь, спросил он. — Мы все тебя любим. Мы делаем все, что, как нам кажется, хотелось бы тебе.

Тара начала стягивать костюм.

— Отвези меня назад! — решительно потребовала она. — И держи Леона от меня подальше.

Но, когда Базилиус открыл дверь, Леон ворвался в каюту.

— Убирайся! — взвизгнула Тара. — Мы оба могли погибнуть. И ради чего? Убирайся с глаз моих!

— Ради чего? — Леон схватил ее за руки и прижал их к бокам, чтобы она не могла его ударить. — Как ты не понимаешь? Я тебя люблю! Как ты не понимаешь? Для меня ничего больше не имеет значения. Ничего! — Он грубо встряхнул ее, пытаясь заставить понять его. — Тара!

Она вырывалась из его рук с такой силой, что он испугался, как бы она не ударилась обо что-нибудь в тесной каюте.

— Я бы никогда не допустил, чтобы с тобой что-нибудь случилось там, внизу. И Базилиус, и твой отец знают, как я к тебе отношусь. Они знают, что я пожертвую своей жизнью, чтобы спасти тебя. Но они оба знают и то, насколько ты упряма. Учитывая мое прошлое и то, как мы расстались, я не мог просто сказать тебе, что я отказываюсь от того искусства, которое ты ненавидишь. Я должен был показать это такими действиями, которые ты не могла бы проигнорировать. Никто никогда не сможет любить тебя так, как люблю я.

Потрясенная его последними словами, Тара подняла глаза и, зарыдав, упала в его объятия.

Глава двадцать девятая

— Почему ты не хочешь поговорить со мной? А ведь прошлой ночью ты сказала, что мы все обсудим.

Тара отвернулась к иллюминатору маленького реактивного самолета, чтобы не видеть умоляющих глаз Леона.

— Я также сказала, мне нужно время, чтобы обдумать все, что ты сделал, — прошептала она в ответ. — Ты не должен давить на меня и не переноси эту вчерашнюю эскападу в публичное место. Я знаю, нам нужно поговорить, но придется подождать до окончания вечеринки. Тогда мы сможем поговорить открыто, без помех и посторонних ушей. — Тара натянуто улыбнулась. — И без всяких эмоциональных взрывов и с твоей, и с моей стороны, — добавила она. — Ты же видишь, здесь невозможно что-либо обсуждать.

После истерики ей удалось убедить расстроенного Леона и заплаканного Базилиуса, что к ней не следует приставать в те пять часов, которые понадобятся для перелета в Нью-Йорк. Она была так измотана духовно и физически, что даже поспала несколько часов. Базилиус связался с Костасом по телефону, и, когда они добрались до Нью-Йорка, тот ждал их на пирсе с такси. Он завернул Тару в бабушкино одеяло и крепко держал всю дорогу до дома. Иногда она ощущала, как капают его слезы ей на волосы, но, слава Богу, он молчал, — это ей было необходимо.

Теперь она сидела вместе с Леоном в самолете Готардов. Кроме них там находились Блэр и Пэрри, Роберт Вэн Варен, пожилой художественный критик, и его юная подруга, Дениз Соммерс, агент Леона Фло и — Таре пришлось тщательно скрывать свое отвращение — Эйдриа Касс, его «подруга» и художница, кроме того, Кронан Хаген и его жена Сиделл. Эта пара сидела в конце самолета. Только стюард, который только что разнес напитки, сидел один.

Леон казался сейчас невероятно хрупким. Возможно, он и в самом деле изменился? И что это может означать для нее теперь, когда Димитрий ворвался в ее жизнь таким романтическим образом? Она вспоминала тот первый день на островах, когда она с Димитрием впервые увидели Леона, и все, что случилось потом, после этого судьбоносного дня. Теперь их пути изменились. Куда они поведут? Перепутье, подумала она. Для всех троих.

Чтобы отвлечься, Тара стала разглядывать убранство самолета. Все в персиковых и серых тонах, куда роскошнее, чем большинство жилых домов. Она невольно отметила, что Блэр проявляет отменный вкус во всем, за исключением искусства и собственного мужа. Но отвлечься ей не удавалось — слишком неспокойно было у нее на душе. Если она любит Димитрия так, как ей кажется, то почему никак не может разобраться в своих чувствах к Леону? Она правильно сделала, что приехала, нужно довести их отношения до окончательной развязки. Тара тремя глотками осушила бокал с мартини и жестом попросила у стюарда еще.

Она вдруг поняла, что ей нравится Блэр с того самого первого вечера на яхте в Греции. В этой женщине было что-то уязвимое, Таре невольно хотелось ее защитить. Странно испытывать такие чувства к женщине старше себя, причем такой богатой и искушенной, как Блэр, но было в ней что-то неуловимо напоминающее о маленькой девочке, с нетерпением ожидающей сюрпризов за каждым углом.

Тара закрыла глаза и почувствовала — спиртное успокаивает нервы, помогает собрать силы, которые ей так необходимы. Она была абсолютно уверена в своих чувствах, когда летела из Греции. А сейчас? Все встало с ног на голову.

Леон смотрел на длинные ресницы Тары, нежную кожу ее щеки и изгиб губ. Он совершенно ничего не мог понять. Такая далекая, такая отстраненная. И все же ему казалось, что горевший в ней огонь не погас: будь он ей безразличен, в тот момент после погружения она не отреагировала бы столь бурно. Да и ее поездка с ним на вечеринку — хороший признак, пробовал утешить себя Леон. Все огромное значение его жертвы дойдет до нее позже и сыграет свою роль. Не может же она остаться равнодушной к такому мощному проявлению любви? Никто бы не смог! И сегодня она станет свидетелем его славы, хотя искусство, которое эту славу ему принесло, больше ничего для него не значит. Она увидит своими глазами, от чего он отказывается ради нее.

Тара открыла глаза и снова уставилась в окно. Она не могла заставить себя смотреть на Леона, видя, как он страдает. Зачем он так размахнулся? Хотя, возможно, для него так лучше. Он менялся, наверняка менялся, но это радостное уничтожение своих работ заставляло задуматься и все очень осложняло. Утопить свои работы в океане, чтобы их никто никогда не нашел! Было в этом что-то мстительное по отношению к самому себе.

Он осторожно коснулся ее руки.

— У меня в Нью-Йорке есть для тебя сюрприз. Увидишь, когда вернемся, — нерешительно проговорил он. — У меня в квартире появилось теперь произведение искусства. — Подождем, пока она увидит, что он купил одну из картин Ники.

Тара позволила себе не выказать никакого интереса. Что же теперь делать? Она вытащила из кейса работу. Зная, как ему сейчас трудно, зная, как много она для него значит, зная, что в какой-то степени она должна о нем заботиться, Тара испытывала большее смятение, чем когда-либо.

Глава тридцатая

Если океанская яхта Готардов и их личный самолет напоминали декорации голливудских фильмов, их дом в Палм-Бич был настоящим дворцом. Самолет приземлился в Уэст-Палм, откуда лимузины повезли их к великолепному особняку. Одна сторона дома была обращена к океану и пляжу, другая — к озеру, саду и бассейну. Гостиная размером с футбольное поле протянулась под бульваром вдоль океана, соединяя два крыла особняка. Таре досталась спальня со стороны озера. Это была одна из двадцати шести спален, выходящих каждая на свою террасу или патио. Это было не кино, это была дивная мечта.

Дениз Соммерс столкнулась с Тарой на верхней ступеньке лестницы, ведущей к океану.

— Отвратительно, не правда ли? — фыркнула она. — Тысячи футов океана им недостаточно, им подавай еще столько же озера. Жадность. Вот что течет в их венах вместо крови.

Тара опешила. Молодая женщина, стоящая рядом с ней, выглядела очень мило. В антикварном платье из викторианских кружев чуть светлее ее рыжих волос она казалась эталоном изящества, и лирическое имя Дениз ей вполне подходило. Но стоило ей открыть рот, как образ милой женщины исчезал, и Тара поняла, почему все звали ее Денни. Выходило, что у Блэр не только муж гад ползучий, но по крайней мере еще и одна подруга относится к ней хуже некуда. Если девице так не по душе стиль жизни Готардов, зачем она приняла приглашение на эту вечеринку?

Внизу, у подножия лестницы, Тару ожидала еще одна более неожиданная встреча. Эйдриа Касс, подстерегая фотографов, вышагивала по фойе в чем-то, напоминающем фермерский комбинезон, серебряных сапогах в западном стиле со шпорами из носорога, золотого цвета жакете и в пурпурном взбитом парике. Тара снова повернула к лестнице, как будто что-то забыла, с трудом сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. И тут налетела прямо на Леона. Она мрачно взяла его под руку и повела вниз по лестнице, где они единодушно издали одобрительный вздох, завидев выплывающую из боковой двери Блэр, которая напоминала сверкающий рождественский шарик, способный затмить все другие украшения на огромном дереве. Белое атласное платье идеальными фалдами спадало до носков украшенных топазами туфелек, воротник с топазами и бриллиантами бросал яркие лучи на слегка загорелые плечи. Ее улыбка была такой же сверкающей, как и драгоценности. Их блеск отражался в ее карих глазах. Блэр Готард выглядела идеальной хозяйкой дома.

— Ах, Эйдриа, — Блэр обняла свою гостью, — ты собралась затмить нас всех, не так ли?

— Угу. Придворный шут у знати, — засмеялась та. — Кто сегодня будет сидеть рядом со мной в санях? Денни?

Блэр полюбовалась бриллиантовой буквой Б на золотом ногте. Ее мать никогда не простит ее, если в газетах рядом с ней появится государственный чиновник. А как раз таким чиновником и была Денни.

— Нет, в первых санях помещаются только шесть человек, и я хочу, чтобы мальчиков-девочек было трое на трое. Ты ведь не обидишься, Денни, милочка? — И, не дожидаясь ответа, добавила: — Вэн, будь душкой, своди Денни и Сиделл в бар, налей им выпить. Рядом с тобой, Эйдриа, будет сидеть Кронан. Поторопитесь. Снег уже лежит, да и другие гости скоро начнут прибывать.

Леон помог Таре надеть манто.

— Ты выглядишь потрясающе, — прошептал он. — В этом платье и музейных украшениях, ты будто сошла с классического фриза.

«А ты, — подумала Тара, поправляя мех у зеркала в холле, но видя только его фигуру в смокинге, скульптурные черты и пронзительные зеленые глаза, — ты все еще выглядишь как мой атлет, как… бог. Но кто ты теперь на самом деле?»

Кронан Хаген открыл дверь и вышел в патио как раз в тот момент, когда последние лучи солнца исчезли за горизонтом. Теперь едва можно было разглядеть цепочку лимузинов, которая, подобно темной змее, вилась по дорожке, и множество яхт, доставивших гостей. Единственным звуком, доносившимся до него, было сдержанное ржание лошадей, все еще впряженных в сани.

Он всегда будет думать об этом доме как о доме Маргарет. Она отдала это имение Блэр и Перри в качестве свадебного подарка двадцать пять лет назад, но Блэр за это время абсолютно ничего здесь не изменила. Мебель, предметы искусства, а также большинство слуг остались теми же, что и при ней. Все самое лучшее. Как и сама Маргарет. Кронан порадовался, что Маргарет решила присутствовать на сегодняшней вечеринке. Ее спокойная изысканность ясной звездой сияла среди разношерстных гостей и придавала ему уверенность, потому что присутствие множества знаменитостей, с которыми у него не было ничего общего, несколько выбивало его из колеи.

За долгие годы Кронан научился собирать деньги на благотворительные цели. Главное — заставить кого-нибудь раскошелиться в присутствии других толстосумов, которые в такой ситуации давали больше, чем если бы к ним обратились персонально. Он тяжело вздохнул и повернул к дому. Сегодня Блэр превратит это в игру: взносы только от статуса и тщеславия людей, страдающих одной и той же социальной болезнью.

Как мало на самом деле люди знают друг о друге, подумал он, снова возвращаясь к своей постоянной теме. Мы можем общаться друг с другом в течение многих лет и никогда, даже мельком, не увидеть внутреннюю жизнь человека, особенно его тайных мучений. Помедлив на пороге, чтобы собраться с духом перед тем, как присоединиться к остальным, Кронан молча поблагодарил Господа за то, что ни один из них не имеет представления, какими угрызениями совести он мучается. На какую-то секунду ему вдруг показалось: если он сейчас переступит этот порог, то сделает первый шаг к аду, потому что собирать деньги на новое крыло еще больший грех, чем все его остальные прегрешения. Он не должен этого делать! Но о том, чтобы избежать этого, даже и мечтать нельзя, ему придется этим заняться.

Томимый беспокойством, Кронан направился в сторону своего хорошего друга и настоящей хозяйки, которая стояла с гостями в конце длинной комнаты. Маргарет поцеловала его, как ему показалось, с такой же благодарностью за его присутствие, какую и он ощущал к ней за то, что она здесь. Они были почти одного роста, и он уловил легкий запах жасмина, когда ее серебристо-белокурые волосы коснулись его щеки. Она открыла золотой портсигар, взяла сигарету и предложила другую Кронану, затем дала ему прикурить от золотой зажигалки и закурила сама, нетерпеливо выдыхая дым.

— Что ты здесь делаешь, дорогой мой Кронан? Мы с тобой слишком стары для таких вечеринок. Новое крыло Блэр! Я рада, что муж не дожил до этого времени. Интересно, что подумали бы люди, включая собравшихся здесь, если бы им заранее не внушили, что эти предметы есть искусство. Почему Блэр не ограничилась лошадьми?

— Вы просто не понимаете современное искусство, Маргарет, — укорил ее Вэн. — И даже не пытаетесь понять, хотя это так просто: предмет искусства своим внутренним посылом, косвенно, через метафору, может выражать правду, опыт и идеи, которые нельзя выразить другими способами.

— Это современное толкование искусства, — сказала Тара голосом более резким, чем ей хотелось бы.

Леон взял ее пустой бокал и направился к бару, чтобы наполнить его. Говорить об искусстве в этот вечер он избегал.

— И что? Вполне логично, что современные идеи передаются современными художественными методами, — лениво вставил Перри. Он был полностью поглощен молчаливым флиртом с Денни. Она приехала с Вэном, но была явно открыта для предложения, сложно сказать, настаивала, чтобы ее отведали как можно скорее, так ему виделось. Он взял из вазы зеленое засахаренное яблоко, похожее на кусок венецианского стекла, и протянул ей. — Попробуй. Шеф научился их делать в Мурано, у стеклодува.

Денни откусила кусочек яблока и расплылась в улыбке.

— Замечательно вкусно, — сказала она. — Но, — добавила она, поднося яблоко к носу, — пахнет от него плохо. Деньгами.

Перри и Вэн улыбнулись ее словам и взглянули на Маргарет.

— Деньги должны пахнуть, милая девушка. — Маргарет предложила Денни сигарету и дала прикурить от золотой зажигалки. — Мой отец всегда говорил, что деньги должны пахнуть потом, умственным и физическим, который пришлось пролить, чтобы их заработать.

— Ну, — не смутилась Денни, — в таком случае, чем тогда занимаетесь вы?

Маргарет изумленно подняла брови и загасила сигарету в пепельнице, сделанной вручную.

— Пожалуй, можно сказать, — просто ответила она, — что я вожусь в саду. А вы чем занимаетесь?

— Я помощник председателя Художественного совета Нью-Йорка, — похвасталась Денни. — Еще я работающая дочь сенатора Терона Соммерса.

— Что же, — Маргарет закурила еще одну сигарету, — тогда вы и ваш отец должны быть в восторге от нового музейного крыла моей дочери. Оно того сорта, какой обычно получает поддержку государственных чиновников. Но вот вам серьезный вопрос: как вы отличаете подлинное искусство от подделки?

Денни улыбнулась.

— Тем же способом, каким я отличаю настоящее от подделки, милая дама. То, что сделано руками, — это настоящее. То, что получено в результате эксплуатации тех, кто работает руками, — это подделка. Если богатство делится, тогда оно настоящее. Если только накапливается, тогда подделка.

Маргарет растянула губы в улыбке.

— Ну, раз я садовник, то есть работаю собственными руками, стало быть, я настоящая. Но коль скоро я еще и сохраняю свои доходы, то куда меня следует отнести по вашей схеме?

Денни посмотрела на ухоженные руки Маргарет, унизанные кольцами.

— Уж не хотите ли вы сказать, что сажали эти прелестные цветочки своими маленькими прелестными ручками?

— Не волнуйтесь, мама. — Перри взял Денни под руку и повел ее прочь от разговора, который вот-вот мог перейти в ссору. Его теща не из тех, кто станет долго терпеть подковырки Денни. — Право решающего голоса до сих пор имеем мы, покровители, а не государство. Хоть мы сами и не производим предметы искусства, мы финансируем тех, кто их производит, так что это нам отвечать перед историей.

— Не мы, дорогой. Ты.

Вэн наблюдал, как Перри и Денни, шепчась, скрылись за дверью в соседнюю комнату, где Блэр держала свой знаменитый «кокаиновый» бар. Он не сомневался, что Перри обязательно ее у него уведет.

Перри принял из рук дворецкого серебряную ложечку с инициалами жены и протянул ее Денни.

— Сувенир, — сказал он с поклоном. — Блэр придумала. Гости, которым вздумается поиграть такого рода снежком, должны купить ложку за тысячу долларов либо покупать каждую полоску за сотню.

— Я хочу еще одну ложку, — потребовала Денни.

— Похоже, ты мне дорого обойдешься. Пошли. — Он повел ее в другом направлении. — У меня есть еще кое-что наверху.

— Ах! — выдохнула Денни. — Героин? И что мы будем делать? Нюхать, курить или колоться?

Перри направился к лестнице.

— Сама выбирай, детка. Моя жена курит, так что, если ты хотела колоться, тебе следовало бы захватить с собой свои собственные игрушки. — Он снова прикинул, сколько же ей может быть лет. — С другой стороны, если тебе нужны таблетки, которые можно получить по рецепту, как делает моя дочь в своей школе, ты можешь воспользоваться ими. Я слышал от Мишель, что с помощью особой комбинации можно далеко залететь.

— «Риталин» и «окси-контин» я уже проходила. И кто предпочтет эту муру, когда под рукой настоящая вещь? Зачем мне связываться с мальчиками, когда я могу подняться вверх и снова спуститься вниз с опытным гидом? Я же уже говорила, что люблю мужчин постарше.

Блэр заметила удаляющуюся пару, когда шла навстречу новым гостям, но даже не поморщилась, однако блеск в глазах несколько угас. Неужели ему необходимо брать ее здесь? И так скоро? Ведь, в конце концов, он хозяин дома.

Лестница, заключенная в стеклянный цилиндр, винтом поднималась в хозяйскую спальню, где пол был из стекла, сквозь которое виднелись волны, разбивающиеся о берег в сорока футах внизу. Денни повернулась и схватила Перри за руку.

— У меня уже голова кругом, а мы еще и не начинали, — хихикнула она, уставившись вниз, на волны, и делая вид, что ее качает.

Перри отнес ее в круглую спальню, положил на круглую вращающуюся кровать и нажал кнопку, открывающую купол, в просвете которого медленно кружились звезды.

— Крутая девочка! — Он пошел к столику, где в ящике лежали наркотики. — Ты когда-нибудь вдыхала яд гусеницы? Или «климакс»? Плохо, что сегодня здесь моя теща, так что мы можем предложить своим гостям только традиционные вещи. На нашей последней вечеринке мы с балкона разбрызгали «климакс» над танцевальной площадкой, и все танцующие впали в экстаз. Ничуть не хуже, чем «раш».

— Что такое «раш»? — Денни смотрела, как звезды медленно проплывают над ними.

— Покажу тебе попозже. — Перри принялся расстегивать десятки маленьких, обтянутых атласом пуговиц на лифе ее старинного платья, одну за одной.

Проходя мимо кокаинового бара, Леон по привычке задержался. Об этом лучше вообще не думать. Он инстинктивно чувствовал, что Таре это не понравится, поэтому никогда не предлагал ей наркотики. Он нашел ее у портрета маслом молодой Блэр, где она стояла рядом с Маргарет. Он предчувствовал, что этих женщин потянет друг к другу. Маргарет по непонятной причине любила Леона, хотя его работы ей не нравились. Он был уверен: она не скажет Таре о нем ничего плохого.

— Отец Блэр умер вскоре после ее выпускного бала, — рассказывала Маргарет. — Я до сих пор рада, что он не дожил до этого дня, потому что в его глазах Блэр была ярче солнца. — Показав на портрет, она обратила внимание Тары на маленьких бриллиантовых бабочек, которые в десятке мест прихватывали бледно-розовое платье Блэр, демонстрируя нижние юбки, все в разных пастельных тонах. — Джонатан сам придумал эти бабочки, причем по окончании бала их можно было снять, соединить специальными крючками и носить как пояс. Она носит его по сей день. Помимо лошадей, она больше всего любит бабочек. В полночь после того бала вместо обычных шариков мы выпустили десять тысяч бразильских бабочек, которые до того удерживались специальными сетками под потолком. Кроме того, мы повесили хрустальные люстры на деревьях в моем саду и позволили лошадям погулять без привязи. Очаровательный был бал. Мы надеялись, что Блэр всерьез займется разведением лошадей. Знаете, она даже получила диплом по коневодству. Но ее пристрастие к искусству под влиянием Перри, как я полагаю, затмило все. Наверное, просто другое поколение. Да ладно, — Маргарет смяла сигарету в уже переполненной пепельнице, — по крайней мере у нее есть цель в жизни. Вы знаете, она построила новое крыло музея над моим внутренним двориком в Нью-Йорке. — Маргарет жестом подозвала дворецкого. — Я всегда настаиваю, чтобы пепельницы были чистые, — заметила она. — Мне совсем не нравится видеть, как много я курю.

Леон подал женщинам свежие бокалы с шампанским.

— Маргарет не любит распространяться на эту тему, но ее «работа в саду» означает, что она — один из ведущих специалистов по садоводству в стране. Она наблюдает за садами вокруг Белого дома и совсем недавно закончила строительство частного заповедника для растений и птиц на одном из островов Флориды.

Тара изумленно рассмеялась.

— Выходит, вы и в самом деле работаете.

— Разумеется, я работаю! Работают не только те, кто нуждается в деньгах. Люди работают, потому что у них есть цель. Харрингтоны работали всегда. Главная болезнь всей этой толпы в том, что все они увиливают от работы, у них нет цели, они не хотят брать на себя ответственность. На них жалко смотреть. — Она обняла Тару за плечи и другой рукой обвела зал. — Взгляните на них. Ваши Древние Афины делают все, чтобы найти смысл жизни. Современная Америка делала все, чтобы доказать, что никакого смысла нет, нечего и искать. Взгляните на них. Просто слезы на глаза наворачиваются.

Тара взглянула. Леон тоже взглянул. Он увидел удачливых, привлекательных женщин и удачливых, богатых мужчин, которые во всю развлекались. Он увидел представителей искусства, деловых и политических кругов и прессы. Он увидел силу и энергию, которые двигают миром. Он взглянул на Тару, которая смотрела на тех же людей. Вид у нее был расстроенный.

Она видела фальшивые улыбки, броские драгоценности, беспокойные глаза. Слышала слишком торопливые разговоры, слишком громкий смех.

Озабоченный выражением ее лица, Леон взглянул еще раз на этих людей, пытаясь увидеть их глазами Тары. Черт! Все выглядели просто классно! Некоторые заметили его и помахали. Он взял Тару под руку и попросил Маргарет извинить их. Маргарет — неподходящая собеседница для Тары. Ему хотелось познакомить ее со своими друзьями, которые пришли сюда развлечься. Сегодня вокруг него должны быть только счастливые лица.

— Думаю, я понимаю, что ты имел в виду, говоря, что публичное искусство должно быть современно, — шепнула ему Тара. — Трудно представить, что кто-нибудь из присутствующих в этом зале начнет восхищаться нашими находками, морскими пейзажами Ники или рисунками Дорины.

Блэр скользнула через комнату, встала между ними, взяла их под руки и увлекла в уголок.

— Вы оба сегодня потрясающе выглядите. Все хотят познакомиться с вами, Тара. Всем любопытно узнать, кто же наконец укротил нашего Леона.

В группе, к которой Блэр подвела их, доминировали Фло Холл-дон и высокий мужчина в смокинге, ковбойских сапогах и шляпе. Мужчина непрерывно жестикулировал одной рукой, привлекая внимание к своему «Ролексу» и кольцу лучшего футболиста колледжа, которое он носил на том же пальце, что и обручальное. В другой руке, большой палец которой он засунул за бриллиантовую пряжку на брюках в виде герба штата Техас, он держал бутылку пива. Стоящая рядом жена в богато украшенном вечернем платье тоже пила пиво из бутылки, но завернув донышко в бумажную салфетку.

— Мой бизнес, торговля недвижимостью, позволил мне стать коллекционером предметов искусства. Ведь на что еще тратить деньги, как не на отдых от работы? — говорил высокий мужчина. — В нашем бизнесе все на пределе. Только числа и юристы. В мире искусства, — он схватил руку Фло и потряс ее, — все делается с помощью рукопожатия.

— Неужели вы не можете найти ничего, кроме искусства, чем бы разнообразить жизнь? — кокетливо спросила Тиффани Тейт, серебристая блондинка, звезда последнего телевизионного сериала. Она вертела в руке маленькую серебряную ложечку и говорила таким голосом, будто у нее насморк.

— Ну, разумеется, дорогая. Я играю в покер, смотрю спортивные игры, играю в теннис, хожу в обалденные рестораны, бегаю за девушками. Я ведь простой американский парень, разве не заметили?

— Но Бинки еще и щедрый покровитель искусства, — вмешалась Фло. — Он только что построил мини-парк для будущих работ Леона в роскошном торговом центре, который он открывает в Северной Флориде. И заказал еще одну работу для здания корпоративной администрации, которую он строит в Калифорнии. Огромное полотно Эйдрии Касс только что было установлено в холле недавно законченного административного здания в Остине.

