Эдна Сент-Винсент Миллей

Любовный хлеб

СТИХОТВОРЕНИЯ

«От воскрешенных утром сновидений…»

От воскрешенных утром сновидений

Печалью день пронзен. Везде — укор.

Хочу читать — но слез поток осенний

Стекает на руки, туманит взор.

Скорбь на корню сильней, чем грусть в предгрозье:

Та скорбь в плену у тайны роковой

Выбеливает щеки алой розе,

Мертвит бутон и сушит лист живой.

Глубокий пруд у берегов прозрачен,

Искрится солнцем, тянется к цветам,

А в омуте его покой утрачен:

Чернея, бьется чье-то сердце там.

Сны прогоняют сон; я слез не прячу:

Заплачу — и проснусь, проснусь — и плачу.

«Ложь! Время боли не смягчит такой…»

Ложь! Время боли не смягчит такой,

Такой тоски оно не исцелит.

О милом дождь, рыдая, говорит,

О милом что ни день шумит прибой.

Из сада тянет прелою листвой,

Со склонов горных талый снег бежит,

Но прежней страстью все еще горит

Душа моя; в ней — прежних мыслей строй.

В иных местах мне страшно — там кругом

Жизнь памятью о нем напоена.

Порой скажу, легко войдя туда,

Где мой любимый не был никогда:

«Здесь нет его!» Скажу, и вмиг о нем

Я вспомню, мыслью этой сражена.

«Ты — в памяти оттаявшей земли…»

Ты — в памяти оттаявшей земли,

Дороги пыльной, вешнего цветенья,

В неторопливом лунном восхожденье;

Ты — в каждой птичьей трели, что вдали

Звенит в разгаре лета, в запустенье

Гнезд, что когда-то свили журавли,

Во всех ветрах и бурях, что прошли

Над миром в годовом круговращенье.

Вверх по тропе, исхоженной рассветом,

Ты не пойдешь, и шума птичьих крыл

Ты не услышишь в воздухе прогретом,

Когда птенец давно уж в небо взмыл, —

Но ты пронизан красотой и светом,

И долгий год тебя не позабыл.

«О, если до меня домчится весть…»

О, если до меня домчится весть,

Что ты погиб, тебя на свете нет —

В газете, скажем, я могу прочесть,

Которую в метро листал сосед,

Что на углу (указано, каком,

С дотошностью газет), толпою скрыт,

Бегущий человек с твоим лицом

Сегодня ровно в полдень был убит, —

Не вскрикну я: в метро, среди людей,

Нельзя же так в отчаянье впадать!

За бегом станционных фонарей

Чуть пристальней я стану наблюдать,

С чуть большим интересом два столбца

Прочту — рекламу кремов для лица.

«В беседе нашей я зову вас другом…»

В беседе нашей я зову вас другом.

Да, вы мне друг; но знаем наперед —

Укоренится чувство, зацветет

Цветок душистый на стволе упругом.

Он выживет наперекор всем вьюгам.

Цветок на нас свой аромат прольет,

Смутимся мы, и голова пойдет,

Как водится, у нас обоих кругом.

Но здесь поддельной страсти места нет:

В нас бьется страсть Изольды и Тристана;

Гиневра Ланселоту свой привет

Как будто шлет из вражеского стана;

Франческа на Паоло нежный свет

Струит, роняя книгу непрестанно.

«Обеты я не слишком свято чту…»

Обеты я не слишком свято чту:

Не будь ты так прелестен, мой любимый,

С другим нашла бы я свою мечту

В погоне за красой неуловимой.

Не будь ты редким яством для меня

И вечным утоленьем дикой жажды,

Я бы сбежала среди бела дня

Искать другого, как тебя однажды.

Но ты блуждаешь с ветром заодно;

Приязнь твоя изменчивей прибоя.

Непостоянной быть немудрено —

Ведь я меняюсь следом за тобою.

Любовь моя беспечна и вольна:

Я неверна, когда тебе верна.

«Опять в мои засушливые дни…»

Опять в мои засушливые дни

Пришли, как ветер, дующий с полей,

Пришли, как пенье ледяных ключей,

Воспоминанья о тебе; они —

Погибель мне: напрасно искони

Я доверяла щедрости твоей;

Твоя земля — пустыня; нет на ней

Ни деревца — пески текут одни.

Опять, неведеньем просвещена,

Стремлюсь я за твоим миражем вслед:

Рыдаю, падаю, лежу без сна,

Встаю, опять бреду на смутный свет,

Туда, где цель желанная видна,

И к ней тянусь… но ничего там нет.

«Тебе в лицо глядела непрестанно…»

Тебе в лицо глядела непрестанно —

Так, что порой глазам невмоготу.

Ты словно солнце в мареве тумана:

Как вынести такую красоту?

И поневоле взор я отвратила

От света: он — не для моих очей.

Я слишком засмотрелась на светило,

Совсем ослепла от его лучей.

Теперь мне кажется каморкой мрачной

Обыденная жизнь: я здесь брожу,

Среди вещей, их тесноты невзрачной

Мучительно дорогу нахожу,

Не в силах приподнять тоски покрова,

К потемкам жизни привыкая снова.

«Любимый мой, подумай о грядущем…»

Любимый мой, подумай о грядущем:

Нас Время горше Смерти разлучит —

Тебя оставит к старости идущим,

А мне расцвет и силы сохранит.

Пока еще мы вместе покоряем

Бессмертную и сладостную высь;

О ней не помним и не вспоминаем.

Но вот все опасения сбылись:

Лежим без сна, и нашему кресалу

Уже не высечь страстного огня —

Была ребенком я, ты снес немало,

Когда впервые повстречал меня.

Проходит ночь. День отчужденно-скудный

Навис над нашей болью обоюдной.

«Как пилигрим вновь посещает храм…»

Как пилигрим вновь посещает храм,

Покинутый уже бог весть когда,

Где нынче только мох и лебеда,

А некогда курился фимиам;

Как он при виде стертого следа

Родного имени, прильнув к камням,

Дает излиться скорби и слезам,

Так я в отчаянье спешу сюда.

Ты мне был Сладострастья алтарем.

Твой дух угас, и пепел твой остыл,

И все же здесь твоя стучала кровь:

Вот почему во тьме ночной и днем

Тебя ищу я здесь, моя любовь,

Умершего ищу среди могил.

«Когда уйдешь ты — тот, что для меня…»

Когда уйдешь ты — тот, что для меня

Сегодня слов написанных дороже,

Ты ключ от сердца моего, похоже,

Вернешь мне снова, холодность храня.

Твое обличье Фебова огня

Не чуждо, с лунною дорожкой схоже.

Куда ни оглянусь, оно все то же.

Я плачу, прошлому не изменя.

Твоя любовь ко мне цветку подобна —

Отринув смерть, в дремоту влюблена,

На жертву и на подвиг неспособна;

Поникла, словно стебелек, она,

Воззрилась, изумясь, на вихорь тот,

Который лепестки ее сметет.

«Когда Любовь меня разоблачит…»

Когда Любовь меня разоблачит,

Повергнув этот гордый лоб во прах,

На миг не усомнюсь в ее правах —

Какой-то смысл высокий в этом скрыт,

Скупое совершенство; пусть звучит

На улицах, благовестит в церквах,

Что я отведала, себе на страх,

Любовный хлеб. Он мне, как Смерть, претит.

Все сказано. Не стоит продолжать.

Не любишь ты — на том и порешим.

Твоей рабыней, вопреки всему,

Я стала. Плен мой будет нерушим,

И это каждый волен осмеять,

Но муки я не выдам никому!

«Я — только лето сердца твоего…»

Я — только лето сердца твоего,

Не все четыре времени в году.

В иных краях достойней существо

Ты встретишь: нет, я большего не жду.

Осенний груз плодов я не коплю,

Нет зимнего прозрения во мне,

И слишком долго я тебя люблю,

Чтобы звенел мой голос по весне.

Вот почему за летом вслед крадусь

И барабаны войск моих молчат.

Подобно лету, я к тебе вернусь —

Ты будешь вновь цветку и птице рад.

Иль даже лета своего черты

В другой поре найдешь невольно ты.

«О, если любишь, радость раздели…»

О, если любишь, радость раздели

Со мной — иль дай мне часть своих страданий!

Лишения твой жребий рассекли,

Жестоко полоснув по тонкой ткани.

Златая нить моей судьбы прочна,

Незыблема — ей нипочем наветы.

Она несчастьями закалена,

И ты прекрасно понимаешь это.

Побудем же хоть день наедине

И окунемся в солнечную ясность,

В цветущий сад! — иль вновь придется мне

Брести, как ты, сквозь горе, смерть, опасность…

Пойдем встречать то, что с весною схоже:

Ведь если это не любовь, то что же?..

«Жалей меня не оттого, что свет…»

Жалей меня не оттого, что свет

На склоне дня покинул небосвод;

Жалей меня не оттого, что след

Красы былой с полей и рощ уйдет;

Жалей меня не оттого, что лик

Луны поблек, волна стремится вспять;

Не оттого, что страсть мужская — миг

И больше мне твоей любви не знать.

Давно известно мне: любовь — пурга

Цветов, летящих с вишневых ветвей,

Прибой, швыряющий на берега

Обломки затонувших кораблей.

Жалей меня за то, что разум скор,

А сердце неразумно до сих пор.

«Вдруг от твоей всем видимой личины…»

Вдруг от твоей всем видимой личины

И от твоих рассказов устаю,

Рассеянно из беглых мыслей вью

Свою причудливую паутину;

Тебе в лицо и на руки смотрю,

Любя, не знаю, в чем любви причина…

«Но он в стихах так изливал кручину,

Так пел восторг!» себе я говорю.

