Сидни Шелдон

Если наступит завтра

Барри—слюбовью

КНИГА ПЕРВАЯ

1

Новый Орлеан

Четверг, 20 февраля, 23.00

Она медленно, как во сне, разделась и, когда на ней ничего не осталось, взяла яркую красную ночную рубашку, чтобы не было заметно крови. Дорис Уитни окинула взглядом спальню и в последний раз убедилась, что уютная комната, с которой она сроднилась за тридцать лет, аккуратно и чисто прибрана. Выдвинула ящик комода и осторожно достала пистолет. Он отливал черным и пугающе холодил ладонь. Дорис положила оружие рядом с телефоном и набрала номер дочери в Филадельфии. Она слушала эхо далеких гудков. Потом раздалось:

– Алло?

– Трейси, дорогая, мне просто захотелось услышать твой голос.

– Приятный сюрприз, мама.

– Надеюсь, не разбудила?

– Нет, я читала. Только-только хотела лечь спать. Собирались с Чарлзом где-нибудь поужинать, но погода слишком отвратительная. Снег вовсю валит. А у тебя как?

«Господи, мы говорим о погоде, – подумала Дорис Уитни. – Мне так много хочется ей сказать, но я не могу».

– Мама, ты слышишь меня?

Дорис Уитни посмотрела в окно:

– Дождь, – и усмехнулась. Как мелодраматически соответствует моменту. Словно фильм Альфреда Хичкока.

– Что там у тебя за шум?

Гром. Погруженная в свои мысли, она и не заметила. Над Новым Орлеаном разразилась гроза. Затяжной дождь, сообщили в сводке погоды. Шестьдесят шесть градусов тепла.[1] К вечеру ожидается гроза. Не забудьте зонтики. Ей зонтик не понадобится.

– Это гром, Трейси. – Дорис старалась, чтобы в голосе прозвучали веселые нотки. – Расскажи, что делается в Филадельфии?

– Чувствую себя, как принцесса в сказке, – ответила дочь. – Никогда бы не подумала, что человек может быть так счастлив. Завтра вечером знакомлюсь с родителями Чарлза. – Она понизила голос, словно для того, чтобы сделать официальное заявление. И выдохнула: – Стенхоупы из Честнат-Хилл. Солидные люди. У меня внутри порхают бабочки размером с динозавров.

– Не беспокойся, ты им понравишься.

– Чарлз сказал, это не имеет значения. Он любит меня. А я его просто обожаю. Жду не дождусь, когда ты увидишь его. Он потрясный!

– Не сомневаюсь. – Ей не суждено познакомиться с Чарлзом. Не суждено качать на коленях внуков. Нет, нельзя об этом думать. – Он хоть понимает, как ему повезло с тобой, малышка?

– Я ему постоянно об этом твержу, – рассмеялась Трейси. – Ну, хватит обо мне. Лучше расскажи, что там у тебя? Как ты себя чувствуешь?

«У вас прекрасное здоровье, Дорис, – заявил доктор Раш. – Доживете до ста лет». Вот она, ирония судьбы.

– Прекрасно. – Пусть малышка успокоится.

– Не завела себе приятеля?

Отец Трейси умер пять лет назад, но, несмотря на подзуживание дочери, Дорис Уитни не помышляла встречаться с другим мужчиной.

– Никаких приятелей. – Она переменила тему. – Как у тебя с работой? Все еще нравится?

– В восторге! Чарлз не возражает, чтобы я работала после того, как мы поженимся.

– Замечательно, девочка. Похоже, он очень разумный человек.

– Так оно и есть. Сама увидишь.

Громкий раскат грома прозвучал, словно закулисная реплика. Пора. Сказано все, кроме последних слов прощания.

– До свидания, дорогая. – Дорис изо всех сил старалась, чтобы ее голос не дрогнул.

– Увидимся на свадьбе, мама. Я тебе сразу позвоню, как только мы с Чарлзом назначим дату.

– Договорились. – Все же осталась одна, самая последняя, фраза. – Я люблю тебя, Трейси. – Дорис Уитни осторожно положила трубку на рычаг.

Она взяла пистолет. Был только один способ сделать это. Быстро. Дорис поднесла ствол к виску и нажала на курок.

2

Филадельфия

Пятница, 21 февраля, 8.00

Трейси Уитни вышла из парадной двери дома, где снимала квартиру, на бесконечный серый дождь со снегом, сыпавший и на проезжавшие мимо по Маркет-стрит лимузины, за рулем которых сидели шоферы в униформе, и на пустующие дома Северной Филадельфии с заколоченными окнами. Дождь отмыл автомобили и размочил высокие осклизлые кучи мусора перед фасадами брошенных зданий. Направляясь на работу, Трейси Уитни бодро шла по Честнат-стрит по направлению к банку и едва удерживалась от того, чтобы громко не запеть. На Трейси был ярко-желтый плащ, сапоги и желтая непромокаемая шляпа, едва вмещавшая копну ее каштановых волос. У двадцатипятилетней Трейси было умное, живое лицо, полные чувственные губы, сияющие глаза, преображавшиеся в один миг из мшисто-зеленых в темно-нефритовые, и ладная спортивная фигурка. В зависимости от того, была ли Трейси усталой, сердитой или взволнованной, кожа ее представляла полную палитру цветов: от полупрозрачно-белого до насыщенно-розового. Мать однажды сказала ей: «Честное слово, дочь, я иногда не узнаю тебя – ты вобрала в себя все оттенки ветра».

Трейси шла по улице, и люди, видя ее счастливое лицо, оборачивались и улыбались. И она улыбалась им в ответ.

«Неприлично быть такой счастливой, – думала Трейси. – Я выхожу замуж за любимого человека. Рожу от него ребенка. Чего еще можно желать?»

Приближаясь к банку, Трейси посмотрела на часы. Двадцать минут девятого. В филадельфийский банк «Траст энд фиделити» служащие могли войти не ранее половины девятого. Но руководитель международного отдела старший вице-президент Кларенс Десмонд уже снимал наружную охрану и открывал двери. Трейси с удовольствием наблюдала утренний ритуал. Стоя под дождем, она ждала, пока вице-президент войдет в банк и запрет за собой двери.

Все банки мира славятся хитроумными тайными приемами охраны, и филадельфийский «Траст энд фиделити» не составлял исключения. Сама процедура всегда оставалась одинаковой – менялся только условный сигнал, обновлявшийся каждую неделю. В этот день таким сигналом служили полуприспущенные жалюзи: они информировали ждущих на улице служащих о том, что обследование помещений в самом разгаре и сейчас выясняется, не проникли ли в банк злоумышленники, которые только и ждут, как бы захватить сотрудников в заложники. Кларенс Десмонд проверял туалеты, хранилища, подвалы и залы, где располагались сдаваемые клиентам сейфы. И лишь убедившись, что он в помещении один, поднимал жалюзи и давал знать, что в банке все в порядке.

Первым всегда впускали старшего бухгалтера. Он занимал место у кнопки сигнализации тревоги и ждал, когда войдут все служащие, а затем запирал за ними двери. Ровно в половине девятого Трейси Уитни вместе с коллегами вошла в изысканно украшенный вестибюль и, втайне удивляясь тому, что другие сетовали на дождливую погоду, сняла плащ, шляпу и сапоги.

– Чертов ветер унес мой зонтик, – жаловался один из коллег. – Я до нитки промок.

– Я заметил, что на Маркет-стрит плавают две утки, – пошутил старший кассир.

– В прогнозе сообщали, что предстоит неделя такой погоды. Хотел бы я оказаться сейчас во Флориде.

Трейси улыбнулась и отправилась на рабочее место. Она отвечала за электронные трансферы. До недавнего времени перевод денег из одного банка в другой и из одной страны в другую был долгим, трудоемким процессом, который требовал заполнения множества формуляров и зависел от работы национальных и международных почтовых служб. С появлением компьютеров ситуация кардинально изменилась, и огромные суммы моментально перемещались в пространстве. Задача Трейси состояла в том, чтобы извлекать из компьютера ночные трансферы и переводить в другие банки. Все трансакции совершались под кодами, которые регулярно менялись, чтобы воспрепятствовать незаконному вмешательству. Ежедневно через руки Трейси проходили миллионы электронных долларов. Работа захватывала – ведь она имела дело с животворящим кровеносным потоком, наполнявшим артерии мирового бизнеса. И до того как в ее жизни появился Чарлз Стенхоуп-третий, банковские операции казались Трейси самым волнующим делом на свете. Филадельфийский банк «Траст энд фиделити» имел большой международный отдел, и за обедом Трейси обсуждала с коллегами утренние события. Это были разговоры продвинутых людей.

– Мы только что закрыли стомиллионный синдицированный заем Турции… – объявляла старший кассир Дебора.

Секретарь вице-президента Мэй Трентон доверительно понижала голос:

– Сегодня утром на совете директоров принято решение участвовать в предоставлении дополнительных средств Перу. Первый взнос – свыше пяти миллионов долларов.

– Я так понимаю, – добавлял патриот банка Джон Крейнтон, – что мы намерены втравиться в пятидесятимиллионный пакет поддержки Мексики. Что до меня, я этим «мокрым спинам»[2] не дал бы ни единого цента…

– Интересно получается, – задумчиво проговорила Трейси. – Те страны, которые костерят Америку за излишнюю ориентацию на финансы, всегда первыми просят займы.

По этому поводу она впервые поспорила с Чарлзом.

Трейси познакомилась с Чарлзом Стенхоупом-третьим на финансовом симпозиуме, куда того пригласили как оратора. Он руководил инвестиционной компанией, основанной еще его прадедом и имевшей хорошие связи с банком, где работала Трейси. После выступления Чарлза Трейси подошла к нему и выразила сомнение в том, что развивающиеся страны способны возвращать деньги, которые они по всему миру берут взаймы у государств и частных банков. Чарлз, с удивлением посмотрев на эмоциональную красивую молодую особу, заинтересовался ею. Их спор продолжился во время обеда в старом ресторане «Букбайндер».

Поначалу Чарлз не поразил воображение Трейси, хотя она сознавала, что в Филадельфии он считался завидным женихом. Этот тридцатипятилетний мужчина, ростом пять футов десять дюймов, с редеющими рыжеватыми волосами, карими глазами и серьезными, педантичными манерами, был богатым и преуспевающим отпрыском старинной филадельфийской семьи. Занудный богатей, решила Трейси.

И, словно угадав ее мысли, Чарлз перегнулся через стол и прошептал:

– Отец уверен, что в роддоме ему подменили младенца.

– Почему?

– Потому что я – сплошной атавизм. Не согласен с тем, что деньги – начало начал и основа основ жизни. Только не проговоритесь отцу о том, что я вам рассказал.

От этой подкупающе безыскусной искренности у Трейси потеплело на душе. «Интересно, каково быть замужем за таким мужчиной – человеком, принадлежащим к истеблишменту?» – подумала она.

У отца Трейси ушла вся жизнь на то, чтобы организовать дело, но такое незначительное, что Стенхоупы только усмехнулись бы его мизерности. «Стенхоупы и Уитни никогда не породнятся, – размышляла Трейси. – Нефть и вода. И нефть – это именно Стенхоупы. Господи, о чем это я, идиотка? Тешу свое эго. Мужчина пригласил меня пообедать, а я ломаю голову над тем, хочу ли за него замуж. Скорее всего мы больше никогда не встретимся».

– Надеюсь, вы завтра не заняты и согласитесь со мной пообедать?.. – спросил в это время Чарлз.

Филадельфия – это своеобразный рог изобилия, где есть что посмотреть и есть чем заняться. Субботними вечерами Трейси и Чарлз ходили на балет и слушали Филадельфийский оркестр под руководством дирижера Рикардо Мути. А по будням исследовали Нью-маркет и уникальное собрание магазинов на Сосайети-хилл. Ели сырные стейки в уличных кафе в Джено и обедали в кафе «Ройал», одном из самых фешенебельных ресторанов в Филадельфии. Делали покупки на Хэд-Хаус-сквер и бродили по Филадельфийскому музею искусств и Роденовскому музею.