При приближении Леона Тиффани переключила свое внимание на него, как будто включила прожектор.

— Леон, душка, как ты? И почему ты не был на моей вечеринке в Малибу? Нам тебя не хватало. Ой! — Она заметила Тару, дотронулась своей ложечкой до серьги Тары и приподняла ее руку, рассматривая браслет и кольцо. — Где вы все это взяли? Такое впечатление, что прямиком из музея.

Леон рассмеялся и представил Тару.

— Они и есть из музея, Тиффи. Тара работает археологом в одном из самых крупных музеев в Афинах.

— В действительности, — обратилась Тара к актрисе, хотя на самом деле слова ее предназначались для Леона, — они вовсе не из музея. Это воспроизведение музейных экспонатов, сделанное мастерами по методам, разработанным в античные времена и из того же золота в двадцать два карата.

— Двадцать два карата! И где вы это раздобыли?

— Это подарки, — сказала Тара.

Тиффани сморщила нос и взглянула на Леона.

— Ты никогда не дарил мне ничего такого… исторического.

Леон промолчал.

В глазах Блэр опять появился блеск. Она снова взяла под руки Тару и Леона и подвела их к другой группе.

— Поживее, — сказала она им, — я еще не закончила хвастаться вами. — И ты еще не все от меня услышал, дорогой Леон, подумала она, предвидя любопытную ситуацию. Драгоценности Таре наверняка подарил Димитриос. Кто же еще? Подобные подарки означают, что между ними все же были далеко не только служебные отношения. Так что потрясенный Леон вполне еще может оказаться доступным.

— Подождите минутку, — остановила их Фло. — Тара Нифороус? Вы не родственница нового звездного ребенка, Николаса Нифороуса?

Тара взглянула на Леона.

— Да, верно. Ники мой брат. Но что вы имеете в виду, говоря «звездный ребенок»?

— Вы можете поблагодарить вот этого парня, — она кивнула на Леона, — за то, что он пригласил меня в студию Ники, чтобы я взглянула на его работы, и теперь я собираюсь представлять его. Так что ваш братец станет моим очередным «звездным ребенком».

Тара, потрясенная, повернулась к Леону. Что еще он успел натворить, пока ее не было? Она почувствовала, как на ее лице невольно появилась теплая улыбка.

Леон улыбнулся и пожал плечами, словно бы ему все было известно. Почему, черт побери, Фло не сказала, что собирается представлять его? Когда это все произошло?

— Я готовил тебе сюрприз, — соврал он. — Я же говорил, теперь в моей в квартире есть предметы искусства. И среди них картина Ники. Я рад, что купил ее до того, как Фло накрутила свои огромные комиссионные.

— О, я вовсе не собираюсь продавать его картины, лапочка. Для них нет рынка. Но поскольку благодаря тому иностранцу, который скупает твои работы, образовалась брешь, у меня есть возможность продать его скульптуры.

Леон старательно делал вид, что все понимает.

— Замечательная мысль, Фло. Но как ты умудришься заменить мои огромные вещи маленькими скульптурами Ники?

— А я и не продаю его маленькие скульптуры, глупый. Разумеется, они не могут заполнить те пустые места, которые остались после продажи твоих вещей. Но пока твои работы кто-то собирает в частный музей, я уговорила твоего протеже увеличить свои работы в двадцать раз и выполнить их из стекловолокна. У меня есть на примете один строитель яхт из Майна, который собирается заняться масштабным строительством. — Она повернулась к Таре. — Но, разумеется, имя вашего брата будет на каждой вещи, так что он станет звездой. Его маленькие модели будут располагаться в приемных или офисах президентов компаний и так далее. Честно, идея оказалась уникальной. Я даже сама собой горжусь. А ваш брат! Такой молодой, такой милый! Он станет любимчиком прессы!

Тара повернулась и пошла прочь. Абстрактные скульптуры Ники огромной величины и сделанные из стекловолокна? Представить себе невозможно. Неужели Ники действительно этого хочет? Или это Леон его убедил? А как же его прекрасные картины?

Она позволила Блэр увлечь себя к другой группе людей. Не спеши, говорила себе Тара. Она чувствовала, как в ней снова разгорается злость на Леона, но старалась сдерживаться: у нее пока недостаточно фактов, чтобы прийти к каким-то выводам.

Блэр волочила за собой Тару, но сама не сводила глаз с Леона, следила за ним, как кошка за мышкой, даже когда представляла женщину-археолога своим знакомым. Леон пожимал руки, но думал только о Таре. Он заметил ее необычную сдержанность. Плохой знак.

— Мне давным-давно следовало открыть филиал здесь, в Палм-Бич, — донесся до них голос Фло, которая все еще обрабатывала техасца и других, оттачивая свои навыки. — Но Карло Наполитано меня опередил. После курортного сезона он грузовиками вывозил отсюда на Средний Запад предметы искусства.

— Тара, познакомьтесь с Лейлой Берк. — Голос Блэр был чистым и ясным. Между Тарой и Леоном что-то определенно было не то: в ней явно чувствовалось напряжение. — Лейла — самый популярный экстрасенс в Вашингтоне. Треть сената регулярно с ней консультируются… — Она потащила Тару дальше.

— Профессор должен или верить, что он все знает, или верить, что невозможно знать все. — Вэн читал лекцию группе дам средних лет из Калифорнии, явных пациенток пластических хирургов. Их откровенные декольте с гордостью демонстрировали по-молодому крепкие, накачанные силиконом груди. — Поэтому я и стал критиком. Искусство тем и хорошо, что в оценке его нет ни правых, ни ошибающихся. — Расстроенный исчезновением Денни, он старался все время стоять спиной к той лестнице, на которой в последний раз видел ее с Перри.

— То же самое говорилось о многих религиях в период упадка Римской империи, — вещал серьезный молодой человек с бриллиантовой серьгой, подвешенной к кончику языка, Кронану Хагену. — Утверждалось, что все религии считались людьми одинаково верными, философами — одинаково ошибочными и магистратами — одинаково полезными…

— Это наша особая гостья, Тара Нифороус, археолог из Афин. Леона вы, разумеется, знаете.

— Археолог? Ну, вам стоит приехать к нам в Санта-Фе и покопаться у нас. Уверен, когда-то индейцы закопали там нечто замечательное. У нас миллионы скал…

— Музеи обеспечивают нам непосредственное общение с предметами, сделанными вручную. Настоящими! В обществе, наполненном вторичными образами из Интернета, телевидения, кинофильмов и журналов, публика изголодалась по настоящим вещам.

Леон рванул к столику, где лежал кокаин. Он уже начал смотреть на этих людей глазами Тары! А также ясно увидел и другое: «подарки» были явно от Димитриоса. От кого же еще? И что это означало? Был ли у Тары когда-нибудь роман со своим боссом? Кроме того, осознал, что приобрел еще одну головную боль: Таре будет отвратительна сама мысль, что ее брат станет звездой в мире искусства, просто раздув свои абстрактные скульптуры до огромных размеров. Он был в этом уверен! И не стоит ему ждать заключительного разговора, о котором она упоминала. На этот раз он все запутал окончательно. О чем он только думал? И вообще, откуда у нее такая огромная власть над ним? Плакал, врал, умолял, мечтал… Все, что он делал и что чувствовал с той поры, как встретил ее, было ненормальным. Да ну ее к черту! К черту все! Эй, ему нужна полоска. Он бросил на столик тысячу долларов и получил серебряную ложечку.

Тара заметила, что Леон куда-то исчез. Она решила держать себя в руках. Надо пережить этот вечер, хотя бы ради Блэр. Блэр как раз вела ее к группе, где заправляла Эйдриа Касс. Как могла Блэр иметь в друзьях таких претенциозных людей? Перри — да, но не Блэр. Таре казалось, что Блэр чужды эти игры.

— Психологический автоматизм? — Эйдриа была в середине своего пылкого монолога. — Чистая, визуальная, свободная ассоциация. Моя кисть гуляет сама по себе. У меня нет заранее никакого представления, что она сделает. И когда вы видите результат, ваш разум берет мини-отпуск и позволяет вашим чувствам получить такое сильное впечатление, что вы даете отставку материи и обретаете мистический опыт. Ясно? Мои картины выводят вас за пределы всех форм сознания. К забвению! — Эйдриа перебила саму себя. — А, это Тара из Афин. — И продолжила: — Как сказал Дюбюффе…

Тара и Блэр переместились к скучающему мужчине в солнцезащитных очках, потрепанных джинсах и кроссовках, который ввел в транс полдюжины женщин в вечерних туалетах.

— …неврозы и извращения. Совсем не случайно мы проводим вручение музыкальных премий MTB в оперном театре «Метрополитен», превращая таким образом этот традиционный музыкальный храм в мини-цирк.

Блэр удовлетворенно улыбнулась Таре.

— Разве они все не потрясающие? Сами видите, все эти люди — интеллектуальные тяжеловесы. Не только вы, археологи, интересуетесь серьезными вопросами. Может быть, вы хотели бы познакомиться еще с кем-нибудь? Всем мне вас представить просто невозможно. Здесь ведь несколько сотен человек. — «И самое время найти Леона», — подумала Блэр с нетерпением. Она бросила быстрый взгляд на лестницу, по которой поднялся Перри с этой девчонкой Соммерс. Ей необходимо сделать с Леоном что-то абсолютно отвратительное, чтобы рассчитаться с Перри. Она давно не обращала внимания на его регулярные походы налево, но этот случай — просто из ряда вон, даже для ее мужа. Господи! Ему только что исполнилось пятьдесят лет! Да поможет нам Господь!

Тара мельком заметила Маргарет Харрингтон, одиноко стоящую в нише, если не считать официанта, с которым она, похоже, оживленно беседовала.

— Думаю, я еще немного пообщаюсь с вашей матерью, Блэр, — сказала она. — Спасибо вам за тур по гостям.

— Знаете, вы им всем ужасно понравились. Вы — экзотический вид среди нас, обычных людей. — Блэр отошла. Подходило время торгов, а потом, слава Богу, ужин, когда наконец можно будет сесть. Ожерелье оказалось слишком тяжелым, каблуки слишком высокими, туфли жали, а колготки немилосердно стягивали. Но она, отбросив все эти неприятности, продолжила свой путь по залу, нашла Леона, который торчал у бара с кокаином, и весь длинный вечер носилась с ним, как с драгоценным бриллиантом.

Тара исчезла.

Тара не ожидала стука в дверь. Часы на столике рядом с кроватью показывали час ночи. Она не спала, думала. Она извинилась перед матерью Блэр, сославшись на усталость от перелета — такая огромная разницы во времени! — и та послала ей ужин в ее комнату. Никто больше не заметил ее отсутствия, даже Леон. В последний раз она мельком видела его у кокаинового бара, где он насыпал кокаин маленькими забавными полосками для маленького забавного голливудского носика Тиффани Тейт. Его оттуда утащила Блэр.

Только когда она увидела Леона и Блэр вместе, увидела, как они смеются и целуются с другими гостями, она вспомнила, что Леон спал и с Блэр тоже. Когда он бормотал про все это в такси, она была слишком потрясена историей с Эйдрией Касс и не обратила на его слова должного внимания. Вспомнила только сегодня. Что за люди здесь собрались? Она лежала в кровати и смотрела на дверь, но не слышала ни звука. Отлично. Он ушел. Вполне вероятно, «обдолбан», употребляя его собственное выражение, а она вообще не умела обращаться с такими людьми, не говоря уж о сегодняшнем вечере.

За последние несколько часов она поняла, что приехала на эту вечеринку из-за дружеских чувств к Блэр, которая в них совершенно не нуждалась, и ложной надежды увидеть Леона другим. Но теперь все начинало вставать на свои места: искусство Леона и его друзья. Какие бы положительные решения он сейчас ни принимал, здесь он все равно свой человек, а с ней он всегда был не на своем месте. Она-то уж точно здесь не своя. Но, как сказал Димитриос, ей нужно до конца в себе разобраться.

Кто бы мог подумать, что он способен на такой безумный поступок — уничтожить свои работы из любви к ней? От такой грандиозной жертвы так просто не отмахнешься. С другой стороны, как можно одобрить то, что Леон помог Ники с продажей его работ? И если Ники уже сомневается… Хотя… она сама попросила Леона помочь Ники, так что обвинить можно и ее. Стекловолокно, выпускаемое лодочной компанией! Вещи, даже не сделанные собственными руками Ники?

Снова стук в дверь, на этот раз громче и настойчивее. Значит, он намеревается ее разбудить. Блэр поселила его в соседней комнате, отделенной от ее спальни ванной комнатой, и стучали в дверь ванной. Тара встала, надела халат и подошла к двери.

— Я сплю, Леон, пожалуйста, уходи.

— Мы должны поговорить.

— Что разумного можно сказать в такое время, Леон? Иди ложись спать.

— Можно сказать все. Я чист. Я совершенно ничего не сделал. И не поддался Блэр. Но, Тара, я сегодня так много узнал. Пожалуйста, открой дверь. Мне нужно сказать тебе что-то важное.

— Например?

— Я не знал про Ники. Поверь мне. Я привел Фло, чтобы показать его работы, и еще Вэна, но я хотел помочь и тем самым вернуть твое расположение.

— Ты в самом деле купил одну из картин Ники?

— Да. Мне нравится Ники. Правда. Но все эти дела насчет того, что его вещи будет производить какая-то компания? Даже я против, и всегда был против. Тара, пожалуйста, открой дверь.

Он все еще был в смокинге, только без галстука, верхние пуговицы на рубашке расстегнуты, и видно было, как бьется на шее жилка. Глаза ясные.

— Торги уже закончились?

— Да. Знаешь, было очень забавно. Одна женщина из Ньюпорт-Бич внесла в дар кольцо с бриллиантом в сорок карат, подаренное ее четвертым мужем, чтобы угодить пятому. А парень из Хьюстона внес в благотворительный фонд призового быка, а кто-то из Нью-Йорка внес свои права на участок в Ист-Сайде. Блэр ведь не принимает чеков, только недвижимость и собственность. Там были модель «форда» 1939 года, два серебристых «роллс-ройса», огромный изумруд, рубиновая брошь, куча разных драгоценностей от Тиффани, довольно много «Ролексов» и других часов, даже маленький замок в Ирландии и шато одиннадцатого века в Гаскони. Но лучший подарок сделала Маргарет. Она проходила мимо и явно под влиянием момента внезапно полезла в сумочку и заявила, что у нее, оказывается, есть подарок. — Леон не сдержал смеха. — Так вот, она швырнула в груду драгоценностей свою зажигалку из восемнадцатикаратного золота и заявила: когда они придут в себя, зажигалка им может пригодиться, чтобы сжечь все «искусство» в новом крыле.

Теперь и Тара улыбнулась. Она живо представила себе всю сцену, и чувство неловкости от присутствия Леона исчезло.

— Что мы можем теперь сказать друг другу? — устало спросила Тара. — Ты ведь знаешь, я в твой мир не вписываюсь, — это если забыть про наши остальные проблемы. Я совсем не похожа на твоих друзей, даже на Блэр, в которой мне мерещилась какая-то искренность. Маргарет — единственная здесь, кто мне сегодня понравился. Ну и, естественно, Кронан. Но я здесь совсем чужая. До меня наконец дошло, что Блэр пригласила меня как какую-то диковинку. В Америке, похоже, археологи не столь частое явление. Но ты-то должен знать все это лучше меня.

— Я знаю. Прости меня. — Леон сел на край ванны и посмотрел ей прямо в глаза. — Я разбудил тебя, чтобы извиниться. Похоже, в последнее время я только и делаю, что извиняюсь. Но я не могу не добавить: благодаря твоему присутствию что-то со мной сегодня случилось, что-то важное. Я побывал на сотнях вечеринок, подобных сегодняшней. Но, когда я увидел тебя, смотрел, как ты ходишь, подобно богине, среди остальных, мне все представилось в ином свете. Ты выделялась, как выделяется редкий цветок на заросшем сорняками поле: твоя спокойная грация, серьезные глаза, умные замечания, скромная элегантность…

— Леон, драгоценности, которые были на мне сегодня, — подарки Димитриоса.

— Я догадался. Сначала это меня шокировало, вы с ним так непохожи друг на друга, но потом я сообразил: вероятно, тогда ты была молода и впечатлительна. Короче, это не имеет значения. Кто я такой, чтобы бросать камни?

— Леон…

— Тара! Когда ты приехала в Нью-Йорк, я хотел, чтобы ты приняла мир, в котором я вращаюсь. Теперь я забросил свое искусство, и мне не нужно это окружение. После торгов и ужина я едва не отправился в постель с Блэр, только чтобы позлить тебя. Я знаю, ты винишь меня за то, что я втянул Ники в коммерцию. Но в течение всего вечера мне удалось не притронуться к наркотикам — а ведь я двадцать минут проторчал около этого клятого бара, — я также умудрился посмотреть правде в лицо и не залечь в койку с кем-то, кого я не люблю. Я пошел на пляж и долго там гулял, вспоминая, что ты мне говорила насчет искусства и секса и что они для тебя значат.

Клянусь, после Афин я не спал ни с кем, кроме тебя. — Леон поморщился, вспомнив: это было бы ложью, если бы не его импотенция. И быстро перешел к теме, где врать было не нужно. — Сегодня я понял, что это для меня невозможно. В начале вечера мне очень хотелось возненавидеть тебя, но кончилось тем, что я возненавидел себя. Не знаю, когда это случилось. Но самое главное — я на самом деле принадлежу тебе. Даже если в начале я ничего подобного не замышлял. Пожалуйста, прости мне мое прошлое! И, пожалуйста, дай мне возможность попытаться переубедить Ники.

— Леон, есть еще кое-что…

— Пожалуйста, подожди! Это так важно. Сегодня на пляже я вдруг понял: сначала я решил отказаться от своего искусства, чтобы показать, как я тебя люблю, но самое смешное в том… что теперь я в самом деле не хочу им заниматься. С той поры, как я тебя встретил, мне не хватает энергии что-либо делать. И теперь я знаю, в чем дело. Ты была права: нельзя одновременно любить тебя и то искусство, которым я занимался. Я… я теперь даже коснуться своих работ не могу. И с сегодняшнего дня я не желаю быть частью этого мира — ни на каких условиях. Или общаться с этими людьми. Я был финансово независим, даже богат. Теперь же, когда я скуплю все свои вещи, у меня мало что останется. Я не знаю, чем я займусь, но твердо уверен: это не будет иметь никакого отношения к искусству. Я действительно изменился, и все благодаря тебе. Я пытался завлечь тебя, заставить меня полюбить и в итоге понял: не знаю, чего хочешь ты, но, как бы я ни сопротивлялся своему чувству, люблю я только тебя. Значит, условия ставишь ты. Я стану таким, каким ты хочешь меня видеть, только чтобы ты была моей. Пожалуйста, Тара. — Голос у него был низкий, лишь пульсирующая жилка на горле выдавала, чего стоят ему эти слова. — Не могли бы мы начать все с начала? Дай мне еще один шанс завоевать тебя. Ты — единственная женщина, которая мне нужна.

— Зачем бросать все сразу? — осторожно спросила Тара. — Почему не отказаться только от того, к чему уже не лежит душа? Почему не вернуться к тем работам, с которых ты начал, типа «Весеннего цветка»?

У Леона даже не было сил улыбнуться ее наивности.

— Это все равно, что начать все с начала. — Он прислонился головой к мраморной стене. — А мне больше нечего сказать.

— Если ты любишь меня так сильно, что отказался от своих работ, неужели ради себя самого ты не можешь вернуться к той работе, которой занимался раньше? Ведь есть же люди, совсем не похожие на тех, что собрались здесь сегодня. Значит, должен быть и рынок для работ Ники, для картин Дорины, для твоих работ, если ты решишь двигаться в этом направлении.

— Нет, я не желаю больше иметь ничего общего ни с каким видом искусства. Я только хочу, чтобы ты меня любила. Ты — это все, что мне нужно.

Чтобы устоять на дрожащих ногах, Тара ухватилась за косяк, невольно восхищаясь такой открытой, незащищенной искренностью. Она тоже совершила ошибку: слишком быстро влюбилась в Леона, поощряла его, вела себя так, будто у них есть общее будущее.

— Неправда, — сказала она. — Тебе нужно искусство. Ты должен иметь возможность выразить…

Леон рассмеялся детским смехом — легким, невинным и веселым.

— Я могу получать удовольствие, рассматривая работы других художников. Я знаю, ты считаешь, я купил картину Ники, надеясь, что это поможет мне вернуть тебя. Так вот, — в голосе Леона звучала гордость: ведь он говорил правду, — сначала, как я уже сказал, так и было. Я думал, когда ты вернешься из Афин и увидишь, что я пытаюсь помочь твоему брату, ты простишь мне… мои прегрешения. Мне и в голову не приходило, что у Фло появится эта идиотская идея насчет его абстрактных скульптур. Клянусь! Но вот что забавно. После того как я прожил некоторое время с картиной Ники, я в самом деле полюбил ее! Каждый раз, когда я вхожу в свою гостиную, я ощущаю солнечный свет — ты ведь знаешь, его цветы освещены солнцем, эта картина вселяет в меня надежду. Мне хочется лечь среди этих цветов и мечтать, как я когда-то делал мальчишкой.

— Леон, ты не можешь отказаться от искусства! — Ее лицо было белым, как мрамор на стенах.

Он притянул ее к себе, спрятал лицо у нее на груди. Его руки обнимали ее бедра.

— Ладно! Я тебя люблю. Ты мне нужна! Если тебе нужно искусство, я им займусь. Стану студентом и научусь всему. Я попытаюсь, только не уверен, что у меня получится. Это же означает возвращение к самому началу. Но если тебе нужно это, если это еще один шанс, который ты хочешь мне дать, я готов попробовать.

Тара ласково провела рукой по его волосам. Он оказался между двумя мирами — между тем, кем он был раньше, и тем, кем он мог стать. В ней он видел мост, который может соединить эти миры. Должна ли она стать таким мостом? Любит ли она Леона? Можно ли любить одновременно двух мужчин, причем по-разному? Она знала, самая серьезная битва у Леона впереди. И Тара решилась: он должен выстоять в одиночку.

Она сняла его руки со своих бедер, неохотно вернулась в комнату и принесла оттуда манто из голубого песца.

— Даже мне сегодня очень трудно о чем-то говорить, так все перепуталось. Я тебе никогда не лгала. Я думала, ты олицетворяешь собой все, что я хотела видеть в мужчине. Но чего я не знала до последней недели, — она тщательно подбирала слова, — это как близок мне Димитриос. Ты сказал, что мы с ним разные, но на самом деле это не так. И самое грустное, Леон, в том, что, не появись ты в моей жизни, я могла бы так и не понять, насколько… мне дорог Димитриос. Только когда я перестала доверять тебе, я смогла разглядеть его.

Тара заметила яростную вспышку в глазах Леона.

— Димитриос? — прошептал он изумленно. — Теперь?

Ей было ужасно его жаль, но она молча кивнула головой и очень мягко протянула ему манто.

— Мне кажется, нам некоторое время не стоит видеться, Леон. Нам обоим нужно понять, что произошло. Сейчас мы расстроены, все запуталось, и, учитывая мои чувства к Димитриосу и к тебе, — я хочу сказать, что отношусь к вам по-разному, — но сейчас я, правда, не в состоянии в этом разобраться. — Тара задержалась в дверях. — Не ругай себя за Ники. Я сама попросила тебя помочь ему. — Она уже не говорила, а шептала. Какая-то часть души тянулась к нему, ей хотелось обнять его, заглушить ею же нанесенную боль. — Я все еще на твоей стороне, Леон. На твоей лучшей стороне. Той, которую я всегда буду любить, — сказала она.

Леон бесшумно скользнул на холодный мраморный пол, уставившись на закрывшуюся дверь.

Глава тридцать первая

Перри обнаружил жену в гостиной, где она сидела в одиночестве. Никто не открыл ему дверь, так что пришлось воспользоваться своим ключом, чего, он был уверен, никогда раньше не делал. Пришлось также самому повесить пальто в шкаф. Тоже необычное событие. И теперь Блэр одна сидит в гостиной. Не пьет. Не читает. Не играет на рояле. Вообще не делает ничего. Просто сидит. Даже музыку не слушает.

Перри направился к бару. В ведерке нет льда. Он налил себе виски в стакан и кинул туда два кубика льда из морозильника. Затем осторожно повернулся к жене. Что-то было неладно.

— Что случилось? Где Майк и Мэри? Что ты тут делаешь одна?

Блэр даже не взглянула на него. Она сидела, сложив руки на коленях, и рассматривала их. Ногти покрашены в красный цвет, как обычно. Но голос звучал слабо.

— Я на сегодня всех отпустила.

— Что ты имеешь в виду — всех? И Уильяма? Если я правильно помню, у нас сегодня гости к ужину, и он должен был их встречать. Так ведь? — Никакого ответа. — Блэр? — Терпение Перри начало иссякать. — Где наши слуги? Где наши коктейли? Чего это ты тут сидишь, как потерянная душа?

Блэр взглянула на мужа с настоящей мольбой в глазах и сжала руки еще сильнее, чтобы не поддаться панике, которая постепенно наваливалась на нее в течение всего дня. В этот вечер она решила разобраться в себе.

— Перри, что ты любишь?

— Блэр! — Перри шлепнулся на диван рядом с ней. Недоумение сменилось гневом. — Отвечай же!

Она снова взглянула на руки.

— Я отпустила всех на сегодня и отменила ужин, чтобы иметь возможность побыть одной у себя дома. Знаешь, Перри, я ведь никогда не бывала одна в собственном доме? И это очень странно. Я знаю, что хочу быть здесь одна, но я не знаю, что здесь делать.