Припомни, друг, когда черты чужие

Начнешь искать, всмотрясь в мои черты,

Как в книге ты меня узнал впервые,

Как за строку в меня влюбился ты:

Мы связаны, покуда пальцы злые

Не сдавят горла певчей Красоты!

«Вовек не затянуться этой ране…»

Вовек не затянуться этой ране —

Ее не смерть, не злоба нанесла:

Сама любовь истлела, отцвела,

У Красоты оборвалось дыханье.

Теперь на этой выжженной поляне

Трава не вырастет: сгорят дотла

Ростки — их уберечь я не смогла.

Там, под землей, горчит мое страданье.

Я вынести могу ветра в апреле,

А в августе — последний летний гром;

Я знаю, что мы все в земной постели,

Ко праху прахом отойдя, уснем.

Но смерть мечтаний лучших в колыбели

По сердцу моему — удар ножом.

«Опять приду на этот хмурый берег…»

Опять приду на этот хмурый берег

И хижину поставлю у воды,

Так, чтобы водоросли — знак беды —

Чуть-чуть моей не достигали двери,

Так, чтоб исчезла боль моей потери,

Прозренье унесло ее следы.

Здесь будут мысли ясны и тверды,

Лишь здесь познаю счастье в полной мере.

Любовь из глаз твоих ушла мгновенно,

Не помнят нежных слов твои уста;

Миг — и исчезнет вкупе с тем, что тленно,

Полунапевность, полунемота.

Зато все те же скалы в буйстве пены

Увижу там, где юность прожита.

«Признаться, я люблю тебя не так…»

Признаться, я люблю тебя не так,

Как жизнь — к примеру, меньше, чем вьюнок,

Что вкруг стены оставил гибкий знак,

Не как листвы осенней костерок.

Но ты — ты светишь мне в моей судьбе

Жемчужной мглой, предвестницей дождя.

Упрямо взор мой приковал к себе!

И я смотрю, смотрю не уходя.

Пройдут недели, прежде чем пойму,

Зачем мне помнить цвет твоих кудрей,

И как они растут, и почему

Я от словес твоих живу мудрей.

Узнает мир, что я тебя люблю,

Хотя любви сейчас не сознаю.

«Я женщиною рождена, и мне…»

Я женщиною рождена, и мне

Присущи наши, женские понятья.

Готова я упасть в твои объятья,

Когда мы вместе; въяве ли, во сне

Пульс прояснен, а разум — в пелене.

Так создан свет — над беднотой и знатью

Владычит Страсть. И снова я проклятью

Подчинена, унижена вполне.

Ты не подумай, что из-за измены

Здоровой крови шаткому уму

Я сразу полюблю тебя. На смену

Презренью жалость сердцем не приму —

Напротив. Нам, безумцам, несомненно,

Слова при новой встрече ни к чему.

Услышав симфонию Бетховена

О музыка, не умолкай, звучи!

Обратно в мир не отвергай, продлись!

Твои животворящие лучи

В моей душе, как маяки, зажглись.

Ты властного прозрения полна:

Злость, зависть — все, гнетущие Добро,

Застыли в путах колдовского сна,

Как поварята в сказке у Перро.

Вот лучший в жизни миг! Покой храня,

Цветет напев, а хрупкий стебелек

Его истерзан… Не отринь меня,

Гармония, пока не грянет Рок

И мой волшебный город не сметет…

О музыка, одна ты мне оплот!

«Из всех кричащих в крайностях недужных…»

Из всех кричащих в крайностях недужных:

«О, смилуйся, жестокая Любовь!»

Сочти меня слабейшей из ненужных —

У них на смятом сердце рдеет кровь.

Они томятся, криком оглашая

Темницу и во сне и наяву.

Моя кручина в точности такая:

«Пусти на волю! Не переживу!»

Оковы разорвать бы мне хотелось,

Но золотом они в ушах звенят…

А если вдруг найду в себе я смелость,

Не брошу все равно тюремный ад —

Меня здесь сторож оделяет хлебом,

Тот, чьи глаза в родстве со звездным небом.

«Когда тебя не станет и твой взгляд…»

Когда тебя не станет и твой взгляд

Из бурных век пронзать меня не сможет,

Планеты две на небо прилетят

И звездный блеск сияньем уничтожат

На краткий миг, и кто-то из окна

Продрогшего увидит их со страхом

Вон там, где туч распалась пелена,

А ты, родной, умрешь и станешь прахом, —

Неужто я тебя переживу?

Неужто мне чужда моя утрата?!

О нет! Когда бессильно призову

Тебя из воздуха, из небоската,

Мой мозг запомнит ярость глаз-планет —

Ведь ярче их на небе звездном нет!

«Я черствой не бывала никогда…»

Я черствой не бывала никогда —

Не огорчу ромашек полевых,

Не разорю ни одного гнезда,

Где птица пестует птенцов своих.

Зачем не успокоюсь до тех пор,

Пока перед окном груди моей

Не затрепещет, веселя мой взор,

Твоя душа — смятенный воробей?

«Ромашка, прочь из сердца моего!

Птенец, лети, пока открыт балкон!»

Кричу, стыдясь и мучась оттого,

Что я диктую Красоте закон.

Но поневоле, может быть, кричу —

Ведь отпускать тебя я не хочу…

«Я не дарю тебе любовь свою…»

Я не дарю тебе любовь свою

В прохладном, полном жемчуга ларце;

Ключ от него, как все, не утаю

И надписи не выбью на кольце:

«Semper fidelis»[1] — в знак моей любви.

Кольцо с пружинкой, сторожащей яд,

Который, будто в конуре, внутри,

Причудницы другие пусть дарят!

Легла моя любовь мне на ладонь.

Как яблоки — в подол, а в плат — цветы.

Возьми ее. Не обижайся, тронь!

Бессребреницы не чурайся ты.

Кричу, как малое дитя: «Смотри,

Что я тебе нашла! Все-все бери!»

«Разъятье рук твоих подобно смерти…»

Разъятье рук твоих подобно смерти.

Ужели без тебя умру опять?!

Нам не дано на этой хрупкой тверди

Двукратно жить, двукратно умирать.

Томясь у Времени в узде суровой,

К нам в дверь стучит его гонец — рассвет.

Но Время не подвергнет муке новой

Меня на гребне самых горьких бед.

Когда ты розами и рожью станешь,

Видением печальным появлюсь

Там, где любила, там, где в вечность канешь.

Над прахом незабвенным я склонюсь,

Воздену руки и уйду украдкой,

Как ныне, на исходе ночи краткой.

«О сладостное острие, любовь…»

О сладостное острие, любовь,

Когда, твоим вторжением убита,

Я принималась плакать вновь и вновь,

То ливнями, то мраком ночи скрыта,

Когда, казалось, свет прогонит прочь

Дожди и слезы долгой этой ночи,

Когда под пенье птиц, сменяя ночь,

Взошло светило, ясный день пророча, —

Откуда, сладостное острие,

Любовь, мне было знать, что боль такая

Наполнит сердце кроткое мое,

Взаимность и признанья отвергая?..

Я бы тогда на зов не прибежала

Того, кто так любил меня — так мало…

«Когда под старость по морозным жилам…»

Когда под старость по морозным жилам,

Ликующая прежде, наша кровь

Безмолвно потечет, не с прежним пылом,

И мы поймем, что ей не вспыхнуть вновь,

Утешимся одним: ведь мы молчали

Об этом в юности, в расцвете сил,

Когда мы времени не замечали

И спали крепко, как во тьме могил.

Любимый мой, когда копьем Аврора

Ударит, клича утро над землей,

И мы встаем, бывало, слишком скоро

И отстраняем дерзкий свет дневной,

Не хмурься, если скажут знатоки,

Что так недавно были мы близки…

«Когда, как мирт, прах увенчает нас…»

Когда, как мирт, прах увенчает нас,

Глаза навеки нам закроет мрак,

А в жизни, полной смеха и проказ,

Мудрец рассудит, что было не так;

И молодежь в морской волноворот

Вплывет, еще не скроена судьбой…

Кто за монетками на дно нырнет?

Они, любимый, но не мы с тобой.

Пусть те счастливцы — им дышать дано —

Не дразнят наших теней в тишине

Тем, что любовь изолгалась давно,

Что верить не во что тебе и мне.

Пусть нас молчанием почтят особым —

Мы верили в любовь и перед гробом.

«Ты говоришь: „Жизнь к нам обоим зла“…»

Ты говоришь: «Жизнь к нам обоим зла».

Ты говоришь: «Свет нашу страсть клянет;

Она себе пристанище нашла

Не лучше, чем гнездо, что чайка вьет;

Нежнее чайка пестует птенца

Между волной и жестким тростником;

И море так не школит огольца,

Как нас двоих клеймят людским судом.

Ты так добра, хоть и дерзка на вид,

Тебе любовь мала с недавних пор…

А я так слаб и так неделовит —

Мне не найти жилья наперекор

Дождю…» О голос раненый, уймись!

Ступай; без лишних слов со мной простись.

«Болящая Любовь, не бей крылом!..»

Болящая Любовь, не бей крылом!

Ты смертна — поневоле смерть зови.

Все лучше, чем быть жалким существом,

Влачащим перья гордые свои.

Взрыхляя клювом глинистую грязь,

Истерзанная, слабо стонешь ты —

Не так, как чайка, что с волной взвилась,

Не так, как ястреб, павший с высоты.

Хоть ты караешь дерзкий жест и взгляд

Своею красотой, что не в чести,

Никто не знает нрав твой и наряд.

Оставь бескрылой землю мне, лети!

Но там, в отливе дымчато-узорном,

Пусть тает белый лебедь о бок с черным…

«Не оставайся, Лето, в этой чаще…»

Не оставайся, Лето, в этой чаще.