Трейси задержалась у статуи «Мыслитель». Взглянула на Чарлза и улыбнулась:

– Это ты!

Чарлз не слишком любил физические упражнения, зато Трейси их обожала, и утром по воскресеньям они трусили по Уэст-ривер-драйв или по набережной Шуйлкил-ривер. По субботам вечером она ходила на занятия тай-чи-чуан и через час уставшая, но взбодрившаяся шла домой к Чарлзу. Он оказался поваром-гурманом и готовил для себя и Трейси экзотические блюда вроде марокканской бистиллы, или гоубули – китайских паровых пирожков, или тахин-де-пулет-о-ситрон, то есть цыпленка с лимоном.

Чарлз был самым пунктуальным человеком из всех, кого знала Трейси. Однажды она опоздала на пятнадцать минут на обед, и он был так недоволен, что испортил весь вечер. С тех пор Трейси поклялась приходить к нему всегда вовремя.

Трейси, с ее небольшим сексуальным опытом, казалось, что Чарлз занимался любовью точно так же, как жил – педантично и очень правильно. Однажды она решила особенно понравиться ему в постели и настолько шокировала Чарлза, что почувствовала себя чуть ли не сексуальной маньячкой.

Забеременела Трейси неожиданно и сначала растерялась. Чарлз не поднимал вопроса о браке, а Трейси не хотела, чтобы он считал себя обязанным жениться из-за ребенка. Она не знала, решится ли на аборт, но и мысль о том, чтобы завести ребенка, пугала ее. Сумеет ли она воспитать ребенка без отца? И хорошо ли это по отношению к самому малышу?

Однажды вечером, после ужина, Трейси решила открыться Чарлзу. Приготовила ему у себя дома кассуле, но так нервничала, что пережарила блюдо. Поставила перед ним обуглившееся мясо с фасолью и, позабыв отрепетированную речь, внезапно выпалила:

– Мне очень жаль, Чарлз. Я беременна.

Последовала невыносимо долгая пауза, и, когда Трейси почувствовала, что вот-вот не выдержит, Чарлз спокойно произнес:

– Мы, конечно, поженимся.

Трейси испытала огромное облегчение:

– Только не думай, что я… что ты обязан на мне жениться…

Прерывая ее, Чарлз поднял руку:

– Я хочу на тебе жениться. Ты будешь прекрасной женой. – И не спеша добавил: – Разумеется, это немного удивит моих родителей. – Он улыбнулся и нежно поцеловал Трейси.

– А почему это удивит их? – тихо спросила Трейси.

– Дорогая, – вздохнул Чарлз, – боюсь, ты не совсем представляешь, во что влипла. Стенхоупы всегда брали в жены, учти, я цитирую, «девушек из своего круга. Из лучших родов Филадельфии».

– И тебе уже подобрали кандидатуру? – догадалась Трейси.

Чарлз обнял ее.

– Это ни черта не значит. Важно то, кого выбрал я. В следующую пятницу я обедаю с матерью и отцом. Пора и тебе познакомиться с ними.

Без пяти девять Трейси заметила, что в банке стало шумнее. Служащие разговаривали немного торопливее и двигались немного быстрее. Через пять минут, когда отворятся двери, все должно быть готово. Сквозь окно во фронтоне Трейси видела на улице клиентов – они выстроились на холодном дожде и ждали открытия. Постоянные клиенты имели депозитные карточки с магнитным кодом, и каждый раз, когда делали вклад, компьютер автоматически отправлял поступления на нужный счет. Но были и такие, кто приходил без карточек; им приходилось заполнять формуляры.

Охранник перевел взгляд на часы на стене и, как только стрелка передвинулась на 9.00, подошел к двери и церемонно открыл замок.

Рабочий день начался.

Следующие несколько часов Трейси была слишком занята компьютером, чтобы думать о чем-нибудь еще. Каждый электронный трансфер следовало перепроверить, чтобы убедиться, правилен ли код. Когда нужно было внести деньги, она набирала номер счета, сумму и название банка, куда поступали средства. Каждый банк имел свой код, который значился в закрытой директории, где можно было узнать коды всех крупнейших банков мира.

Утро промелькнуло быстро. В обеденный перерыв Трейси собиралась сделать прическу и записалась к Ларри Стелла Ботте. Он брал недешево, однако игра стоила свеч – Трейси хотела прийти к родителям Чарлза в наилучшем виде. «Я им понравлюсь, – думала она. – Не все ли равно, кого они выбрали для сына? Никто не сделает Чарлза таким счастливым, как я».

В час дня, когда Трейси надевала плащ, Кларенс Десмонд позвал ее к себе в кабинет. Десмонд был истинным образцом ответственного работника, и если бы банк крутил на телевидении рекламные ролики, он бы отлично справился, произнося в них все важные слова. Консервативно одетый, Десмонд держался с солидной старомодной властностью и принадлежал к тем людям, кто внушает доверие.

– Садитесь, Трейси. – Десмонд гордился тем, что знал всех сотрудников по именам. – Скверно на улице. Согласны?

– Да.

– А люди тем не менее приходят в банк. – Он был мастак на светские разговоры. – Слышал, вы обручены с Чарлзом Стенхоупом и собираетесь за него замуж.

– Мы еще ни о чем не объявляли, – удивилась Трейси. – Откуда вы узнали?..

– Все, что происходит со Стенхоупами, ни для кого не тайна, – улыбнулся Десмонд. – Рад за вас. Надеюсь, вы к нам вернетесь. Разумеется, после медового месяца. Нам не хотелось бы терять вас. Вы – одна из наших самых ценных сотрудниц.

– Мы с Чарлзом это обсуждали и сошлись на том, что мне лучше продолжить работать.

Десмонд удовлетворенно улыбнулся. Инвестиционная компания «Стенхоуп и сыновья» считалась в финансовом мире одной из самых влиятельных. Весьма неплохо заполучить их существенный вклад. Десмонд откинулся на стуле и снова улыбнулся:

– Когда вы вернетесь после медового месяца, вас будет ждать повышение и солидная прибавка в зарплате.

– О, благодарю вас, это великолепно! – Трейси знала, что заслужила повышение, и ощутила прилив гордости. Поскорее бы сообщить эту новость Чарлзу. Трейси казалось, что боги сговорились, чтобы переполнить ее счастьем через край.

Чарлз Стенхоуп-старший жил в старинном впечатляющем особняке на Риттенхаус-сквер. Мимо этой городской достопримечательности нередко проходила Трейси. «А теперь, – думала она, – это место станет частью и моей жизни».

Она нервничала. Красивая прическа впитывала влажный сырой воздух. Трейси уже четыре раза меняла платья. Как одеться? Просто? Официально? У нее был один комплект от Ив Сен-Лорана, на который она наскребла денег и купила в «Уонамейкерсе».[3] Надеть его? Как бы не подумали, что она слишком экстравагантна. С другой стороны, если ее увидят в какой-нибудь вещи с распродажи на Пост-Хорн, решат, что невеста не по сыну. Черт, одернула себя Трейси, они в любом случае это решат. И наконец она остановилась на серой шерстяной юбке и белой шелковой блузке. А на шее застегнула тонкую золотую цепочку, присланную ей матерью на Рождество.

Дверь в особняк отворил дворецкий в ливрее.

– Добрый вечер, мисс Уитни. – Он знал ее фамилию. Это добрый знак? Или дурной? – Позвольте ваше пальто. – С Трейси капало на их дорогой персидский ковер.

Дворецкий провел ее через мраморный вестибюль, который показался Трейси вдвое больше, чем банк. «Господи, – запаниковала она, – я нарядилась не так! Надо было надеть платье от Сен-Лорана». Когда они свернули в библиотеку, у Трейси затряслись поджилки, но тут перед ней предстали родители Чарлза.

Чарлз Стенхоуп-старший, мужчина лет шестидесяти пяти, сурового вида, выглядел, как и подобает преуспевающему человеку. Таким станет его сын через тридцать лет. У него, как и у Чарлза, были карие глаза, волевой подбородок и седые волосы. Он сразу понравился Трейси – отличный дед для их ребенка.

Мать Чарлза тоже производила впечатление. Она была невысокой и крепко сбитой, но, несмотря на маленький рост, в ней ощущалась царственность. «Основательная и надежная, – подумала Трейси. – Превосходная бабушка».

Миссис Стенхоуп протянула руку:

– Как славно, дорогая, что вы согласились прийти к нам. Я просила Чарлза оставить нас на несколько минут наедине. Вы не возражаете?

– Она, конечно, не возражает, – заявил отец Чарлза. – Садитесь… Трейси. Ведь так вас зовут?

– Да, сэр.

Стенхоупы опустились на диван напротив Трейси.

«Почему я чувствую себя так, словно предстала перед инквизицией?» Трейси словно слышала голос матери: «Не взваливай на себя ношу, которую не потянешь. Продвигайся постепенно – шаг за шагом».

Первым шагом стала улыбка, но и та не получилась, ибо теперь у Трейси затряслись колени и, чтобы скрыть дрожь, пришлось накрыть их ладонями.

– Итак! – Голос мистера Стенхоупа звучал сердечно. – Вы с Чарлзом хотите пожениться.

Слово «хотите» насторожило Трейси. Наверняка Чарлз сказал родителям, что они намерены пожениться.

– Да, – ответила она.

– Если не ошибаюсь, вы с Чарлзом знаете друг друга не так давно? – вступила в разговор миссис Стенхоуп.

Трейси изо всех сил пыталась подавить возмущение. Так оно и есть: она перед инквизиторами.

– Достаточно давно, чтобы понять: мы любим друг друга.

– Любите? – пробормотал мистер Стенхоуп.

– Откровенно говоря, мисс Уитни, – продолжала его супруга, – то, что объявил нам Чарлз, потрясло и его отца, и меня. – Она сдержанно улыбнулась. – Полагаю, Чарлз рассказал вам о Шарлотте? – От нее не укрылось выражение лица Трейси. – Понятно. Шарлотта и он вместе росли. Были очень близки. Признаться, все ждали, что в этом году они объявят о своей помолвке.

Не было никакой необходимости описывать эту Шарлотту Трейси. Она все представляла сама. Живет по соседству, богата, такое же происхождение, что и у Чарлза. Школы только лучшие. Любимые лошади, завоеванные кубки.

– Расскажите нам о вашей семье, – предложил мистер Стенхоуп.

«Господи, – подумала Трейси, – прямо сцена из полуночного кино. Я – героиня Риты Хейуорт,[4] впервые знакомлюсь с родителями Кэри Гранта.[5] Мне очень нужно выпить. В старых лентах дворецкий всегда приходил на выручку с подносом напитков».

– Где вы родились, дорогая? – спросила миссис Стенхоуп.

– В Луизиане. Мой отец был механиком. – Это можно было и не добавлять, но Трейси не удержалась. Черт бы их побрал. Она гордилась своим отцом.

– Механиком?

– Да. Он основал мастерскую, которая впоследствии превратилась в небольшой заводик. Когда пять лет назад отец умер, его дело продолжила мать.

– А что… э-э-э… производит этот завод?

– Глушители и автозапчасти.

Мистер и миссис Стенхоуп переглянулись и дружно сказали:

– Понятно.

От их тона Трейси напряглась. «Интересно, сколько понадобится времени, чтобы я полюбила их?» – спросила она себя. Взглянула в недружелюбные лица и, к собственному ужасу, бессвязно пробормотала:

– Вам понравится моя мать. Она умная, красивая, обаятельная. С Юга. Очень маленькая, ростом с вас, миссис Стенхоуп… – Трейси замерла, и наступила тяжелая, гнетущая пауза. Трейси неловко рассмеялась, но смех оборвался под тяжелым взглядом хозяйки.