— Блэр! — Перри встал и пошел к телефону. — Ты, наверное, заболела. Я вызову Мэри и позвоню врачу. Какого врача ты предпочитаешь? Для головы или для тела?

— Не надо звать слуг. Я же сказала — я их отпустила.

— Значит, ты их отпустила. А я собираюсь вызвать их снова. Они же живут здесь!

— Не сегодня. Я сняла им номера в гостинице.

— Что ты сделала? — Перри так и замер с телефонной трубкой в руке. — Нет, Блэр, ты действительно заболела.

Блэр снова посмотрела на него. На этот раз он заметил в ее глазах смятение. А может быть, страх?

— Нет. Хотя, возможно. Перри, пожалуйста, ответь мне. Что ты любишь?

— Что за вопрос? Я люблю все, что я делаю, иначе я бы этого не делал. Я люблю тебя, детей, своих родителей. Я люблю забавных малышек, и я люблю лед в ведерке, когда прихожу домой. Блэр, знаешь, это все на тебя очень не похоже.

— Да, знаю. Но я спросила тебя потому, что сама я не знаю, что я люблю. С той поры, как мы вернулись из Палм-Бич… Я не знаю… То есть, конечно, я люблю тебя, детей и маму, но вас я люблю автоматически. Мне бы хотелось знать, что я выбрала, чтобы полюбить? Возьми, к примеру, Тару. Она любит свою работу. Она ее выбрала, потому что любит.

— Блэр! Мы всего три дня как вернулись. Это же смешно. Ты разогнала слуг и отменила ужин, чтобы подумать, что ты любишь! Конечно, после такого события нужна разрядка, тем более что у тебя впереди еще открытие музея. Но постарайся вспомнить, зачем ты затевала эту вечеринку и почему взялась за строительство нового крыла. Потому что ты любишь искусство. — Она наконец сосредоточилась на нем. Он продолжал: — Послушай, ты любишь одежду. В прошлом году ты потратила двести тысяч долларов на тряпки, и это не считая мехов. Ты любишь обставлять дом. Один Бог ведает, сколько ты объехала, чтобы добыть эту вазу четырнадцатого века. Будет тебе кукситься! Давай улыбнись, как ты умеешь улыбаться, и мы пойдем куда-нибудь поужинать. Как насчет «У мамы Розы»? Там обязательно будет кое-кто из наших знакомых, мы съедим лазанью, и ты сразу почувствуешь себя лучше.

— Нет, я не люблю украшать интерьер. Просто принято этим заниматься. Я что хочу сказать, дом должен быть меблирован. И мне не нравятся тряпки. В смысле, я их не люблю. И я не люблю искусство. Это просто игрушка, как и все остальное. Что я сама делаю, кроме как даю деньги и собираю их с других? Архитектор, выбранный моей матерью, спроектировал здание. Кронан, хотя ему это было ненавистно, наполнил его предметами искусства. Ох, Перри, большинство людей на вечеринке были нуворишами. Им повезло. Они заработали свои деньги с помощью профессии, которую выбрали. Они могли стать тем, кем захотели.

— А ты не могла? У тебя всего-навсего хандра.

— Нет. От нас ожидают, что мы будем теми, кто мы есть, потому что мы такими родились. Разве ты не понимаешь, что я хочу сказать? Что я люблю из того, что я сама выбрала? Когда человек любит, он любит что-то из всего другого. Людям, у которых нет денег, приходится выбирать. Каждое поколение движется от одного экономического образа жизни к другому. Только мы никуда не движемся. Мы просто есть, и делаем и любим то, что нам положено.

— Чепуха. Такие люди, как мы, делают самые разные вещи, включая работу. Они тоже работают. Декораторами. Дизайнерами. Редакторами.

— Да, но только в определенных сферах. Даже наши дети, которые будут работать, — не потому, что в этом есть нужда, а потому, что это стало принято в светских кругах, — даже они очень ограничены в своем выборе. Что все скажут, если Мишель вдруг заведет себе маленький бутик и станет торговать одеждой, как когда-то Фло? Ее будут считать просто торгашкой. Такого никогда не примут. — Блэр помолчала. — Послушай, я уже много лет хотела переспать с Кронаном Хагеном. Он всегда умудрялся увильнуть. Не потому, что очень любит свою жену или еще из-за какой-то подобной ерунды, а потому что он любит Бога. А Бог сказал: «Нет!» Сегодня я с ним обедала и впервые попробовала понять, почему мне всегда хотелось переспать с ним. Я не влюблена в него. Мне он даже не очень нравится. Но и неприязни к нему я не испытываю. Понимаешь? У меня не больше причин хотеть переспать с ним, чем было резонов выйти за тебя замуж. Просто так сложилось. Я чувствую себя рыбой, которую несет по течению, рот открыт, глотаю все, что ни попадется. И все наши друзья такие же. Один говорит другому: почему бы тебе не стать редактором в нашем издательстве? И не потому, что ты что-то знаешь о литературе, а потому, что, если ты будешь у нас работать, мы сможем публиковать мемуары многих хорошо известных наших друзей и они будут продаваться на ура из-за своего имени. А другой говорит: почему бы тебе не заняться устройством интерьеров? У тебя есть вкус, и все твои друзья станут твоими клиентами. Это все взаимосвязанная игра влияний и громких имен. И эти люди делают карьеры, глотают профессии точно так же, как я заглатываю мир искусства.

— Блэр, — Перри поставил стакан на стойку бара, — у тебя и в самом деле хандра. Все мы точно те, кем хотим быть, мы любим тех, кого хотим любить, и делаем то, что хотим делать. Например, сейчас я хочу пойти в ресторан «У мамы Розы». Присоединяйся, если надумаешь. Тебе необходимо посмеяться и развлечься.

— Да, но разве ты не видишь? Я ведь никогда и не думала о том, чтобы что-то делать. Я даже готовить не умею. Господи, попытайся понять, Перри. Совсем немногие из нас действительно выбирают.

— Спокойной ночи, Блэр. Позаботься, чтобы прислуга вернулась к утру.

Блэр направилась было к бару, но остановилась. Нет, пить она не будет. На нее навалилась паника. Нет, это просто скука. Все пройдет, нужно только успокоиться. Но не с помощью того, что может помешать ей думать. Или чувствовать. Сегодня никаких заменителей. Никакого алкоголя. Никаких наркотиков. Никакого общения и секса с Перри лишь потому, что больше нечем заняться. Нет! Кроме того, она все еще злилась на него. Не за то, что он переспал с той девицей Соммерс, этого можно было ожидать, но за то, что повел ее в их спальню. Они с Перри всегда придерживались негласного уговора: никаких загулов в супружеской постели, хотя бы из уважения к детям. Она этого правила всегда придерживалась. А он не только нарушил этот уговор, но и пренебрег своими обязанностями хозяина дома. Когда он наконец удосужился спуститься вниз, то был уже в таком улете, что пользы от него не было никакой. По его вялым движением и исходящему от него запаху горького миндаля было очевидно, что они увлеклись героином. Нет, ей не хотелось сегодня быть с Перри. И уж точно не с Леоном. Она и на него ужасно злилась. Он отказался заниматься с ней сексом. Отказался! Да ей никогда в жизни никто не отказывал! Она снова легла на диван.

Слава Богу, что эта вечеринка уже позади. Если не считать значительных пожертвований, которые ей удалось собрать, сам прием был полной катастрофой. Даже мать вела себя неприлично. Блэр никогда не замечала такого с ее стороны. И она знала, в чем причина. Она видела, как кипела ее мать под маской сдержанности, когда Перри повел Денни в их спальню. Сначала эта девка попыталась оскорбить Маргарет в ее же собственном доме, а затем нагло завлекла мужа ее дочери в постель у всех на глазах. Разумеется, всем остальным было глубоко наплевать, все веселились от души, но мать была вне себя. Да и сама Блэр не получила от вечеринки абсолютно никакого удовольствия. Кроме отвратительного поведения Перри, в ее плохом настроении виновата некоторым образом и эта Тара Нифороус. Блэр пожалела, что пригласила ее. Тара была идеальным гостем, очаровательным и симпатичным, но в ее сдержанности невольно чувствовался молчаливый упрек всем присутствующим.

Блэр поднялась и решительно тряхнула головой. Сегодня она зла на весь мир. Ей хотелось побыть одной. Так вот, она одна. И она что-нибудь сделает в одиночестве. Вот только что?

Она пошла на кухню и открыла холодильник. Надо попробовать самой приготовить себе ужин. Это будет хорошим началом.

Блэр захлопнула дверцу холодильника. Должна же быть хоть одна вещь, которую она любит, причем по собственному выбору. Она снова встряхнула головой, как бы отбрасывая гнетущее беспокойство. Завтра обязательно нужно поездить верхом.

Ликленд! Ну, конечно! Она выбрала его!

Блэр кинулась наверх в спальню, вытащила из шкафа костюм для верховой езды и бросила его на постель, радуясь тому, что можно что-то делать. Она поедет кататься верхом прямо сейчас!

Уильям не ответил. Почему? Потому что она отпустила его на ночь, вот почему. Блэр громко расхохоталась. Перри прав. На нее напала хандра.

Таксист оказался моложавым. Не слишком привлекателен, но это неважно. После того как она сунула ему бумажку в сто долларов, он согласился отвезти ее в Нью-Джерси.

— Чем вы еще занимаетесь, водитель? — спросила Блэр, внезапно снова вернув себе свое привычное хорошее настроение. Большинство таксистов любят поболтать и, за исключением водителей из третьих стран, подрабатывают на такси, одновременно занимаясь чем-то еще. Возможно, это не такое уж везение — принадлежать к среднему классу.

Молодой человек посмотрел на нее в зеркало заднего вида.

— Меня зовут Дин Фалтон. Я актер.

«Как и мы все», — подумала Блэр.

За городом было темно. Машины попадались редко. Извилистые дороги Нью-Джерси были еще более пустынными, чем магистрали между штатами.

— Послушайте, не хочу лезть не в свое дело, но с чего это вы вдруг отправились ночью в такую даль да еще в одиночестве?

— Хочу поздороваться с конем, которого люблю. И прокатиться на нем утром.

— Похоже, вы его сильно любите. Уже здорово поздно.

— Люблю, — подтвердила Блэр. Я действительно его люблю, подумала она. Я почувствую это, когда увижу его. Уверена, обязательно так и будет.

Около конюшни было темно, но водитель такси направил свет фар на дверь, пока она искала выключатель. Затем Блэр решительным шагом вошла в конюшню.

Он был прекрасен. Она вывела Ликленда из денника и одной рукой похлопала по мускулистому боку. Гнедой жеребец задрожал от ее прикосновения. Блэр медленно провела рукой по телу жеребца, ощущая глубокое удовлетворение оттого, что он принадлежит ей, что она любит его и восхищается им. Она вывела жеребца на манеж. Таксист шел за ней с седлом, но не успел он подойти ближе, как появился Билл Дениер — он жил со своей женой на втором этаже каретного сарая. Билл ухаживал за двумя поколениями лошадей Готардов.

— А, это вы, мисс Блэр. Могу я спросить, что привело вас сюда в такое время? — поинтересовался он без всякого интереса. — Ведь вы не собираетесь прокатиться на нем сейчас, мисс Блэр?

— Привет, Билл. Да, именно это я и собираюсь сделать. Немного по кругу, а потом длинная прогулка на рассвете. Я так по нему соскучилась.

Билл Дениер оседлал Ликленда, затем молча прислонился к перилам. Насколько ему было известно, Блэр Готард никогда ни по кому и ни по чему не скучала. Никогда не высказывала симпатии ни к одной из своих лошадей и, хотя она объявила Ликленда своим любимцем, ездила на нем очень редко. Но уж если она на него садилась, то спуску ему не давала. Билл всегда считал, что ей просто требуется встряска. Он смотрел, как она идет, плавно переходя с аллюра на аллюр, спина прямая, руки расслаблены.

Билл Дениер следил за Блэр восхищенным взглядом. Она смотрелась великолепно. Длинные светлые волосы струились по грубой ткани ее твидового жакета. Какая все-таки неуравновешенная женщина. Заявиться сюда среди ночи, только чтобы поездить верхом. Что же, богатые могут делать все, что им заблагорассудится. Блэр наклонилась и погладила шею лошади.

— Давай, большой мальчик, — прошептала она, — заставь меня почувствовать.

Животное охотно отзывалось на каждое движение ее колен, на малейшее движение ее руки, точно так, как каждый мужчина повиновался ей в постели. Но где же это ощущение? Злость заставила ее пришпорить лошадь. Где это ощущение?

Блэр снова зло впилась шпорами в бока жеребца и продолжала его пришпоривать, пока он не увеличил свою скорость втрое. Она напряженно стремилась вперед, как будто скорость могла подавить нарастающую панику. Нет, не панику — беспокойство. Не внутренний страх, всего лишь беспокойство. Ликленд вдруг сдавленно заржал и споткнулся…

Блэр резко остановила лошадь, глядя вниз, на его голову, и дыша так же тяжело, как и жеребец.

Билл подбежал, когда она спешивалась, вырвал из ее рук поводья, как будто спасая жеребца, и увел спотыкающегося Ликленда в конюшню. Такого он никогда в жизни не видел.

Блэр продолжала дрожать, но дышала уже нормально и с гордостью отметила про себя, что голос ее звучал твердо, когда она произнесла слова, заставившие Билла застыть на месте — ему показалось, что он неправильно понял ее команду.

— Пристрели его, — приказала она.

— Простите, мэм, что вы сказали?

— Я велела, Билл Дениер, пристрелить его.

— Пристрелить? — Конюх потряс головой, будто пробуждаясь от сна. — Пристрелить Ликленда?

Блэр наклонила голову в сторону таксиста.

— Не мистера же Фалтона я прошу тебя пристрелить.

Билл машинально подошел поближе к жеребцу, как будто хотел его защитить. Женщина не казалась ни пьяной, ни обдолбанной, но обращалась с животным безжалостно.

— Я не понимаю, мисс Блэр, — осторожно сказал он. — Вы что, так шутите?

Лицо Блэр стало жестким. Никакая это не шутка, черт бы его побрал. Черт бы их всех побрал. Если она действительно любит этого коня и увидит, как он умирает, то что-то почувствует. Пожертвовав единственным существом, которое действительно ей дорого, она в конечном итоге что-то почувствует. Должна почувствовать.

— Разумеется, это не шутка. Делай, как я говорю. Он больше не доставляет мне удовольствия.

— Вы рехнулись? — Билл почти взвизгнул. — Это же лучший жеребец в штате. Он стоит четверть миллиона долларов!

— Билл Дениер, чей это жеребец? — Глаза Блэр опасно вспыхнули. Она бросала ему вызов — посмеет ли он ослушаться.

— Ну, конечно, он ваш, мэм, но я хочу сказать… я просто не могу. Не можете же вы в самом деле…

— Если ты не можешь, тогда это сделаю я. Я знаю, где ружье, хотя полагаю, что управляюсь я с ним не так ловко, как ты.

Дениер долго молча смотрел на нее. Если она и впрямь выстрелит в несчастное животное, Ликленд может мучиться. Он вгляделся в ее лицо. Неужели выстрелит? Затем перевел взгляд на таксиста. Молодой парень тупо смотрел на Блэр. Дениер снова взглянул на нее — на этот раз с отвращением — и понял: да, она выстрелит.

Он пошел в сарай, вернулся с ружьем и, не говоря ни слова, выстрелил жеребцу в висок. Потом без всякого выражения на лице повернулся и вошел в сарай, где его вырвало. И только после этого он заплакал.

Блэр смотрела широко открытыми сухими глазами на груду, которая только что была Ликлендом. Билл выстрелил так аккуратно, что крови почти не было. Казалось, жеребец уснул.

Она ждала, когда появится боль, когда потекут слезы. Хотя бы боль.

Таксист потер глаза.

— Ну вы и дикая дамочка, — тихо сказал он.

Блэр внезапно рассмеялась, облегченно вздохнув. Этот вздох пронесся сквозь нее как свежий холодный ветер. Дрожь прошла. Все позади.

Боли не было. Не будет и слез. Слезы, кипевшие внутри, умерли вместе с лошадью. Дело сделано. Она убила того, кого любила больше всего в мире. Но одновременно она убила и страх, что ее жизнь, она сама — бессмысленны. Этот рубеж преодолен. Она никогда снова не почувствует беспокойства.

Глава тридцать вторая

По мере приближения к Колумбийскому университету общий вид Верхнего Вест-Сайда слегка улучшился, хотя все еще был довольно неприглядным. Перевернутые мусорные баки, старые машины вдоль улиц, некоторые в полуразобранном состоянии. Дома стояли кучно, облезлые, с осыпающейся штукатуркой. Казалось, они стоят еще только потому, что поддерживают друг друга. Спустившись вниз по короткой лестнице, Тара наконец наткнулась на надпись: «Галерея «А есть А». И здесь выставлены картины Ники и Дорины? Она нахмурилась и толкнула дверь.

В течение всех четырех дней после возвращения из Палм-Бич ее не покидали тяжелые, мрачные мысли. Она беспокоилась о Леоне: сможет он вернуться к самому себе самостоятельно? И волновалась по поводу брата: неужели он станет теперь делать только то, что можно легко продать? Она знала, вмешиваться в дела ни того, ни другого она не имеет права: Ники уже стал мужчиной. Единственное отрадное событие: ей удалось уговорить администрацию музея «Метрополитен» не только выделить им место для отдельной экспозиции их находок, но и договориться о помещении их в музей на постоянной основе. К выходным основная работа была закончена, и Тара смогла позволить себе поближе познакомиться с современным искусством Нью-Йорка, посетив несколько галерей как в центре города, так и на окраине. К большинству из них ее интерес угасал после первого быстрого взгляда. Даже если работы были выполнены в реалистичной манере, они явно делались с коммерческим уклоном и были очень низкого качества.

В нескольких галереях картины и скульптуры были вполне профессиональны, хотя и без души. Но даже лучшие работы были заимствованы и банальны. Или слащавые, как точно называл их Леон — «хорошенькие картинки». Практически всем этим картинам не хватало приверженности красоте и высокого духа — отражения положительных сторон современной жизни в искренней, без всякой иронии манере. Тара рассчитывала, что найдет все это здесь. Ведь с этой галереей Ники и Дорина поддерживали дружбу?

Ее настроение поднялось сразу же, стоило ей спуститься по лестнице в огромный подвал жилого дома. В конце его поднимались несколько ступенек вверх — платформа, которая выходила во двор такого же размера. Все картины и скульптуры, настолько великолепные и яркие, что она не знала, с чего начать. «Это место — настоящий глоток свежего воздуха», — подумала Тара.

Она подошла к одной картине, занимавшей всю стену небольшой галереи, посмотрела на подпись: Ричард Самсон, называется «Спящая любовь». Радом с полотном в рамке висело стихотворение с тем же названием. Что это? Поэма, посвященная картине? Или картина, которую вдохновила поэма? Она решила начать с чтения стихов:

СПЯЩАЯ ЛЮБОВЬ

Его обнаженное плечо, ее яркие волосы

Цвета вечерней зари

Разбросаны по его груди, чтобы согреть его там,

Где тихо бьется жизнь, все еще в покое, ничего не ведая,

Но все же ощущая ее и заботясь,

Особенно в эти умиротворенные часы,

Чтобы никто не потревожил ее,

Чтобы никто не посмел

Нарушить ее сладкий сон.

Переплетясь, они разделяют

Ночь, ночь, уязвимую и светлую.

Небо — их покрывало, мягкое,

Темное и глубокое, оно хранит покой,

А когда налетает ветерок, они никогда не улетают

Полностью от этих хрупких часов,

Когда ничто не беспокоит

И никто не видит

Их сладкого объятия во сне.

Переплетясь, они сейчас ловят

Свое право на мечты и воспоминания.

Как невероятно романтично! Анахронизм? Или сознательное желание использовать лексику и синтекс другой эпохи, чтобы сосредоточиться на прошлых, более невинных чувствах и перенести их в жесткое «сегодня»? Тара повернулась к картине, изображающей плывущих в небе мужчину и женщину, — нет, спящих, лежащих обнаженными в объятиях друг друга. Голова женщины покоится на плече мужчины, а фоном является какое-то цветовое пространство, которое невозможно описать. Нет тут никакого анахронизма. Безвременность, если можно так выразиться. Страсть и покой. Сила и уязвимость. В этом месяце она спала в объятиях двух разных мужчин. С кем из них она хочет спать всегда? Она была уверена, что любит Димитриоса. Но если Леон действительно глубоко изменился?

К ней подошел молодой продавец.

— Сначала все обращают внимание на стихотворение, — сказал он. — Художник, он из Нью-Гемпшира, прочитал это стихотворение в каком-то журнале, публикуемом владельцами этой галереи, и решил воплотить эту идею своими средствами. Стихотворение написала женщина, а мужчина нарисовал картину.

Тара заинтересовалась.

— У этого журнала много подписчиков?

— Ну, сейчас около тысячи девятисот. Его популярность растет. — Молодой человек протянул ей брошюру.

«Так мало людей, которых интересует это искусство», — печально подумала она, поворачиваясь к другому полотну. И это маленькое заведение единственное, где мог бы выставляться Ники? Пусть тут все очень скромно, но качество работ очень высокое. Ей нигде не доводилось видеть ничего подобного. «Приглашение к танцу» — подпись на табличке. Обнаженная женщина выгнулась на лисьем мехе, брошенном на маленькую кушетку… Ту самую, что она видела в студии Дорины! Женщина смотрит на зрителя в упор. В одной руке она держит светло-сиреневую розу и протягивает ее… кому? Вся картина — своего рода приглашение: обнаженная женщина, предлагающая цветок, бутылка шампанского, сверкающая в хрустальном ведерке со льдом, два бокала на полу, покрытом восточным ковром. Потрясающая картина! Дорина на самом деле великолепный художник. Она соединила обнаженную натуру и натюрморт, роскошь и любовь — одна из самых великих традиций западного изобразительного наследства. Взгляд Тары снова и снова возвращался к лицу женщины: слабый намек на улыбку, гордый, но чисто женский поворот головы, глаза настолько умные, что никто не усомнится в ее способности правильно оценить свои прелести, а самое главное — себя саму. У ее ног лежит собака (символ верности) и раскрытая книга (интеллект).

Тара копалась в памяти, припоминая изображения обнаженных женщин в западном искусстве. Эта картина не была похожа ни на одну из тех, что ей довелось видеть. Не «Венера небесная» и не «Венера земная» — просто женщина, сегодняшняя, живущая здесь, на земле, наша современница, настоящая женщина, но одновременно романтическая и идеальная. И она была тем, что, по мнению Леона, не могло быть сказано о ее работах, — она была «уместной». Тара вспомнила о других обнаженных фигурах, тех, что ей довелось увидеть пару дней назад в роскошной галерее на Мэдисон-авеню, — грубые, реалистические изображения: выпуклости, раздутые животы, локти, колени, мужская щетина и женские лобковые волосы в деталях. Обнаженная Дорины была не только телом, но разумом и душой. Совсем как на рисунках, которые так понравились Димитриосу. И ведь Дорина, эта необыкновенная женщина, была в него влюблена. Мысль — мучительная для Тары. Она двинулась дальше.

На выставке были представлены всего несколько скульптур. Все они отличались великолепным мастерством, каждая работа была по-своему захватывающей, и Тара невольно задумалась, какую же силу способен вложить в свою взрослую работу скульптор, создавший «Весенний цветок», если он решит ее создать. Сможет ли Леон снова поверить в чистый идеал? Способен ли Леон обрести тот же взгляд, что и в юности? Захочет ли? И учитывая все, что она знает теперь о нем, изменит ли это ее отношение к нему, если он действительно изменится? Почему ей так не хочется от него отказаться?

Тара полистала рукописи, лежащие на столе в центре комнаты, и подозвала молодого человека.

— Это все неопубликованные работы, — объяснил он. — Мы представляем двух драматургов и трех романистов, которые пишут в стиле римской школы романтического реализма, но пока нам не удалось продать их издателям.

— Романтического реализма?

— Ну, это не то чтобы модный или даже широко известный термин, — нерешительно пояснил продавец, — но так мы называем это направление — романтизм в духе девятнадцатого века, повествование, основанное на серьезных идеях, вытекающих из страстной приверженности к определенным ценностям. Но это реализм, потому что герои не какие-нибудь экзотические, исторические или фантастические персонажи — они реальны и современны, и действие также происходит в современном мире. — Он вздохнул. — Это трудно объяснять, потому что люди часто путают романтизм с романсами. — Он взял в руки ноты. — Наши композиторы сочиняют музыку тоже в стиле романтизма, мелодичную и гармоничную, и ее тоже сегодня трудно продать. В основном ее покупают у нас небольшие концертные группы, кочующие по стране, которые ищут современные произведения, расширяющие традиционные формы.

— Неоромантизм? — засмеялась Тара. Этот парень говорил так серьезно. — Художники, которые родились слишком поздно?

Продавец удивленно дернул головой.

— Ни в коем случае! Мы считаем, что это искусство будущего.

Тара заглянула через дверь в сад за домом.

— Летом мы даем там концерты, — пояснил юноша.

— Похоже, здесь у вас есть всего понемногу, — сказала Тара с мягкой улыбкой.

— Ну, так уж получается. В искусстве в данный момент преобладают другие… точки зрения, поэтому пресса нами мало интересуется, как и покупатели, которых не привлекает искусство, изображающее реальность прекрасной, а человека благородным. Владельцы этой галереи хотят дать людям, изголодавшимся по позитивному и бодрящему искусству, возможность выбрать, показать им другую часть искусства, какой бы маленькой она ни была.

Выйдя из галереи, Тара пошла по неприглядным улицам, уже не видя вокруг себя мусора и грязи. Надо же, какой сюрприз! Не только живописцы и скульпторы, но и писатели, поэты и композиторы! Что-то происходит, и возможно это, только если есть соответствующие идеи. Неужели есть флюгер, указывающий путь? Владельцы галереи уверены в своем направлении, а для этого требуются преданность и мужество.