Тебе здесь, Осень, не бродить, не рдеть.

Пусть не встревают запах трав пьянящий,

Кизила созревающего медь.

Молчи и ты, Весна! Пусть дрозд не будит

Боль и желанье в сникнувшем уме!

Тебе сюда, Весна, пути не будет —

Отныне здесь царить одной Зиме.

Приди, Зима! Пусть холода вернутся.

Не покидай вовеки этих мест.

Пускай под мокрым снегом ветки гнутся,

Пусть саранча трещит в полях окрест!

Реви, буран, во мраке что есть силы!

Прощай, припорошенный берег милый…

«Ты снова одинока? Если так…»

Ты снова одинока? Если так,

Опять найди себя и дверь запри.

Приди в Пенаты; что до прочих благ —

Достань их из угла, с них пыль сотри.

Вот Брамс, вот Чосер; шахматы возьми

И разыграй классический дебют.

На дыбе жухлый разум распрями —

Пусть мысли гибкости ему вернут.

Я брошена, наверное, к добру.

Однако фолиантов разговор

Так сух, что меркнет свет; не разберу,

Что в сникшей воле — отдых иль укор?

Без твоего, без моего лица

Дням громким нет ни смысла, ни конца.

«Тверда я в выборе своем: твой нрав…»

Тверда я в выборе своем: твой нрав,

Твой гнев поколебать его бессильны.

Люби меня иль нет, на это прав

Ты не имеешь до плиты могильной.

Приязнь свою, присутствие свое —

Все, чем дарил, — ты взять обратно можешь:

Тебя и сердце стойкое мое

Связала нить; ее не уничтожишь.

Не думай, в сердца самой сердцевине

Хочу я поцелуя твоего,

Хочу воды, которую в пустыне

Впитал песок. Не более того.

Благослови меня прощальным даром,

Но знай: я не склонилась под ударом!

«Спускаюсь вниз той горною тропой…»

Спускаюсь вниз той горною тропой,

Что вверх вела меня тогда, давно.

Со мной — лишь память о тебе; мне в зной,

В погожий день вернуться суждено.

Я сбросила твоей любви полон;

Вниз по тропе к полям иду опять.

Но все кремнистей, круче этот склон —

Трудней возвратный путь одолевать.

Смеркается. Звенят колокола.

Струятся трели в воздухе густом.

Я к травоносным пастбищам сошла —

Весной сгоняют скот сюда гуртом.

Быть может, здесь, среди равнин, есть кров,

Откуда горных не видать снегов.

«Коль ты с годами вспомнишь, может быть…»

Коль ты с годами вспомнишь, может быть,

Когда тяжка лишений кабала,

Когда весельем скорби не прикрыть

И не помогут лесть и похвала;

Когда во мнении людском падешь

И сломишься, ты, может быть, тогда

Припомнишь, чем был для меня хорош,

Каким любила я тебя всегда.

Мне гибельной косы не избежать —

Отправлюсь, как и все в извечный путь.

Моя любовь останется — как знать? —

Чтобы достоинство тебе вернуть.

Так, наболевшей памятью скорбя,

Среди людей ты вновь найдешь себя.

«Разбившись только раз, перестает…»

Разбившись только раз, перестает

Собою сердце быть; теряет силу

Любой обет, зарок; оно — банкрот,

Свободе обреченное постылой.

Отныне только долг владеет им,

Лишь этот хлам. А совесть, боль, желанья,

Надежды — все развеялось, как дым.

Разбившись, сердце просит подаянья.

Как это просто, как неслышен звук

Разбившегося сердца, всем известно:

Сдает оно — и мир рисует круг,

Вослед — луна, светла и бестелесна.

Полгода как ты сердце мне разбил;

Весь мир об этом, если б знал, забыл.

«Умолкни, изнуренная могила!..»

Умолкни, изнуренная могила!

Мне так отрадно здесь — я не спешу.

Глодай свои бока! Я довершу

Бесстрашно все, что встарь не довершила.

Презрев твое суровое горнило,

Произведу героя, согрешу,

Но умереть себе не разрешу —

Моя пора еще не наступила.

Свой смертный час покамест пережду.

На время отстраню я встречу эту.

Когда я в землю нехотя сойду,

Сгорев при жизни, брошу самоцветы

Да горсть костей могиле на еду:

Пускай зияет, голодом отпета!

«Сочти за скверну эти слёзы; тщетно…»

Сочти за скверну эти слёзы; тщетно

Из сердца льет соленых слез поток.

Сочти за скверну их — дай незаметно

Все выплакать, дай мне еще денек!

А после лямку потяну, как прежде,

Не пряча красных от рыданий глаз,

Чтобы другие верили надежде,

Другие плакали, как я сейчас.

Да, мы — вдвоем, и я тебя прикрою,

Сама сожгу за нами все мосты;

Походы, голод разделю с тобою,

Но не напев, что знаешь только ты.

Ты думаешь, мы строим мирозданье?

Нет, создаем орудия страданья!

«Неужто, Боль, с тобой мне вековать…»

Неужто, Боль, с тобой мне вековать,

Делить с тобою пищу, кров, тепло?

И в голове терпеть твое сверло?

С тобою первый голод утолять?

Ну, значит, впрямь тебя не миновать

И время жить еще не истекло…

Ешь вдосталь, если уж на то пошло.

Отдельно нам ни жить, ни умирать!

Хотя ты дерзкой гостьей входишь в дом

И взглядом леденишь мой пылкий труд

Украдкой, и моим владеешь сном

Из ночи в ночь, как только все уснут,

Не стану, Боль — ведь вместе мы умрем, —

Я над тобой вершить мой правый суд!

«Пока не выкурена сигарета…»

Пока не выкурена сигарета,

Пока в короткий миг перед концом

С окурка пепел падает клубком,

Пока, вытягиваясь в круге света,

Перед камином пляшет тень-комета,

На стенах в странном ритме шутовском,

Встает твой образ, кажущийся сном,

И я снимаю с памяти запреты.

Миг — и мечта развеялась, прощай!

Забудутся твои лицо и взгляд,

Улыбка, вспоминай — не вспоминай.

И лишь слова твои во мне звучат.

Но этот миг осветит неба край,

Когда угаснет дней твоих закат.

Надгробная надпись

Знай, живущий всем на горе,

Тонущий в житейском море,

Ты, с судьбой в извечном споре,

Для которого мечты

Денег, страсти, красоты

Безнадежны и пусты,

Если грозы застят очи,

Если жить тебе нет мочи,

Жизнь погибели жесточе —

Знай: судьбы не одолеть,

Если хочешь ты и впредь,

Мне завидуя, скорбеть,

Скинь и дай мне плащ изгоя,

Облекись над сей плитою

В саван вечного покоя!

Впервые услышала жаворонка

Не знала, что он сродни земле, не видела, как он взлетел.

Откуда мне было знать, что его гнездо — борозда,

Что его крыло, не знающее касанья,

Как сердце земли, — родственно теплому плугу труда

Весенней ранью?

Услышав трель, я, вздрогнув, дыхание перевела —

С неба неумолимо песня, словно стрела,

Вонзилась в меня. Так смотрела я в небосвод,

Что голова закружилась… Стрелы трелей разят

Мою грудь без щита и не знают преград.

А певец между мною и солнцем все пел:

Песня не иссякала, прерывать ее он не хотел.

Я крикнула: «Нет в тебе жалости, строгий напев!»

Эти стрелы — как быстры они!

Или то ангелы одолели меня в бою?

Застали врасплох — и ни деревца в этом раю!

Крикнула — и вот он, жаворонок,

Канул в солнечное изобилье,

Звенящий атом в тихой голубизне,

Птаха, что утром пробует голос и крылья!

Я жаворонка заново нарекла,

Будто открылась вещая истина мне:

«Ликующий Дух!» Под стрелами, пущенными

божеством,

Я рухнула наземь в цветы, розовые, чужие,

Окропляя их детские лица слез моих спорым дождем.

Концерт

Нет, я пойду одна.

Тотчас после концерта вернусь.

Да, да, я люблю тебя.

Окончится в десять — не позже.

Почему я иду без тебя?

Слишком любишь меня и, боюсь,

Мне мелодию застить можешь.

Если пойду одна,

В скромной, неброской одежде,

Мое тело в кресле умрет,

А над головой вспыхнет пламя,

Превысит мой разум сполна,

И увидит, зловеще смеясь,

Расчетливые маневры

Армий, не помнящих родины,

У городских ворот;

Шлют воины копья со стен городских

Туда, где песенный гул не затих,

Где ни одна из женщин не ждет!

Армии, беспристрастья оплот,

Вашей мерной поступи внемлю —

Тех, кто к солнцу стремится и мечет

Златоверхие копья на землю!

Впереди — знаменосец серебряный:

На знамени сталь спеклась с молоком —

След обескровленной раны,

Едва исцеленной мечом!

Ты и я — мы с тобой непричастны музыке,

Мы в ней не замкнемся влюбленно;

В музыке, как в филигранной оправе,

Не дам нам пребыть упоенно,

Взявшись за руки, и улыбаться.

Полно, ступай же, слышишь!

Я вернусь к тебе, милый, поверь,

И буду такой же, как теперь,

Только ростом повыше.

Женщина поет на опушке леса

Я — только гадалка. Как мне не лгать?

Священником был мой отец, а прокаженной — мать.

Качелями было распятье, а зыбкой — морская волна.

Крестила меня бесовская сила — кто, как не она?

Духовные песни я звонко пою:

Так близко крестили меня к алтарю!

Играла я в детстве с ужом и лягушкой —

Ей камушек донный служил погремушкой.

Венок травяной я видела, кстати,

Что русалка сплела своему дитяти,

А также сполохи речного огня,

Что феи зажгли — жаль, что не для меня…

Когда все пройдет и все разъяснится,

Я стану монашкой, я стану блудницей.