– Чарлз сообщил нам, что вы беременны, – произнес без всякого выражения мистер Стенхоуп.

Трейси всей душой пожалела об этом. Родители Чарлза отнеслись к этому с явным неодобрением. Словно их сын не имел к случившемуся ни малейшего отношения. Будто сама Трейси заклеймила его позором. Теперь она догадалась, что ей следовало нацепить алую букву «А».[6]

– Не понимаю, как в наши дни… – начала миссис Стенхоуп, но не успела закончить фразы, потому что на пороге появился Чарлз.

– Ну как, поладили? – улыбнулся он.

Трейси встала и устремилась в его объятия.

– Все отлично, дорогой. – И, прижимаясь к нему, подумала: «Слава Богу, Чарлз ничуть не похож на своих родителей. И никогда не будет таким – ограниченным, холодным снобом».

За спиной сдержанно кашлянули. Там стоял дворецкий, держа поднос с напитками. «Все утрясется, – подумала Трейси. – И у этого фильма непременно будет счастливый конец».

Обед оказался превосходным, но Трейси слишком нервничала, чтобы наслаждаться едой. Они обсуждали банковское дело, политику и нестабильное положение в мире. Все очень вежливо и безлико. Никто не произнес вслух: «Вы заарканили нашего сына и заставляете на себе жениться». «По чести говоря, – призналась себе Трейси, – родители имеют право тревожиться о том, кого возьмет в супруги их отпрыск. Настанет день, когда Чарлз унаследует их дело, поэтому очень важно, чтобы у него оказалась надежная жена. – И пообещала себе: – Я непременно стану такой».

Чарлз взял ее за руку – ту самую, что судорожно мяла под столом салфетку, – улыбнулся и едва заметно подмигнул.

– Мы с Трейси предпочитаем скромную свадьбу. А потом…

– Чушь, – перебила его мать. – В нашей семье не бывает скромных свадеб. Захотят прийти десятки друзей. – Она бросила на Трейси оценивающий взгляд. – Приглашения надо начинать рассылать уже сейчас. Если вы, конечно, не против.

– Нет, нет, – поспешила ответить Трейси; у нее отлегло от сердца, и она подумала: «Свадьба все-таки состоится. С какой стати я в этом сомневалась?»

– Некоторые гости приедут из-за границы, – продолжала миссис Стенхоуп. – Их придется устроить в доме.

– Вы уже решили, куда отправитесь в медовый месяц? – спросил ее супруг.

– Не подлежит оглашению, папа, – улыбнулся Чарлз и слегка стиснул руку невесты.

– А на сколько? – поинтересовалась миссис Стенхоуп.

– Лет на пятьдесят, – рассмеялся ее сын, и у Трейси потеплело на душе.

После обеда они перешли в библиотеку выпить коньяку. Трейси окинула взглядом красивую, обитую дубовыми панелями комнату. В книжных шкафах стояли тома в кожаных переплетах. На стенах висели два Коро, маленький Копли[7] и Рейнольдс. Для Трейси не имело значения, есть у Чарлза деньги или нет. Но она невольно подумала, что так пожить совсем неплохо.

Почти в полночь Чарлз отвез Трейси в ее маленькую квартирку за Фэрмоунт-парком.

– Надеюсь, вечер тебя не слишком измучил? – спросил он. – Мои родители иногда несколько напрягают.

– О нет, они очаровательны, – солгала Трейси.

Волнение вечера давало о себе знать, но у двери она все-таки спросила:

– Зайдешь ко мне?

Ей хотелось оказаться в его объятиях. Чтобы он говорил ей: «Я люблю тебя, дорогая. И никто в этом мире не разлучит нас».

Но Чарлз ответил:

– Сегодня не могу. Завтра предстоит тяжелое утро.

Трейси скрыла разочарование.

– Конечно, конечно, дорогой, понимаю.

– Завтра поговорим. – Чарлз чмокнул ее в щеку и быстро пошел прочь по коридору.

Квартира пылала, трезвонили пожарные колокола. Спросонья, как в тумане, Трейси вскочила в постели и принюхалась, стараясь понять, есть ли в комнате дым. Звон продолжался, и до нее постепенно дошло, что это сигнал телефона. Часы на прикроватной тумбочке показывали половину третьего. Первой в голову пришла паническая мысль: что-то стряслось с Чарлзом. Трейси схватила трубку:

– Да?

– Трейси Уитни? – спросил далекий мужской голос.

Трейси колебалась. Что это – телефонное хулиганство?

– Кто говорит?..

– Лейтенант Миллер из полицейского управления Нового Орлеана. Так это Трейси Уитни?

– Да. – Сердце глухо забилось в ее груди.

– Боюсь, у меня для вас плохие новости. – Рука стиснула телефонную трубку. – Это по поводу вашей матери.

– Что… несчастный случай?

– Она умерла.

– Нет! – вскрикнула Трейси. Это наверняка телефонное хулиганство. Какой-то ненормальный пытается напугать ее! С матерью все в порядке. Мать жива. Она так недавно сказала ей: «Я люблю тебя, Трейси».

– Мне неприятно говорить вам это, – продолжал голос.

Так это правда. Кошмар, но правда. Трейси потеряла дар речи. Мозг и язык словно оледенели.

– Алло? Мисс Уитни, алло? – слышался голос лейтенанта.

– Вылетаю первым самолетом, – ответила она.

* * *

Трейси сидела на своей крохотной кухоньке и думала о матери. Не может быть, чтобы она умерла. Мать всегда была так подвижна и полна жизни. И их всегда связывали такие близкие и теплые отношения. С самого детства Трейси обращалась со всеми своими проблемами к матери – обсуждала школу, мальчиков, а потом мужчин. Когда умер отец, многие пытались купить его дело, причем предлагали такие суммы, что матери хватило бы безбедно жить до конца дней, но Дорис Уитни упрямо отказывалась. «Отец затеял этот бизнес. Не собираюсь гробить его тяжкие труды». И под ее руководством дело стало процветать еще более.

«О, мама, – думала Трейси. – Я так сильно люблю тебя. Ты не познакомишься с Чарлзом. Не увидишь внука…» И она разревелась.

Трейси заварила себе кофе и, сидя в темноте, ждала, пока он остынет. Ей отчаянно хотелось набрать номер Чарлза, рассказать, что произошло, и ощутить его поддержку. Трейси посмотрела на кухонные часы – половина четвертого. Она решила не будить его и позвонить из Нового Орлеана. «Интересно, – подумала Трейси, – повлияет ли смерть матери на мои брачные планы? – И тут же ощутила укол совести. – Разве можно в такой момент даже рассуждать об этом?»

«Как только прилетите сюда, – проинструктировал ее лейтенант Миллер, – сразу берите такси и приезжайте в полицейское управление». Почему в полицейское управление? Что там такое случилось?

Стоя в ожидании чемодана в переполненном аэропорту Нового Орлеана, среди переминающихся в нетерпении пассажиров, Трейси начала задыхаться. Она попыталась протиснуться к багажной ленте, но ее не пропустили. Страшась того, что ей предстояло в ближайшее время, Трейси все больше и больше нервничала. Старалась убедить себя, что это ошибка, но слова лейтенанта неумолчно звучали в ее голове: «Боюсь, у меня для вас плохие новости… Она умерла, мисс Уитни… Мне неприятно говорить вам об этом…»

Наконец, добыв свой чемодан, Трейси взяла такси и назвала водителю адрес, продиктованный лейтенантом:

– Южная Брод-стрит, семьсот пятнадцать, пожалуйста.

– К копам в гости? – хмыкнул таксист.

Трейси не ответила. Ей было не до разговоров. В голове творилось бог знает что.

Машина катила на восток по двойному шоссе через озеро Пончатрейн.[8] Шофер так и не закрыл рот.

– Приехали из-за большого шоу, мисс?

Трейси понятия не имела, о чем он говорил. И подумала: «Нет, я приехала из-за смерти». Она слышала голос водителя, но слова не доходили до нее. Скованно сидела и не узнавала мелькавшие за окном знакомые места. И только вблизи Французского квартала заметила нарастающий шум – гудела толпа, нарушители спокойствия повторяли какую-то древнюю литанию.

– Дальше не проеду, – сообщил ей таксист.

И тогда Трейси подняла глаза и увидела. Невероятная картина – сотни тысяч кричащих людей в масках, одетых драконами, гигантскими крокодилами и языческими богами, запрудили впереди всю улицу и переулки, наполняли все вокруг какофонией звуков. Безумное извержение тел, музыки, танца и всяческих кривляний.

– Выходите-ка, пока они не перевернули мою машину, – предложил шофер. – Черт бы побрал этот Марди-Гра.[9]

Ну конечно! Сейчас же февраль, и весь город празднует начало Великого поста. Трейси вышла из такси, немного постояла с чемоданом на тротуаре, но в следующую минуту ее смела орущая и пляшущая толпа. Невероятная непристойность – шабаш черных ведьм, словно миллион фурий радовались гибели ее матери. Чемодан тут же выхватили из руки Трейси, и он исчез в толпе. А ее саму облапил и поцеловал толстый человек в маске дьявола. Олень стиснул ее груди, гигантская панда забежала со спины и приподняла на воздух. Трейси сопротивлялась, но тщетно, она стала частью орущей, пляшущей, веселящейся массы, и слезы катились у нее по щекам. Выхода, казалось, не было. Когда ей наконец удалось выскользнуть и прошмыгнуть в тихий переулок, она была почти в истерике. Долго неподвижно стояла, прислонившись к фонарю, и дышала глубоко, стараясь прийти в себя. Затем повернулась и направилась к полицейскому участку.

Лейтенант Миллер, усталый мужчина среднего возраста с изможденным лицом, явно чувствовал себя не в своей тарелке от того, что ему предстояло выполнить.

– Извините, не удалось встретить вас в аэропорту, – обратился он к Трейси. – Весь город словно съехал с катушек. Мы разобрали вещи вашей матери и обнаружили, что вы единственная, кому можно позвонить.

– Пожалуйста, лейтенант, скажите, что с ней случилось.

– Она совершила самоубийство.

Трейси похолодела.

– Зачем… зачем ей убивать себя?.. У нее было все, ради чего стоило жить. – Ее голос дрогнул.

– Она оставила вам записку.

Морг был холодным, безразличным и пугающим. Трейси провели по коридору в большое, пустое, стерильное помещение. Но внезапно она поняла, что помещение не пустое – там находилась покойница, ее родная мать.

Служитель в белом халате подошел к стене и, потянув за ручку, выдвинул огромный ящик.

– Хотите взглянуть?

«Нет! Я не хочу смотреть на безжизненное тело, которое упрятали в этот ящик». Возникло острое желание убежать, вернуться на несколько часов назад и оказаться во времени до того момента, когда грянули пожарные колокола. Уж лучше была бы настоящая пожарная тревога, а не телефон и голос, который сказал, что ее мать умерла. Трейси двинулась вперед, и каждый шаг отдавался воплем внутри. А затем подняла глаза на останки той, которая ее родила, вскормила, смеялась вместе с ней и любила ее. Она наклонилась и поцеловала холодную резиноподобную щеку.

– О, мама, зачем… зачем ты это сделала?

– Мы должны произвести вскрытие, – заметил служитель. – Таков закон штата в случае, если совершено самоубийство.

Записка, которую оставила Дорис Уитни, ничего не прояснила.

«Моя дорогая Трейси!

Пожалуйста, прости, я ничего не сумела и не хочу оставаться для тебя обузой. Так будет лучше. Я тебя очень, очень люблю.

Мама».