Обидно, что все это превращено в некое подпольное движение (в подвале), никому не известное, хотя и уверенное в себе и не обращающее внимания на равнодушие общественности. Если Леон вернется в такое искусство, одно его имя поможет и другим выйти на свет. Может ли она в этот трудный период протянуть ему руку помощи, при этом не отдавая себя целиком?

Глава тридцать третья

Леон швырнул полупустой пивной бутылкой в лист меди. Было приятно снова позволить себе швырять вещи, стать эксцентриком. Бутылка проделала ожидаемую вмятину. После колледжа Леон во время работы всегда пил пиво, но теперь он только полировал пивом несколько хороших порций виски. Он пил так уже неделю, с той поры как вернулся из Палм-Бич и начал работу над медной скульптурой. Рисунок первоначального дизайна сферической медной скульптуры все еще висел на стене, ежедневно напоминая ему о сентиментальной ловушке, в которую он едва не попался. Теперь он с удовлетворением взглянул на преобразованный металл: никаких сфер, медные листы превратились в огромного коробкообразного воздушного змея коричневого цвета. Его творение предназначено для установки у корпоративного штаба в Калифорнии. Сбалансированное соответствующим образом оно будет создавать впечатление, будто оно вот-вот упадет с наклонной гранитной пирамиды. Дизайн был задуман так, что, с какой бы стороны человек на скульптуру ни смотрел, он тоже будет ощущать потерю равновесия; более того, ему будет казаться, что падает он, а не скульптура. Всего лишь шутка, разве не так? Сейчас он наблюдал, тоже с удовлетворением, как капли пива смешиваются с соляной кислотой и стекают по бокам металлической конструкции, оставляя следы ожогов на когда-то блестящей поверхности. Он внимательней присмотрелся к работе. Великолепно! Но можно ли считать ее завершенной? Он оставил острые края и торчащие углы, как бы предупреждая: «Не подходите слишком близко!» Большая часть поверхности вместо того, чтобы стать более сверкающей, была… изуродована. Кроме того, он протравил все кислотой, чтобы металл покрыла ржавчина.

Леон открыл новую бутылку пива и прислонился к стене. Он чувствовал, что это самая мощная из его вещей. Она стояла теперь избитая и травмированная, как когда-то многообещающая идея, пострадавшая от ран и времени. Но она все равно стояла. Живая. Леон хмыкнул. Как он собирался назвать эту вещь? «Сверкающий астральный пузырек, упавший из далекой и сияющей галактики как подарок нищей земле?» Он покачал головой, дивясь своему временному умопомрачению, которое заставило его представить себе такой нелепый образ. Он швырнул вторую бутылку в скульптуру, сделав вмятину как раз там, где она была необходима, и взял в руки сварочный аппарат. Несколько обгорелых дыр завершат общее впечатление, результаты падения из космоса метеоритов, призванных разрушить даже намек на прекрасное. Затем он в стиле Эйдрии забрызгает все это уродство краской. Он никогда этого не делал, не пользовался краской в своих работах. Это будет завершающим мазком, особенно когда морской соленый воздух, влажность и жара начнут свою разрушительную работу и краска станет облазить. И эта шутка вызовет новые заголовки, потому что он никогда раньше не пользовался краской.

Леон умело повернул горелку. Приятно снова поиграть с огнем. Он чувствовал себя ребенком, который только что освободился от суровой дисциплины военного училища и теперь может снова хулиганить. Тара ушла из его жизни, на этот раз навсегда. Только подумать, что он собирался бросить ради нее свою работу и уже сбросил миллионы долларов в океан! Безумие! Что же, он все может вернуть. Он знает, где это находится. Правда, придется нелегко. Поднять все это наверх куда труднее, чем сбросить под воду. Но с помощью Базилиуса он справится. Положительной чертой его вида искусства было то, что, если его творения получат повреждения при падении или подъеме, он всегда может сказать, что так и было задумано: он «трансформировал» свое старое искусство в новое искусство. Когда его скульптуры достанут со дна моря, они станут современной археологической «находкой». И Фло снова все продаст. Или, может быть, он пожертвует большую их часть, как собирался сделать его воображаемый покупатель, и потребует, чтобы какой-нибудь город построил для этих скульптур отдельную площадку. Такое уже случалось, даже в больших городах. Где это было в последний раз? В Торонто? Решено. Он так и поступит. Отдаст городу свои творения, и это принесет ему славу. Эй! Какого черта! Именно так он и поступит.

Ему следовало с самого начала понять, что Тара превратила его в безумца. Секс и искусство священны! Одно это ее заявление должно было заставить его сообразить, что у нее с головкой не все в порядке. Ничего удивительного, что она провела долгие годы с этим ископаемым Димитриосом в пыльном музее. В конечном итоге она оказалась такой же, как Димитриос. Они прекрасно подходили друг другу, как пара поношенных тапочек.

Леон вытер пот с лица рукавом рубашки и выпил еще глоток виски. С Тарой покончено. Он бросил голубое песцовое манто в озеро в Палм-Бич и смотрел, как медленно тонет меховая гора, напоминая умирающее животное, которое затягивает в водяную могилу. Когда манто окончательно исчезло, не оставив на поверхности ни малейшего следа, он внезапно очнулся. Голова была ясной — впервые за несколько месяцев он стал самим собой.

Он чувствовал бы себя еще лучше, если бы удалось помириться с Блэр в тот же вечер, но, когда он вернулся в дом, уже всходило солнце, а днем, проснувшись, он узнал, что Блэр уже уехала. Бедняжка Блэр. Надо было с ней переспать. Она такая одинокая. Постоянно крутится, вся в делах, только чтобы не заметить, как она одинока. И ради чего он ей отказал? Ради Тары, которая отказала ему? Он звонил Блэр каждый день, чтобы извиниться, но дворецкий говорил, что она на конной ферме, где собирается несколько дней отдохнуть, и не хочет, чтобы ее беспокоили. Бедняжка Блэр. Скорее всего, она «отдыхает», загоняя лошадей до смерти, чтобы пережить неудачу вечеринки: сначала Перри, исчезнувший с этой, как ее там зовут, рыжей из Художественного совета, затем мать, швырнувшая зажигалку в кучу пожертвований, затем его отказ переспать с ней. Короче, вечер у Блэр не задался. Когда по какому-нибудь поводу она расстраивалась, то всегда сбегала к своим лошадям. Он много раз видел, как она ездит верхом. Зрелище не для слабонервных. Но он помирится с ней, как только она вернется в Нью-Йорк.

Может быть, стоит позвонить Эйдрии. На вечеринке она выглядела потрясающе, особенно в этом пурпурном парике. Леон отступил на несколько шагов и оглядел свою работу. Все, она закончена. Он не имел ни малейшего понятия, чем займется дальше, сейчас ему необходимо от души трахнуться. Нет, сначала хороший домашний ужин, а потом в койку. Домашняя паста Эйдрии с соусом из креветок. Класс.

Когда такси, в котором он направлялся к Эйдрии, пересекало Бруклин, Леон отвернулся, чтобы не видеть статую Свободы, терпеливо держащую свой факел.

— Чеснок, чеснок. И еще чеснок. В этом весь секрет. Слишком много не бывает. — Эйдриа протянула ему еще одну головку, чтобы он нарезал ее. — И хорошее оливковое масло. Тут нельзя экономить на качестве. Именно поэтому тебе так нравится мой соус из морских моллюсков. Свежие моллюски и свежие помидоры. Если бы ты не съездил за ними к Рандазио в бухту, я была бы лишена удовольствия готовить тебе пасту в два часа ночи. — Эйдриа игриво взглянула на него. — В чем дело, детка? Случайно не залетел? Что Фло делает с твоими работами?

— Я же говорил, она их снова продает. И у меня разыгрались былые аппетиты. — Он отпил большой глоток вина. Эйдриа помешивала чеснок в кипящем оливковом масле, и в такт этому движению ее груди тяжело раскачивались под байковой ночной рубашкой.

Леон на кухонном столе чистил моллюсков.

— Ну и что сейчас особенно в цене? — лениво спросил он. — Чем вы, серьезные люди, собираетесь заниматься?

— Ты хотел спросить, что сейчас круто? Видишь, до чего ты отстал? — Эйдриа добавила в свой соус немного белого вина. — Ну, нас интересуют сейчас внутренние демоны: не инопланетяне, а психические образы, вызывающие ужасы и зверства, на которые способен только человеческий разум, — сказала она, вылив остатки вина в свой бокал и жестом предложив Леону достать новую бутылку из холодильника. — Добавь к этому наше горячее стремление пересматривать целые этапы истории. Вспомни все эти фильмы про войну. Наше воинственное государство требует сделать их не только политически корректными, но и оправдывающими наше растущее желание проливать кровь, используя при этом все разновидности религиозного фанатизма и страха. К тому же мы, разумеется, продолжаем исследовать функции нашего тела, основательно перемешивая сексуальный акт и естественное отправление. Легкий юмор нынче не в моде, но все еще принято заниматься самобичеванием. Оглянись! Если ты перестанешь терять половину своего времени на отдых, а вторую половину на выполнение заказов от корпораций да еще и осложнять свою жизнь, забивая голову камнями этой греческой археологини, ты поймешь, что именно это давным-давно занимает наши умы.

Эйдриа покровительственно улыбнулась, заметив сомнение на лице Леона.

— Не волнуйся, детка. Мне нравится твоя сексуальная неразбериха. Последнее время ты был в таком миноре, что я подзабыла, как все это выглядит. Короче, — продолжала она болтать, — с помощью дальнейшей модернизации примитивизма, средневековья и мистицизма все живые существа нынче снова считаются священными как взаимозависимые организмы. Даже сама земля считается таковой. То есть все живые существа, кроме людей, потому что ныне мы — мерзкие угнетатели всего священного и обязаны жертвовать своими потребностями в пользу неразумной, не принадлежащей к роду человеческому жизни. — Эйдриа заметила озадаченное выражение на лице Леона и рассмеялась. — Не обращай внимания, ты и не должен это понимать. Но ты можешь не волноваться, детка. Твои работы уже там. Под «там» я имею в виду того проклятого иностранца, который решил построить частный музей. Не знаю, как ты позволил Фло выдергивать твои работы с корнем по всей стране. Так или иначе основные ценности западной цивилизации выявлены и уничтожены.

Леон не имел ни малейшего понятия, о чем она толкует, да ему было на это глубоко наплевать; она вечно связывала искусство с мистицизмом и политикой.

— Очень немногие американские художники вдавались в философию, подобно тебе, Эйдриа, — пробормотал он. — Мы умеем злиться, но мыслителями большинство из нас никогда не были. Теперь даже самые злые устали. Для того чтобы жить на острие бритвы, требуется много энергии.

— Именно в этом-то и дело, Леон! Все устали от требований разума и «цивилизованного» общества. Можно свихнуться, зная, что твой сосед может оказаться насильником, твой ребенок — убийцей, твой любимый политик или священник — педофилом. И только подумай, что еще мы открываем в глубинах собственных недостойных душ.

В кухню вошел полусонный сын Эйдрии, Джейсон. Леон почувствовал приближение головной боли. Ну и черт с ней, пусть приходит. Эти мозговые боли появились только после появления Тары в его жизни. Жаль, что он вообще ее встретил!

— Так что ты теперь собираешься делать? — спросил он Эйдрию, допивая бокал с вином и пытаясь заглушить нарастающую боль, которая на этот раз собралась угнездиться в лобной части.

— Ох, Леон, ты уже слишком стар, чтобы быть таким наивным. Наша публика давно определилась. Когда-то нас обожали авангардисты и пресса. Теперь нас обожают светская публика и дилеры, торговцы недвижимостью и корпорации. Теперь мы в безопасности. Мы устоялись. Мы в музеях.

Ее лицо раскраснелось от дымящейся пасты. Чтобы проверить, готовы ли макароны, она швырнула одну в стену — прилипнет ли. Затем выложила всю пасту на блюдо.

— Давай есть. — Эйдриа смешала макароны с соусом из морских моллюсков и жестом велела Леону достать из духовки хлеб. Джейсон открыл бутылку красного вина. Мать сказала, что разрешит ему выпить бокал вина только в двенадцать. На следующий год.

— За мою карму, Скиллмен. — Эйдриа неожиданно наклонилась и одарила Леона мокрым поцелуем в губы. — Добро пожаловать назад. Сегодняшняя ночь напоминает мне старинные деньки, когда ты бросил колледж и впервые пришел в «Шпалы». Я много лет уже не слышала, чтобы ты так серьезно обсуждал искусство. В чем дело?

— Меня еще рано списывать, знаешь ли, — заявил Леон, пытаясь найти в макаронах целых моллюсков.

— И чудно! Знаешь, ты всегда был не в курсе последних идей в искусстве. Ты просто делал свои работы. Ты был одним из нас скорее инстинктивно, а не целенаправленно.

Леон осушил свой бокал и трясущейся рукой умудрился наполнить его снова, ничего не пролив. «Ты всегда был одним из нас», — сказала Дорина.

Эйдриа повернулась к сыну:

— А ты, сладкий мой, собери этот соус хлебом и отправляйся спать, иначе утром я не вытащу тебя из постели. Поцелуй Леона на прощание.

Леон вытер соус со щеки. Эйдриа всегда исхитрялась забыть положить на стол салфетки. Он обмакнул свой хлеб в соус в миске и запил его оставшимся вином, одновременно не сводя глаз с раскачивающихся грудей Эйдриа, отправляющей сына в его комнату. Все, как в былые дни. Когда Эйдриа проходила мимо, чтобы собрать посуду, он схватил ее за ночную рубашку. Рубашка распахнулась, и одна грудь вывалилась наружу. Он поймал ее ртом, и они оба свалились на пол кухни между посудой, которую Эйдриа несла в мойку. Он сел на нее верхом и почувствовал, как с него срывают брюки. Он был готов к настоящей жизни с настоящей женщиной, которая хотела его таким, какой он есть, а не таким, каким он мог бы быть.

Эйдриа визжала от восторга, размазывая соус с разбитой тарелки по бедрам, груди и потом по его телу. Леон слизывал соус с ее грудей, не обращая внимания на привкус блевотины во рту. Он засунул язык в рот Эйдрии, проигнорировав поднимающийся рвотный позыв, и тут же кинулся в ванную комнату, куда поспел как раз вовремя. Он был весь мокрым от пота. «Тара! Будь ты проклята!» — мелькнуло у него в голове.

Леон никак не мог остановить рвоту. Его плечи тряслись, зубы начали стучать, но его продолжало рвать. Эйдриа подошла к открытой двери, чтобы помочь. Он захлопнул перед ней дверь.

— Я, наверное, перепил. Все будет в порядке.

Леон склонился к раковине и принялся плескать холодной водой в горящие глаза. Потом набрал в рот зубной пасты, чтобы отбить мерзкий вкус. Снял рубашку и накинул на плечи полотенце. Все прошло. Он пришел в себя.

Леон всмотрелся в пепельное лицо в зеркале, видя куда больше, чем хотелось бы, затем быстро отвернулся и опустился на пол. Ну и что? Ну выкинул он манто Тары в озеро, как когда-то сбросил «Обещание» в реку. И пришел к Эйдрии за сексом точно так же, как когда-то бросался на каждую встречную поперечную после разрыва с Валери. Тот же самый сценарий, только на этот раз шлюхой оказался он.

Так что до порядка было очень далеко. Он увидел это в зеркале, в своих собственных глазах. Он был болен. Но не телом — душой.

Леон погрузился в усталый сон, не заметив, как Эйдриа накрыла его одеялом. Он очень боялся, что ему будут сниться кошмары, поэтому с благодарностью погрузился в полное забытье без видений.

Хелен Скиллмен так сжала руки на руле машины, что побелели костяшки пальцев. Если бы только Леонард был с ней. Она позвонила ему в офис, но он ушел пораньше, чтобы успеть зайти в магазин. Только половина пятого, а уже почти совсем темно. Еще полчаса — и уже вечер, и тогда ей не найти Леона. Дома, мимо которых она проезжала, сверкали рождественскими огнями. Хелен ничего не замечала. Ей хотелось ехать быстрее, но она не представляла, куда, собственно, ехать.

После звонка Леона она кинулась к машине и минут пять сидела в ней, как парализованная, прежде чем сообразила, где в это время его можно найти. «Мама, помоги мне», — вот и все, что он сказал, сказал с таким тихим отчаянием, что у нее перевернулось сердце.

— Леон, где ты? — прошептала она в трубку.

— У реки.

— У какой реки, Леон?

Молчание. Она не расслышала даже щелчка отключаемого мобильного телефона. Наверное, он его просто уронил.

Рядом с их домом не было никакой реки. Может быть, он говорил о реке рядом со средней школой? Интуиция подсказывала ей: если ее сын был в такой беде, что обратился к ней за помощью, это имело отношение к его искусству. Река возле школы была местом, где он сделал «Весенний цветок» и ту, другую скульптуру. Ту, которую сбросил в реку. Хелен усиленно вспоминала. Река была длинной. Даже если она угадала, и это та река, то как найти место, куда Леон водил ее однажды пятнадцать лет назад?

Тогда была весна. Сейчас землю покрывал снег. Хелен доехала до школы и свернула к ближайшему повороту, откуда двинулась вдоль реки, вниз по течению. Она ничего не узнавала. Переехала через реку по стальному мосту. Он тогда уже был построен? Она оглянулась на мост через стекло заднего обзора. Нет, Леон не станет…

Река не замерзла, островки льда виднелись лишь там, где громоздились камни. Хелен с облегчением заметила, что река, кажется, неглубокая, во всяком случае, недостаточно глубокая, чтобы… Она постаралась подавить волну паники. Почему он не сказал, где находится? Если бы только Леонард был с ней! На развилке асфальтированная дорога уходила в сторону от реки, а грунтовая следовала за ней. Была тут тогда грунтовая дорога? То место находилось у воды, она это хорошо помнила: Леон поставил скульптуру на край ручья, чтобы она могла ее получше рассмотреть. Почти стемнело. И вообще он мог иметь в виду реку Гудзон. Его студия рядом.

Внезапно ее машину занесло. Какая глупость! Кто-то поставил машину прямо посредине дороги. Она нажала на тормоз. Сердце усиленно забилось. Серая спортивная машина. Машина Леона!

Хелен повернула машину так, чтобы фары освещали воду, но ничего не увидела. Схватив из багажника фонарь, она пошла по дороге, скользя по замерзшей грязи и время от времени освещая фонарем воду. Кругом было пусто и тихо.

Внезапно дорога кончилась. Она пошла дальше, пробираясь сквозь кусты, стараясь держаться ближе к берегу.

— Леон!

Он стоял посредине реки по пояс в воде, потом исчез из вида — нырнул. Неужели плавал? Нет, ползал на коленях. Хелен почувствовала, как замерзли ноги в промокших сапогах. Когда Леон показался из воды, она направила луч фонаря прямо ему в глаза. Даже в вечерней темноте было видно, что его лицо посинело от холода.

— О, мама, я так рад, что ты приехала. — Взгляд дикий, но голос ровный. — Как ты думаешь, где она может быть?

— Леон, выходи из воды.

— Нет, я должен ее найти. Уверен, она где-то здесь. Тогда тут была полянка. Я никогда не бывал здесь зимой, но уверен, что не ошибаюсь. Может быть, она еще в приличном состоянии. Я уже облазил всю реку, начиная с того места, где оставил машину.

Хелен оглянулась на пройденный им путь. Не меньше полумили. И все это время он мок в воде?

Она знала ответ, но все равно спросила:

— Леон, что ты хочешь найти?

Синий фарфор его лица дал трещину.

— Ох, мама, я пытаюсь найти себя. Ты назвала ту мраморную ню «Обещание». Помнишь, ты считала, что это было не только обещание обнаженной женской фигуры, верно? Это было и мое обещание тоже. Ведь так, мама?

Хелен с трудом могла говорить.

— Да, родной, да. Пожалуйста, выйди из воды. Мы можем поискать ее весной.

Леон снова скрылся под водой. Хелен представила, как его расцарапанные руки шарят по дну в бесполезных поисках, и вошла по грудь в ледяную воду. Его необходимо вытащить, прежде чем он потеряет сознание от переохлаждения.

Леон вынырнул и с ужасом взглянул на нее.

— Мама, немедленно уходи отсюда. Вода ледяная.

— Только вместе с тобой.

— Нет, я должен ее найти. Я хочу отдать ее Таре. Это о ней я мечтал, когда делал ее. Теперь она меня бросила…

Тут Хелен все поняла.

— А я, — он с трудом выговаривал слова помертвевшими от холода губами, — все еще ее люблю.

— Леон, мы оба тут погибнем. Пожалуйста! Выйди из воды!

Он снова нырнул, а когда показался на поверхности, его лицо уже стало пурпурным.

— Ты что-нибудь здесь узнаешь? — спросил он.

Хелен покачала головой. Ее трясло.

— Как ты не понимаешь, мама? Если сейчас я смогу предъявить ей свое представление о ней, пусть давнее, она обязательно должна полюбить меня, хоть немного.

Он все еще рыдал, когда она вывела его на берег.

Глава тридцать четвертая

Кэлли позволила себе с наслаждением раскинуться на роскошном сиденье и смотреть поверх головы шофера на деревья, выстроившиеся по сторонам шоссе — будто королевская дорога, ведущая во дворец. Последний раз она была за городом прошлым летом в Атлантик-сити, куда отец возил семью отдыхать. Воспоминание о нем пробудило в ней чувство вины и слегка подпортило эйфорию, но она тут же отбросила прочь печальные мысли. Ничто не испортит для нее этот день. Ничто.

Кэлли вставила диск в магнитофон и удивилась, услышав рэп. Она хихикнула. Ей всегда казалось, что богатые люди слушают классическую музыку или там оперную. Но мистер Готард вовсе не был надутым и важным, так что музыка вроде бы к месту. Он очень сочувственно ее выслушал, когда она рассказала ему о своих проблемах. Она до сих пор не могла понять, как у нее хватило смелости послать ему записку в ресторан своего отца с шофером Готардов. Все началось с того, что ее родители и Тара получили выгравированные на пластинке приглашения на открытие нового крыла музея Харрингтон. Ей тоже хотелось туда попасть: посмотреть на вечерние платья, на драгоценности, на людей! В прошлом месяце она прочитала об этом событии в «Вэнити Фэйр». Там была фотография миссис Готард в платье, которое она собиралась надеть: завихрения и пятна, сделанные по шелку вручную художницей Эйдрией Касс, одной из тех, чье искусство будет представлено в новом крыле. А ее билетом на эту вечеринку будет мистер Готард — единственный человек, кто может вызволить ее из окружения, которое она так ненавидела. Получив ее записку, мистер Готард вышел из ресторана и несколько минут посидел с ней в лимузине. Когда он узнал, что она хочет бросить школу и найти работу, чтобы содержать себя и уйти из дома, он немедленно согласился с ней встретиться. Сегодня! Сегодня он не пожалеет своего времени, чтобы придумать, как ей помочь. А когда он поможет ей, она сможет разбогатеть, как надеется разбогатеть Ники с помощью своего нового искусства. Ники воображает, что он такой умный. Вот он удивится, когда узнает, что она добилась такого же успеха, как и он. Его друг, Леон Скиллмен, помогает ему, а ее друг, Перри Готард, поможет ей.

Только вот немножко странно, что он предложил ей встретиться так далеко, на его конной ферме в Нью-Джерси. А вдруг он испытывает к ней романтические чувства и хочет спрятаться от жены? Но тут она вспомнила: он сказал, что днем участвует в соревнованиях по теннису в своем клубе и может встретиться с ней после игры. Это понятно: не станет же он отрываться от своих городских дел, чтобы заняться ее мелкими проблемами! Конечно, она могла прийти к нему в офис, но богатые люди поступают так, как им захочется.

Кэлли вспомнила о браслете, который отец сделал для нее на Рождество. Такой кустарный — она никогда не станет его носить. Разве он не мог ей что-нибудь купить? Она подумала о домашнем ужине в честь Дня благодарения, когда все говорили разом, двигали тарелки по столу, даже пили из стаканов друг друга, как крестьяне, смеялись и разговаривали с полными ртами. Кэлли учили, что нельзя делать ничего подобного, а тут она видела, как мать танцует с кастрюлей овощей и прикладывается к стакану с вином, взяв его у одного из родственников. При этом она громко смеялась, открыто демонстрируя свой стальной зуб. Кэлли потерла красное дерево лимузинного бара. Глупые праздники ее родственников! Весь их мир очень далек от того мира, в который она стремилась.

Кэлли принялась думать об ожидающем ее разговоре. Что она может предложить? Что она умеет делать? Она хорошо играет на пианино. Всем присутствующим на вечеринке в честь Дня благодарения понравилось ее исполнение, даже отцу Леона, а он, безусловно, был из той же породы, что и мистер Готард. Она плохо себе представляла, каким именно бизнесом занимается мистер Готард, но наверняка ему не нужны музыканты. Возможно, она сможет начать в качестве секретарши. Однажды вечером, когда она еще работала официанткой в отцовском ресторане, мистер Готард шепнул ей, что она вполне могла бы стать моделью. Она свободно говорит по-гречески. И говорит хорошо. Тут уж отец постарался. Хотя он сам не говорил на языке образованных греков, он проследил, чтобы она и Ники обучались у хороших педагогов. Может быть, она станет переводчицей. Да кем угодно! Только чтобы быть среди этих необыкновенных людей. Она уверена, что мистер Готард станет ее пропуском в этот тесный мир. Наверное, он относится к ней как к дочери. Возможно, у него есть дочь ее возраста.

— Мистер Готард!