Сквозь речные кусты туманным днем

Отец мой к нам шлепал почти босиком,

Чтоб я не умерла в одночасье, молясь,

Стеная, что я рождена в поздний час!

А мама святого отца привечала

На корточках, лик его сердцем вбирала,

А мы с ней на мшистом прибрежье резвились —

Не тем богам, что священник, молились.

Учил он меня латыни постылой

И грекам древним… Ох, тяжко мне было!

Священник уйдет — мы славили ересь

И тешили дьявола — он ждал, ощерясь.

Ни зелени, ни цветов не видала,

Кроме канав, пока взрослой не стала.

От мамы — шлепок, от отца — наставленье.

Какое же это было мученье!

Чадо священника и прокаженной,

Такой я выросла — тварью бессонной!

Юной девушке

Умолкла ты; слезинки прозрачные застыли,

Как радуга, на темных ресницах — ну и что ж?

Ужель девичью грусть излить нельзя иначе,

Чем плача в темноте, покуда не уснешь?

Когда в душе твоей опять проглянет солнце,

Боюсь я, что ты плакать разучишься совсем

И засветло уснешь, и навсегда утратишь

Сиянье на ресницах, что слезы дарят всем.

Я не хочу, чтоб веки набрякли от рыданий

У вас, глаза прекрасные; обрызгайте чуть-чуть

Ладонь, к лицу прижатую; на тонкой платья ткани

Оставьте капли слез — ведь их легко смахнуть.

Я наблюдала, как ты смаргиваешь слезы,

И вспоминала лица, что ветер мне пригнал —

Смеющиеся лица, красивые и гордые…

Но самые чудесные — не те, кто слез не знал!

«Оплетенное злом и добром, как только способно сердце…»

Оплетенное злом и добром, как только способно сердце

Спокойно, размеренно биться?

Оно, как мотор на холостых оборотах,

в механизм вселяет разброд:

Кисть становится зеленоватой, а кое-где иссиня-желтой,

Ведь пульс перебои дает

Вслед за каждым сердечным толчком.

Или, не пожелав повториться

В ярких битвах, которым уже не сбыться,

Отчаявшись, сердце идет к концу,

А тепловатая кровь, лениво от усталого сердца отхлынув,

Не дойдя ни до кисти, ни до виска,

Образует заливы, пока

На миг не замрет, пока бледность не подступит к лицу,

Пока между диастолой и систолой не исчезнет граница.

Философ

Кто ты таков, что я, стремясь

К тебе, ночей не сплю?

Зачем из-за тебя и днем

И ночью слезы лью?

Кто ты таков, что, по тебе

Томясь, я ветра шум

Все слушаю лицом к стене,

В плену тяжелых дум?

Есть люди похрабрей тебя

И, верно, подобрей:

Кто ты таков, что ты один

Всегда в душе моей?

Что женский разум неказист,

Вам всякий подтвердит…

Кто я такая, что в любви

Мне высший смысл открыт?..

Изгнанница

Ища, отчего печалится сердце,

Я постигла, о чем грущу:

Речи людские невмочь мне слушать;

Город постыл мне. К морю хочу!

Хочу я волны соленую сладость

И ветер морской опять ощутить;

Пусть будет то грохот, то шелест прибоя —

Гул его никогда не избыть.

А раньше, за мой палисад цепляясь,

Душистый горошек остовы нес

По кромке земли и зимнего моря…

Тогда мне, конечно, легче жилось.

А раньше на волны взбиралась утром,

Под вечер из туфель песок трясла.

Сейчас я — пленница зданий-громадин.

От шума, от света жизнь не мила!

Услышать бы снова, как стонут сваи —

Над ними ветром корежит причал;

Увидеть бы груз грохочущих бочек,

Запруду, что частокол ограждал;

Увидеть бы снова коросту ракушек,

Наросшую на обломках судов,

Услышать бы крики голодных чаек,

Кружащих над пеной морских валов;

Почуять бы снова качку хибарки

В час, когда наступает отлив,

Понять, что вздымается пресная влага,

Страшиться сирены, глаза закрыв…

Боже, каким это было бы счастьем —

Вновь очутиться в родных краях,

На Мэнском прибрежье толк понимая

В судах, в ракушках и в якорях!

А стало все это таким несчастьем!

Здесь мне счастья не знать никогда.

Без моря я прожила так долго —

Была бы рядом морская вода!..

«Сердце голодное жаждет того…»

Сердце голодное жаждет того,

Что приелось сытым сердцам.

Красоту и добро я из ничего

Добуду и сердцу отдам.

Ненасытна его нужда,

Ибо сердце растет всегда.

Когда оскудеет моя душа,

Утолит свой голод сполна,

Быть может, я не дам и гроша

За землю — на что мне она?

Не стану бродить под ночным дождем,

Запах травы различая в нем…

«Могучий Дух, всех превзойдя…»

Могучий Дух, всех превзойдя,

Мнет землю мерными шагами.

Велик он, даже в скорбь уйдя

По тем, кого уж нет меж нами.

Для смерти люди рождены,

И каждому свой срок положен.

Стенанья Духу не важны —

Так ровен он и бестревожен,

Не то что я. Я боль приму:

По разным меркам нас кроили;

Справляю тризну по тому,

Кого вчера похоронили —

Я среди ржавчины и слез,

Оплакиваю ум безбрежный,

Что прахом, словно мхом, порос, —

Добыча Смерти неизбежной.

Музыканту

Вечер. Густеют тени, медлит речное теченье.

Одетая в легкое платье, с соломенной шляпой в руке,

Кто та, что подле тебя в лодке меж зарослей ивовых

Сейчас пленяется звуком голоса твоего?

Снова, как прежде, когда был ты со мной неразлучен,

Ива глядится в воду, узкой листвой шурша.

Тихо журчит река — там, у речных излучин,

Врачует тоску душа.

Любить тебя в разладе с собою мучительно:

Ты так беспечен, так далек, что в глазах темно!

Но безмятежность реки в сердце нисходит целительно,

Боль с преодолением боли соединив в одно.

Не я — другая под ивами, у гущины прибрежной,

Горько смыкает уста, затаив банальный обет;

Взгляд свой, полный признаний,

на тебя устремляет нежно…

А во взгляде твоем ни любви, ни презренья нет!

Recuerdo[2]

Усталые, веселые, не ведая забот,

Всю ночь мы прокатались на пароме взад-вперед.

Там было голо, чисто и пахло, как в хлеву.

Но мы в костер смотрели, в ночную синеву;

Мы на пригорке прилегли, где от луны светло.

Гудели пароходы, и скоро рассвело.

Усталые, веселые, не ведая забот,

Всю ночь мы прокатались на пароме взад-вперед.

Тебе досталось яблоко, а мне досталась груша:

Мы их купили где-то — по дюжине на душу.

Подул холодный ветер, светало над землей,

И из ведерка-солнца дождь лучился золотой.

Усталые, веселые, не ведая забот,

Всю ночь мы прокатались на пароме взад-вперед,

И свежую газету не стали мы читать;

Старушке прокричали: «С добрым утром, мать!»

Всплакнув из-за дареных груш, за нас молила бога.

Мы дали денег ей, себе оставив на дорогу.

Побег

Не все ли равно, куда мне бежать,

Какой дорогой — не все ли равно?

Прочь отсюда, чтоб сердцу дать

Простор, не то разорвется оно!

Откуда мне знать, что в сердце живет,

Откуда мне знать, какая беда?

Но все-таки что-то во мне восстает:

Уйду — не все ли равно куда!

Вот бы весь день, всю ночь мне идти,

В краю пустынном встречать рассвет —

Там, где ни тропки, ни колеи,

Ни крова, ни лиц надо мною нет.

Вот бы идти из последних сил,

Пока я замертво не упаду

На берегу, где прилив отступил,

На мшистых скалах дождь пережду.

Куда мне дорога — в овраг или в порт, —

В конце концов, не все ли равно!

Пускай по мне причитает сам черт,

Коль сгинуть в канаве мне суждено.

Что с тобой случилось, дружок?

Притихла за пяльцами, как посмотрю.

Так. Ничего. Застрял узелок

В канве. Давайте я чай заварю.

Песня к пьесе «Лампа и колокольчик»

Здесь, над городом, от ливней

Тишина все неизбывней.

Этот плачущий голос — где он?

Наконец-то снег не тает,

На деревьях оседает.

Этот плачущий голос — где он?

Время править челноку

Ко прибрежному песку.

Этот плачущий голос — где он?

Все нахмурено: хлопот

У земли невпроворот.

Этот плачущий голос — где он?

Весна и осень

Весна наступила, весна наступила!

Я шла по дороге, со мною мой милый.

Влажно чернела деревьев кора.

Будто вчера весна наступила.

Цветущий персик поодаль рос —

Он ветвь обломил и мне преподнес.

Осень пришла, то осенью было…

Я шла по дороге, со мною мой милый.

С криком взлетела грачиная стая.

Я вспоминаю: осенью было —

Он высмеивал все, что меня восхищало,

Разбивая мне сердце мало-помалу.

Осень приходит, весна наступает,

Капель звенит иль грачи улетают —

Во многом я нахожу отраду

Весенней порой и порой листопада.

Мне больно не то, что любовь миновала,

А то, что истаяла мало-помалу.

Весна

Зачем, апрель, ты приходишь снова и снова?

Одной красоты ведь мало.

И не уймет мою мысль красноватость

Едва распустившихся клейких листьев.

Что знаю, то знаю.

Солнце мне припекает затылок, а я все смотрю

На побеги крокуса.

Пряно пахнет земля…

Как будто и смерти нет.

Что же все это значит?