Записка была такой же безжизненной и бессмысленной, как то тело, которое лежало в ящике.

Днем Трейси сделала необходимые распоряжения по поводу похорон, взяла такси и отправилась в отчий дом. Где-то вдалеке она слышала, как буйствует чуждый ей, враждебный Марди-Гра.

Уитни владели викторианским домом, располагавшимся в жилом районе Паркового квартала в той части города, которая именовалась «Аптаун». Как многие здания в Новом Орлеане, он был построен из дерева и не имел подвала, поскольку местность находилась ниже уровня моря.

Трейси выросла в этом доме, и он был полон для нее милыми, теплыми воспоминаниями. В прошлом году она не приезжала сюда и теперь, когда такси подкатило к дому, испытала шок, заметив на лужайке перед фасадом табличку: «На продажу. Новоорлеанская риэлторская компания». Не может быть! Мать постоянно повторяла, что никогда не продаст этот дом. Они все были в нем очень счастливы.

Охваченная странным, безотчетным ужасом, Трейси двинулась к парадному. Ей дали собственный ключ, когда она училась в седьмом классе, и с тех пор она не расставалась с ним, как с талисманом, напоминавшим, что здесь ее всегда ждет нечто вроде рая на земле.

Трейси открыла замок, вошла в дом и остановилась как вкопанная – в комнатах ничего не было, никакой мебели. Исчезли все красивые старинные вещи. Дом стоял, словно пустая скорлупа, покинутый некогда населявшими его людьми. Трейси перебегала из комнаты в комнату, и ее изумление усиливалось. Ей казалось, что это место внезапно поразило какое-то несчастье. Она поспешила наверх, в спальню, в которой выросла, и застыла на пороге: на нее смотрела холодная и абсолютно нежилая комната. Господи, что же такое случилось? Трейси услышала дверной звонок и, будто в трансе, спустилась по лестнице открыть.

Перед ней стоял Отто Шмидт, старший мастер компании автозапчастей Уитни, морщинистый, худой как жердь, пожилой человек. Единственной выступающей частью его фигуры был налитый пивом животик. Лысину обрамляли беспорядочно торчащие седые волосы.

– Трейси, – начал он с сильным немецким акцентом, – я только что узнал. Не могу выразить, как я сочувствую.

Трейси всплеснула руками:

– Ох, Отто, как я рада вас видеть! Проходите. – Она провела старика в пустую гостиную. – Извините, здесь не на что сесть. Не возражаете, если придется устроиться на полу?

– Ничуть.

Они опустились на пол друг напротив друга, и их глаза наполнились печалью. Сколько Трейси себя помнила, Отто всегда работал в компании ее родителей. Она знала, как полагался на него отец. И когда тот умер, Шмидт помогал матери.

– Отто, я не понимаю, что происходит. Полиция утверждает, что мама совершила самоубийство. Но у нее не было никакой причины убивать себя. – Внезапно Трейси осенило. – Может быть, она чем-то болела… Чем-то очень страшным…

– Дело не в этом. – Старик отвернулся, и Трейси почувствовала: он что-то недоговаривает.

– Вы ведь что-то знаете.

Отто посмотрел на нее слезящимися голубыми глазами.

– Ваша мама не рассказывала вам, что происходило в последнее время. Она не хотела волновать вас.

Трейси нахмурилась:

– Чем волновать? Пожалуйста, говорите.

Пальцы его натруженных рук сжимались и разжимались.

– Вы слышали о человеке по фамилии Романо? Джо Романо?

– О Джо Романо? Нет, а что?

Старик моргнул.

– Шесть месяцев назад Романо вступил в контакт с вашей матерью и заявил, что желает приобрести компанию. Она ответила, что не собирается продавать ее. Но он предложил в десять раз больше реальной стоимости дела, и она не устояла. Ваша мать была в восторге. Она намеревалась вложить все деньги в ценные бумаги, доход от которых позволил бы вам обеим безбедно жить до конца дней. Хотела сделать вам сюрприз. Я очень радовался за нее. Последние три года я все собирался на пенсию, но как я мог оставить миссис Дорис? А этот Романо… – Отто почти выплюнул имя. – Этот Романо дал ей немного наличных. Основной платеж должен был поступить в прошлом месяце.

– Продолжайте, Отто, что же произошло?

– Когда Романо взял власть в свои руки, он всех прогнал, а на место уволенных посадил своих людей. А затем принялся разваливать компанию: распродал имущество, заказал много нового оборудования, тут же спустил его, так и не оплатив. Поставщики не тревожились, полагая, что имеют дело с вашей матушкой. Когда в конце концов ее стали теребить и требовать, чтобы она рассчиталась, миссис Дорис отправилась к Романо узнать, что происходит. Он ответил, что решил не покупать компанию и возвращает ее прежней владелице. Но теперь компания не только ничего не стоила – ваша мать осталась должна полмиллиона долларов, которые не могла заплатить. Мы с женой чуть не умерли, наблюдая, как она пыталась спасти дело. Но шансов не было. Ее принудили к банкротству. Забрали все: компанию, дом, даже машину.

– Господи!

– Но и это не все. Окружной прокурор направил миссис Дорис уведомление о том, что намерен выдвинуть против нее обвинение в мошенничестве, а это грозило тюремным заключением. Думаю, именно в тот день она и умерла.

Трейси захлестнула волна бессильного гнева.

– Ей следовало просто-напросто рассказать правду – объяснить, что сделал с ней этот Романо.

Старый мастер покачал головой:

– Джо Романо работает на некоего Энтони Орсатти, который занимается тем, что наезжает на новоорлеанцев. Я слишком поздно выяснил, что Романо не первый раз проделывает такие штуки с компаниями. Даже если бы ваша мать привлекла его к суду, потребовалось бы очень много времени, чтобы все распутать, а у нее не было денег на судебные издержки.

– Но почему она не рассказала мне? – У Трейси вырвался крик муки и сострадания.

– Ваша мать была гордой женщиной. Да и что вы могли сделать? Ей никто не мог помочь.

«Неправда», – гневно подумала Трейси.

– Где сейчас этот Романо? Я хочу видеть его.

– Забудьте о нем, – ответил старик. – Вы не представляете себе, насколько он могуществен.

– Где он живет?

– У него дом на Джексон-сквер. Но поверьте, туда идти бесполезно.

Трейси не ответила. Ее переполняло неведомое доселе чувство – ненависть. «Джо Романо ответит за убийство матери», – поклялась она себе.

3

Ей требовалось время. Время, чтобы все обдумать и спланировать следующий шаг. Было свыше ее сил оставаться в разоренном доме, и Трейси поселилась в маленькой гостинице на Мэгазин-стрит вдалеке от Французского квартала, где все еще бесновались сумасшедшие шествия. Заметив, что у Трейси нет багажа, портье недоверчиво сказал:

– Вам придется заплатить вперед. Это стоит сорок долларов за ночь.

Из номера Трейси позвонила Кларенсу Десмонду и сообщила, что несколько дней не сможет приходить на работу. Недовольный начальник подавил раздражение.

– Не волнуйтесь. Я постараюсь найти вам замену до вашего возвращения, – ответил он, подумав при этом, что Трейси, вероятно, расскажет Чарлзу, как он пошел ей навстречу.

Следующий звонок она сделала Чарлзу.

– Чарлз, дорогой…

– Трейси, где тебя черти носят? Мама все утро пытается связаться с тобой. Она хотела сегодня с тобой пообедать. Вам надо очень многое обсудить и организовать.

– Извини, дорогой, я в Новом Орлеане.

– Где? Что ты там делаешь?

– Моя мама… умерла. – Слово застряло у нее в горле.

– О! – Тон Чарлза моментально изменился. – Я тебе очень сочувствую. Это, видимо, случилось внезапно. Она же была еще молодой…

«Да, очень молодой», – горько подумала Трейси, а вслух произнесла:

– Да… была…

– Что случилось? Ты сама в порядке?

Трейси никак не могла заставить себя рассказать Чарлзу, что мать покончила с собой. Ей отчаянно хотелось излить душу и сообщить жениху, что сделали с Дорис, но она сдержалась. «Это моя проблема, – решила Трейси. – Нечего взваливать ее на Чарлза», – и ответила только:

– Я в порядке. Не тревожься, дорогой.

– Хочешь, я приеду к тебе?

– Нет, спасибо. Управлюсь сама. Завтра похороню маму. И в понедельник вернусь в Филадельфию.

Трейси повесила трубку. Она не могла собраться с мыслями, поэтому легла на гостиничную кровать и начала считать звукопоглощающие плитки на потолке: «Раз… два… три… Романо… четыре… пять… Джо Романо… шесть… семь… он ей заплатит». В голове не сложилось никакого плана. Трейси знала одно: она не простит Романо и найдет способ отомстить за мать.

В середине дня Трейси вышла из гостиницы и не сворачивала с Кэнел-стрит, пока не наткнулась на оружейный магазин. В клетке за прилавком сидел похожий на труп человек в допотопных зеленых защитных очках.

– Чем могу служить?

– Я… хочу купить пистолет.

– Какой?

– Ну… скажем, револьвер. – Трейси ни разу в жизни не держала в руках оружие.

– Какого калибра: тридцать второго, сорок пятого или…

– Тридцать второго вполне достаточно.

– У меня есть прелестный «смит-и-вессон» за двести двадцать девять долларов и «чартер-армз» за сто пятьдесят девять.

Трейси захватила с собой совсем немного денег.

– А что-нибудь подешевле?

Продавец пожал плечами:

– Дешевле, леди, только рогатка. Вот что, предлагаю вам револьвер тридцать второго калибра за сто пятьдесят долларов плюс коробку патронов.

– Хорошо. – Трейси наблюдала, как он повернулся к арсеналу на столе за его спиной, выбрал револьвер и положил перед ней на прилавок.

– Вы знаете, как с ним обращаться?

– Э… нужно нажать на курок?

Продавец усмехнулся:

– Хотите, я покажу вам, как надо заряжать?

Трейси хотела было ответить, что в этом нет необходимости: она не намерена использовать оружие, ей надо только кое-кого попугать, но вдруг поняла, как это глупо прозвучит, и кивнула:

– Да, пожалуйста, – и стала смотреть, как продавец вставляет патроны в барабан. – Спасибо. – Потом открыла сумочку и отсчитала деньги.

– Мне нужна ваша фамилия и адрес для отчета полиции.

Это не приходило Трейси в голову. Грозить Романо пистолетом – противоправное действие. Но ведь преступник он, а не я.

Продавец поднял голову. За зелеными стеклами очков его глаза показались светло-желтыми.

– Итак, ваша фамилия?

– Смит. Джоан Смит. – Он сделал пометку в карточке.

– Адрес?

– Доумэн-роуд, тридцать-двадцать.

– Такого адреса по Доумэн-роуд нет, – не глядя на Трейси, заметил продавец. – Получилось бы на середине реки. Пусть будет пятьдесят-двадцать. – Он подвинул ей карточку: – Распишитесь.

Она расписалась: «Джоан Смит».

– Все?

– Все. – Продавец осторожно просунул покупку в окошечко решетки.

Трейси, посмотрев на оружие, схватила его, положила в сумочку и поспешила на улицу.

– Эй, леди! – крикнул ей вслед продавец. – Только не забудьте, он заряжен.

Джексон-сквер располагается в сердце Французского квартала, а над улицей, словно перст благословляющий, возвышается красивый собор Сент-Луи. Высокая живая изгородь и изящные магнолии отгораживали прекрасные старинные дома и особняки от шума уличного движения. И в одном из этих домов жил Джо Романо.

Трейси дождалась темноты. Праздничный карнавал переместился на улицу Шартрез, и оттуда доносились отзвуки захватившего ее накануне столпотворения.