Он вырос перед ней внезапно. Кэлли не заметила, как машина свернула с шоссе на проселочную дорогу и проехала мимо нескольких лошадей, пасущихся в поле. Теперь же он открыл ей дверцу машины. Должно быть, шофер позвонил ему и сообщил об их приезде. Она вспомнила, что незадолго до этого он пользовался телефоном в машине.

Кэлли сразу заметила, что мистер Готард только что из душа и одет в обычные брюки и свитер. Он сказал, что встретится с ней сразу же после игры, но никто не выглядит так после теннисного матча. Затем она вспомнила, что он говорил о соревновании. Наверное, он нашел возможность уделить ей время между играми. Ее сердце переполнилось благодарностью. Когда он вел ее к дому, ей казалось, что все происходит как в кино, до того все кругом было прекрасно.

Тут она сообразила, что он о чем-то говорит с ней. Вроде того, что в доме выключено отопление и можно посидеть только в одной комнате — там достаточно тепло. Кэлли чуть не захихикала. Кто бы мог подумать, что у богатых людей проблемы с отоплением? Она впорхнула в гостиную, и вид легких штор, золоченных ваз и антикварной мебели вытеснил все мысли из ее головы.

Когда он ввел ее в комнату, где должен был состояться разговор, Кэлли прежде всего обратила внимание на огромную кровать с подушками в изголовье. Из другой мебели имелись только столик и стул, а также что-то высокое в углу, типа шкафа. Она занервничала, сообразив, что сесть они могут только на кровать… Что, если холод в доме ни при чем, а это просто способ заманить ее в комнату с кроватью? Стараясь казаться уверенной, Кэлли осторожно села на край.

— Мистер Готард, — начала она.

— Называй меня Перри. — Он улыбнулся и уселся на кровать рядом с ней. Потом, опершись на локти, отклонился назад. И, заметив, как натянулись его брюки, Кэлли подумала, что он принял не слишком деловую позу. Будь это какой-нибудь парень из ее школы, она бы решила, что он специально старается привлечь ее внимание к этой части своего тела. Но богатые люди — они другие, тут же напомнила она себе. Он просто хочет, чтобы я расслабилась.

Она начала снова.

— Так вот, Перри, как я вам уже говорила, мой отец настолько старомоден, что мне кажется, я сойду с ума, если останусь в том доме еще на один день. Да еще целый год торчать в средней школе. Вот я и подумала: если мне удастся сейчас устроиться на работу, я сниму себе небольшую квартирку-студию и окончу школу заочно. А потом поступлю в колледж или… — она запнулась, — могу вообще не поступать в колледж, если будет хорошая работа. Мне хотелось бы стать манекенщицей, как вы говорили…

Перри засмеялся и начал крутить прядь ее волос.

— Говоришь, достают родители? Что бы ты сказала, если бы я поведал тебе, что лично я так редко видел своих родителей, что, когда моя мать попала в больницу с нервным расстройством и пролежала там три недели, я даже не заметил, дома она или нет? — Это было не совсем так, но сейчас правда значения не имела: нужно расслабить девочку разговором, который вызовет в ней симпатию к нему. У матери действительно было однажды летом нервное расстройство — в основном из-за своего гулящего мужа, но, в частности, и потому, что он подарил Перри на тринадцатилетие бритву и пачку презервативов.

Кэлли сочувственно улыбалась Перри, но все же немного нервничала. Когда он впервые коснулся ее волос, она испугалась, что он настроился романтически, но потом поняла: он просто хочет показать ей — у всех детей есть трудности. Даже у богатых детей. Кроме того, напомнила она себе, он касался ее волос и при своей жене. Нет, он всего лишь хочет показать ей свое расположение. Кэлли начала жаловаться на свою семью, и ей показалось, что прошло совсем мало времени, когда раздался стук в дверь и вошел дворецкий с бутылкой шампанского в ведерке и двумя бокалами на подносе. Дворецкий был одет только в рубашку и жилет.

Затем ей был предложен пузырящийся золотистый напиток в хрустальном бокале, и все ее остальные мысли улетучились. Вот это жизнь! Шампанское во время делового разговора! Нервное состояние уступило место возбуждению. Не пей слишком много, напомнила она себе. До сих пор она не пила ничего, кроме греческого вина или узо во время особых праздников. Да и то очень немного. Бокал был высоким, и пузырьки воздуха щекотали ей нос каждый раз, как она подносила бокал ко рту. Ее первое шампанское!

— Каким бизнесом вы занимаетесь, мистер Гота… — Она покраснела. — Перри?

— Ну… — протянул он, откидываясь на кровати. Подобные сцены уже давно стали для него привычными, а эта маленькая гречанка была просто чудо — как молодое вино, ее следовало выпить, пока она молода. Но каждый любитель вин знает, что открывать бутылку нужно медленно, не торопясь. — Я член многочисленных правлений. Ты считаешь, что скучно жить с семьей? Так мое окружение — это моя семья. С первого дня в школе, затем в колледже и дальше мы видим одни и те же лица. Мы занимаемся бизнесом с теми же людьми, женимся на них, сидим в правлениях с некоторыми из них. Всю жизнь нас окружают одни и те же лица.

Перри долил шампанского в бокалы, и Кэлли подумала, что ему не следовало бы пить перед игрой, но внутри разливалось такое тепло, что ей не хотелось его останавливать.

— Вот почему, — продолжил он, — мы обожаем совершать неожиданные, экзотические поступки и любим общаться с другими людьми, особыми людьми не нашего круга. Как ты, например. — Он улыбнулся. И она почувствовала себя очень комфортно в этом доме, который всего лишь час назад казался ей таким чужим.

Перри встал, включил радио, поднял ее с кровати и, обняв одной рукой так, чтобы можно было держать бокалы, закружил по комнате. Кэлли попыталась сопротивляться, но легкий туман в голове мешал ей думать. «Наверное, у Перри много времени между играми», — решила она. И он сказал, что она «особенная» и что ему нравится встречаться с людьми, не принадлежащими к его кругу. Как она могла отказаться потанцевать с ним, особенно учитывая то, что он собирается для нее сделать.

Когда он уткнулся носом ей в шею, она уловила сладкий запах его одеколона и тут же вздрогнула, ощутив прижавшуюся к ней твердую часть его тела. Кэлли инстинктивно отшатнулась, но почувствовала, что он крепче прижимает ее к себе и эта твердая часть становится все больше.

— Не бойся, я не сделаю тебе больно, — прошептал он ей на ухо, и его язык принялся облизывать ее мочку уха. Разум бил тревогу, но замечательное ощущение между ногами мешало ей двинуться с места. «Опасно!» — прозвучал в мозгу предупреждающий сигнал, но его губы и язык проделывали такие штуки, на которые даже самые опытные парни в школе не решились бы. Она чувствовала, как все в голове плывет, и, вспомнив про шампанское, осознала, что бокала у нее руке больше нет. Наверное, Перри взял его у нее и поставил на поднос.

В голове промелькнула мысль: она может немедленно прекратить все, побежать в ванную комнату и взять себя в руки, но тут он положил ее руку себе между ног, а сам полез ей под юбку. И не осталось ничего, кроме ощущения его и своего тела, кроме желания, смешанного со страхом, и наслаждения, смешанного с болью. Одно движение на кровати — и он проник в нее так глубоко, что ей показалось: она вот-вот умрет на месте.

А потом все внезапно кончилось.

Перри скатился с нее и остался лежать на спине. Он тяжело дышал, и она подумала, не заболел ли он. Затем, когда он отдышался, она стала ждать, что он посмотрит на нее, скажет, что все хорошо, что она ему нравится. Но он не открывал глаз.

Кэлли с ужасом посмотрела на пятна крови на вышитом покрывале. Почему Перри не хочет взглянуть на нее? Казалось, будто он забыл, что она здесь, получил то, к чему стремился, и… забыл. Нет! Она поторопилась выбросить эти мысли из головы. Просто таков взрослый мир. Как это так получается: ты доставляешь мужчине такое удовольствие, что ему требуется прийти в себя, прежде чем выказать свою любовь? А он, без сомнения, ее любит, иначе почему он выбрал ее, хотя мог бы иметь любую женщину в мире? Борясь с паникой, Кэлли осторожно положила голову ему на плечо. Ощутив жар его страсти, она теперь сама нуждалась в его тепле.

Перри похлопал ее по бедру.

— Я всегда думаю, что мне нужна эротика, пока мне не попадется вот такой сладкий нетронутый кусочек. А ты очень сладенькая, мой котеночек. Почему рано или поздно вы все превращаетесь в кошек? Почему вино стареет, становится кислым? — Он замолчал и вроде бы даже всхрапнул, как будто готовясь уснуть.

Кэлли не смела пошевелить головой. Что он хотел сказать? Тон был ласковым, но слова странными. Что он называет «кусочком», кто превращается в кошку, о каком «вине» идет речь? Может быть, она должна сейчас сделать что-то еще? Кэлли едва не расплакалась. Если он ее любит, то почему не обнимет? Почему не открывает глаз? Что, если она ему больше не нужна? Но такого не может быть! Он же обещал ей помочь.

— Выпей еще шампанского, — сказал он, поднимаясь и направляясь в ванную комнату, даже не взглянув на нее. — Да, — повернулся он, все так же не глядя на нее, — возьми, что тебе понравится вон из того шкафа, из нижнего ящика. Выбери все, что приглянется, котенок. Через эту дверь можно пройти в другую ванную комнату, и Уильям отвезет тебя домой, как только тебе захочется.

— Но… как насчет моей работы? — неуверенно спросила Кэлли.

— О, все, что захочешь. Пойди… — Он немного подумал. — Ты говоришь по-гречески? — Она кивнула. — Ладно, иди в турагентство. Они что-нибудь для тебя найдут. Уильям расскажет, где это.

Дверь ванной комнаты захлопнулась за ним, и она услышала, как зашумел душ. Она почувствовала себя брошенной. Занятие любовью представлялось ей совсем не таким. Здесь не было любви! Но она также не представляла себе, что это произойдет у нее с богатым, успешным мужчиной старше ее. Он так занят. Она должна гордиться, что он сегодня выбрал ее. У нее не было даже возможности спросить насчет приглашения на открытие музея, но ничего, она наверняка скоро увидит его снова. И тогда спросит.

Несколько приободрившись, Кэлли налила себе еще шампанского и отправилась в другую ванную комнату, чтобы привести себя в порядок. Она чувствовала себя грязной, и там, внизу, было довольно больно, но, когда она помылась и еще немного выпила, ей стало получше. Причесывая волосы, она заметила в зеркале, что щеки у нее порозовели. На глаза она побоялась взглянуть.

Когда она вошла в комнату, Перри все еще был в душе. Любопытствуя, она пошла к шкафу и открыла ящик, на который он указал. Там она увидела открытую коробку с несколькими браслетами, ожерельями и серьгами.

На мгновение Кэлли почувствовала отвращение. Ей пришло в голову: сейчас у нее последний шанс остановить закрутившуюся спираль. Она должна подумать. Сейчас. Она должна прислушаться ко всем предостережениям, на которые не обращала внимания. Сейчас. Работа не имеет никакого значения. Приглашение тоже.

Ей на глаза попалось золотое ожерелье, совсем небольшое. Она понимала: все, что случилось сегодня, неправильно, все — от начала до конца, но золото было таким нежным и… притягательным.

Не бери. Не бери! Кэлли ощутила прохладу ожерелья в своей руке и выбросила из головы голос отца, который называл все своими именами.

Глава тридцать пятая

Ники сунул бумаги в рюкзак и спрятал его за шкаф. Завтра он возвращается; у него останется еще шесть дней. Это был ускоренный курс: «Введение в философию». Но у кого еще были в распоряжении три библиотекаря (один — кандидат наук, два других — научные сотрудники), которые выполняли его малейшие просьбы? Весь год он работал на них, но в эти последние дни перед Рождеством и каникулами он чувствовал: они существуют, только чтобы служить ему. Они помогали ему разыскивать все — от определений, запрятанных в древних документах, до журнальных статей за последний месяц.

Кто бы мог подумать, что учиться так интересно? Нельзя сказать, чтобы до сих пор он полностью пренебрегал своим интеллектуальным развитием, но теперь он понял, что рассматривал многие вопросы весьма приблизительно, пассивно усваивал концепции, будучи не в состоянии критически к ним отнестись. Теперь у него накопилась куча выписок, на систематизацию которых уйдут месяцы, а еще больше на то, чтобы их усвоить. Это было только начало. Но решение он принял.

Ники пришел к выводу: если он проникнет в мир абстрактного дизайна достаточно глубоко, чтобы задействовать себя на полную катушку, он обязательно станет архитектором, а не художником. Отсюда он и собирался начать. Теперь ему хотелось создавать искусство, которое на самом деле что-то значило.

Ники весь кипел от возбуждения. Мистер Вэн Варен был прав: им требуется движение. Мало тихо заниматься своим делом, как делают художники из галереи «А есть А», создавать невостребованные вещи, продавать дешево. Не только он стоял на персональном «перепутье» в своей карьере художника. На этом перепутье стояло все искусство: искусство, физическое воплощение идей, раскрывающее философские и духовные битвы человечества так же уверенно, как оружие и потопленные корабли рассказывают о физических и территориальных битвах. Ему не терпелось поговорить с Дориной.

— Я всегда надеялась, что ты пойдешь по моим стопам. Хотя мне следовало догадаться: ты покажешь мне путь. — Дорина обняла Ники. — Я горжусь тобой больше, чем имеет право учитель.

Ники вывернулся из ее объятий, схватил кисть и вернулся к работе над холстом. Последняя картина из трилогии морских пейзажей была почти закончена. Если все пойдет как задумано, он завершит работу над ней до того, как покинет город.

Дорина пошла к плитке, чтобы согреть воду для чая, но передумала.

— Нет уж! Думаю, надо отметить это событие бутылкой старого красного вина, которую я давно приберегаю. — Она осторожно достала бутылку. — Когда ты все расскажешь своему отцу? Не думаю, что твое решение слишком его обрадует.

— Сегодня за ужином, после того как повидаюсь с дядей Базилиусом и… Да! — прервал он себя. — Когда я пришел, на автоответчике было сообщение от мистера Вэн Варена. Чего он хочет?

— Я знаю, чего он хочет. — Дорина нахмурилась. — Он уже неделю звонит каждый день и оставляет послания.

— Вы полагаете, что он передумал и собирается о нас написать?

— Нет. Но я думаю, он хочет это как-то компенсировать.

Ники прервал работу и принял из рук Дорины как бокал вина, так и сопутствующий ему молчаливый тост. Он смутился, глядя в ее сияющие глаза. Она ничего не сказала, лишь подняла бокал и поцеловала кромку, прежде чем выпить.

— Почему даже вы сказали, что он не виноват в том, что произошло в тот день?

Дорина взяла свою кисть, одновременно наслаждаясь вином и этими драгоценными последними минутами с ребенком, молодым мужчиной, наставником которого она была так долго.

— Еще маленьким ребенком я отличалась редкой проницательностью, будь она неладна. Мой отец говорил, что у меня в голове рентгеновский аппарат, который сразу же позволяет мне определить характер человека. Я считаю этот дар проклятием, потому что эта проницательность редко приносила мне радость. Роберт Вэн Варен — человек без руля и ветрил. Он плывет по тому течение, которое в данный момент сильнее. — Дорина задумчиво отпила глоток вина. — Что-то насчет меня и этой студии его поразило. Он совершенно не понимает, что здесь в тот день произошло, но почему-то он даже не пытается разобраться — почему это место ему понравилось, он почувствовал себя здесь как-то странно, даже ощутил некоторую неловкость. Но это большее, на что он способен. Не воображай, что он очарован нашими работами. Он заворожен миром искусства, не самим искусством. У него нет собственного центра, никакой внутренней базы, которая бы привязала его к самому себе.

— У него есть власть.

— Тут дело в опыте и связях. Он не пристанет к нашему берегу, пока не убедится, что наша гавань безопасна. А нас безопасными никак не назовешь. — Дорина печально рассмеялась. — Кто бы мог представить, что настанет день, когда искусство, проникнутое красотой и проповедующее жизнеутверждающие ценности, будет считаться радикальным, а «искусство», лишенное интеллекта, грубое или политически направленное, превратится в безопасную гавань.

— Ладно. — Ники налил им обоим еще вина, держа бутылку осторожно, чтобы не взболтать осадок. У этой замечательной женщины он научился не только искусству. Внезапно он сообразил, что некоторым образом любит Дорину. Сегодня в студии было все, как в старые времена, только лучше. Ему нравилось видеть Дорину счастливой, и ему нравился тот факт, что сегодня именно он сделал ее счастливой. Ники оглядел студию, догадываясь, как он будет по ней скучать. Он работал здесь с десятилетнего возраста. Теперь, когда ему скоро уезжать, он увидел все заново, в целом, с проницательностью, сходной с той, о которой она говорила. Оазис Дорины и Дорина были нераздельны. Он никогда раньше не думал о ней, как о женщине, за исключением единственного случая во время вечеринки в честь Дня благодарения, когда она распустила волосы, танцуя с Димитриосом. Ники видел удивительный свет в глазах Дорины, когда она смотрела на этого мужчину. Тогда проклятие ее внутреннего видения не сработало ей понравилось то, что она видела, это было очевидно. Но, возможно, она и в самом деле была проклята, потому что, хотя Димитриосу и понравились ее работы, он не разделил ее романтического интереса.

— Почему вы никогда не выходили замуж? — мысленно спросил Ники. Только когда она ответила, он понял, что задал вопрос вслух.

Дорина продолжала рисовать. Казалось, ее не удивил его неожиданный интерес к ее личной жизни.

— Потому что мне не встретился человек, которого бы я хотела и который хотел бы меня, — просто ответила она. Взглянув на своего ученика и заметив его реакцию, она проговорила: — Не волнуйся, романтическое одиночество — не самое страшное одиночество в мире. Это значительно лучше, чем романтический компромисс. Во всяком случае, для меня. Кроме того, — добавила она, кивком показав на картину Ники, — у меня есть дети. Я вполне состоялась в качестве художественной мамы.

— Вы могли бы иметь и то и другое.

— Верно. Но тогда я не могла бы выбирать своих детей. Так, как сейчас, лучше. — Она качнула бокал в сторону Ники и отпила глоток. — Ты не жалей меня, Ники. Я живу той жизнью, которую сама себе выбрала. И сегодня твое решение сняло все возможные сожаления. Большая редкость для живописца всерьез заняться философией, как ты собираешься сделать. Видит Бог, мы никогда не нуждались в королях-философах, но, возможно, пришло время для художников-философов.

Они вздрогнули и подняли головы. Никто без предварительного уведомления не смел стучать в эту дверь. Даже управляющий предварительно звонил Дорине. Ники подошел к двери и открыл ее. В студию осторожно вошел Роберт Вэн Варен.

— Простите, если помешал, — вежливо сказал он. Дорина даже не повернулась, продолжая работать кистью. Вэну пришлось обращаться к ее спине. — Я наконец сообразил, что вы мне не перезвоните. Разумеется, не следовало к вам врываться, но я всего лишь хотел перед вами извиниться. Не знаю, что произошло здесь в тот день, но понимаю, что к этому имело отношение мое здесь пребывание. Поэтому, как бы оно там ни было, прошу меня извинить. Мне очень жаль.

— Чего вам жаль?

— Видите ли, сейчас в Нью-Йорке более девяноста тысяч так называемых художников и все борются за внимание, которого почти никто не заслуживает. Я пришел потому, что ваша маленькая группа по-настоящему уникальна. Я побывал в галерее «А есть А», посмотрел на выставленные там работы. Вы достигли великолепного мастерства, вы объединили форму и содержание, ваши работы несут положительный заряд, что вообще в последнее время не встречается. Ну вот я и хотел сказать, мне очень жаль, что я вам так не понравился. Меня раньше никто не вышвыривал из своих студий, поэтому мне так неуютно. Я понимаю, вы настроены не против меня лично, а против искусства, которое я представляю. Я просто человек своего времени. Я уже достаточно стар, чтобы меняться, поэтому писать о вас я не стану, ведь вы художник, который либо опоздал, либо слишком поторопился. Я точно не могу сказать, что именно, но…

Вэн внезапно смолк. Что-то привлекло его внимание. Набросок, висящий на стене. Он повернулся к Дорине.

— Это не набросок головы той молодой женщины, которая встречается с Леоном Скиллменом? Я недавно познакомился с ней на вечеринке в Палм-Бич.

— Да, это моя сестра, — ответил Ники.

Вэн пригляделся к наброску.

— Чья это работа? Не ваша, точно. Это один из самых замечательных набросков, которые мне когда-либо доводилось видеть. Такой внепосредственный, линии смелые, но одновременно точные.

— Этот набросок сделал Леон Скиллмен, мистер Вэн Варен. — В голосе Дорины звучало торжество.

Сцена была почти комичной. Она это предвидела. Вэн так резко повернулся на каблуках, что вместе со своей профессиональной уверенностью едва не потерял физическое равновесие. Он не знал, что сказать, — просто стоял с отвисшей челюстью — человек, не имеющий собственных ценностей. Справедливость восторжествовала. Он не был идиотом. Он разбирался в настоящем искусстве, когда его видел. Оно лишь не попадалось ему на глаза в последнее время.

— Я не знал, что Леон способен на такое, — заикаясь, произнес он. — Почему же тогда…

Дорина распахнула перед ним дверь.

— Потому что ваш мир искусства не уделяет такому искусству должного внимания. Леон Скиллмен — гениальный скульптор. Он мог бы стать одним из величайших скульпторов мира. Но, как вы сами сказали, сегодня мир искусства не желает ничего знать о нашем искусстве, в том числе и о том, каким могло бы стать искусство Леона. Всего доброго, мистер Вэн Варен. Пожалуйста, не приходите сюда впредь.

— Но, — возразил Вэн, — я же хотел все объяснить…

— Вы и объяснили. До свидания, мистер Вэн Варен. — Дорина закрыла дверь и улыбнулась. Улыбнулась такой широкой, заразительной улыбкой, Ники не смог сдержать ухмылки. Дело сделано. В ее оазисе снова спокойно.

Дорина взяла кисть и вернулась к работе.

— Он придет снова.

Ники от удивления даже перестал ухмыляться.

— Почему вы так думаете?

— Потому что он никогда не ушел бы отсюда по собственной воле, что бы я ни говорила и как бы его ни оскорбляла.

— Может быть, ему нравится, когда его оскорбляют? Знаете, есть такие люди.

— Думаю, он не из таких. Мне кажется, его завораживают те, у кого хватает смелости его оскорблять. — Она подмигнула Ники и снова широко и хитро улыбнулась. — А теперь, мой юный философ, за работу. Вспомни, что сказал один мудрец: «Одна картина стоит тысячи слов».

— Что такое? Ты почтил семью своим присутствием на ужине просто для разнообразия? Мы уж решили, что ты и жить решил в этой своей библиотеке.

Ники, радуясь веселому подтруниванию отца, уселся за стол. Да, у него было несколько причин, чтобы поужинать сегодня вместе с семьей. Поскольку предварительная работа Тары в музее была завершена, она возвращалась на пару месяцев в Грецию. И он тоже вскоре собирался уехать. Он уже обо всем договорился с Дориной, и как только за нужные ниточки потянут, чтобы добиться для него перевода и регистрации в середине года…

— За последнее время я узнал, что мне действительно стоит пожить в библиотеке, чтобы понять все необходимое для дальнейшего развития моего искусства, папа. Дорина научила меня рисовать, а ты, папа, научил меня думать. Но теперь мне необходимы элементарные знания.

Костас положил на тарелку Ники огромный кусок муссаки.

— Что это за хитрые разговоры? Давай ешь, пока не остыло. — Он на цыпочках пошел к холодильнику с хитрой улыбкой на лице, обещающей какой-то сюрприз. — Сегодня у нас есть кое-что особенное. — Он торжественно достал из холодильника бутылку. — Шампанское! Тара завтра нас покидать, у нее настоящий отпуск, поэтому мы встречать Новый год на день раньше. Сегодня! Выпьем шампанского!

Эти слова вырвали Кэлли из ее привычного безразличия. Шампанское. Затем, вспомнив свой первый опыт с шампанским, она снова помрачнела. Мистер Гот… Перри… сдержал свое слово. У нее теперь есть работа — в туристическом бюро, где по субботам и после школы она вводит в компьютер маршруты и отвечает на телефонные звонки. Она ненавидела эту работу, страстно желая побывать в тех местах, куда ездили люди, чьи маршруты она составляла. Перри она не видела с того дня на ферме. Она ждала, что он ей позвонит, пришлет записку с шофером, как-то даст о себе знать. Но он хранил молчание. Сначала она носила золотое ожерелье с гордостью, хвастаясь им перед друзьями и намекая на тайный роман, но теперь этот приз (или плата) за ее посвящение в мир секса и денег лежал спрятанным в глубине комода. Хлопок пробки шампанского, открытого отцом, показался ей выстрелом.

Костас слишком лихо открыл бутылку, и Таре пришлось вытирать со стола разлившуюся пену. Костас отмахнулся.

— Ничего страшного! У нас его много. Я покупать две бутылки! — Он стоял во главе стола, с гордостью обводя взглядом своих детей и жену. — За мою семью, — сказал он, глядя на них блестящими глазами. — Я поднимать новогодний тост за наше здоровье и счастье. Сегодня мы все вместе, и мы будем всегда вместе… — он взглянул на Тару, — где бы каждый из нас ни быть. — По греческому обычаю, он чокнулся с Маргаритой и каждым из детей по отдельности и выпил шампанское одним большим глотком. — Пейте, пейте, — скомандовал он. — Еще много. Счастливого всем Нового года.

Тара пила шампанское и изумленно смотрела на отца. С его темпами двух бутылок хватит на две минуты.

Ники откашлялся. Сейчас или никогда. Дядя Базилиус советовал ему сказать все сразу, не тянуть. Ники был рад, что Тара еще не уехала. Если потребуется, она его поддержит.