Не только в земле погребен человеческий мозг,

Добыча могильных червей.

Жизнь сама по себе:

Ничто —

Пустая чаша, лестничный марш без ковра.

Нет, все-таки есть что-то большее в том,

Что ежегодно сбегает с холма

Апрель,

Как деревенский придурок,

лопоча и разбрасывая цветы.

Плененная мысль

Мой сокол на руку ко мне

Слетел

Не с небесных высот.

Туда, где солнце в туманном огне,

Лететь он хотел,

Но не вышел полет.

Коготь его тепловат, уязвим,

С чудом клюв его незнаком,

А перья скованны страхом моим —

Дрожа, я слушаю гром.

Ты, жалкая птица, я зренье тебе возвращаю — лети!

Покинь мой стих, с руки моей сорвись!

Узри невиданное и прядай в пути

Ввысь!

Зола жизни

Любовь покинула меня, и дни, как близнецы.

Есть надо и, наверно, спать, — а ночи той возврата нет.

И каково без сна во тьме мне слушать, как стучат часы!

Где пролетевший день былой, где сумеречный свет?

Любовь покинула пеня — все валится из рук;

За что бы я ни принялась, отрады нет ни в чем,

И сразу опостылел мне забот привычный круг:

Лишилось смысла напрочь все, что вижу я кругом.

Любовь покинула меня; соседка иногда зайдет:

«Нет ли того-то?» Жизнь ползет,

мышиная грызня и лень.

Все завтра, завтра, завтра — тянется

дней монотонных счет.

Все та же улица в окне, все тот же дом изо дня в день…

Песня

Исчезла, исчезла летняя прелесть.

А раньше была везде…

Пропала, скользнула искристой рыбкой

С ладони моей к воде.

Немея, немея брожу по саду.

Где летняя прелесть? Не знаю, как

Флажки ее смяла морозная лапа

И смолк ее легкий шаг.

Исчезла, исчезла летняя прелесть,

Пропала снова — и нет нигде…

С ладони скользнула зеркальной рыбкой

К приливной, мглистой воде.

Осенний рассвет

Осенний ветер припоздал:

Ворвался в спальню на рассвете —

И в облако вернулся ветер,

Как будто и не улетал.

Я слышу, как листва шуршит,

Опав, свистит по половицам.

Да, скоро ветви обнажит

Тот вихрь, летя навстречу птицам…

С востока, но чуть-чуть южней

Медлительно взойдет светило

Неярким маревом лучей:

А прежде сферой света было.

Оборотясь, взгляну на клен,

Осенним ветром оголенный,

Увижу холм — все лето он

Таился за кленовой кроной.

Лесная дорога

Кабы Скорбь меня вела

Тем путем смятенно,

Я б увидела — смогла —

Брызги почек клена.

Я бы видела — репьи

Все к земле приникли:

Мысли скорбные мои

К скорби не привыкли.

Все бы видела, скорбя, —

Каждый бугорочек,

Гниль весеннего репья,

Кровь кленовых почек…

На взгляд соседки

Пол у ней не подметен,

Посуду моет редко —

Целый день на солнышке

Жарится соседка,

Заполночь далеко

Держит настежь дом,

Топит печь не раньше,

Чем часу в восьмом.

Вскапывает грядки

Совком да чайной ложкой,

Полет квелый свой салат

Под луной сторожкой,

Ходит как в тумане —

Право, это странно:

Занимает масло,

Отдает сметану!

Словно бы лужайку,

Свой стрижет газон —

Клевер оставляет

С четырех сторон.

Souvenir[3]

День ли, два дождливых дня

Я с тобой была —

Вот и все, что для меня

Жизнь приберегла.

Побрели, кивнув друзьям

Как бы между делом,

Мы к смородинным кустам,

Голым, поседелым.

Говорил ты все не то,

Будто мне назло.

В клетку черную пальто

Так тебе не шло!

День ли, два дождливых дня,

Слова горький хмель…

Что ж ты в сердце у меня,

Ровно птичья трель?..

Путешествие

Дорога железная в миле от нас,

А день так громок и так речист.

Состав мимо нас не идет сейчас,

Но слышу вдали паровозный свист.

Не ходит здесь по ночам состав,

А ночь притихла, все уже спят.

Но слышу — пыхтит паровоз, устав,

Но вижу — трубы его искрят.

Хоть греет мне сердце ласка друзей

И лучших не встречу я никогда,

Вскочить бы в поезд — неважно чей,

Уехать — не все ли равно куда!

Милостыня

Живет, как встарь, моя душа —

Как дом, распахнута она,

Но зябнет от твоей любви,

Метелями занесена.

Горит ночник, и стол накрыт.

Жду гостя, ужин на столе,

Но зябну от твоей любви,

Густеет иней на стекле.

Я чувствую — зима близка:

Поникли на ветвях листы.

Узнала я твою любовь

И в дом внесла свои цветы.

Полью их всласть, потом сорву

Со стебля бурый лист сухой;

Им зябко от твоей любви,

Уход им нужен и покой.

Когда-то увидала я:

Дерется стайка воробьев;

Пригрела одного птенца,

Даря ему свою любовь,

А после вслед смотрела… Хлеб

Птенцам голодным накроша,

Поставлю плошку на крыльцо.

Как встарь, живет моя душа,

Но зябнет от твоей любви.

Я брошу крошки за окно,

А там, склюют ли их птенцы

Или оставят — все равно.

Погребальная без музыки

Вовеки я непокорна погребенью влюбленных сердец!

Так есть, так было, так будет — но я непокорна.

Мертвы они в венках из лавра и лилий —

всему приходит конец…

Всех прелестных проглотит мрак зловещий, бесспорно.

Любящие, мудрецы, ваше место в земле.

Все вы станете прахом, холодным и равнодушным.

Все исчезнет, кроме отблесков чувств, смеха навеселе.

Останутся фразы, подобные формулам скучным.

Мертвые, ваш облик, честность, любовь земная —

Все это было когда-то, а теперь удобряет цветы.

Прекрасны, ароматны розы, я знаю,

Но не приемлю: свет ваших глаз

превыше любой красоты.

Все ниже и ниже в могильную тьму

Опускаетесь вы, покинув мир, сияющий животворно.

Никому вам нет равных ни по храбрости, ни по уму…

Знаю. Но смерть не приемлю, вовеки ей непокорна!

Четверг

От того, что любила вас в среду,

Какой вам прок сейчас?

Сегодня четверг — не люблю вас больше,

Вот и весь сказ.

И ни к чему вам сетовать мне

На свой изменчивый рок.

Ведь от того, что любила вас в среду,

Какой мне прок?

Возвращение

Земля своих детей не понимает.

Когда не по себе бывает нам,

От шума городов изнемогая,

Мы возвращаемся к ее лесам.

Земля для всех распахивает двери,

Хотя ее созданьям счета нет:

Подранки-люди и подранки-звери

Бредут к ней, волоча кровавый след.

Земля чуть свет встает, листвой хлопочет

Украсить год, потом листву стряхнуть,

А горевать, баклуши бить не хочет —

Ей недосуг негромко помянуть

Того, кто не хранит всего, что было,

Лежит в покое дни, года, века;

Того, чья безымянная могила

В угрюмом запустении горька;

Того, кто знал печаль и пораженье,

Того, кто друга отдал, не скорбя,

За лист ольхи — земное утешенье,

Которое не сознает себя.

Затишье

Затишье в битве меж землей и небом

Колеблет верность разума беде и страху,

Тем воздуху, воде, огню и праху

Даруя пятую стихию.

По изволенью разума на краткий миг

Заденет обод Времени за склон горы.

Замрет Пространство, умещаясь до поры

В люльке ладони.

Тогда в вечерних сумерках по осени

Одна на западе дерзнет блеснуть

Венера, освещая судну путь

В спокойной бухте.

Над этой суетой

Над этой суетой мой дух в спокойном бденье

Плывет на утренней заре; лишь небо блеклое над ним.

Только волна порой колыхнется в скольженье

Над пловцом невесомым: он видит широкое утро,

он слышит,

Как чайка кричит на рыже-красной косе

криком резким и злым.

Пловец жаждет моря лениво, как бы желая сказать:

«Миг — и рот мой досуха выпьет этой зыби

зеленый дым».

Как больно дышать, приближаясь к морскому дну!

Вода на легкие давит и разум крушит,

а поглубже взгляну —

Потесниться пора, вижу добрый десяток видений,

Десяток видений, тонущих в суете

Более вязкой, чем воздух: виденья зловещие те

Душу хотят потопить во смраде своих испарений.

Так и блуждаю, пожирая плоды, какие найду.

Все карабкаюсь — только бы выплыть и никогда не узнать,

Как душу пленит зловещая рать,

Как душа затрепещет отчаянно в путах водорослей, в аду.

«Девчонкой несмышленой…»

Девчонкой несмышленой сказала я наперекор любви:

Нет, никому на свете думы тайные мои

Я не доверю и не раздарю

Секретов никому

Ни в шторм, ни в штиль, ни в смутную зарю.

Вовеки не пущу по ветру тайну!

…Ограбили случайно

Меня, девчонку, солнце с ветром — как вышло, не пойму.

Еще один штрих к человеку

(по размышлении о том, что мир снова близок к войне)

Мерзкий род, стирай себя с лица земли, вымирай,

Поскорей плодись, образуй толпу, завоевывай, пой гимны,

строй стервятники;

Ораторствуй, открывай памятники, чекань монету; проходи

парадом;

Превращай опять во взрывчатку аммоний и целлюлозу,

не знающие, куда себя деть;

Превращай опять в зловонное месиво молодые тела;

убеждай,

Корчи серьезную мину, молись, притворяйся, что тронут,

позируй фотографу;

Ублажай, совершенствуй клише, продавай

Бактерии, губительные для плоти;

Смерть пусти с молотка!