Трейси стояла в тени, рассматривала дом и ощущала, как револьвер оттягивает сумочку. Ее план был прост: она решила потребовать от Джо Романо, чтобы тот восстановил честное имя матери. В случае отказа Трейси пригрозит ему револьвером и заставит написать признание. Потом отнесет признание лейтенанту Миллеру, тот арестует Романо, и имя матери будет спасено. Трейси отчаянно хотела, чтобы рядом с ней был Чарлз, но такие вещи лучше совершать в одиночку. Придется избавить его от этого. Но когда все будет кончено, и Романо, как ему и положено, сядет за решетку, Трейси все расскажет. К ней приближался пешеход. Она дождалась, когда он пройдет мимо и площадь снова опустеет.

И тогда подошла к дому и нажала на звонок. Никакого ответа. «Может быть, он на каком-нибудь диком домашнем балу, которые часто организуют в последний день Масленицы? Но я подожду, пока он вернется домой», – подумала Трейси. Внезапно над парадным вспыхнул свет, дверь отворилась, и на пороге появился мужчина. Его внешность поразила Трейси. Она ожидала увидеть злобного гангстера с отпечатком всех человеческих пороков на лице. А вместо этого увидела симпатичного, обаятельного мужчину, похожего на университетского профессора. Он заговорил низким приветливым голосом:

– Здравствуйте. Чем могу помочь?

– Вы Джозеф Романо? – Голос у Трейси дрожал.

– К вашим услугам. – У него были непринужденные, располагающие манеры. Неудивительно, что мама поверила ему.

– Я хотела бы поговорить с вами, мистер Романо.

Он окинул взглядом ее фигуру.

– Конечно. Заходите, пожалуйста.

Трейси оказалась в гостиной со старинной, красивой, полированной мебелью. Джо Романо неплохо устроился. «На материнские деньги», – с горечью подумала Трейси.

– Я как раз собирался смешать коктейль. Что вы предпочитаете?

– Ничего.

Романо удивленно покосился на нее:

– Что вас привело ко мне, мисс…

– Трейси Уитни. Я – дочь Дорис Уитни.

С минуту Романо непонимающе смотрел на нее, но затем его лицо прояснилось.

– Ах да, я слышал о вашей матери. Очень печально.

Очень печально! Он стал причиной смерти матери, а теперь единственное, что может сказать, – это «очень печально».

– Мистер Романо, окружной прокурор считает, что моя мать виновна в мошенничестве. Вы знаете, что это неправда. Я хочу, чтобы вы помогли мне восстановить ее честное имя.

Романо пожал плечами:

– Я никогда не разговариваю о делах во время Марди-Гра. Это противоречит моей вере. – Он подошел к бару и начал смешивать два коктейля. – Полагаю, вам станет легче, если вы выпьете.

Он не оставлял ей выбора. Трейси открыла сумочку, вытащила револьвер и прицелилась в Романо.

– Я скажу вам, отчего мне станет легче. Мне станет легче, если вы признаетесь в том, что учинили с моей матерью.

Он обернулся и увидел пистолет.

– Лучше уберите, мисс Уитни. Он может выстрелить.

– Обязательно выстрелит, если не послушаетесь. Опишите, как ободрали компанию, довели до банкротства и принудили мою мать к самоубийству.

Теперь глаза Романо смотрели на нее настороженно.

– Понятно. А что, если я откажусь?

– Тогда я убью вас. – Трейси чувствовала, как револьвер трясется в ее руке.

– Вы не похожи на убийцу, мисс Трейси. – Романо двинулся к ней со стаканом в руке. Слова звучали мягко и умиротворяюще. – Поверьте, я не имею никакого отношения к смерти вашей матери. – Напиток брызнул ей в лицо, глаза обожгло спиртом. Через секунду револьвер был выбит у нее из руки. – А твоя старушка надула меня – не сказала, что у нее такая аппетитная дочка.

Он держал Трейси за руки. Ослепленная и напуганная, она попыталась высвободиться, но Романо прижался к ней и притиснул спиной к стене.

– Ты, детка, с характером. Это мне нравится. Такие меня возбуждают. – Голос Романо стал грубым.

Трейси ощущала его крепкое тело. Хотела вывернуться, однако чувствовала себя совершенно беспомощной.

– Пришла сюда немного поразвлечься? Что ж, Джо развлечет тебя.

Она хотела закричать, но только прохрипела:

– Отпусти.

Он сдернул с нее блузку.

– Вот это титьки! Класс! – Романо начал щипать ей соски и выдохнул в лицо: – Ну, сопротивляйся, крошка, я это люблю.

– Отвали!

Романо сжал ее больнее, и в следующую секунду Трейси оказалась на полу.

– Готов поспорить, тебя ни разу не трахал настоящий мужик. – Он навалился на Трейси всем своим весом, ладони шарили по ее бедрам.

Трейси слепо рванулась в сторону, пальцы наткнулись на револьвер. Она схватила оружие – внезапно раздался выстрел.

– Господи! – воскликнул Романо. Его хватка моментально ослабла. Как сквозь красный туман, Трейси в ужасе разглядела, что он, зажимая бок, повалился на пол.

– Ты меня застрелила, сука… Ты меня застрелила…

Ошеломленная Трейси застыла. Она не могла двинуться, глаза ослепли от режущей боли. Наконец, поднявшись на ноги, она побрела к двери в дальнем конце комнаты. Толчком открыла ее и оказалась в ванной. Остановилась перед раковиной, наполнила ее холодной водой и стала промывать глаза, пока не стихла боль и не вернулось зрение. Взглянула в зеркало. Глаза красные, лицо дикое. «Господи, я только что убила человека!» Трейси бросилась в гостиную.

Джо Романо лежал на полу. Кровь струилась на белый ковер. Трейси наклонилась над ним и невпопад произнесла:

– Извините… Я не хотела…

– «Скорую помощь»… – прохрипел раненый.

Она поспешно подошла к телефону на столе, набрала номер оператора и проговорила сдавленным голосом:

– Немедленно пришлите машину. Адрес: Джексон-сквер, четыре – двадцать один. Огнестрельное ранение. – Трейси повесила трубку и повернулась к Джо Романо. «Господи, не дай ему умереть, – молилась она. – Ты же знаешь, я не намеревалась убивать его!» Она опустилась на колени рядом с Романо. Глаза раненого были закрыты, но он дышал. – «Скорая» выехала, – сказала Трейси и ушла.

Трейси не бежала, чтобы не привлечь к себе внимание. Она плотно завернулась в куртку – так люди не заметят, что на ней порвана блузка. В четырех кварталах от дома Романо начала ловить такси. С полдюжины проехали мимо: в них сидели развеселые, смеющиеся гуляки. Вдали раздались звуки сирены, и через секунду мимо нее в сторону Джексон-сквер пронеслась «скорая помощь». «Надо убираться отсюда», – подумала Трейси. Прямо перед ней к тротуару подъехало такси и высадило пассажиров. Испугавшись, что машину перехватят, она бросилась к шоферу:

– Вы свободны?

– Зависит от того, куда вам надо.

– В аэропорт.

– Садитесь.

По дороге в аэропорт Трейси думала о «скорой помощи». Что, если врачи опоздали и Джо Романо умер? В таком случае она – убийца. Трейси оставила пистолет в доме, а на нем – отпечатки ее пальцев. Она может сказать полиции, что Романо попытался изнасиловать ее, а выстрел – случайность, но ей никто не поверит. Это Трейси приобрела пистолет, который теперь лежит рядом с телом. И с момента, когда она покинула оружейный магазин, прошло не больше получаса, от силы – час. Надо поскорее сматываться из Нового Орлеана.

– Веселитесь на карнавале? – спросил таксист.

– Я?.. Да… – Трейси достала из сумочки зеркальце и, как сумела, привела себя в порядок. Глупо было просить Джо Романо сознаться в том, что он сделал с ее матерью. Все вышло не так, как она задумала. Однако как теперь рассказать о случившемся Чарлзу? Он будет потрясен. Но когда она объяснит, все поймет. Уж кто-кто, а Чарлз скажет, как поступить.

Когда такси привезло ее в Международный аэропорт Нового Орлеана, Трейси невольно удивилась: «Неужели я только вчера прилетела сюда? Неужели все произошло за одни сутки?» Самоубийство матери… Ужас, охвативший Трейси, когда ее затянул водоворот карнавала… И стон человека: «Ты меня застрелила… сука».

В терминале аэропорта Трейси казалось, что все осуждающе косятся в ее сторону. «Вот что творит нечистая совесть», – подумала она. Ей очень хотелось узнать о состоянии Джо Романо, но она понятия не имела, в какую его отвезли больницу и куда следует позвонить. «Поправится, – успокаивала себя Трейси. – Мы с Чарлзом приедем на похороны матери, и с Джо Романо будет все в порядке». Она попыталась выбросить из головы лежащего на ковре человека и стекающую на белый ворс кровь. Надо торопиться домой к Чарлзу.

Трейси подошла к стойке авиакомпании «Дельта эрлайнз».

– Пожалуйста, билет туристического класса в один конец до Филадельфии на следующий рейс.

Служащая компании пробежала пальцами по клавиатуре компьютера.

– Рейс триста четыре. Вам повезло: осталось только одно место.

– В котором часу отправление?

– Через двадцать минут. Как раз успеете пройти на посадку.

Трейси полезла в сумочку, но в этот момент скорее почувствовала, чем увидела, как с двух сторон к ней приблизились полицейские в форме.

– Трейси Уитни?

Сердце ее замерло. Глупо отпираться.

– Да…

– Вы арестованы.

Трейси ощутила, как на ее запястьях сомкнулась холодная сталь наручников.

Все происходило как в замедленном кино, но словно с кем-то другим. Трейси будто со стороны видела, как, пристегнутая к одному из полицейских, шла по залу аэропорта и на нее оборачивались другие пассажиры. Трейси втолкнули на огороженное металлической сеткой заднее сиденье черно-белой патрульной машины; взревела сирена, включились красные проблесковые маячки, и они отъехали от тротуара. Стараясь казаться незаметнее, Трейси скрючилась на сиденье. Она – убийца! Джо Романо умер. Но это несчастный случай. Она все объяснит. Ей поверят. Должны!

Трейси привезли в полицейский участок в Алжирском квартале на западном берегу Нового Орлеана – мрачное, тусклое здание, где царила атмосфера безнадежности. Обезьянник был набит всякими неприглядными личностями: проститутками, сутенерами, уличными грабителями. Тут же толкались их жертвы. Трейси подвели к конторке дежурного сержанта.

– Это та самая Уитни, сержант, – сказал один из задержавших ее полицейских. – Взяли в аэропорту. Хотела смыться.

– Я не…

– Снимите наручники.

Щелкнул замок и освободил запястья. Трейси наконец обрела голос:

– Это был несчастный случай. Я не собиралась убивать его. Он хотел изнасиловать меня. – Несмотря на все усилия Трейси, она говорила истерическим тоном.

– Вы Трейси Уитни?

– Да. Я…

– Заприте ее.

– Нет! Постойте! Позвольте мне позвонить. Я имею право на телефонный звонок.

– Знаешь наши порядки, детка? Часто оказывалась в каталажке?

– Нет… Но…

– Можешь сделать один звонок. Три минуты. Какой набрать номер?

Трейси так нервничала, что не могла вспомнить номер Чарлза. И даже код Филадельфии. Двести пятьдесят один? Нет, не такой. Она дрожала с головы до пят.

– Быстрее. Я не собираюсь дожидаться всю ночь!

Двести пятнадцать – вот какой код.

– Двести пятнадцать – пятьсот пятьдесят пять – девяносто три – ноль один.

Дежурный сержант набрал номер и подал Трейси трубку. Она слушала, как снова и снова раздавался сигнал. Никто не отвечал. Но ведь Чарлз должен быть дома!

– Время вышло, – буркнул дежурный сержант и начал отбирать у нее телефон.