— Папа, — он снова откашлялся и чокнулся с отцом, как будто собирался сообщить самые лучшие новости, — не только Тара уезжает на время.

— Что ты хочешь этим сказать, Николас? — подозрительно нахмурился Костас.

— Если все пойдет хорошо, я тоже уеду из Нью-Йорка, буду возвращаться только летом и работать… — Он заторопился, не давая никому вставить слово. — Я обговорил все с Дориной и решил бросить колледж и поступить в Университет в Миннесоте — буду изучать философию. Но не волнуйся! Там живет старый Друг Дорины, он тоже преподаватель, у него такая же студия, и я смогу продолжать писать картины под его руководством. — Ники набрал полную грудь воздуха. Он должен договорить, прежде чем отец взорвется. — Сегодня я говорил с дядей Базилиусом, он согласился дать мне денег на учебу. Он сказал, что я могу рассчитаться с ним после окончания учебы, и он даже не станет брать с меня проценты.

— Дядя Базилиус? — взревел Костас. — Если мой сын хочет поступить в другой колледж, я сам заплачу за его обучение! Почему ты пошел к дяде, а не пришел к своему папе со своими решениями? — Костас резко открыл вторую бутылку и наполнил бокалы. В глазах его плескалась обида.

Ники сидел выпрямившись и смотрел прямо на отца. Он знал, что его отец никогда не мог бы себе позволить послать его в университет, и они оба это знали.

— В этом-то все дело, папа, это мое решение, — сказал он и с радостью увидел, как обида в глазах отца уступает место гордости и уважению. Все удалось! Ники обошел стол и обнял мать, которая тихо плакала. — Я вернусь на праздники, мама.

— А где эта Миннесота? — только и спросила Маргарита. Вся семья рассмеялась.

— Ники! Покажи своей маме карту! Если ты решил ехать в Миннесоту, то хоть покажи это место своей маме. Нет, не надо. Покажем потом. Теперь у меня есть сюрприз для тебя и Кэлли. — Костас снова торжественно оглядел собравшихся. Он обожал сюрпризы, то есть любил их устраивать. — Как вы знаете, Тара имеет приглашение на открытие музея, которым владеют мои клиенты, мистер и миссис Готард. — Он гордо поднял голову. — Мы с мамой тоже имеем приглашения на этот великолепный прием. Вот что получается, когда у тебя такие замечательные клиенты. Теперь, — он поклонился Кэлли с таким видом, будто собирался объявить, что ее сделали принцессой, — оказалось, что Тара не может пойти, потому что собирается встречать Новый год с Димитриосом в Греции. Значит, — он все тянул, чтобы насладиться эффектом, — у нас два приглашения на четыре человек. Дальше! Мы с мамой решить, что завтра пойдем купить все, что положено одевать на такие вечеринки. Но Тара сказать мне и Ники взять костюмы на прокат. А ты, моя маленькая Кэллисти, сможешь сама выбрать себе новое платье. Цена меня не волнует. И твоя мама тоже может купить себе новое платье. Тара показала нам картинки в журнале, чтобы нам знать, что купить, чтобы выглядеть правильно.

Кэлли смотрела на отца, потеряв дар речи. Она бы жизнь отдала, чтобы попасть на эту вечеринку. Но теперь? Как сможет она пойти теперь? Что подумает Перри? Что он ей скажет?

— Я хотел бы еще кое-что обсудить. — Костас говорил уже совсем другим тоном. — Мы с мамой, мы знаем, мы люди простые и о таких вещах плохо понимаем. — Он налил себе еще шампанского. — Так вот, — мягко сказал он Кэлли, так мягко, что у Тары сжалось сердце от любви к отцу, — так вот! Дети мои! Если вы захотите пойти на этот прием одни, без ваша мама и меня, это будет правильно. Вы американцы, и вы знаете, что сказать и как себя вести. Это вам решать. — Он расправил плечи, чтобы легче снести удар. — Все, что решите, будет правильно.

Ники вскочил со стула и, подойдя к сестре, протянул ей руку, словно она и в самом деле была принцессой.

— Не окажете ли вы мне честь сопровождать меня на торжественное открытие музея Харрингтона в канун Нового года, мисс Нифороус? Я буду горд вести под руку такую прекрасную девушку. Нам придется выдержать атаку фотографов, которые будут пытаться вас сфотографировать, и, умоляю, согласитесь, несмотря на некоторые неудобства. — Он понизил голос, прекрасно понимая, как много этот момент для нее значил. — Я буду счастлив сопроводить вас на это торжество, где вы сможете пообщаться с людьми вашего круга.

Кэлли, онемев, смотрела на брата, и перед ее мысленным взором стояли два предмета: золотое ожерелье и деревянный резной браслет. Она взглянула на мать. Стальной зуб Маргариты сиял так же ярко, как и ее улыбка. Тот самый стальной зуб, который все никак не удавалось заменить, потому что нужно купить для нее хорошее платье, заплатить за уроки музыки, английского и греческого. Она посмотрела на сестру, которая отдала ей свое драгоценное приглашение. Она взглянула на брата, все еще держащего ее под руку, понимая, насколько она не заслужила этого подарка, потому что всегда ненавидела отца за то, что он был самим собой.

Костас разлил остатки шампанского по бокалам.

— Все в порядке, моя маленькая девочка. Ничего страшного, если ты пойти на эту вечеринку без твой папа и мама. Ты уже большая девочка. Мы не хотеть, чтобы ты нас стеснялась.

— Нет! — Отбросив руку Ники, Кэлли обежала стол и бросилась в объятия отца. По ее лицу ручьями текли слезы. — Нет, папа! — Она захлебывалась слезами. Чем были вызваны эти слезы? Вниманием ее старшей сестры? Или теплом руки Ники (той самой, от которой когда-то схлопотала пощечину), а может быть, добротой ее родителей, боящихся поставить ее в неловкое положение? Возможно, также пренебрежением Перри, забывшем о ней, после того как он получил то, к чему стремился? А вероятнее всего, это было первым шагом во взрослость — открывшееся ей вдруг понимание того, что же на самом деле представляет собой жизнь?

Кэлли взглянула в синие глаза Костаса, такие же синие, как у нее, и подарила ему улыбку прощения за все преступления, которых он не совершал. Она с надеждой посмотрела на Ники, ища прощения в его глазах, и нашла его. Она подошла к елке, открыла коробку, в которой лежал подарок отца, и надела браслет на руку.

— Если мы пойдем на открытие музея…

Она совершила ошибку, большую ошибку, но отец всегда учил ее: в тех ошибках, из которых ты делаешь правильные выводы, нет ничего страшного. Что же, она сделала важный вывод из своей ошибки, и никто в ее семье никогда не узнает о совершенной ею глупости. Она будет высоко держать голову, если встретит Перри Готарда на вечеринке, потому что ошибок не следует стыдиться.

— Если мы пойдем на открытие музея, — повторила она, перестав плакать и глядя на отца сияющими глазами, — мы пойдем все вместе. Спасибо тебе, папа… за все!

Костас поцеловал Кэлли в лоб и погладил по голове. Затем оглядел стол, охватив всех взглядом, и поднял бокал с вином.

Глава тридцать шестая

Костас медленно спускался по лестнице в сопровождении запахов жареного мяса и пудинга, ворча себе под нос:

— Написано же: «Закрыто на новогодние праздники». Почему они не могут оставлять меня с моей семьей хоть на один вечер, а не стучать, стучать и стучать в дверь вот так? И раз я не открывать дверь через пять минут, они же должны понимать, что я не хочу…

— Леон, мальчик мой! — Руки Костаса быстро обхватили ссутуленные плечи Леона. Он сразу разглядел его замученные глаза и втащил неожиданного гостя в переднюю. — Входи же! Пошли наверх! Ресторан закрыт на пару дней. Мы встречать Новый год уже сегодня, и все поужинать, но ты будешь разделять с нами десерт и кофе.

Леон послушно следовал за Костасом. Поднимаясь по лестнице, Костас повернулся к нему и таинственно шепнул:

— Знаешь, она ведь ненадолго уезжает. Что мы можем поделать? Мы ведь тоже хотеть, чтоб она остаться в Америка навсегда. Но кто может сказать, что сделать ребенок? Ты только не забывай, мой мальчик, мы здесь всегда тебе рады, с моей дочерью и без нее. Не надо ли тебе помочь? Похоже, эта штука тяжелый.

Леон поудобнее ухватился за тяжелый предмет, который нес в руках.

— Нет, не нужно. Спасибо, Костас, за теплые слова. — Он понятия не имел, что Тара снова улетает в Грецию. После Палм-Бич они не разговаривали, но расстались по-доброму. Почему же она уезжает, ничего не сказав ему? Что же, все равно он должен сделать то, что хотел.

— Только взгляните, кто прийти разделить с нами праздник! Ники, налей Леону бокал вина или… — Он внимательно вгляделся в Леона, — чего-нибудь покрепче? Узо? Так как — вино или узо?

— Только кофе, благодарю вас. — Краем глаза Леон заметил огромную елку, увешанную традиционными греческими украшениями, под ней еще не развернутые коробки с подарками и стол, заваленный едой. Но по-настоящему он мог сосредоточиться только на потрясенном лице Тары. Ему казалось, он читает ее мысли: «Зачем ты пришел, даже предварительно не позвонив?»

— Привет, Леон, — коротко сказала она.

Маргарита поспешила налить ему кофе. Она тоже заметила темные круги вокруг потухших зеленых глаз Леона. Кэлли подала ему тарелку со сладостями и салфетку. Он коснулся ее браслета. Явно сделан вручную.

— Прелестный браслет, Кэлли, — сказал он, с трудом выталкивая из себя слова. — Тиффани никогда бы такого не сделать, это точно.

Ники просиял, радуясь за сестру, и схватил небольшую деревянную шкатулку, лежавшую под елкой.

— Это тоже папина работа. — Он улыбнулся отцу и протянул шкатулку Леону. — Видите? Она для игральных карт. Думаю, отец считает, что своим искусством я никогда не заработаю на жизнь, пора мне учиться играть в покер.

Леон остро ощущал тот дискомфорт, который он внес в семью своим неожиданным вторжением. Каждый из присутствующих тайком косился на завернутый в одеяло сверток, лежащий рядом с ним на диване. Ему потребовалось несколько дней, чтобы собраться с мужеством и прийти сюда, так что, даже знай он, что у них сегодня торжество, он все равно пришел бы, потому что его решимость была на исходе.

— Ники, действительно собираешься позволить Фло увеличить твои скульптуры и выполнить их в стекловолокне? — спросил он. — Чтобы поставить ей достаточно продукции для продажи, тебе придется вплотную заняться абстрактным искусством. У тебя не останется времени на живопись. — Будущее Ники было одной из причин, побудивших его прийти сегодня. Мать убедила его, что теперь он, хочешь не хочешь, несет за Ники ответственность.

— Я решил остановиться на живописи, — сказал Ники, бросив теплый взгляд на отца. — Но хочу предупредить вас: Дорина никогда не позволит вам войти в ее студию. Она во всем обвиняет вас. Мне кажется, она делает это потому, что ей хочется снять вину с меня.

Леон допил кофе и немного взбодрился, услышав ответ Ники.

— Есть решения, которые можешь принять только ты сам, Ники. — Он мельком взглянул на Тару. — И тогда, даже если ты примешь неверное решение, оно все равно будет твоим. И тебе некого будет винить, кроме себя, если придется сожалеть о выбранном пути.

— Дорина говорит то же самое. И папа.

— Правильно. — Леон вымученно улыбнулся. — Но хотя ты уже все решил, я хотел бы кое-что тебе сказать — мне кажется, я обязан это сделать. — Он чувствовал на себе горячий взгляд Тары, но не волновался: то, что он хочет сказать, не разочарует ее. — Я хочу, чтобы ты знал, Ники, когда я был примерно твоего возраста, мне тоже пришлось принимать подобное решение, и я горько сожалею, что выбрал тот путь, который выбрал. Возможно, он годится для других, но никогда не годился для меня. Для меня настоящего. Моя работа никогда не приносила мне радости, даже когда я ее делал. У меня много почитателей, но я вовсе не горжусь своим статусом знаменитости. Я зря потратил свой талант, я впустую истратил себя. Иметь такой талант, как у тебя, иметь такое видение, которое ты привносишь в свои картины… Из личного опыта хочу добавить: если бы ты пошел другим путем и этот путь оказался неверным, плата за такую ошибку была бы непомерной. — Он кивнул в сторону Тары. — Твоя сестра знает, как тяжела эта плата для меня. И еще она знает: я от всего отказываюсь и ухожу из искусства навсегда, и пусть это будет окончательной платой за мои ошибки.

Леон отвел взгляд от растерянных глаз Ники и встретил сочувственный взгляд Тары. Он видел, как ей за него больно. Он взял сверток и официально протянул его ей.

— Простите, что испортил ваш семейный праздник. Я хочу отдать тебе это. Пожалуйста, прими, Тара.

— Что это? — Она слегка прищурила глаза.

Костас вскочил и стал заботливо выпроваживать их из комнаты.

— Идите-ка оба вниз, в ресторан. Идите на кухню. Там тепло, до сих пор горит огонь. Идите туда, побудьте вместе. Сделайте нам одолжение! Нам как раз пора смотреть телевизор, а вы нам только мешать. Вот, возьмите. — Он протянул Таре два бокала и бутылку узо. — А теперь идите, да? — Он закрыл за ними дверь и повернулся к оставшимся в комнате: — Куда вы все уставились? Маргарита, дай мне еще десерта! Ники, налей вина. Кэлли, включи телевизор!

Все кинулись выполнять его распоряжения, пытаясь угадать, что лежит в том свертке. Потом все уселись, чтобы убедиться, что ничего хорошего по телевизору нет. Они вообще никогда не включали телевизор во время праздников.

Тара медленно помешала угли, чтобы дать нервам успокоиться. Что бы Леон ни задумал, но его обращение к Ники смягчило ее сердце. У него был такой вид, будто он вернулся с фронта. Кто сейчас рядом с ней: мужчина или подросток, он борется с собой или плетет хитроумные сети?

Леон жестом попросил ее развернуть сверток.

Первое, что ее поразило, когда откинула край одеяла, был аромат. Под первым слоем шерстяной ткани она увидела гардению с приколотой к ней запиской. Гардения лежала поверх голубого песца, и тут же — еще одна записка: «Приходи и останься со мной. Я тебя люблю». Ее тридцать третий день рождения… Казалось, это было так давно, а ведь прошел всего месяц. Тара подняла глаза на Леона, и сразу ей вспомнился запах всех тех гардений, которыми он ее осыпал. Как счастливы они были тогда в Афинах, в ночном клубе. Такое впечатление, что с того дня прошла целая жизнь. Она открыла карточку: «Таре — за то мужество, которое требовалось тебе, чтобы в лето своей женственности не изменить обещаниям своей весны. Я буду всегда тебя любить. Леон».

Она развернула одеяло до конца, уже зная, что откроется ее глазам. «Весенний цветок», приветствующий утро ее женственности. Глаза Тары наполнились слезами. Что ей делать? Попрощаться с так и не разгоревшейся любовью? Принять подарок как символ любви между ними, которая не успела расцвести полностью, но вполне могла бы?

Глаза у Леона были сухими. Слишком сухими. Пристально глядя на него, она поняла: все его слезы позади; его решения, какими бы они ни были, приняты. Как и ее. Она собиралась позвонить ему завтра, перед отлетом в Грецию. Но его решения — это решения проигравшего. Его зеленые глаза, всегда готовые рассмеяться, были пусты. Он сдался, и этот подарок был прощанием. Теперь Тара восхищалась им — тем мужеством, с которым он признался Ники в своем несчастии, и глубиной чувств к ней, которые заставили его отдать ей лучшее, что у него было.

— Ты не должен мне это отдавать, — мягко сказала она. — Скульптура принадлежит твоей матери.

— Она никогда ей не принадлежала, я просто оставил ее в своем отчем доме. И мать согласилась со мной: она должна принадлежать тебе. За то, что ты дала мне, вернее за то, что ты мне вернула: представление о том, какой может быть женщина.

— А может быть, ты сумеешь вернуть и свое видение мира и снова заняться искусством?

— Нет, я поступил правильно, отказавшись от искусства вообще и от моих старых друзей. После возвращения из Палм-Бич я попробовал снова зажить старой жизнью, но у меня ничего не вышло. Моего гнева к тебе хватило на то, чтобы я успел выполнить последний заказ, а жалость к самому себе толкнула меня… — Леон отвернулся, — я пытался переспать с Эйдрией.

Тара оцепенела, но в ее голове тут же пронеслось: если он хоть чуточку ей дорог, она обязана его выслушать.

— …но не смог. Ничего подобного я больше делать не могу. А начинать все с начала слишком поздно. — Леон увидел: в ее серых глазах появились отблески далекой грозы. — Пожалуйста, не надо. — У него не было сил выслушивать, что она думает по этому поводу. — Ты сделала достаточно, чтобы изменить меня как мужчину, не пытайся теперь спасти художника — не трать зря время. Разве ты не видишь, я не могу вернуться, а путь вперед мне заказан. Куда идти? Я просто со всем завязываю, вот и все. Я объявляю об этом на открытии музея в канун Нового года. — Леон внезапно расхохотался, но глаза его не смеялись. — Будет очень даже кстати. Блэр согласилась убрать последнюю мою работу из своего музея, и по этому поводу завтра вечером планируется большое сборище. Очень скоро все будет кончено.

— Я никогда не пыталась изменить тебя, Леон, даже как мужчину. Разве ты не знаешь? Если я вообще что-то сделала, то всего лишь помогла тебе вспомнить себя мальчишкой.

— Я пытался найти «Обещание», — перебил ее Леон. — Именно эту скульптуру мне хотелось тебе подарить. Я пытался найти ее в реке, куда я ее сбросил. Что-то похожее на то, как ты спасала своих бронзовых и мраморных богов из моря, не так ли? Но мне повезло меньше, чем тебе, — я не нашел свою богиню. И едва не умер, пытаясь ее найти.

Тара с ужасом смотрела на него. Ничего удивительного, что он так ужасно выглядит. Она упала рядом с ним на колени.

— Ох, Леон, разве ты забыл, что моя бронзовая фигурка совсем из другого века? Ее создатель мертв уже более двух тысяч лет. Но ты жив! Ты можешь создать еще одно «Обещание». Ты можешь исполнить свое собственное обещание. Все художники неотделимы от своих работ. Именно это и делает вас художниками! Когда вы создаете свое искусство, вы создаете себя. Если ты снова поверил, что твоя идеальная женщина может существовать в реальном мире, тогда ты должен поверить и в то, что этот мир, ее мир, тоже существует. Подожди! — Тара быстро внезапно вышла из комнаты.

Леон смотрел, как догорает огонь. Что же, подарок преподнесен — долг уплачен. Он встал, собираясь уйти.

— Вот! Смотри! — Тара вернулась в комнату. Глаза ее сияли. — Взгляни, Леон. Я выполнила это упражнение «На перепутье» на следующий день после возвращения в Нью-Йорк. Это о тебе. Мне кажется, тебе стоит посмотреть.

Улыбаясь, Тара развернула лист бумаги на кухонном столе.

— Перепутьем папа называет те периоды в нашей жизни, когда выбор или отсутствие выбора могут определить направление нашего будущего, появление следующих перепутий. Вся жизнь состоит из множества перепутий. Большинство людей пропускают их, даже не ощущают, когда они подходят к очередному перепутью или уже стоят непосредственно перед ним. Они верят, что их судьба зависит от окружения, наследственности, обстоятельств, везения, расположения звезд или Высшей воли. Но папа всегда внушал нам, что наша личная судьба и есть наша личная забота. Наш собственный выбор. Разумеется, папа не сам до этого додумался, это старинная греческая идея. Вспомни Аристотеля, например, который считал, что счастье не есть временное состояние удовольствия, а процесс достижения пика своих возможностей.

«Интересно, — подумала Тара, — он меня слышит?» Не может он еще раз отказаться от своего искусства. Это все равно, что отказаться от своей души.

— Леон, — взмолилась она, — постарайся понять. У людей есть свободная воля, поэтому каждый из нас может создать свою собственную душу, свое собственное искусство в соответствии с внутренним видением, в соответствии с избранными ценностями.

Он смотрел мимо нее на горящий огонь. Тара схватила бумагу со стола и сунула ему в руки.

— Взгляни! Ты слышал, Ники сказал, что он на перепутье, имея в виду свое искусство. Так вот, в том, что касалось тебя, я тоже была на перепутье с самого начала, только я не знала этого до самого последнего времени. Я всегда вела сознательно спланированную жизнь во всех областях, за исключением одной — моей любовной жизни. — «Слышит он меня», — опять пронеслось в голове Тары. — Леон! Я всегда любила, люблю твой стиль, твою творческую энергию, твою уверенность в выборе. Взгляни на свою машину, на свою одежду, на квартиру. В тебе нет ни слабости, ни пассивности. Даже если ты не прав, ты действуешь решительно. По существу ты очень сильный и хороший, Леон!

Тара трясла его, словно пыталась пробудить от глубокого сна.

— Леон! Не сдавайся! Не бросай искусство! Пусть «Весенний цветок» станет нашей общей надеждой, а не надгробным камнем над обещанием, которое воплощает эта скульптура. Мы всегда можем быть друзьями. И у тебя появятся другие друзья, если ты дашь себе шанс. Они уже есть, нужно только их принять. Это не только я, но и Ники, и вся моя семья. Они тебя любят. И Дорина тоже. Да, да, Ники ошибается, она тебя простит, потому что углядела в тебе лучшее и ей перед этим не устоять. Ты не одинок, Леон! И у тебя есть не только друзья, у тебя есть твое искусство.

У него опять появился тот затравленный взгляд, который она видела в Палм-Бич, когда сказала ему насчет Димитрия. Ее сердце заныло от жалости к нему и от стыда за него, потому что она наконец впервые поняла, что он закрывается от жизни, боясь столкнуться с чем-то еще более глубоким в себе самом.

— Леон, ты получил мои рождественские подарки? Я оставила их у твоего швейцара пару дней назад.

— Ты сделала подарок мне? — Он осторожно поднял на нее глаза.

Тара кивнула. Она взяла у Хелен Скиллмен ее «Весенний цветок», чтобы подарить Леону. Разве могла хоть одна из них предположить, как он распорядится своей собственной скульптурой?

— Разве тебе не передали пакет?

Леон отрицательно покачал головой.

— После Рождества я жилу матери. Скажи, что это за подарок?

— Нет, лучше узнай сам. Леон, послушай, Роберт Вэн Варен сказал Ники тогда, в студии, что, наверное, он смог бы написать об их искусстве, если бы оно было оформлено как движение. Даже если ты считаешь, что не сможешь создать идеал, ты можешь к нему стремиться. Этого будет достаточно для Вэн Варена и остальных. Им придется писать о том, что ты делаешь, просто потому, что твое имя слишком известно. И это позволит тебе дотянуться до той части себя, которую ты пытался уничтожить. Ты уже сделал шаг на пути к себе. Попытайся сделать еще один. Вернись туда, где тебе было шестнадцать, вспомни свои ощущения до того, как тебя так сильно обидели. Ты ведь тогда считал, что только твоя мать разделяет твое видение. Теперь у тебя есть все мы! Так попытайся же!

Леон смотрел на нее так, будто она была незнакомкой, отдаленно напоминающей кого-то.

— Леон, в жизни столько перепутий. У всех у нас множество шансов. Мы можем сменить свое направление в любой момент. Пока мы живы, никогда не бывает слишком поздно. Подари мне «Весенний цветок», если хочешь, но не отказывайся от того, что помогало тебе его создать. Не ставь на себе крест.

— Тара?

— Да? — прошептала она.

— Если бы я стал тем мужчиной и скульптором, каким мог бы стать, кого бы ты предпочла: меня или Димитриоса?

Его взгляд требовал от нее правды, какой бы она ни была.

Тогда Тара заглянула в свое собственное сердце и все поняла: свои бесконечные поиски идеала и причины своей любви к обоим мужчинам. Она любила Димитриоса всей душой. Она искала «Димитрия» с той поры, как познакомилась в Димитриосом, он был тем самым мужчиной, который показал ей, что именно она ищет, это и привело ее назад, к нему. Но если бы Леон раскрыл все свои потенциальные возможности, стал бы Димитриос для нее лучшим?

Тара беспомощно взглянула в ясные зеленые глаза Леона. Она заметила в них теплоту и поняла, он уже знает, но хочет услышать из ее уст…

— Тебя, — прошептала она, все еще потрясенная вопросом, но уверенная в ответе. — Да, я бы предпочла тебя.

Они поцеловались, тоскуя о том, что могло бы быть, зная, что они всегда будут много значить друг для друга. Но Тара знала, даже она не сможет вдохнуть жизнь в его угасший дух, в его умирающую душу.

Прощальный поцелуй — вот все, что она могла ему дать.

Они долго сидели молча: Тара — прижавшись к его коленям и положив голову на его неподвижные и безжизненные руки. Леон — устало откинувшись в кресле ее отца. Некоторое время спустя он заснул. Тара поняла: его миссия на сегодня была выполнена.

Прядь волос песочного цвета упала на лоб спящего Леона. Долгая борьба, которую он проиграл, и, наконец, обретенный покой. Тара с трудом удержалась, чтобы не убрать с лица прядь волос и не поцеловать его в лоб, как мать целует своего ребенка. Какая ужасная потеря. Какая трагическая утрата для искусства.

Она провела с ним всю ночь, подбрасывая дрова в огонь, сидя на полу и тупо уставившись на языки пламени, пока перед самым рассветом не задремала сама.

Леона разбудил звук шагов наверху, в квартире. Когда он проснулся, то увидел у своих ног Тару, которая крепко спала, свернувшись клубочком. Леон осторожно встал и накрыл ее одеялом, которое до этого было на нем. Ему смертельно хотелось взять ее на руки, любить ее и беречь всю ее жизнь. Но он не имел на это права.