Плодись, коронуй, вторгайся все шире, стирай себя с лица

земли, вымирай,

А еще Хомо Сапиенс — Человек Разумный…

«По крайней мере, милый…»

По крайней мере, милый, «…»

Тебе не дожилось увидеть смерть мою.

Раздумывая, сколько раз тебя я, пусть невольно, обижала,

Я от себя гоню воспоминанья, от которых бросает в жар,

вгоняет в краску.

Я сзываю разбредшиеся мысли, которые пасутся

на запретных взгорьях, пощипывая ядовитый разум,

И, наконец, выдергиваю из ограды посох — благодать,

которой одарила:

Ты так и не увидишь смерть мою.

Я нахожу среди незавершенных поэм и снимков пикников

на скалах

Твой крупный почерк — письма от тебя.

В кармане куртки, которую нет сил отдать кому-то,

Остались семена, увязанные в носовой платок.

Еще немного таких минут — и мы с тобой в расчете.

Не то чтоб ты когда-нибудь…

Любви оплот, воинственный в прощенье.

Не то, чтобы ты зло ко мне таил!

Сама я подвела итоги, сама вписала в счет

Свою бессовестность, свою нечуткость.

Но только иногда, чтобы хоть как-то успокоить свой

бурлящий мозг,

Я вспоминаю мой тебе подарок —

Единственный, достойный принца:

Я всего лишь пережила тебя.

Но это много.

Наотрез возражаю

Я умру — вот и все, что оставлю Смерти.

Слышу, как всадник-Смерть выводит коня из конюшни,

слышу топот копыт.

Некогда ему — надо сегодня утром на Кубу, на Балканы —

мало ли куда…

Но я не стану ждать, пока он стянет подпруги, и не помогу

ему вскочить в седло.

Пусть хлещет меня по спине — я не скажу ему, куда убежала

лисица.

Пусть конь-блед наступит копытом мне на грудь — я все равно

не скажу, где, в каком болоте прячется негритенок.

Я умру — вот и все, что оставлю Смерти; зловещий всадник

меня не подкупит.

Я не скажу ему, где мои друзья, и даже — где враги.

Пусть сулит мне невесть что — я не покажу ему дорогу

к людям. Я не доносчик у Смерти в наемницах.

Братья, пароль и карта города при мне. Да, вы умрете,

но я вас не выдам!

Cap d’Antibes[4]

Шторм утих, и земля позабыла о нем. Деревья недвижны.

Под этим солнцем капли дождя высыхают быстро.

И снова усеяли берег сосновые шишки, которыми я

разжигала костер.

Но поникла листва.

В воздухе витает запах голубых вьюнков, одичавших

в этих краях.

Это утро — младенец.

Я больше море, чем земля. Мой угнетенный разум,

воспаривший

в штормовой ночи, так скоро не угомонишь.

Что бы я ни делала, мой разум смутно рокочет,

То приливая,

То отступая.

В штиль рядом со мной Средиземное море неумолчно

льнет к берегу, щебечущему птичьей стаей.

Детство — это царство, где не умирает никто

Детство — не то время от рождения до известного возраста,

когда человек, повзрослев, отметает все детское.

Детство — это царство, где не умирает никто

Из тех, кто для тебя что-то значит. Дальние родственники,

конечно,

Умирают. Видишься с ними редко или не видишься

вовсе;

Они дарят тебе конфеты или перочинный ножик,

И уходят. Хоть бы их вообще не было!

Умирают и кошки — лежат на полу, бьют хвостом;

И вдруг их шерсть становится дыбом —

Там, под шерстью, оказывается, блохи.

Бурые, блестящие, бывалые,

Перепрыгивают из мертвого мира в живой.

Берешь пустую коробку из-под обуви, но она для кошки

мала — больше ей не свернуться в клубок.

Нашлась другая коробка; хоронишь кошку во дворе

и плачешь.

Но спустя месяц, два, спустя год, два года не просыпаешься

среди ночи, зажав рот кулаком, не рыдаешь: «Боже,

о Боже!»

Детство — это царство, где не умирает никто

Из тех, кто для тебя что-то значит — матери и отцы

не умирают.

И если когда-то ты говорил: «Вечно ты лезешь с поцелуями!»

или

«Перестань, не стучи мне в окно наперстком!»,

У тебя в пылу игры еще оставалось время сказать:

«Мама, я больше не буду!»

Стать взрослым — значит сидеть за одним столом

с мертвецами, глухими, немыми, которые чая не пьют,

хотя и уверяют,

Что чай — такое утешение.

Спустись в подпол, принеси последнюю банку малинового

варенья — им хоть бы что!

Польсти им, вспомни, как они в тот раз хорошо говорили

с епископом, с попечителем бедных, с миссис Мейсон —

Их и этим не проймешь.

Завопи на них, побагровев, встань,

Рвани их из кресел за окоченевшие плечи,

Встряхни их что есть силы —

Они даже не вздрогнут, не засмущаются и повалятся назад

в кресла.

Чай у тебя остыл.

Стоя ты допиваешь чай

И уходишь.

Намерение сбежать от него

Думаю выучить какой-нибудь красивый язык, для дела

непригодный; с головой уйду в работу.

Думаю выучить латинское название каждой певчей птицы

не только в Америке, но и где бы они ни пели.

(Нет, долой философию; бери то, что спорно — плосок

ли мир? едят ли летучие мыши кошек?) Роя все глубже и

глубже, может быть, я смогу изменить русло реки моего

разума, не поддающейся контролю и цели.

Желтоватой, бурной рекой течет мой разум, выходя

из берегов весной, снося мосты;

Река, усеянная галькой; сквозь камешки нет-нет да пробьется

чистая струя — вне курса и всяческих уз.

Глубже, глубже копну, а дойду до порогов — взорвусь!

Гиацинт

Я влюблена в того, кому гиацинты дороже,

Чем я со своей любовью.

По ночам ему чудится шорох мышей полевых;

Сон бежит от него —

Он слышит, как мыши вгрызаются в луковицы его

гиацинтов,

Но не слышит, как тоска мне сердце грызет, как оно

обливается кровью.

ПОЭМЫ

Возрождение

Сначала разглядел мой взор

Лишь три холма да темный бор.

Чуть в стороне — залив, а в нем —

Три островка полукольцом.

Мой горизонт кончался здесь.

Его я оглядела весь,

Покуда не вернулась вспять,

Туда, где век могла б стоять.

Всего-то различил мой взор

Что три холма да темный бор.

Боюсь, что этот плоский вид

Меня навеки заточит.

Отсюда, где сейчас стою,

Мне кажется, я достаю

Рукой деревья, острова —

В плену у них дышу едва.

Но небосвод такой большой —

Во много миль он вышиной!

Что если б навзничь мне упасть

И в небо насмотреться всласть?

Неужто небу нет конца

Для вскинутого вверх лица?

Ведь есть вершина у небес.

Ужели — чудо из чудес! —

Ее я вижу?! Вот она,

Рукой моей рассечена!

И я, сумев небес достичь,

Победный испустила клич.

Внезапно Вечность снизошла

Ко мне и крик мой пресекла,

Его втеснила снова в грудь,

Мне приоткрыла жизни суть

И вынесть приговор всему

Велела вопреки уму;

Пред взором слепнущим моим

Воздвигнула стекло; за ним

Всю многослойность бытия,

Казалось, угадала я.

Такое рек мне Вечный Дух,

Что мир весь обратился в слух,

И сразу до меня дошел

Созвездий дружеский глагол,

И скрип небесного шатра

Мне чудился… Пришла пора —

Постигла я, не знаю как,

Причину, цель всех бед и благ,

Что исстари волнуют нас

В наш добрый и недобрый час.

Мир раскололся пополам

Вплоть до ядра. Моим рукам

Хотелось рану заживить…

Чем боль Вселенной облегчить?

Лишь те уста ее смягчат,

Что высосут из раны яд.

О, жребий знания жесток:

Раскаянье — его итог!

А значит, каждый тяжкий грех

Судьба мне замолить за всех.

Все на себя я приняла —

Груз жалости, желаний, зла.

Нет силы сбросить эту кладь —

Мне жаждать, мне же и страдать.

И скорбь я выпила до дна,

Ту скорбь, что смертным суждена.

Над нами пламена простер

Всепожирающий костер;

Со всеми гибла я в огне —

Оплакать всех досталось мне.

На Капри нищий голодал.

Казалось, он ко мне взывал:

Так муки голода его

Мое пронзили существо.

Два судна сшиб густой туман.

Я ощутила боль от ран,

Вопль обреченных на борту:

От крика саднило во рту.

Все раны на земле — мои.

В обличье высшего Судьи

Я приняла последний вздох

Того, чью душу принял Бог.

Карать могла моя рука,

Но, милуя, была легка.

Снесу ли Вечности предел?

Увы, как тяжек мой удел!

Как ласточка в сетях, душа

Забилась, жребий свой верша;

Гнет рока все закрыл пути —

Душе из тела не уйти.

Я муки смертные терпеть

Должна, не в силах умереть.

Себе желала смерти я,

Но не ушла из бытия,

И много тягостных часов

Проплыло… Вдруг земной покров

Стал подо мною оседать

Медлительно, за пядью пядь,

Покуда на шесть футов вниз

Не опустился, не повис:

И никакой на свете гнет

Сюда уже не досягнет.

Суд над самой собой верша,

Моя мятежная душа,

Взлетев, забыла о цепях;

За нею следом взвился прах.

Легла я в землю глубоко.

Щеки касалась так легко

Земная родственная твердь,

Мне так была желанна смерть!

Вдруг на́ землю обрушил дождь

Всю сострадательную мощь:

Лежу, и будто стук копыт

Над кровлею моей гремит.