– Пожалуйста, подождите! – закричала Трейси, но внезапно вспомнила: Чарлз, чтобы его не беспокоили, выключал по вечерам телефон. Слушая глухие гудки, она понимала, что ей до него не добраться.

– Ну все? – спросил полицейский.

Трейси подняла на него глаза и тупо проговорила:

– Все.

Полицейский в рубашке отвел Трейси в кабинет, где ее зарегистрировали и сняли отпечатки пальцев, а затем проводил по коридору в отдельную камеру.

– Слушания состоятся утром, – сказал он.

«Это все не на самом деле, – думала Трейси. – Всего лишь страшный кошмар. Господи, сделай так, чтобы все это было неправдой».

Но вонючая койка в камере была настоящей, и унитаз без сиденья, и решетка тоже.

Ночью время тянулось бесконечно. Если бы только добраться до Чарлза! Трейси нуждалась в нем, как никогда в жизни. Надо было ему обо всем рассказать. «Если бы я так поступила, ничего бы такого не произошло…»

В шесть утра скучающий охранник принес ей чуть теплый кофе и холодную овсянку. Трейси не прикоснулась к завтраку. Ее желудок скрутило узлом. В девять часов к ней явилась охранница:

– Пора, дорогуша. – Она открыла дверь камеры.

– Мне нужно позвонить, – сказала Трейси. – Это очень важно.

– Потом, – заявила охранница. – Ты же не намерена заставлять судью ждать. Тот еще сукин сын.

Она проводила Трейси по коридору в зал заседаний. Пожилой судья сидел на скамье, его голова и руки несильно, но беспрерывно дергались. Перед ним стоял окружной прокурор Эд Топпер – худощавый мужчина лет сорока, с вьющимися короткими волосами с сильной проседью и холодными темными глазами.

Трейси проводили на место. Судебный пристав огласил: «Народ против Трейси Уитни», и через секунду она шла к судейской скамье. Судья пробежал глазами лежащие перед ним листы; при этом его голова подергивалась вверх и вниз.

Наступил тот самый момент. Вот теперь Трейси следовало объяснить судье, что произошло на самом деле. Она сцепила руки, чтобы унять дрожь.

– Ваша честь. Это не убийство. Я застрелила его. Но это был несчастный случай. Я только хотела попугать его. А он попытался изнасиловать меня…

– Ваша честь, – перебил Трейси окружной прокурор, – я не вижу смысла тратить судебное время. Эта женщина, вооруженная револьвером тридцать второго калибра, проникла в дом мистера Романо и попыталась украсть полотно Ренуара стоимостью в полмиллиона долларов. А когда хозяин застиг ее на месте преступления, хладнокровно выстрелила в него и оставила умирать.

От лица Трейси отхлынула кровь.

– О чем?.. О чем это вы говорите? – Сказанное не имело ни малейшего отношения к реальности.

– У нас есть ее пистолет! – выкрикнул окружной прокурор. – Из него она ранила мистера Романо. На нем отпечатки ее пальцев!

Ранила! Значит, Джозеф Романо жив. Она никого не убила.

– Ваша честь, она скрылась с картиной. И теперь полотно скорее всего у какого-нибудь скупщика. По этой причине штат настаивает, чтобы Трейси Уитни была задержана за покушение на убийство и вооруженный грабеж и за нее был назначен залог полмиллиона долларов.

Судья повернулся к оторопевшей Трейси.

– Вас представляет адвокат?

Она даже не услышала его вопроса. Он повысил голос:

– У вас есть защитник?

Трейси покачала головой.

– То, что сказал этот человек, неправда. Я никогда…

– У вас есть средства на адвоката?

В банке хранились ее накопления от зарплаты. Был в конце концов Чарлз…

– У меня… нет… Ваша честь, я не понимаю…

– Суд назначит вам защитника. Вас поместят в тюрьму, и за вас будет назначен залог в пятьсот тысяч долларов. Переходим к следующему делу.

– Подождите! Это ошибка! Я не…

Трейси не помнила, как ее вывели из зала.

Назначенному судом адвокату, Перри Поупу, было под сорок. Этот человек с резкими чертами умного лица и сочувствием в голубых глазах сразу понравился Трейси.

Адвокат вошел в камеру, сел на койку и проговорил:

– Вы много успели, проведя в городе всего двадцать четыре часа. – Поуп улыбнулся. – Впрочем, вам повезло: вы неважный стрелок – пробили Романо шкуру, он не умрет. – Адвокат достал трубку. – Не возражаете?

– Нисколько.

Адвокат набил трубку, раскурил ее и посмотрел на Трейси.

– Вы не похожи на закоренелую преступницу.

– Я не преступница. Клянусь вам.

– Убедите меня. Расскажите, что произошло. Все с самого начала. И не спешите.

Трейси рассказала. Все. Перри Поуп терпеливо слушал и не проронил ни слова, пока Трейси не закончила. Затем откинулся назад и привалился к стене камеры. Его лицо помрачнело.

– Сукин сын, – тихо обронил он.

– Я не понимаю, о чем мне толковали. – В глазах Трейси промелькнуло неподдельное смятение. – Я ничего не знаю ни о какой картине.

– Все очень просто. Джо Романо обвел вас вокруг пальца точно так же, как вашу мать. Вы сами загнали себя в его ловушку.

– Все равно не понимаю.

– Объясняю: Джо Романо потребует страховку в полмиллиона долларов за Ренуара, которого где-то припрятал. И он получит ее. А страховая компания будет преследовать вас, а не его. Когда осуществится первая часть его плана, Романо продаст Ренуара в частные руки и наживет еще полмиллиона. Так что благодарите себя: вы ведь все решили делать самостоятельно. Неужели не понимаете, что признание под дулом пистолета ни на что не годится?

– Да… наверное… Я думала, что, если сумею выбить из него правду, полиция начнет расследование.

Трубка погасла. Адвокат снова раскурил ее.

– Как вы вошли в его дом?

– Позвонила в дверь, он сам мне открыл.

– Романо утверждает иное: с заднего двора разбито окно, он уверяет, что именно так вы проникли внутрь. Он заявил полиции, что застал вас, когда вы воровали Ренуара. Романо будто бы попытался задержать вас, тогда вы выстрелили в него и убежали.

– Это ложь… Я…

– Это его ложь и его дом. А пистолет – ваш. Неужели вам не ясно, с кем вы имеете дело? – Трейси молча покачала головой. – Тогда позвольте изложить вам факты. Этот город накрепко повязан семьей Орсатти. Здесь ничего не происходит без согласия Энтони Орсатти. Хотите построить дом, замостить улицу, собираетесь заработать на игорном деле, проституции или наркотиках – надо идти к Орсатти. Джо Романо начинал у него боевиком, но теперь шишка в его организации. – Адвокат посмотрел на Трейси с изумлением. – А вы вломились в его дом и наставили на него пистолет.

Трейси устало сидела и долго не отвечала.

– Но вы-то верите мне?

– Верю, – улыбнулся Перри Поуп. – Все было сделано настолько по-идиотски, что похоже на правду.

– Вы поможете мне?

– Попытаюсь. Я отдал бы все, лишь бы засадить их за решетку. Они владеют городом и большинством судей. Если дойдет до суда, они вас так закопают, что вы уже никогда не увидите света дня.

– Если дойдет до суда? – удивленно переспросила Трейси.

Поуп встал и прошелся по камере.

– Я не намерен выставлять вас перед присяжными, потому что, будьте уверены, он посадит своих присяжных. Есть только один судья, которого Орсатти так и не удалось подкупить. Его зовут Генри Лоуренс. Если я сумею устроить, чтобы дело слушал он, то, пожалуй, смогу вам помочь. Это не совсем этично, но я хочу переговорить с ним конфиденциально. Он так же, как и я, ненавидит Орсатти и Романо. Так что теперь задача в том, чтобы заполучить судью Лоуренса.

Перри Поуп добился, чтобы Трейси позволили позвонить Чарлзу. В трубке раздался знакомый голос его секретарши:

– Контора Стенхоупа.

– Хэрриет, это Трейси Уитни. А где…

– О, он пытался дозвониться вам, но у него не было номера вашего телефона. Миссис Стенхоуп не терпится обсудить с вами приготовления к свадьбе. Не могли бы вы срочно позвонить ей?

– Хэрриет, мне необходимо поговорить с мистером Стенхоупом.

– Извините, мисс Уитни, он уехал на собрание в Хьюстон. Дайте ваш номер телефона, и, я уверена, мистер Стенхоуп свяжется с вами.

– Я… – Трейси понимала: нельзя, чтобы Чарлз звонил ей в тюрьму до того, как она все объяснит. – Я… перезвоню ему. – Она медленно опустила трубку на рычаг.

«Завтра, – устало подумала Трейси. – Чарлзу я все объясню завтра».

В тот день Трейси перевели в камеру большего размера. А затем у нее на столе появился хороший горячий обед и чуть позже – цветы с приколотой к ним запиской. Она раскрыла конверт, достала карточку и прочитала: «Не унывайте! Мы одолеем подонков! Перри Поуп».

Адвокат пришел к ней на следующее утро. Трейси увидела, как он улыбнулся, и сразу поняла, что у него хорошие новости.

– Нам повезло! – воскликнул он. – Я только что от судьи Лоуренса и окружного прокурора Топпера. Топпер вопил как недорезанный, но мы заключили сделку.

– Сделку? – изумилась Трейси.

– Я рассказал судье Лоуренсу вашу историю от начала до конца, и он согласился принять от вас признание.

Потрясенная Трейси застыла.

– Но я не…

– Выслушайте меня, – поднял руку Перри Поуп. – Признаваясь, вы экономите деньги штата на судебные издержки. Я убедил судью, что вы не крали картину. Он знает Романо и поверил мне.

– Но если я признаюсь, что виновна, – медленно продолжала Трейси, – что со мной сделают?

– Судья Лоуренс приговорит вас к трем месяцам тюрьмы.

– Тюрьмы!

– Погодите, дайте мне договорить. Он объявит приговор с отсрочкой исполнения, и вы сможете проходить испытательный срок на территории другого штата.

– Но в таком случае у меня появится судимость.

Адвокат вздохнул.

– Если вас будут судить за вооруженное ограбление и покушение на убийство, то вы получите десять лет.

Десять лет в тюрьме!

Перри Поуп пристально посмотрел на Трейси.

– Решать вам. Я не могу давить на вас – только от души советовать. Это чудо, что я сумел провернуть такое. Но если вам не нравится сделка, возьмите другого адвоката и…

– Нет-нет. – Трейси понимала, что Поуп говорил искренне. В сложившихся обстоятельствах, учитывая ее безрассудное поведение, адвокат сделал все, что возможно. Если бы только поговорить с Чарлзом! Но ответ надо было давать немедленно. Ей, наверное, повезет, если она отделается трехмесячным условным сроком. – Я… я согласна на сделку, – с трудом проговорила Трейси.

– Вот и умница, – кивнул адвокат.

Трейси больше не позволили подходить к телефону, пока она вновь не оказалась в зале суда. По одну сторону от нее встал Эд Топпер, по другую – Перри Поуп. В судейском кресле восседал внушительного вида мужчина лет пятидесяти, с гладким, без морщин лицом и густыми, модно постриженными волосами.

Судья Генри Лоуренс обратился к Трейси:

– Суд проинформирован о том, что подсудимая намерена изменить показания с «невиновна» на «виновна». Это так?

– Да, ваша честь.

– Стороны согласны?

– Да, ваша честь, – кивнул Перри Поуп.

– Штат не возражает, ваша честь, – проговорил окружной прокурор.

Судья Лоуренс немного помолчал, затем подался вперед и заглянул Трейси в глаза.