Проснувшись от звука закрываемой двери, Тара села и в отчаянии прислонилась к креслу. Черные угли, оставшиеся от погасшего огня, показались ей похожими на тот холодный камень, что лежал у нее на сердце, ибо надежда на возрождение Леона догорела и умерла.

Глава тридцать седьмая

Понадобилось шесть человек, чтобы установить «Вечность» в гигантской ванне из стекловолокна. «Спасибо Фло», — подумала Блэр. Компания, производившая яхты, отрезала корму лодки, которая только вчера была установлена в комнате для медитаций. Операторы выстроились в сторонке, пока рабочие возились со шлангами, через которые кислота из цистерны будет подаваться в ванну и омывать произведение Леона.

Ее глаза внимательно обежали зал. Она снова чувствовала себя отлично в ожидании чего-то… Чего? В этом-то и самое занимательное! Она понятия не имела, что появится следующим и заведет ее. Нет, она чувствовала себя еще лучше, чем раньше. Беспокойство исчезло. Вместо него появилась бесшабашность. Смерть Ликленда освободила ее. Секс никогда не был таким разрушительным, как в ту ночь с водителем такси; они едва не разнесли его машину. Ну и что? Она оплатила ремонт.

В конечном итоге это правда: если у тебя достаточно денег, все можно устроить.

Да и Билл Дениер уволился, уехал с фермы на следующее утро, так что единственное, что ей пришлось сделать, — это сказать Перри, что ирландец убил лошадь спьяну. Насилие и секс — какая гремучая смесь! Что будет сегодня после этого акта уничтожения! Ей никогда раньше не приходилось уничтожать произведения искусства. Она взглянула на Леона. Нет, слишком вымотан.

Ничего удивительного. В последнее время он был очень занят. Когда Фло обратилась к ней, она решительно отказалась продать единственную вещь Леона, которой владела лично. Остальное, включая эту махину, они с Перри пожертвовали музею, а Кронан, не поставив ее в известность, продал все скульптуры Фло, проявив независимость, которой Блэр в нем никогда не подозревала. Она сурово взглянула на Кронана. То, что он сделал, не выходило за рамки его полномочий, но только взгляните на него — сидит, сгорбившись, между Фло и Эйдрией на одной из скамеек, склонив голову. Наверное, молится, чтобы она его не уволила. Этого она не сделает. Но, возможно, придумает что-нибудь похуже, чтобы отомстить ему за его неожиданную смелость. Может, запятнать наконец его пуританскую душу? Да, она думала о сексе с ним и флиртовала с ним более двадцати лет. Сегодня она своего добьется. Тогда ему придется тащить еще и этот крест, кроме пропаганды искусства, которое он то ли ненавидит, то ли боится. Если ему так не по душе новое крыло, следовало давным-давно уволиться. Слабак. Разумеется, он никогда не отталкивал ее напрямую, разумеется, но очаровательно сопротивлялся. Все, хватит, особенно учитывая его дерзкий поступок — продал скульптуры, ни с кем не посоветовавшись. Она всерьез займется его совращением в первые часы Нового года, когда он, измотанный, уязвимый и одинокий, будет сидеть в своем офисе, как она ему прикажет. Она — его работодательница. Если уж дело пойдет совсем плохо, любовь к старому крылу удержит его от открытого неповиновения.

Разобравшись с сексуальной повесткой дня, Блэр перенесла свое внимание на «Вечность». Блеск! Ведь что такое, по сути, вечность, как ни бесконечная трансформация материи и энергии? Пытаясь уговорить ее продать скульптуру, Леон открыл ей свою тайну: никакого музея. Он избавлялся от тех своих работ, которые выкупил, причем исчезновение его последней работы будет символизировать исчезновение его искусства. Тут она взяла его за горло, потребовав, чтобы уничтожение последней работы стало событием в прессе. Его искусство исчезнет, как он того хочет, но зато у нее на пленке сохранится медленная смерть карьеры Леона, которая завершится завтра его заявлением об отставке на официальном открытии нового крыла.

Внезапно ее внимание отвлекла Эйдрия, которая по мере приближения торжественного момента начала метаться с места на место, как щенок-переросток, стараясь ничего не упустить и везде попасть в кадр.

Леон, Перри и Вэн стояли как деревянные в дальнем конце зала, вроде бы и вместе, но на самом деле порознь. Вэн заметил, что Леон выглядит очень утомленным. Перри откровенно скучал, но Вэн знал, что ему не терпится начать обход новогодних вечеринок, потому что в последнее время он увлекся очень молодыми и очень белокурыми славянскими девушками, которые ежедневно «прибывают» в Нью-Йорк, чтобы «влюбиться» в какого-нибудь американского миллионера. Блэр, которая, как знал Вэн, весьма равнодушно относилась к похождениям мужа, удивила его, решительно отказав ему в личной просьбе пригласить на «событие» Дениз Соммерс. Это свидетельствовало о том, что, хотя Дениз уже надоела Перри и он двинулся дальше, Блэр все еще не могла ему простить той его выходки во Флориде. Какие идиотские правила у этих людей! Но в последнее время он и сам начал удивляться, зачем это он продолжает встречаться с Дениз. Ведь она в конечном итоге оказалась тем, чем сама себя называла — «общественной собственностью».

Вэн устало достал из кармана блокнот и ручку. Шоу вот-вот начнется. Леон и металлурги разработали детали и просветили его. Поскольку Леон использовал для скульптуры марганцовистую бронзу, они увеличили пропорцию кислоты в воде до семидесяти процентов, уверенные, что такой концентрированный раствор с задачей справится. Как только кислота коснется бронзы, начнется химическая реакция и получится… как это? Окись азота? Нет. Он сверился с записями. Триокись. Ну, как бы оно ни называлось, этот токсин будет немедленно втянут в систему, защищающую музей от загрязнения. Но тем не менее это придает всей затее некоторый элемент риска и, соответственно, драмы: ведь система вполне может не сработать. Вэн бессознательно подвинулся поближе к дверям.

Блэр блестящими глазами следила за гостями. Как раз подходящее событие, чтобы дать пинка старому году.

— Вначале мы мало что увидим. — Ее голос был ясным и звонким. — Но команда операторов останется здесь на ночь вместе с ребятами, которые будут доливать кислоту. Кронан, ты останешься и за всем присмотришь.

Блэр с удовольствием увидела, как он удивленно поднял голову.

Парализованный неожиданным приказом Блэр, Кронан тупо смотрел на нее. На ней было ярко-красное бархатное платье с длинными рукавами в готическом стиле и капюшоном, закрепленном на светлых волосах бриллиантовой заколкой в форме полумесяца. Красивый средневековый алхимик, сидящий над кипящим котлом и составляющий свои магические снадобья. «Лягушиное бедро и совиное перо, ящериц помет и слизь, в колдовской котел вались!» «Кто она, Блэр — одна из колдуний или сама леди Макбет? А впрочем, — решил Кронан, — какое это имеет значение!»

Снедаемый стыдом и позором, он снова опустил голову, похоже, эта трагикомедия, в которой он вынужден принимать участие, никогда не кончится. Он ведь думал, что, продавая все, что можно, из омерзительных шуток Скиллмена, он ускоряет конец этой театральной игры, но Блэр впала в раж. Кронан не мог понять, в чем дело. Он ведь прекрасно знал, что ей абсолютно плевать на все, что для нее все было только игрой. «Господи, пожалуйста, — взмолился он, — скажи мне, что это Твоя воля». Как бы лично он ни относился к этому искусству, что-то в его сердце восстает против этой затеи. Зачем создавать, чтобы потом уничтожать? И разве эта комната для медитаций не предназначалась для духовного отдохновения? Как может он наблюдать за всем этим разрушением?

Инженер-химик подал сигнал Блэр.

— Готово.

— Леон? — повернулась к нему Блэр.

— Начинай, — сказал он.

Из шланга в ванну полилась прозрачная жидкость. Один из рабочих стал осторожно поливать сверху предмет, который казался ему какой-то строительной деталью. Когда жидкость начала скапливаться на дне, появились тысячи пузырьков и над контейнером образовался розоватый туман, спиралью поднимающийся вверх, к потолочным вентиляционным отверстиям, через которые он немедленно уходил из помещения.

Блэр наблюдала за красной спиралью, завороженная красотой этого танца смерти.

Эйдрия решительно подошла к Леону.

— Ты отдаешь себе отчет в том, что делаешь? Я догадываюсь, что ты собираешься трансформировать один предмет искусства в другой. Умная мысль, Леон. Но ты уверен, что в результате получишь то, что хотел? Все выглядит дико.

В запавших глазах Леона появился странный свет.

— Да, Эйдрия, я уверен. Через час металл потемнеет и начнут появляться оспины. К полуночи «Вечность» превратится в гигантский кусок швейцарского сыра. — «А завтра, — подумал он, — скульптура разрушится под собственной тяжестью и останется только ванна, полная ржавчины».

Эйдрия неуверенно взглянула на булькающую ванну, но вопросы задавать перестала: Леон был профессионалом. Она задумалась: как будет выглядеть стекловолокно в какой-нибудь окантовке или без окантовки, но покрытое человеческими экскрементами и волосами — технологическая новинка из стекловолокна?

Фло перенесла свое внимание на контейнер. Этот проклятый маленький грек! Она могла бы неплохо заработать на его забавной мордашке и стекловолокне. Ладно, придется поискать другого мальчишку, чтобы смастерил модели. Производитель яхт и стекловолокно все еще могут быть использованы.

Какого… Вэн перестал делать заметки. Прилипнув к двери, он боролся с нежеланием серьезно писать об этой булькающей кислоте, разрушающей металлическую болванку. Что это — искусство; критика искусства, история искусства? Великолепный набросок головы Тары, выполненный Леоном, так врезался в память Вэна, что ему даже показалось, будто он на секунду возник на поверхности бурлящей кислоты и тут же исчез. «Потому что ваш мир искусства не уделяет равного времени нашему искусству». Он вспомнил не только слова Дорины, но и ее голос и уставился на Блэр. Она, видно, совсем рехнулась, что занимается всем этим! Только взгляните на нее! Улыбка такая же пластиковая, как и это волокно. И он рехнулся, раз приплелся сюда. Впрочем, ничего не выйдет! Он не сможет написать об этой «трансформации» даже иронически. Особенно после того, как он увидел набросок Леона.

Сияя во все стороны улыбками, Блэр аккуратно натянула на руки в бриллиантах красные бархатные перчатки и продела их в невидимые прорези на юбке, с помощью которых можно было поднять шлейф платья до плеч, превратив его в плащ, и жестом пригласила собравшихся следовать за ней.

— Пойдемте. Пора повеселиться.

Когда ее избранные гости вышли из комнаты, она повернулась к Кронану и рявкнула:

— Можешь вздремнуть на диване в своем офисе. Время от времени делай обход. — Затем взяла под руку Леона: — Доволен?

Леон взглянул на свою работу и шипящую жидкость, которая медленно уносила ее в… вечность. Он устало рассмеялся, подумав о Таре, которая в данный момент летела к другому мужчине. Это был его последний взнос в их отношения: к завтрашнему дню все его произведения, которые она так ненавидела, исчезнут.

— Да, Блэр, я доволен, — сказал он, и, наверное, это было правдой.

Вернувшись в офис, Кронан задумчиво прошел через фойе к новому крылу. Коврик Леона у дверей уже убрали, на его место положили гранитные плиты. По крайней мере он спас посетителей хоть от этого жуткого зрелища. Кронан напомнил себе: как-никак искусство здесь было все же лучше, чем в других музеях. Блэр не зашла так далеко, чтобы выставлять груды вешалок для одежды, или религиозные картины, измазанные экскрементами, или сосуды с коровьими языками и гениталиями, плавающими в крови и сперме, то есть те сенсационные вещи, которые были представлены даже в уважаемых галереях по всему миру, включая Нью-Йорк, а именно в Бруклинском музее, который однажды даже предупредил в прессе, что содержание выставки может вызвать шок, рвоту, смятение, панику, эйфорию и беспокойство. Он едва верил своим глазам, когда читал эти строки.

И все же с самого начала этого проекта — три года назад — и до его завершения сегодня он вызывал у него смятение. Его как будто силком тащили через пропасть безумия, подобную зыбучим пескам, — безобидные с виду, они никого не выпускали из своих клещей. Он работал через силу, интуитивно подозревая, что это вовсе и не музей, а дом для добровольно сошедших с ума людей. Блэр назвала это дикое сборище «Событием, своеобразной формой искусства». Что же, подобные «события» случаются в искусстве уже более сорока лет. Но уничтожать нечто уже созданное, ставшее символом нигилизма? Даже Эйдрию Касс, похоже, беспокоила эта «трансформация».

Кронан внезапно остановился. Вот это действительно интересно, если учесть, как она творит свое искусство. Она даже хвастала, что ее искусство создается без предварительного намерения, оно просто «случается». Как та ее картина, где они с Леоном…

Она назвала ее «Траханье». «Похоть стала искусством?» — подумал Кронан. Большинство модернистских работ, которые он так и не смог понять, ему все-таки пришлось принять, потому что по какой-то причине они прошли испытание временем. Но современные художники превращают похоть в картину, и такие картины вывешивают в музее. Кронан поспешно поднялся по ступенькам и вошел в зал, где на самом видном месте висела картина Эйдрии «Огни города». Битое стекло, разбросанное по мокрой еще краске, сверкало на поверхности и казалось ему своего рода психической войной. «Но война тоже часть жизни, не так ли? — возразил он сам себе. — Ведь несчастья — способ, каким Господь испытывает нашу любовь к Нему. Но похоть как искусство?» Он участвовал в помещении этого бреда в музей. Он помогал Блэр размещать эти «творения». Теперь он помогает их уничтожить.

Кронан приоткрыл дверь в комнату для медитаций, в своем возбужденном состоянии надеясь, что весь этот дикий вечер — всего лишь галлюцинация, из которой он вырвется нормальным, с ясной головой. Но бронзовый оковалок все еще поливали кислотой, а несколько фотографов продолжали снимать. Какой невинной на вид была эта жидкость. Почти как вода. И все же она была достаточно ядовитой, чтобы… Кронан быстро прикрыл дверь.

Когда он переходил через улицу, направляясь к своему офису, ему в голову пришла ужасная мысль. Кислота была достаточно ядовитой для… Если она способна уничтожить бронзу, она может уничтожить все. Наверняка — холсты и краски, хотя, возможно, не стекло. Нет, стекло на картине просто упадет неповрежденным. Вот почему они соорудили контейнер из стекловолокна. Кислота не взаимодействует с пластиком и стеклом. Но самой этой гадостной штуке не спастись. Он вспомнил, как много лет назад страшно повредили «Данаю» Рембрандта в Эрмитаже. Для этой, возможно, достаточно плеснуть пару раз…

Вернувшись в офис, Кронан лег на диван и задумался. Заснуть не удалось. После пары бессонных часов он встал и принялся ходить по комнате. Его лихорадило. Он вымыл лицо холодной водой в своей частной ванной комнате. Той самой ванной комнате, где в течение многих лет… «Всего несколько раз, Господи». Он произнес эти слова вслух, не понимая, молится ли он, или исповедуется, или же просто озвучивает ту отчаянную мольбу, которая терзает его сердце: «Только, когда демон снова находит ко мне путь».

— Но дьявол живет в новом крыле, Господи! — воскликнул он, внезапно уверившись, что впервые за двенадцать лет он услышан. — Он прячется в той картине, смеется над тобой и издевается надо мной. Эта картина — похоть, Господи. Она сама это признала. Теперь я понимаю, почему ты предоставил мне этот случай. Ты велишь мне очистить это место и мою похотливую душу, уничтожив богохульную работу. Ты показал мне путь изгнания дьявола из меня с помощью изгнания того, чему я помог здесь угнездиться. Теперь я это ясно вижу.

Утвердившись в своей миссии, Кронан схватил большую кофейную кружку из буфета. Если держать за ручку, руки останутся сухими.

На обратном пути через дорогу он передумал. Снова войдя в старое крыло, он прошел через несколько залов, заполненных предметами искусства, восхваляющими жизнь, прошел через дворик, где весело чирикали птички Маргарет, и быстро направился в новое крыло через воздушный мост. Да, подумал он, ощущая, что архитектор тоже с ним заодно, я отомщу за вас всех. За красоту, любовь, природу, благородство духа. И тем самым я отомщу за себя. Раз и навсегда.

Он подошел к бурлящему контейнеру. Рабочие отдыхали и болтали друг с другом. Один из техников вскочил, когда он опустил кружку в кипящую жидкость.

— Я здесь главный, — тихо сказал Кронан. Техник попятился.

— Руки берегите, — предупредил он.

— Я буду осторожен. — Кронан закрыл за собой дверь. Еще никогда не чувствовал он себя таким сильным. Таким правым. За все годы покаяния — и ни слова от Господа. Теперь все будет завершено с помощью единственно возможного действия — уничтожения похоти его собственными руками.

Стоя перед полотном Эйдрии, он услышал смех. Свой собственный. Эйдрия была права. Она не водила своей рукой художника. Дьявол был ее астральным диктатором. И это — его портрет. Никогда, даже стоя на коленях в церкви, Кронан не испытывал такой духовной радости.

Он сделал шаг назад и плеснул жидкость в лицо дьявола. Эрозия началась сразу же. Кислота проела себе путь сквозь краски и холст. Но достаточно ли этого? Части полотна, подобно тряпкам, все еще свисали со стены. Он вспомнил перекрученную выцветшую ткань, разложенную на полу в известной галерее в Лондоне. Может, и это рванье воспринять как очередную «трансформацию» предмета искусства? Нельзя рисковать, необходимо уничтожить картину полностью. Кронан вернулся в комнату для медитации и, стараясь не замочить руки, зачерпнул еще кружку кислоты. Теперь рабочие наблюдали за ним без всякого любопытства.

Второй раз ему удалось плеснуть более успешно, холста почти не осталось, а на пол посыпались сотни осколков стекла. Еще один заход, и дело будет сделано.

Возвращаясь в третий раз с кружкой кислоты, он случайно взглянул на одну из скульптур в карманном садике Маргарет. Кронан вышел на балкон и уставился на бронзовую фигуру прекрасной женщины с поднятыми вверх руками. Внезапно он почувствовал, как возбуждение начинает покидать его, он осознал, что эта скульптура, как и творение Леона, тоже сделана из бронзы. Но эта работа была священна! Она олицетворяла величайший дар Бога мужчине — женщину. Если женщина священна, то разве Господь позволил бы использовать для ее сотворения металл, который не священен? Бронзу использовали столетиями для создания величайших скульптур. Они будут жить вечно. Разве не может случиться, что работа Леона, хоть она и чужда Кронану, является личным вкладом скульптора в вечные творения Господа? Если так, то тогда и скульптура Леона тоже священна. И ее уничтожение — работа дьявола.

Через посредство Блэр дьявол приказал уничтожить работу. Значит, дьявол жил в Блэр. Она уничтожала искусство. А он ей помогал. Возможно, он стер с картины Эйдриа вовсе не лицо дьявола. Возможно, то был лик Бога, но в иной форме, которую ему не дано понять, точно так же, как он не понимал работ Леона.

Кронан в волнении поднял глаза к цветам, которые пышно цвели в саду Маргарет. Тоже творения Божьи.

— Помоги мне, Господи! — громко крикнул он.

Его глаза пробежали по живым лозам и обратились к бронзовым, которые держала молодая женщина, населявшая этот вечный сад Эдема, сад, который никогда на осквернится наготой и первородным грехом.

— Прости меня, Господи, — прошептал он.

Он снова взглянул на женщину, такую невинную и прекрасную. Как может любовь к такому прекрасному существу быть грехом? Грех — считать это грехом. Опять богохульство! Кто он такой, чтобы судить Бога, чье прощение он вымаливал двенадцать лет, чьего ответа он так трепетно ждал?

Внезапно через комнату к нему двинулось видение Блэр Готард. Но она была настоящей! Она шла, чтобы присоединиться к нему на балконе, ее алое платье закручивалось вокруг нее, как гигантский плащ, лицо соблазнительно улыбалось из-под капюшона. Блэр! Красный дьявол идет за ним!

Впав в панику, Кронан взглянул на кружку, которую держал в руке. Жидкость так напоминала воду. Быстро, прежде чем дьявол успел добраться до него, он поднес кружку к губам и выпил кислоту.

Визг Блэр прозвучал в пустых залах как пожарная тревога, сошедшая с ума. Она попятилась, пытаясь не видеть жуткой сцены гибели Кронана, и наткнулась на остатки картины Эйдриа, с которой все еще продолжали сыпаться стекло и ошметки холста. Она бросилась к комнате для медитаций, чтобы позвать на помощь, но замерла, представив себе, что там сейчас происходит.

Блэр Готард упала на пол. Последнее, что произнесли ее дрожащие губы перед тем, как погрузиться в глубокий сон, были два слова: «Ликленд» и «мама».

Один из рабочих, услышавший нечто, напоминающее сирену, осторожно приоткрыл дверь в соседний зал, но там все было тихо. Он не увидел ничего необычного, кроме большой кучи чего-то красного в середине комнаты, чего не было раньше, когда он впервые здесь появился. Решив, что это еще одна «трансформация» вроде той, которую они наблюдают, он закрыл дверь и вернулся к своей работе. Ему даже в голову не пришло, что под грудой красного бархата лежит живая, но впавшая в кому женщина, которая зашла слишком далеко.

Глава тридцать восьмая

С легким гулом аэробус мягко поднялся со взлетно-посадочной полосы в темнеющее небо.

По мере того как самолет поднимался все выше и выше, Нью-Йорк, этот памятник героическому человеческому духу, казалось, поднимался вместе с ним, его контуры четко выделялись огнями, а чернота ночи, таящаяся рядом с островом, как будто впитывала тепло от этого вечного символичного сияния. Самолет резко наклонился, дав возможность увидеть единственный факел, сияющий ровно и терпеливо на фоне воды, черной, как ночь, — отражение сигнального огня с крыла накренившегося самолета.

Зрелище было настолько потрясающее, оно исключало всякое зло, отменяло все страдания, что могут происходить на планете, не говоря уже об этой сияющей цитадели. Покой царствовал в ночи, которая вскоре станет утренней зарей, обещающей новый год всем, и в частности уже встречающему его Нью-Йорку.

Покой и обещание. Даже для Нью-Йорка, который может быть измотан физически, но никогда не будет повержен духовно. Возможно, даже для такого исстрадавшегося человека, как Леон Скиллмен. Как бы ей хотелось, чтобы это так и было!

Скиллмен. Как странно. Никогда раньше она не задумывалась над фамилией Леона, но в данный момент это словосочетание показалось ей ироничным и разрушило ее хорошее настроение[12]. Тара прекрасно понимала: Леон сможет вновь обрести свое мастерство, только обретя себя как мужчина. Как печально. Ей не удалось помочь ему лишь потому, что он заставил себя проиграть. Она понимала также: Леону нетрудно было отказаться от его нынешнего искусства, но этого мало — не оценив мужественно и честно свое прошлое, он не обретет свое былое видение. Это больше, чем преступление, — с его талантом он мог бы встать в ряд с такими гигантами, как Фидий, Пракситель, Донателло и Верроккьо.

Тара упрямо боролась с чувством вины. Возможно, он вернулся бы к себе, останься она с ним. Она задернула иллюминатор шторкой. Нет. Такое выздоровление зиждилось бы на очень ненадежной основе. Он должен возвести свой собственный фундамент. Но он отказался. По странному стечению обстоятельств именно он свел ее и Димитриоса. Теперь же он остался ни с чем, как будто решил исчезнуть для всех, кто его любил, включая его самого.

Тара снова отодвинула шторку и невидящим взглядом уставилась в пространство. Стюардесса тронула ее за плечо. Она приняла бокал шампанского и задумчиво сделала глоток.

— Капитан желает вам счастливого Нового года, — сказала стюардесса.

«Что же, новый год — всегда шанс для того, чтобы начать все с начала», — подумала Тара. И в одном Леон прав. Она закопалась в прошлом и не боролась за свои ценности в настоящем. Америка переживает и моральный и духовный кризис. Ей бы никогда не понять всей глубины идеологической борьбы, не повстречай она Леона и Дорину и не познакомься с их диаметрально противоположными точками зрения. Но теперь, когда она понимает, что стоит на кону, она не может отказаться от участия в этой борьбе. У нее есть некоторый писательский опыт. Когда они вернутся в Нью-Йорк, чтобы закончить выставочные дела, она начнет писать о художниках и скульпторах, чьи работы выставлена в галерее «А есть А» и в других галереях страны. Она станет писать о будущем со своей уникальной позиции — позиции археолога, близко знакомого с прошлым. Она попытается пробудить Америку, заставить ее вспомнить о своем классическом наследстве: теперь, вместо того чтобы копаться в прошлом, она попытается помочь строить будущее.

Она любила Димитриоса более глубокой любовью, чем думала раньше. Но это не заставит ее отказаться от археологии. Он же реалист, ее новые планы не огорчат его, они вместе разработают все детали. Если он предложит ей выйти за него замуж, она согласится. Они любили друг друга, все остальное — ерунда.

Стюардесса поставила поднос на ее столик, Тара вздрогнула и подняла голову.

— Простите. Я вас разбудила?

— Нет, — улыбнулась Тара. — Я просто задумалась.

— Ваш дом — Афины или Нью-Йорк?

Тара засмеялась, развертывая салфетку. Какой своевременный вопрос!

— И то и другое, — уверенно ответила она. — Оба города — мой дом.

Глава тридцать девятая

За первый день года и за последний день карьеры. Прекрасная концовка для его дневного выступления. Пресса придет в восторг. И то! Какого черта! Он уже много лет обеспечивает их заголовками. Леон скатился с кровати и сбросил синие простыни. Сегодня он проспал дольше, чем обычно.