Дождя веселый разговор

Милей, чем был он до сих пор.

Стал дождь надежным другом мне

Во тьме, в могильной глубине,

Где нет ни лиц, ни голосов.

Так тихо здесь, среди гробов!

Там, где сейчас покоюсь я,

Отраден сердцу шум дождя…

Вот бы вернуться в мир живых,

Касанью пальцев дождевых

И блеску этих зыбких струй

Послать, ликуя, поцелуй!

Промокших яблонь пестрых ряд

Мне донесет свой аромат;

И дождь тогда прервется вмиг,

И солнца величавый лик

Над напоенною землей

Взойдет улыбкой золотой!

Все распрямится, заблистав,

Роса падет с зеленых трав.

Ужели мне в гробу лежать,

А небу чистому сиять

И голубеть? Прошла гроза…

Когда бы вновь мои глаза

Тебя увидели, мечта,

Немеркнущая Красота!

Ужель вовек я не взгляну

На серебристую весну,

Ее святую ворожбу?

Доколе мне лежать в гробу?

Молю, о Господи, спаси

И снова к жизни воскреси!

Громады туч опорожни,

Животворящий дождь верни —

Пускай могучий ливень тот

Мое пристанище сметет!

Так я сказала, и эфир

Как будто замер. Целый мир

Замолк… и вдруг среди могил

Порханье ангеловых крыл

Затронуло мольбы струну,

Ветра хлестнули тишину,

Содвинул тучи Божий гнев,

Они сгустились, присмирев,

И грозового ливня шквал

Мое жилище разметал!

Как все это случилось вдруг,

Бог весть! Повеяло вокруг

Благоуханием таким,

Какое внятно лишь живым;

Как будто светлых эльфов хор

Наполнил песнями простор,

И, пробуждаясь в хоре том,

Возрадовалось все кругом.

Привстав на цыпочки, трава

Шептала тайные слова.

Вдруг пальцем ливневый поток

На губы, на глаза мне лег —

И отступила темнота

Пред чудом влажного перста:

Я увидала наяву

Деревья, мокрую листву,

Дождинок серебристый след,

Лазурь небес и солнца свет!

Увидела — и вихрь подул,

Порывисто в меня швырнул

Цветущих яблонь аромат,

И, ощутив, как дышит сад,

Вновь душу тело обрело!

Как это все произошло?

Сбылось! Рванулась я с земли,

И клики звонкие мои

Во славу всех земных чудес

Поймет лишь тот, кто сам воскрес.

Я обнимала деревца,

Я исступленно, без конца

Ласкала землю; поднялись

Трепещущие руки ввысь.

Мой смех был звонок и высок,

Но в горле вдруг застрял комок,

Заволокло глаза слезой;

Я поняла — Господь со мной.

Твой лик, о Господи, предстал

Передо мной и засиял!

В траве ли промелькнешь — тотчас

Тебя узрит мой зоркий глаз.

На речь твою для тех, кто глух,

Отвечу я негромко вслух.

Твои пути знакомы мне

В прохладном уходящем дне.

В густые травы окунусь

И сердца Твоего коснусь!

Земли живое естество

Не шире сердца моего,

А над землею небосвод

Не выше, чем души полет.

Всесильным может сердце стать

И море с сушею разъять;

И хочет небо расколоть

Душа, чтоб нам сиял Господь.

Не мне — другим когда-нибудь

Восток и запад стиснут грудь.

А тех, кто духом плосок, слеп,

Накроет небо, точно склеп!

Между прочим

Вся комната полна тобой! — Вошла я,

Закрыла дверь. И в воздухе возникло

Какое-то туманное виденье,

Значением смущая чувства мне.

Ни крохи острый запах не оставил

От некогда любимого жилья —

Смердит венок, лежащий возле гроба;

В молчанье растворилась сущность Смерти!

В зловещем смраде даже дом задохся —

Исчез его налаженный уют:

И так всегда бывает после смерти.

Куда ни посмотрю, везде уродство —

Но нет, не здесь. Как будто бы калитку,

Поросшую быльем, я распахнула:

И вот передо мной забытый сад.

Он странен, очарован, заколдован.

Подумалось: «Я здесь уже была».

Тебя здесь нет, и в этот сад, я знаю,

Ты не войдешь уж больше никогда.

И все-таки, казалось бы, хоть слово

Скажу — твои негромкие шаги

Послышатся мне дальним эхом в холле,

Глаза твои пошлют мне поцелуй.

Так мало надо, чтобы ввергнуть душу

В чужую, непривычную тональность! —

Все та же комната, как при тебе,

Но от былых твоих прикосновений

Любая вещь теперь уже священна:

Да славится она твоим касаньем,

Да светится меж серых пальцев пыли!

Вот книга переплетом кверху; ты

Ее не дочитал. Нет, я не верю,

Что нет тебя! Ты здесь, я кожей чую

Твое присутствие: смеяться впору

Над подлинностью рокового сна.

Но смех сдержу. И снова всюду тихо.

Раскрыта книга кверху переплетом…

Ты, книгу отложив, подумал, верно:

«Почти конец — который же из двух?»

Потом ты встал, надеясь кончить книгу.

Качалка, опустев, еще качнулась,

Еще чуть-чуть, и, вздрогнув, замерла.

Когда же уходил ты навсегда

Из этой комнаты, качалка так же,

Тобою вспугнутая, покачнулась

Вверх-вниз неслышно…

В коричневом блокноте (мой подарок)

Написаны твоей рукой слова

Размашистые поперек страницы —

Последний росчерк твоего пера!

Букв хитроумные переплетенья,

Петлею перечеркнутые буквы

Вот здесь и здесь. Хотя ты ростом мал,

А пишешь крупно! Как, однако, страшно

Слова ты подобрал и как нехитро…

Ведь ты не мог знать, что с тобой случится,

А если б ты мог знать свою судьбу

(Но что из этого?), однако, если б мог

Ты чуять смерть, — оставшееся время

Ты бы провел со мной без этой строчки;

Я б удивилась записи другой.

Но ты не знал, где смерть тебя застигнет.

И вот последние твои слова,

Такие величавые теперь:

«Сегодня я сорвал цветной горошек».

Сегодня! Может быть, там был бутон,

Оставленный тобой до завтра? Милый,

Все увядает. Не пришел и ты.

В тот день ты был в объятиях моих.

Теперь пустынен круг сомкнутых рук,

Как жизнь моя! В тот день ты преподнес

Цветной горошек мне. Я вспоминаю

До ужаса отчетливо, как запах

Твоих садов ты в жизнь мою привнес.

Мне протянув цветок, ты покраснел:

Не на цветок смотрела потому что,

А на тебя; ты понял мой намек,

Меня горошком шлепнув по губам.

Ты был прекрасен, Божие созданье!

Когда ты мне прикалывал цветок,

Я в волосы тебя поцеловала.

Ты помнишь? О, возлюбленные руки!

Их не удерживает больше память.

Зачем нам небеса, когда земля

И так прекрасна? Дай нам Бог любви!

Но Бог, к прискорбью, нас любви лишил,

Навечно записав в своих скрижалях

Несчастий наших правильный ответ.

А тот цветок — где он теперь, не знаю.

Сама же спрятала, наверно, где-то,

А где — ума не приложу. Не помню

Я даже цвета мертвых лепестков —

Цветок был как цветок, но был он первым,

Что в том году расцвел, а стал последним.

О, знать бы… что из этого? пусть так!

Когда приходит смерть, то остается

Так мало от реликвий, чья судьба

Мгновенна.

Можно сотворить веревку

Пеньковую из слов, чтоб вздернуть мир:

«Ты был со мной — тебя со мною нет».

Вот петля стянута, и мир повешен.

Где правда, что на висельный помост

Взошла? Ее слова сжимает мысль.

Не записать ли их? Дай посмотрю,

Как это выразится на бумаге:

ТЫ БЫЛ СО МНОЙ. ТЕБЯ СО МНОЮ НЕТ.

О малые слова, вас так легко

Взяла бумага, даже с грузом скорби.

Слова распались, будто нет тоски,

Их сплавившей в одно, и эта тема —

Лишь слов набор, но в них воплощено

Ужасное достоинство. Пусть Бог…

Пусть Бог порвет нить памяти моей —

Нить, на которую ты мной нанизан.

На дыбе памяти застыл мой разум…

Сонм образов! О только бы уснуть!

Посплю — и снова мыслью улечу

В тот летний день, когда мы были вместе.

И та же дата на календаре.

Как бы по Божьему соизволенью

Мир отодвинут чуточку назад:

Утихло горе, радость впереди.

Слиянье наше было совершенно:

Не знали мы, что розно умереть

Нам суждено, что я жива, а ты…

Что я молю, а ты меня не слышишь!

Наверно, струны наших двух сердец

Переплелись основой и утком:

Родного сердца золотые струны

Заткали скромный мой узор навек.

Теперь мертва сияющая ткань.

Часть сердца твоего во мне болит.

Часть сердца моего с тобой в могиле —

Я будто надвое рассечена.

Зачем мне жить? Что значу я для жизни?

Я — судно без спасительной звезды —

Испытываю еженощный страх,

Что, пробуждаясь, обостряет чувства;

Трепещут нервы, воля, даже воздух.

Вот-вот раздастся рвущий слух аккорд.

Тьма, Тьма — одна метафора в уме.

Другие блекнут, и стена контрастов

Разрушена; противоречья скопом

В безликость мчат, туда, где день и ночь,

Мороз и оттепель, и даже жизнь

И смерть — одно и то же… Мне-то что?

Мне дела нет до птиц и до цветов:

Ты был моим цветком и певчей птицей!

Грянь, несозвучье, пусть весь мир зачахнет!