– Одна из причин, по которой наша великая страна пребывает в таком плачевном состоянии, состоит в том, что у нас на улицах полно паразитов, полагающих, что им все дозволено. Они смеются над законом. И случается, что судебные органы нянчатся с преступниками. В Луизиане мы не допускаем подобного. Мы считаем, что, если совершено хладнокровное убийство, преступник должен понести достойное наказание.

Трейси, охваченная паникой, повернулась к адвокату. Тот смотрел на судью.

– Подсудимая признала, что пыталась убить выдающегося представителя нашего сообщества – филантропа, известного и другими достойными делами. Она выстрелила в него в то время, когда пыталась украсть вещь стоимостью полмиллиона долларов. – Голос судьи стал резче. – Суд позаботится о том, чтобы вам не пошли эти деньги впрок. Потому что следующие пятнадцать лет вы проведете в заключении в женском исправительном учреждении Южной Луизианы.

Зал суда закружился у Трейси перед глазами. С ней сыграли ужасную шутку. Судья, исполняя свою роль, перепутал текст. Ему следовало произнести совсем иное. Трейси хотела сказать об этом Перри Поупу, но тот отвернулся. Адвокат перебирал бумаги в портфеле, и Трейси впервые заметила, что его ногти обгрызены до самого мяса. Судья Лоуренс поднялся и собрал документы. Онемевшая Трейси стояла и не могла осознать, что с ней происходит.

К ней подошел судебный пристав и протянул руку.

– Пойдемте.

– Нет! – закричала она и бросилась к судье. – Пожалуйста, нет! Это ужасная ошибка. Я…

Пальцы судебного пристава крепче сомкнулись на ее запястье. И тут Трейси поняла: это вовсе не ошибка. Ее надули. И собираются раздавить.

Как раздавили ее мать.

4

Сообщение о преступлении Трейси и о приговоре, а также полицейский снимок появились на первой полосе «Новоорлеанского курьера». Агентства подхватили новость и разнесли по всей стране, и когда Трейси вывели из здания суда, чтобы поместить туда, где ей надлежало ждать перевода в исправительное учреждение штата, ее уже караулили телевизионщики. Она прятала лицо, но от телекамер не было спасения. Джо Романо интересовал всех, но еще больше людей заинтриговало то, как на него напала молодая красивая грабительница. Трейси казалось, что ее со всех сторон окружают враги. «О Господи, сделай, пожалуйста, так, чтобы Чарлз вытащил меня отсюда! Я не могу рожать нашего ребенка в тюрьме!»

Только на следующий день дежурный сержант разрешил Трейси позвонить по телефону. Ответила Хэрриет:

– Контора мистера Стенхоупа.

– Хэрриет, это Трейси Уитни. Я хочу поговорить с мистером Стенхоупом.

– Одну минутку, мисс Уитни. – В голосе секретарши послышалось сомнение. – Я сейчас посмотрю… посмотрю, на месте ли мистер Стенхоуп.

После долгого, мучительного молчания Трейси наконец услышала голос Чарлза и чуть не расплакалась от радости:

– Чарлз…

– Трейси… Это ты, Трейси?

– Да, дорогой. О, Чарлз… Я никак не могла до тебя дозвониться.

– Трейси, у меня голова идет кругом. Газеты пишут о тебе черт знает что. Я не верю тому, что там написано.

– Это все ложь. Полное вранье. Я…

– Почему ты не позвонила мне?

– Я пыталась, но не могла застать тебя.

– Где ты?

– Я?.. В тюрьме Нового Орлеана. Меня пытаются упечь за решетку за то, чего я не совершала. – К своему ужасу, Трейси расплакалась.

– Подожди, газеты пишут, что ты застрелила человека. Это же не так?

– Я в него стреляла, но…

– Значит, правда.

– Все совершенно иначе, чем можно понять из газет. Я тебе все объясню. Я…

– Трейси, ты призналась в том, что покушалась на жизнь человека и украла картину?

– Да, но только потому, что…

– Господи, если тебе так срочно потребовались деньги, могла бы поговорить со мной… Пытаться убить человека!.. Не могу поверить! И родители тоже. Ты на первой странице утреннего выпуска филадельфийской «Дейли ньюс». Впервые дуновение скандала коснулось семьи Стенхоупов.

Сдержанная горечь в голосе Чарлза говорила о глубине его чувств. Трейси так отчаянно рассчитывала на его помощь, а он оказался на их стороне. Она заставила себя не рыдать.

– Милый, пожалуйста, приезжай. Ты все сумеешь уладить.

Последовала долгая пауза.

– Похоже, там ничего не уладишь. Что можно уладить, если ты призналась в том, что совершила все это? Семья не может себе позволить, чтобы ее вмешивали в такие дела. Ты должна понимать это. Выходит, я не знал тебя по-настоящему.

Каждое слово било, как удар молотом. Мир разваливался, и Трейси чувствовала себя одинокой, как никогда в жизни. Никто не придет на помощь, ни один человек.

– А как… как с ребенком?

– Поступай так, как считаешь лучше для твоего ребенка, – отозвался Чарлз. – Извини, Трейси. – И линия разъединилась.

Она стояла, сжимая мертвую трубку.

– Слушай, дорогуша, – начал стоявший за ее спиной заключенный, – если у тебя все, дай-ка я позвоню своему адвокату.

Уже в камере надзирательница предупредила Трейси:

– Будь готова завтра утром к отъезду. В пять часов тебя заберут.

* * *

К Трейси пришел посетитель. С тех пор как они виделись в последний раз, Отто Шмидт, казалось, постарел на несколько лет. И выглядел больным.

– Я хочу сказать, что мы с женой очень сочувствуем вам, – начал старый мастер. – Мы уверены, что вы ни в чем не виноваты.

Вот если бы Чарлз так считал!

– Завтра мы с женой пойдем на похороны миссис Дорис.

– Спасибо, Отто.

«Завтра похоронят нас обеих», – горько подумала Трейси.

Ночью она не сомкнула глаз. Ворочалась на узкой тюремной койке и смотрела в потолок. И в уме вновь и вновь прокручивала разговор с Чарлзом. Он даже не дал ей шанса что-либо объяснить.

Надо подумать о ребенке. Трейси случалось читать о женщинах, которые рожали в тюрьмах. Но это было настолько далеко от ее жизни, что все они казались ей людьми с иной планеты. А теперь то же самое случилось с самой Трейси… «Поступай так, как считаешь лучше для твоего ребенка», – сказал ей Чарлз. Трейси хотела бы родить, но понимала, что ребенка с ней не оставят. Отнимут, потому что пятнадцать лет ей придется провести в тюрьме. Да уж лучше пусть ребенок ничего не знает о своей о матери.

Трейси расплакалась.

В пять утра в камеру Трейси в сопровождении надзирательницы вошел мужчина-охранник:

– Трейси Уитни?

– Да. – Она сама удивилась тому, как странно прозвучал ее голос.

– По постановлению уголовного суда штата Луизина вас надлежит препроводить в женское исправительное заведение Южной Луизианы. Пошли, крошка.

Пока Трейси вели по коридору, из соседних камер донеслось несколько выкриков:

– Счастливого пути, дорогуша!

– Скажи мне, где ты припрятала ту мазню, а деньги мы с тобой поделим пополам!

– Если попадешь в «большой дом», спроси Эрнестину Литтлчеп. Она позаботится о тебе!

Трейси прошла мимо телефона, по которому разговаривала с Чарлзом. Прощай, Чарлз!

Во дворе ее поджидал желтый тюремный автобус с зарешеченными окнами. Двигатель работал на холостом ходу. Внутри уже сидело с полдюжины женщин-заключенных, которых сторожили два вооруженных охранника. Трейси вгляделась в лица компаньонок: одно непокорное, другие скучающие; на иных следы отчаяния. Прежние жизни подошли к концу. Теперь они – изгои, и всех их, как зверей, поместят в клетки. Интересно, подумала Трейси, какие преступления совершили они? Есть ли среди них невиновные, как она? И что другие читали у нее на лице?

Поездка тянулась бесконечно долго. В автобусе было жарко и дурно пахло, но Трейси ничего этого не замечала. Она ушла в себя и не видела ни окружающих, ни сочно-зеленых пейзажей за окном машины. Она оказалась в другом времени и в другом месте.

Трейси снова была девочкой с матерью и отцом на берегу океана. Отец на плечах вносил ее на глубину, а когда она вскрикивала, выговаривал: «Ты не маленькая!», и опускал в холодную воду. Когда вода смыкалась над ее головой, Трейси начинала задыхаться и сходила с ума от страха. Отец вытаскивал ее на поверхность и повторял все сначала. С тех пор она панически боялась воды…

В аудиторию колледжа набились студенты, их родители и родные. Трейси произносила выпускную речь и говорила пятнадцать минут. В словах звучали возвышенный идеализм, ссылки на прошлое и вера в будущее. Декан наградил ее ключом «Фи Бета Каппа».[10]«Пусть хранится у тебя», – сказала Трейси матери, и красивое лицо Дорис озарилось гордостью.

«Я еду в Филадельфию, мама. Буду работать в банке».

Ей позвонила ее лучшая подруга Энни Малер:

– Тебе в Филадельфии понравится. Здесь все так культурно. Красивые пейзажи и не хватает женщин. Мужики совершенно изголодались. Я найду тебе место в банке, где работаю сама.

Они занимались любовью с Чарлзом. Трейси смотрела на мелькавшие на потолке тени и думала: «Сколько девушек хотели бы оказаться на моем месте?» Чарлз был первостатейной добычей. Трейси тут же устыдилась этой мысли. Она по-настоящему любила его. Чарлз входил в нее все глубже и чаще. «Ты готова?» – спросил он. И она солгала: «Да!» – «Тебе было хорошо?» – «Да, Чарлз». А сама подумала: «А было ли?» – и снова ощутила чувство вины.

– Ты что, оглохла? Я с тобой говорю! Поднимайся, поднимайся, пошли.

Трейси снова оказалась в желтом тюремном автобусе. Он остановился за мрачным забором каменной кладки. Девять линий ограждений с колючей проволокой наверху окружали пятьсот акров сельхозугодий и леса, принадлежавшие женскому исправительному заведению Южной Луизианы.

– Вылезай, – повторил охранник. – Приехали.

Вот он каков, ад.

5

К новеньким, только что прибывшим заключенным обратилась плотная надзирательница с крашеными темно-каштановыми волосами и каменным лицом:

– Некоторым из вас предстоит пробыть здесь очень долго. Единственный способ выдержать – забыть обо всем, что за этими стенами. В ваших силах облегчить себе срок или сделать его труднее. У нас здесь есть определенные правила, и им надо следовать. Мы говорим вам, когда вставать, когда работать, когда есть и когда идти в туалет. Нарушите какое-нибудь правило – пожалеете, что остались в живых. Мы предпочитаем решать все мирным путем, но знаем, как справиться с бунтарями. – Надзирательница скользнула взглядом по заключенным и задержала глаза на Трейси. – Сейчас вы отправитесь на медосмотр. Затем в душ, затем по камерам. Утром вам объявят ваши производственные обязанности. – Она уже собралась уходить, но тут стоявшая рядом с Трейси бледная девушка попыталась ее о чем-то спросить:

– Извините, не могли бы вы…

Лицо надзирательницы налилось яростью.

– Прикуси свой долбаный язык! Вы отвечаете только в тех случаях, когда вас спрашивают! Ясно? Это касается всех! Поняли, засранки?

И тон, и слова поразили Трейси. Надзирательница дала знак двум охранникам, стоявшим в глубине помещения:

– Уберите отсюда этих дешевок!

Трейси вместе с другими, словно стадо скота, выпроводили вон и повели по коридору. Заключенные оказались в большой комнате, выложенной белой кафельной плиткой. У смотрового кресла стоял толстый, среднего возраста человек в засаленном халате. Одна из охранниц скомандовала:

– Стройся! – и заставила женщин выстроиться в шеренгу.