Глупо было стелить вчера эти простыни только потому, что он спал на них с Тарой в первый день ее приезда в Нью-Йорк. Вдвойне глупо, потому что они пробудили в нем видения, напомнили о тех временах, когда они были счастливы вместе: он все видел, как она бродит по квартире в тот первый вечер, обмотавшись одной из этих простыней на манер тоги. И танцует. Позднее этой ночью он вспомнил про свистульку и выбросил свистульку — он заплатил за нее многократно. Слава Богу, Тара никогда не узнает, как все начиналось. Но разве мог он тогда предположить, что влюбится в нее так безоглядно? Или что потеряет ее? Тара. От ее имени у него болело сердце.

Леон бросил простыни в угол, из них выпал журнал. Только тогда он вспомнил, что прочел наконец статью «другого» ее мужчины, когда убедился, что достаточно пьян, чтобы не принимать ее близко к сердцу. Он вошел в душ и позволил воде течь по своему телу, ища утешения в этом простом удовольствии. Вытершись, Леон достал смокинг и все остальное. Когда он швырнул журнал «L'Ancienne» на простыни, собираясь выбросить все вместе, он раскрылся на статье Димитриоса, где один абзац был обведен красным. Пометка Тары: мать использовала синий карандаш. Голова уже окончательно прояснилась. Одеваясь, он прочитал абзац: «Мужчина свободен, ничего не боится и не стыдится. Мужчина и женщина, чьи ноги твердо стоят на земле. Обратите внимание, что «Крылатая победа» принадлежит к более позднему периоду. Храм в первом Акрополе был выстроен в честь «Бескрылой победы». Победы на земле».

Правильно. Димитриос такое напишет, а Тара обязательно подчеркнет. Ну разумеется. В последнее время он встречался с группой этих упрямцев, включая Дорину и Ники и некоторых других художников, чьи работы он видел в галерее «А есть А». Сколько их? Всего-то несколько десятков. Так. Тара даже хотела, чтобы он присоединился к ним! Так-так. Он помнил, как она умоляла его в ту последнюю ночь в квартире ее родителей. Он запомнил все, каждое слово: «Мы всегда можем быть друзьями. И у тебя появятся другие друзья, если ты дашь себе шанс. Они уже есть, нужно только их принять. Это не только я, но и Ники, и вся моя семья. Они тебя любят. И Дорина тоже… Ты не одинок, Леон!»

Все правильно. У него полно друзей: Блэр и Перри, Эйдриа и Фло, Вэн, Тиффани Тейт, ребята из Калифорнии, Бинки Джонс и техасская компания. Даже Костас сказал ему, что они всегда будут ему рады. «С моей дочерью или без нее», — сказал он. Все верно. Никаких сомнений, он парень популярный. И на него смотреть страшно. Черт! Уже много недель ему требуется как следует выспаться. Он снова взглянул на себя, стоя перед зеркалом во весь рост при полном параде. Самое время уходить в отставку, пока ты на высоте и нет никаких следов прошлого, которые могли бы угнетать тебя, и никаких требований будущего, которые могли бы соблазнять тебя.

Леон вошел в гостиную и остановился как вкопанный, тупо уставившись на стену над диваном. Так. Вот эту часть вчерашней ночи он полностью забыл. Даже не помнил, как их вешал, эти рождественские подарки Тары. Похоже, он был пьянее, чем думал. Они висели довольно криво по сторонам картины Ники, изображающей желтые цветы. Не стоило ему ничего этого вешать, хотя все три картины чувствовали себя на его стене весьма уютно. Как она и сказала, пакет поджидал его у швейцара, когда он вернулся домой. Сначала он развернул записку. «Греция открыла понятие свободы. Америка придала этому понятию физическую форму. Разум и тело — они теперь свободны. Что следует освободить следующим? Подумай об освобождении духа во время своей отставки. С любовью, Тара». С любовью.

В пакете оказались две фотографии в рамках. Она сделала коллажи из двух фотографий и затем сфотографировала их. На первой фотографии ее бронзовый атлет стоит перед Парфеноном — высокий, прямой, независимый. На второй фотографии «Весенний цветок» поднимается рядом с Эмпайр-стейт-билдинг — вдохновленный, уверенный, прекрасный. А между этими двумя черно-белыми фотографиями — яркие желтые цветы Ники, разбросанные по залитой солнцем кровати и зовущие юношу лечь и погрузиться в мечты.

Леон выглянул в окно. Настоящий Эмпайр-Стейт-билдинг сверкал на солнце. Новый год. Первый день года, последний день его карьеры. Снова появилась головная боль. Только не это. Он взглянул на «Весенний цветок» и еще раз вспомнил про «Обещание», лежащее где-то на дне реки.

Он снова посмотрел в окно. Сверкающие серебряные арки Крайслер-билдинг отбрасывали на город капли солнца, напоминающие конфетти. Он опять посмотрел на «Весенний цветок». «Вернись туда, где тебе было шестнадцать, вспомни свои ощущения до того, как тебя так сильно обидели», — уговаривала его Тара. Леон зажмурил глаза, пытаясь вытеснить все усиливающуюся боль. Посмотрел на цветы Ники. Вот так он чувствовал себя в шестнадцать лет, мечтал и занимался любовью в этих цветах со своей первой возлюбленной. Он ощущает это даже сейчас. «Не смей!» — одернул он себя. Пережить все это снова — хуже любой головной боли.

Сквозь головную боль пробились слова Дорины: «Ты один из нас». И эхом отозвались слова Эйдриа и ее хохот: «Ты всегда был одним из нас».

Все так. Леон пошел на кухню, открыл бутылку вина и начал пить прямо из горлышка. Он ничего не любил. Он никогда не был ничьей частью — он просто делал то, что делал. И это уже позади.

Зазвонил внутренний телефон.

— К вам пришла Дорина Свинг, — сообщил швейцар. Какого черта ей нужно? Он поставил бутылку на стол и пошел к двери.

— Я понимаю, следовало сначала позвонить, — торопливо сказала Дорина. — Но я боялась, что вы откажетесь меня видеть или я сама не отважусь сюда прийти. — Она стояла в холле. Леон не пригласил ее зайти.

— Что вы хотите? — спросил он.

Она протянула ему какой-то длинный сверток.

— Я пришла, только чтобы отдать вам вот это. Это принадлежит вам. И поблагодарить за то, что вы поговорили с Ники. Я думаю, ваша честность помогла ему отвергнуть предложение галереи Холлдон и продолжать уверенно заниматься живописью. В девятнадцать лет очень трудно отказаться от богатства и славы, особенно если взамен ничего не получаешь — только верность искусству, что наверняка оставит тебя незамеченным.

Леон развернул сверток и увидел перед собой лицо Тары — набросок, который он сделал в студии Дорины. Как же она похожа на себя! Ему было больно смотреть на нее.

— Не желаете войти? — спросил он.

— Нет, спасибо, я… — Дорина смотрела мимо него. — Это не картина Ники, вон та, с цветами?

Леон провел ее в гостиную.

— Да, я купил ее в галерее «А есть А».

Дорина задумчиво стояла перед картиной.

— Я буду ужасно по нему скучать, — тихо сказала она. — О! — Она посмотрела на одну из фотографий, висящих рядом. Затем взглянула на Леона с глубокой грустью, которую даже не попыталась скрыть. — «Весенний цветок»?

— Да.

Дорина опустила глаза на набросок, который Леон все еще держал в руке. Перевела взгляд на фотографию. Повернулась к Леону.

— А ваши руки не забыли, как ваять?

— Не знаю.

— Чего вы боитесь, Леон? — Она покраснела. — Простите, я не имела права это говорить. — Она направилась к двери. — Я ухожу. Вот, ваш швейцар просил меня передать вам это. Кто-то, вероятно, оставил в подъезде. — Дорина протянула ему большой квадратный пакет, завернутый в подарочную бумагу. Уже в коридоре она повернулась к нему и улыбнулась. — Леон, вы так много сделали для Ники, и поэтому дверь моей студии всегда открыта для вас. Счастливого вам Нового года. — И она ушла.

Леон вернулся к фотографии «Весеннего цветка» и остановился перед ним. Затем снова взглянул на рисунок, который держал в руке. Тара.

Глава сороковая

ТАРА.

Димитриос взглянул на часы — наверное, в десятый раз за последние десять минут. Телевизионные мониторы перед ним мелькали, докладывая, что рейс Тары прибывает вовремя. А он-то не опоздал? После их возвращения из Турции две недели — два века — назад Тара не давала о себе знать. Он тогда сам попросил ее об этом.

— Когда ты сойдешь с самолета холодным ясным утром, — сказал он ей, — я буду все знать.

Последнюю ночь ему так и не удалось заснуть.

Из громкоговорителей доносилась американизированная музыка, но, слава Богу, в это время года в аэропорту не было суетившихся туристов, спешащих на рейсы к островам. Иностранцы любят Грецию за теплую погоду, еще приезжают на Пасху, но уж никак не на Новый год.

Этот новый аэропорт примерно в двадцати километрах от Афин никак не был связан с Древней Грецией, если не считать выставленных кое-где археологических находок. Димитриосу приходилось много раз бывать в этом аэропорту, но сегодня впервые у него было время действительно увидеть его: по сути, гигантский магазин, только время от времени к его входам и выходам подлетают самолеты, а не подъезжают машины. Любопытно было и на людей посмотреть. Социальные изменения в Греции после ее вступления в Европейский союз были шокирующими, причем впечатление еще усилилось после введения евро. Особенно сильно это сказалось на тех греках, кому еще не было сорока. Завистливые люди, которых принимают в особую группу, начинают подражать ее членам в поведении и одежде, теряя всякое чувство меры и становясь смешными. После того как они много веков преданно цеплялись за свое уникальное наследство, считая его колыбелью западной цивилизации, и страдали от ига иноземцев, начиная с римлян, нынешние греки, казалось, стремились поскорее избавиться от всего, что делало их греками, и слиться по мере возможности с однородной массой, характерной для всего современного западного мира.

Хватит. Димитриос наконец сел. Какой смысл расстраивать себя подобными наблюдениями? Если отбросить претензии, современная Греция на самом деле всего лишь незначительно поднялась над уровнем стран Третьего мира. То, что сохранилось от прошлых достижений, находится теперь не в Греции, а в Америке. Вполне понятно, почему Тара решила жить в Афинах, доме ее философских идолов. Раз нет возможности обновить древний дух в современной Греции, есть простой выход — зарыться в сохранении ее прошлого. В Америке человеку тоже приходиться испытывать хроническое крушение надежд. «Греция и Америка, — подумал Димитриос, — вольно или невольно связаны друг с другом узами, более сильными, чем узы крови: философской тканью. Сейчас Америка несет факел, но зажжен он был Грецией».

Мимо прошла женщина с корзиной алых роз. Димитриос обожал эту традицию, только если продавщицы не были слишком навязчивы. Он купил один великолепный цветок и поднес его к носу, глубоко вдыхая аромат, напомнивший ему об аромате ее простыней и приятном запахе у нее под грудями. Он снова взглянул на экран. Через несколько мгновений он будет знать: принадлежит ли она ему? принадлежала ли она ему когда-нибудь, хотя бы в те украденные дни? Димитриос выехал из своего дома на рассвете. Камень был все там же. И надпись: «Женщине, которую я полюблю, я вручаю мужчину, каким я стану». Прочитает ли Тара эту надпись?

Он попросил ее дать Леону Скиллмену последний шанс, потому что ему нужна только ее полная любовь. Стоило ли так поступать? Он вспомнил день, когда Леон появился в их жизни, — в тот день Тара откопала своего атлета. Как давно это было? В августе. Всего пять месяцев назад. Возможно ли это? Если Тара войдет сейчас в его дом, то ему следует, в определенной степени, благодарить за это Леона. Именно Леон помог ему осознать его трусость. Так или иначе, он заставил Димитриоса признаться Таре в любви.

Что же он увидит в ее глазах, когда она приедет?

— Холодно. Светло и уже утро.

Перед ним стояла Тара. Он даже не расслышал объявления о приземлении самолета.

Улыбаясь, она взяла цветок из его руки и поднесла к губам, чтобы попробовать его аромат на вкус. Так всегда делают греки: хочешь есть — ешь, хочешь пить — пей, если любишь люби. Димитриос встал, чтобы обнять ее и поцелуем выпить аромат розы с ее губ.

— Я люблю тебя, Димитрий. Только тебя.

Ему девятнадцать. Колонны храма Посейдона поднимались перед ним сплошной синевой. Море — море Гомера, море Тары, его море — пело гимн всем героям, его вздымающиеся аккорды разбивались о скалы в бурном салюте, раскатывались в радостном крещендо, завершающимся отдельными аккордами и мелодиями, которые он слушал всю свою жизнь и от которых ждал слов, услышанных только сейчас: «Я люблю тебя Димитрий. Только тебя».

Они тихо стояли, глядя в глаза друг другу.

— Пошли, — сказал Димитриос, беря ее за руку.

— Куда?

— В Союнион, в храм.

— Зачем?

— У меня есть для тебя подарок.

Глава сорок первая

У него никогда не болела голова, пока он ее не встретил. Но с той поры она болела непрерывно. Леон выпил еще шампанского и снова зашагал по квартире. Против его воли в его мозгу, в его руках рождался образ.

Обнаженная женская фигура, значительно больше, чем в натуральную величину. Она стоит на берегу огромного корпоративного озера на вершине горы в Калифорнии и смотрит на Тихий океан как раз в том месте, где должен был стоять его ржавый медный куб. В руках нагой женщины нет ничего. Она стоит на изогнутом клочке земли и не держится ни за что, стоит сама по себе. Руки слегка приподняты, подбородок гордо поднят вверх, а глаза смотрят в небо, как будто обещая рассвет. Она обнажена и одинока, подвластна всем стихиям, и все же в ней нет ни страха, ни стыда, она твердо стоит обеими ногами на земле (так сказал Димитриос). Она не вырезана из камня и не отлита в бронзе, она сделана с помощью древнего метода медного рельефа, как и его любимая статуя Свободы.

Удар бутылки шампанского о длинное зеркало превратил его изображение в рваные осколки. В ярости Леон сорвал с себя одежду и остановился перед разбитым зеркалом обнаженным.

Кто он такой? Как он дожил до этого дня? В смокинге — он удачливая, знаменитая, популярная личность, скульптор, который собирается подать в отставку под фанфары средств массовой информации. Голый — он измученное и сломанное подобие мужчины. Головная боль терзала его в унисон с запутавшимися мыслями. Тара решила, что внутреннее содержание не является зеркальным отображением внешнего. В мастерской, где они впервые занимались любовью, — как же давно это было! — в ответ на ее цитату он вскользь процитировал Сократа, только чтобы произвести на нее впечатление. Для него классика была всего лишь частью интеллектуальной игры ради секса; для нее слова, которые она произнесла, имели глубокое духовное значение. «Возлюбленный Пан и все другие боги, населяющие это место, дайте мне красоту, отраженную в душе; и пусть человек внешне и внутренне будет единым».

Как же он несчастлив! Став взрослым, он не испытал ни единого радостного момента, только с Тарой. И в конце концов превратился в художника и мужчину, которого она не могла любить. Искусство и секс. Он потерял ее, предав обе ее самые главные ценности.

Он мельком заметил нечто угрожающее в его отраженном образе, такое, чего ему не хотелось бы видеть. Он видел это выражение в своих глазах и раньше: сначала в Палм-Бич, потом с Эйдрией. Он сделал над собой усилие и продолжал смотреть.

Стоп.

В голову ему пришло слово: «ПЕРЕПУТЬЕ».

Он вспомнил добрую улыбку Костаса и слова Тары: «В жизни так много возможностей. У нас у всех много шансов. Мы можем изменить свое направление в любой момент. Пока мы живы, никогда не поздно».

Он впервые осознал свою собственную вину. Он предал священные принципы вовсе не Тары. Леон хотел отвернуться от зеркала. Нет, продолжай смотреть. Сделай это. Сейчас!

Он ощущал, как чувство вины физически поднимается в нем, заполняет его грудь, жжет глаза, медленно, но верно проникая в его сознание. Диву приходилось даваться, насколько все просто и неизбежно, стоит только открыть правде путь в себя.

Да, он предал не только свои собственные ценности. Он предал свою природу — то, что делало его человеком. Продал свою душу.

Он утопил на дне реки свое видение мира, чтобы усвоить фальшивое понятие — идеалы в реальной жизни не встречаются. Теперь он понял: не надо быть героем или богом, чтобы искать в себе героя или бога. Главное — наше видение идеала, поддерживающее наше стремление к ценностям, которые мы считаем достойными.

Леон медленно вернулся на кухню и взял пакет, который принесла Дорина, уже догадываясь, от кого он. Осторожно положив коробку на обеденный стол, он долго стоял над ней, не решаясь сорвать обертку. Он не заслуживал того, что там лежало. Он создал из своей собственной искореженной души изуродованные мертвые формы своего прошлого искусства. Он цинично изображал из себя Господа Бога, а дал миру только отвратительные формы ада. Когда-нибудь он сможет вспоминать об этих работах с безразличием, но в данный момент сама мысль о них и невольное сопоставление с тем, что он мог бы создать, внушала ему дикий ужас.

Леон развернул бумагу и обнаружил две коробки, одну на другой. Первую он сам закрыл пятнадцать лет назад. В ней были сделанные вручную инструменты, которыми он пользовался, когда создавал «Весенний цветок».

«Дорогой мой Леон, — было написано на карточке, — «Обещание» можно найти, потому что оно в тебе. Счастливого Нового года. С любовью, мама».

Этот подарок его любимая мама положила у его тарелки, когда ему исполнилось девять лет.

Сможет ли он воплотить задуманное? Если он придаст физическую форму тому образу, который сейчас у него перед глазами, корпорации придется согласиться. Его контракт предоставлял ему карт-бланш. Вэну и другим критикам придется об этой скульптуре написать. Он слишком известен, чтобы его можно было проигнорировать. Но не слишком ли поздно? Ему придется переучиваться, догонять тех, кто ушел вперед с технической точки зрения. Ведь прошло так много лет.

Но Дорина сказала, что ее дверь для него открыта. Значит ли это, что она согласится помочь ему справиться с такой фундаментальной задачей? И оправдает ли он ее ожидания? Или свои собственные?

Если он справится, вернет ли это ему когда-нибудь Тару? Она сказала, что будет ему другом. Если он начнет делать скульптуры, которые ей понравятся, не сможет ли он стать человеком, которого она способна полюбить? Возможно, сейчас Димитриос и заслуживает Тару, но жизнь длинная, а они с Тарой еще молоды.

Нет, он не должен делать это ради нее. Она первой скажет: он должен делать это прежде всего для себя самого.

Леон взял инструмент, который не держал в руках более двенадцати лет. Сможет ли он? Помнят ли его руки?

Он заглянул в гостиную и посмотрел на фотографию «Весеннего цветка» рядом с Эмпайр-Стейт-билдинг. Затем выглянул в окно и посмотрел на реальный Эмпайр-Стейт-билдинг, составленный из множества балок, похожих на ту, что он превратил в шутку и назвал «Вечность». Но этот небоскреб стал символическим воплощением идеи — дотянуться до чего-то. Дотянуться до определенной высоты, дотянуться до правды, дотянуться до прекрасного и затем тянуться еще дальше, еще выше, этаж за этажом, как будто встаешь на свои собственные плечи, чтобы увидеть новые просторы и высокие цели.

Леон открыл вторую коробку. От запаха глины у него закружилась голова. Так случается, когда дотрагиваешься до любимой, которую ты считал потерянной навсегда. В его мозгу снова появилась нагая женская фигура, ее золотистая кожа сияла в лучах заходящего солнца. Она стояла на уступе прямо над водой.

Тара. Моя Афина, думал Димитриос, удобно прислонившись к колонне и молча наблюдая за ней. Сбылась его детская мечта. Современный Пракситель, если такой найдется, должен обязательно запечатлеть ее в мраморе.

Она стояла на краю обрыва и смотрела на море Гомера, темное, как вино, и на восход первого дня нового года. Ее глаза были устремлены вдаль, разыскивая что-то, известное только ей. Она слегка приподняла руки, и ветерок относил назад складки ее простого шерстяного платья, которое напоминало драпировку и облегало ее спереди как тонкий шелк, не скрывая, а, наоборот, подчеркивая ее изящные контуры. Розовый туман поднимался от теплых волн моря и кружился вокруг нее, отчего казалось, что она только что спустилась с Олимпа, чтобы отпраздновать победу. Свою собственную победу. Как будто храм был построен в ее честь, как всегда представлялось Димитриосу.

Нет, не Афина, задумался он. И уже не Тара. Ее победа стоила большего. Она была Кантарой, богиней человеческого духа, которая помогала своим героям не в битве, а в достижениях. Ее символ? Крошечные золотые весы, чтобы взвешивать мужские души. Какой замечательный двойник богини мудрости — богиня совершенства, родившаяся не из головы своего отца бога Зевса, а плод своего собственного разума. Ее герои больше не ждут ее на дне океана — как сокровище из бронзы, их не стоит уже искать и на земле — в лице одного мужчины из плоти и крови. Она наконец поняла, что ее герои, со всеми их высокими качествами, живут в ней самой, составляют ее сущность. Она будет мечтать, но впредь мечты не смогут управлять ею. Теперь — об этом говорила ее гордая поза и строгая складка губ — она достигла той точки, где женственность сливается с личностью, образуя одно целое. Димитриос улыбнулся.

Тара чувствовала, как ветер, будто благословляя, играет с ее волосами, ласкает ее щеки. Разглядывая храм Посейдона, она вдыхала свежий воздух будущего. Теперь весь мир был открыт и доступен. Она взглянула на дальний горизонт, на встающее солнце и почувствовала, что поднимается вместе с ним — поднимается и поднимается ко всему, что возможно.

Руки Леона начали разминать глину. Оказывается, они помнили. Оказывается, его талант, его видение, его мечты всегда были в его руках. Он чувствовал жизнь в глине, которая вскоре станет макетом, небольшим наброском скульптуры, которая потом будет больше, чем в натуральную величину.

Первый день нового года и первый день его новой жизни.

Тара. Как же он любил ее! И всегда будет любить. Но неважно, что он больше не держит ее в своих объятиях, что ее нет рядом с ним в постели. Она, как идеал, вернулась и поселилась в его голове.

Он может!

Да, это будет Тара, потому что ему хотелось навечно запечатлеть каждую искру ее мужества, каждую линию ее тела, каждое движение ее души. Но не только это. Неким странным образом это будет женское зеркальное отражение его самого, его победы в данный момент, когда он стоит и работает над фигурой, зная, что способен это сделать, что он родился заново.

Он назовет скульптуру «Победа». В статье Тары в «L'Ancienne» она называла греческих богов аполлонами. Поэтому женщины считались викториями, и многие действительно были ими. Например, Ника, посланница богов, которая касалась своей ногой морского судна — «Ника Самофракийская», благословляя его и даруя победу.

Его былое восхищение всем классическим возвращалось к нему, в его сознание, в его руки. Не самобичевание, а любовь к себе. Не стыд, а гордость. Не Эйдриа, а Дорина. И всегда Тара.

Возникающая под его руками фигура начинала жить собственной жизнью. Леон свободно отдался на волю молодым рукам своей юности, которые, казалось, знали, что надо делать раньше чем эта мысль приходила ему в голову.

Он увидел, как одна его рука слегка поднимает ее приоткрытую руку, руку Виктории, вверх, к будущему. Он провел ногтем по ее глазам, чтобы открыть их шире, дабы они могли изумиться тому, что им предстоит увидеть на рассвете нового дня. Он слегка приподнял бедро, только чтобы немного выдвинуть вперед противоположное плечо и наполнить торс энергией и драматизмом. Он приподнял одну пятку, чтобы отодвинуть ее от другой, придать ей устойчивость, но сохранить порыв к движению — этот хрупкий момент между мыслью и действием.

Леон заметил, что его руки начали мягко драпировать обнаженное тело, не затем, чтобы спрятать его, но чтобы ткань и волосы, развеваемые легким ветерком, еще больше подчеркнули выразительность ее тела. И затем, к огромному его удивлению, они добавили великолепную деталь: крылья, упавшие на землю.

Да, это будет «Бескрылая победа» — современный вариант скульптуры, которую описывал Димитриос, рассказывая о Парфеноне. Победа на земле! Победа, возможная в реальной жизни каждого мужчины и женщины, триумф достижения высочайших вершин — как результат правильно сделанного выбора, выбора, по своей собственной воле. Внутренняя победа.

Под ногами своей героини на изогнутой подставке, изображающей землю, он нарисовал очертания Америки. Он хотел, чтобы эта одинокая фигура воспринималась как символ целой нации, стоящей на грани эстетических и философских перемен, — как когда-то стояли греки, — имея все возможности, чтобы выполнить когда-то данное обещание.

И пусть эта скульптура принесет всем радость!

Леон смотрел вперед, в будущее, наконец поверив в себя.

Примечания

1

Merde (франц.) — грубое ругательство.

2

Menage a quatre (франц.) — брак вчетвером.

3

Mignon (франц.) — малышка.

4

Коро Камиль (1796–1875) — французский художник.

5

Hortus conclusus (лат.) — зд.: зеленое завершение.

6

Энгр Жан Огюст Доминик (1780–1867) — французский живописец и рисовальщик.

7

Nouveau rich (франц.) — человек, быстро разбогатевший; выскочка.

8

Infant Terrible (франц.) — ужасный ребенок.

9

Epater le Bourgeois (франц.) — эпатировать обывателя.

10

Cire perdue (франц.) — расплавленный воск.

11

Sui generis (лат.) — нечто особенное.

12

Скиллмен можно перевести с английского как «Мастер».

Content

Александра Йорк
На перепутье

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Примечания