Не стану украшать твою могилу

Гвоздиками, как принято у вдов,

Кичащихся своей поддельной скорбью.

Среди многообразья ощущений,

Приниженных твоим исчезновеньем,

Стоит отъединенно лишь утрата.

Кручинюсь, но не стану насмехаться

Над истиной моей, бренча страданьем —

Огромна истина моей утраты.

Тебя не дозовешься; не хочу,

Чтобы к тебе взывал мой хрупкий голос,

И я не смею повернуться вспять,

Промолвить: «Я стою лицом к тебе».

Не ведаю, где ты теперь, не знаю,

Где твой покой — на небе? на земле?

Ты телом и душой в земле, наверно.

Не обольщусь примерами кликуш,

С рыданьями глазеющих на небо,

Живущих глупой, исступленной верой!

Пусть мир вопит, пусть истечет слезами!

От горя я нема…

Что говорю?!

Спаси, Господь, безумную меня,

В безверии плюющую на четки!

Ужель моя так обветшала вера?

Дай, Господи, уверовать мне вновь,

А вера временную боль смягчает.

Пускай немного погорюет боль,

Навзрыд поплачет! возрыдать бы мне

Над мировой утратой, над венками,

Засыпавшими свежие гробы!

Нет, мир силен не истиной, но Верой.

Когда иссякнет Вера — средоточье

Всех верований прочих, — рухнут птицы

И захлебнутся рыбы в океане;

Бразды правленья в Божиих руках

В чудовищный колтун преобразятся…

Безумье воцарится — и людей,

И целый мир помчит к уничтоженью!

О Боже правый, снова я прозрела!

Дыханье пресеклось — опять картина

Внезапная пред взором предстает —

Вселенский свиток Хаоса и Зла.

Кружатся в нем ущербные планеты.

Они все кружат, кружат и кружатся,

И скорость множат из витка в виток,

Чтобы, избави Бог, не оглянуться

И, трепеща, не сгинуть невзначай…

Нет сил, как я устала! Это слишком.

Но я ведь все-таки не дух бесплотный.

Скорей уснуть, хоть мертвый мне приснится!

Я не бесплотный дух! скорей уснуть!

Убиение Лидице

(отрывок из поэмы)

О, люди обезумевшей планеты!

Земля, ты, словно мошка над огнем,

Вкруг Солнца кружишь, но уж обрекла

Себя на смерть, — вот-вот слетишь с орбиты.

Среди сестер-планет тебе не выжить:

Предчувствием несчастья ты покрыта.

Да, вот оно, масштабом беспримерно

И неохватно разумом людским!

Народы, страны — смертники, наверно.

Страна любая, города, деревни —

Все под прицелом, все, кого безгневней

На свете нет; не будет ни предела,

Ни смысла нашим бедам роковым.

ЛИКУЮЩИЙ ДУХ

Эдна Сент-Винсент Миллей (1892–1950) родилась в Рокленде (штат Мэн) в семье медсестры и учителя. Расставшись с мужем, мать воспитывала трёх дочерей сама, много занимаясь их образованием, в том числе литературным и музыкальным.

Литературные таланты Эдны проявились рано (первые стихи написала в пять лет, печататься начала с пятнадцати).

Уже в 1912 году, когда её стихотворение Renascence фактически было признано лучшим на конкурсе «Стихотворение года в США», становится знаменитостью. Окончив колледж в 1917 году, переезжает в Нью-Йорк, где заводит много знакомств и ведёт бурную богемную жизнь. В том же году выходит первый сборник её стихов.

В 1923 году получает Пулитцеровскую премию за сборник The Harp-Weaver, посвящённый матери, — впервые этой награды за стихи удостаивается женщина.

Философская и любовная лирика — главное в весьма разностороннем творчестве Миллей. Любовь, сексуальность, дихотомия плоти и духа — основные темы её стихов. Вызывающе смелые, они облечены в классические формы — часто сонета или баллады. Кто-то из критиков заметил, что она стоит на грани двух веков — содержанием в двадцатом, формой — в девятнадцатом. «Мало кто из женщин со времён Сафо писал так откровенно», — это тоже сказано о ней.

Музыкальность — ещё одна яркая её черта. Многие стихи (сами по себе очень музыкальные) напрямую посвящены музыке: Услышав Симфонию Бетховена, Концерт, Музыканту… Её любимые композиторы — Бах, Брамс, Бетховен (Бетховен, конечно, на первом месте). Рассказывают, что, когда Эдна умерла, над ней, вместо того, чтобы служить панихиду, сыграли «Апассионату».

Эдне Миллей принадлежит восемь сборников стихов, а также рассказы (под псевдонимом Нэнси Бойд), эссе, пьесы, переводы (Цветы зла Бодлера).

В 1943 году она получила Медаль Роберта Фроста за выдающийся вклад в поэзию.

Какие бы пропасти не разверзались перед этой удивительной женщиной, её «ликующий дух» неизменно воспарял над ними.

Её быстрая мысль оставила нам немало афоризмов. Вот только два из них:

«Детство — это королевство, где никто не умирает».

«Я рада, что уделяла так мало внимания добрым советам; если бы я следовала им, то могла бы избежать некоторых из моих самых ценных ошибок».

Исповедуя свободную любовь, Эдна тем не менее была замужем (с 1923 по 1949 год) за голландцем Эйгеном Бойсевейном, помогавшим ей во всех литературных и житейских делах (некоторые считали, что он слишком с ней нянчится), и пережила его только на один год.

С утверждением модернизма в американской поэзии, Эдна Миллей оказалась на какое-то время почти забытой, но в дальнейшем её поэзия словно пережила второе рождение, доказав, что она выше веяний времени и намерена жить дальше.

* * *

Мария Редькина — известный переводчик, ученица А. М. Ревича — переводит стихи Э. Миллей уже много лет. Вот как она сама рассказывает о своём первом знакомстве с этими стихами:

«На даче был журнал „Америка“. В нем — английская страница со стихами Миллей в оригинале. Прочла — и забыла обо всем. Отец звал идти в лес, я сказала: „Еду в Москву, в библиотеку“. В библиотеке нашла ее книгу, переписала от руки сколько могла. Потом в букинисте на Качалова купила ее томик за десятку и больше с ней не расставалась».

Стихи Э. Миллей в переводе М. Редькиной публиковались в антологиях Поэзия США (1982), Строфы века — II (1998) и в альманахе Столпотворение (2004, № 10). Отдельной книгой выходят впервые.

Т. Стамова

Примечания

1

Semper fidelis — Всегда верна (лат.).

2

Recuerdo — Вспоминаю (исп.).

3

Souvenir — Воспоминание (франц.).

4

Cap d’Antibes — Мыс Антиб (франц.).

Content

Эдна Сент-Винсент Миллей
Любовный хлеб

СТИХОТВОРЕНИЯ

«От воскрешенных утром сновидений…»

«Ложь! Время боли не смягчит такой…»

«Ты — в памяти оттаявшей земли…»

«О, если до меня домчится весть…»

«В беседе нашей я зову вас другом…»

«Обеты я не слишком свято чту…»

«Опять в мои засушливые дни…»

«Тебе в лицо глядела непрестанно…»

«Любимый мой, подумай о грядущем…»

«Как пилигрим вновь посещает храм…»

«Когда уйдешь ты — тот, что для меня…»

«Когда Любовь меня разоблачит…»

«Я — только лето сердца твоего…»

«О, если любишь, радость раздели…»

«Жалей меня не оттого, что свет…»

«Вдруг от твоей всем видимой личины…»

«Вовек не затянуться этой ране…»

«Опять приду на этот хмурый берег…»

«Признаться, я люблю тебя не так…»

«Я женщиною рождена, и мне…»

Услышав симфонию Бетховена

«Из всех кричащих в крайностях недужных…»

«Когда тебя не станет и твой взгляд…»

«Я черствой не бывала никогда…»

«Я не дарю тебе любовь свою…»

«Разъятье рук твоих подобно смерти…»

«О сладостное острие, любовь…»

«Когда под старость по морозным жилам…»

«Когда, как мирт, прах увенчает нас…»

«Ты говоришь: „Жизнь к нам обоим зла“…»

«Болящая Любовь, не бей крылом!..»

«Не оставайся, Лето, в этой чаще…»

«Ты снова одинока? Если так…»

«Тверда я в выборе своем: твой нрав…»

«Спускаюсь вниз той горною тропой…»

«Коль ты с годами вспомнишь, может быть…»

«Разбившись только раз, перестает…»

«Умолкни, изнуренная могила!..»

«Сочти за скверну эти слёзы; тщетно…»

«Неужто, Боль, с тобой мне вековать…»

«Пока не выкурена сигарета…»

Надгробная надпись

Впервые услышала жаворонка

Концерт

Женщина поет на опушке леса

Юной девушке

«Оплетенное злом и добром, как только способно сердце…»

Философ

Изгнанница

«Сердце голодное жаждет того…»

«Могучий Дух, всех превзойдя…»

Музыканту

Recuerdo

Побег

Песня к пьесе «Лампа и колокольчик»

Весна и осень

Весна

Плененная мысль

Зола жизни

Песня

Осенний рассвет

Лесная дорога

На взгляд соседки

Souvenir

Путешествие

Милостыня

Погребальная без музыки

Четверг

Возвращение

Затишье

Над этой суетой

«Девчонкой несмышленой…»

Еще один штрих к человеку (по размышлении о том, что мир снова близок к войне)

«По крайней мере, милый…»

Наотрез возражаю

Cap d’Antibes

Детство — это царство, где не умирает никто

Намерение сбежать от него

Гиацинт

ПОЭМЫ

Возрождение

Между прочим

Убиение Лидице (отрывок из поэмы)

ЛИКУЮЩИЙ ДУХ

Примечания