– Я, леди, доктор Гласко, – сообщил мужчина в халате. – Раздевайтесь!

Женщины нерешительно переглянулись. И одна спросила:

– До какой степени?..

– Вы что, не понимаете слова «раздеваться»? Снимите одежду! Всю!

Заключенные начали медленно раздеваться. Одни сдерживались, другие негодовали, третьи выказывали полное безразличие. Слева от Трейси стояла женщина под пятьдесят и немилосердно тряслась, справа – худая до жалости девчушка, которой на вид было не больше семнадцати лет. Всю ее кожу покрывали прыщи.

Врач кивнул первой:

– Садись в кресло и поднимай ноги. – Женщина колебалась. – Ты задерживаешь остальных, – поторопил ее врач. Заключенная повиновалась. Он ввел зеркало ей во влагалище. – Венерическими заболеваниями страдаешь?

– Нет.

– Ладно, мы все скоро выясним.

Первую сменила в кресле вторая. Врач уже собирался приступить к осмотру. Но в это время Трейси крикнула:

– Подождите!

Доктор удивленно поднял глаза.

– В чем дело?

Все повернулись к Трейси.

– Вы не продезинфицировали инструмент!

Доктор Гласко холодно улыбнулся.

– У нас здесь появился гинеколог. Боишься заразы, да? Тогда становись в конец очереди.

– Что? – оторопела Трейси.

– Ты что, не понимаешь по-английски? Вали назад! – Растерявшаяся Трейси заняла место в конце шеренги. – А теперь, если никто не возражает, продолжим, – ухмыльнулся врач и ввел зеркало в лежащую в кресле женщину. Только тут Трейси догадалась, почему ее поставили последней: врач до нее намеревался исследовать всех одним и тем же нестерильным инструментом. Трейси охватил гнев. Могли бы осматривать по одной, а не унижать, раздевая всех скопом! И ведь этому подонку все сойдет! Потому что если протестовать – то дружно! Но вот наступила ее очередь. – Прошу в кресло, мисс доктор!

Трейси колебалась, но выбора не оставалось. Она села в кресло и закрыла глаза. Врач раздвинул ей ноги и ввел инструмент. Трейси почувствовала холод стали. Инструмент двигался в теле: ей делали больно – намеренно. Трейси скрипнула зубами.

– У тебя что: сифилис или гонорея?

– Ни того, ни другого. – Она не собиралась говорить этому монстру про ребенка. Скажет потом начальнику тюрьмы. Зеркало грубо выдернули из ее тела. Врач натянул на руки резиновые перчатки.

– Ну а теперь вставай и назад в строй. Проверим ваши симпатичные попки.

– Зачем вы это делаете? – не удержалась Трейси.

Доктор Гласко поднял на нее глаза.

– Я тебе скажу, моя милая врачиха, зачем. Затем что задница – прекрасный тайник. У меня есть целый склад марихуаны и кокаина, которые я извлек из дамочек вроде тебя. Ну давайте, нагибайтесь! – Он шел вдоль шеренги и вставлял палец в один анус за другим.

Трейси стало дурно. Она почувствовала, как к горлу подступил горячий ком, и икнула.

– Только попробуй – наблюй мне здесь. Я ткну тебя в блевотину мордой! – Врач повернулся к охранницам. – Ведите их в душ! От них воняет!

Неся одежду в руках, заключенные перешли по коридору в большое бетонное помещение, где располагалась дюжина открытых душевых кабинок.

– Одежду сложить в углу! И под душ! – скомандовала надзирательница. – Для тела используйте дезинфекционное мыло – трите все: от головы до ног. А волосы мойте шампунем.

Трейси ступила с грубого цементного пола в кабинку. Вода оказалась прохладной. Она изо всех сил втирала в кожу мыло, а сама думала: «Мне теперь никогда не отмыться! Что же здесь за люди такие работают? Почему они так грубо обращаются с себе подобными? Нет, пятнадцать лет я здесь не выдержу».

– Эй, ты! – крикнула ей охранница. – Время вышло! Выходи!

Трейси снова очутилась на цементном полу, а ее место заняла другая заключенная. Трейси вручили тонкое, потертое полотенце, и она кое-как вытерлась.

Когда вымылась последняя женщина, их отвели на склад одежды, где возле полок стояла заправлявшая всем заключенная-латиноамериканка. Она обмерила каждую и выдала положенную форму: два платья, двое трусов, два лифчика, две пары обуви, две ночные рубашки, гигиенический пояс, расческу и сумку для прачечной. Охранница наблюдала, как они одевались.

Затем их препроводили в комнату, где на треноге стоял большой портретный аппарат, возле которого возилась заключенная-фотограф.

– К стене!

Трейси встала возле стены.

– Анфас! – Она уставилась в объектив. Щелк! – Голову направо! – Трейси повиновалась. Щелк! – Налево! – Щелк! – К столу!

На столе располагалось оборудование для снятия отпечатков пальцев. Пальцы Трейси прокатали в красителе и придавили к белой картонке.

– Левая рука. Правая рука. Вытирай пальцы. С тобой все.

«Она права: со мной все, – грустно подумала Трейси. – Я – только номер. Безликая, безымянная».

Охранница показала пальцем на Трейси:

– Уитни? С тобой хочет говорить начальник тюрьмы.

У Трейси екнуло сердце. Это Чарлз. Он что-то предпринял. Разве он способен бросить ее? Ни за что – как и она его! А тогда разговаривал так, потому что был потрясен от неожиданности. Потом все обдумал и понял, что по-прежнему любит ее. Потолковал с начальником тюрьмы, объяснил ужасную ошибку. И теперь ее отпустят.

Трейси провели по другому коридору, через две надежно зарешеченные двери, которые сторожили охранники и охранницы. Когда Трейси пропускали во вторые двери, ее чуть не сбила с ног заключенная, гигантского роста и очень крупная. Трейси таких никогда не видывала – выше шести футов и весила, наверное, не меньше трех сотен фунтов. Плоское в оспинах лицо, дикие желтые глаза. Она схватила Трейси за руку, не дала упасть и положила ладонь ей на грудь.

– Эй, да у нас новая рыбка, – повернулась она к охраннице. – Может, посадишь ко мне? – Женщина говорила с сильным шведским акцентом.

– Извини, Берта, ее уже определили, – ответила охранница.

Амазонка погладила Трейси по лицу. Та отпрянула, и великанша рассмеялась:

– Ну ничего, крошка, еще познакомишься с Большой Бертой. У нас уйма времени. Мы никуда не спешим.

Они подошли к кабинету начальника тюрьмы. У Трейси от волнения дрожали ноги. Там Чарлз или нет? Или направил своего адвоката?

Секретарь кивнул охраннице:

– Он ждет. Задержитесь здесь.

Начальник тюрьмы Джордж Брэнниган сидел за исцарапанным столом и изучал какие-то бумаги. На вид лет сорока пяти, он был худощав, с усталым от забот чувственным лицом и запавшими карими глазами.

Джордж Брэнниган уже пять лет отвечал за женское исправительное учреждение Южной Луизианы. Он прибыл сюда с багажом современного пенолога и рвением идеалиста, горя желанием осуществить кардинальные реформы в тюрьме. Но тюрьма обломала Брэннигана, как до этого многих его предшественников.

Некогда тюрьму строили так, чтобы содержать в камерах по две женщины. Но теперь в них сидели по четыре и по шесть. Надзиратель знал, что подобная ситуация существует повсюду. По всей стране тюрьмы переполнены и в них не хватает персонала. Тысячи преступников, обреченных на полное безделье, дни и ночи пестовали в себе ненависть и мечтали, как бы отомстить. Эта глупая, дикая система была распространена повсеместно.

Начальник тюрьмы позвонил секретарю:

– Давай ее сюда!

Надзирательница отворила дверь, и Трейси вступила в кабинет.

Начальник тюрьмы Брэнниган поднял глаза на стоявшую перед ним женщину. Одета в грязноватую желто-коричневую тюремную форму, лицо одутловатое от усталости, но все еще красивое – искреннее, прямодушное. «Сколько она еще продержится в таком виде?» – подумал Брэнниган. Эта арестантка его особенно интересовала: он прочел о ней в газетах и изучил ее дело. Женщина оступилась впервые, никого не убила, так что пятнадцать лет за решеткой – наказание необычайно суровое. И то, что ее обвинителем был Джозеф Романо, делало приговор особенно подозрительным. Но начальник тюрьмы был всего лишь стражем тел. Он не мог искоренить систему, поскольку сам был частью этой системы.

– Пожалуйста, садитесь, – предложил Брэнниган.

Трейси с радостью опустилась на стул. Ноги дрожали в коленях. Вот сейчас ей скажут про Чарлза. Скажут, когда ее освободят.

– Я просмотрел ваше дело, – начал начальник тюрьмы.

Это Чарлз попросил его.

– Вы к нам надолго. Приговор – пятнадцать лет заключения.

Только через несколько мгновений его слова дошли до сознания Трейси. Что-то получалось совсем не так.

– Вы говорили с Чарлзом? – От волнения она стала заикаться.

Брэнниган удивленно посмотрел на нее:

– С каким Чарлзом?

Теперь все стало ясно. Внутри у нее похолодело.

– Пожалуйста, – пробормотала Трейси. – Пожалуйста, выслушайте меня. Я невиновна. Зачем меня сюда запрятали?

Сколько раз Брэннигану приходилось это слышать? Сотню? Тысячу? «Я невиновна».

– Суд счел вас виновной, – возразил начальник тюрьмы. – Со своей стороны могу посоветовать вам только одно: постарайтесь облегчить себе срок. Это возможно только в том случае, если вы примете условия заключения. Так вам будет гораздо легче. В тюрьме нет часов – только календари.

«Меня же не могут запереть на пятнадцать лет! – в отчаянии думала Трейси. – Я хочу умереть. Господи, возьми меня отсюда! – И тут же пришла другая мысль: – Нет-нет, я не могу умирать. Тогда я убью своего ребенка. Это и твой ребенок, Чарлз. Почему же тебя нет рядом? Почему ты не помогаешь мне?» В этот момент Трейси возненавидела своего жениха.

– У вас есть какие-нибудь особые проблемы? – спросил начальник тюрьмы Брэнниган. – Если я могу вам чем-нибудь помочь, приходите ко мне. – Говоря это, он ясно понимал, насколько пусты его слова. Она молодая, красивая, свежая. Тюремные лесбиянки, охочие до развлечений, кинутся на нее, как мухи на мед. У Брэннигана не найдется для нее ни одной безопасной камеры. Каждую камеру контролирует свой трахач. До начальника тюрьмы доходили слухи о ночных изнасилованиях в душе, в туалете, в коридорах. Но они оставались всего лишь слухами, поскольку жертвы никогда не заявляли на обидчиков. Или вскоре умирали. – Если вы будете хорошо себя вести, то выйдете отсюда через двенадцать или…

– Нет! – завопила Трейси. Это был крик беспредельного отчаяния. Она вскочила на ноги. Но к ней тут же подбежал охранник и схватил за руку.

– Полегче! – приказал ему Брэнниган.

Он сидел за столом, беспомощный, и смотрел, как Трейси уводили из кабинета.

Трейси провели по нескольким коридорам, мимо камер, где сидели самые разномастные заключенные. Черные, белые, смуглые, желтые. Они таращились на Трейси и кричали с десятками разных акцентов. Но Трейси никак не могла разобрать слов.

– Медвежатина…

– Сбежать она…

– Чижа чиня…

– Свяжи сено…

И только оказавшись в блоке, где находилась ее камера, Трейси догадалась, что скандировали женщины: «Свежатина!»

6

В блоке «С» находились шестьдесят женщин – по четыре в каждой камере. Трейси шла по длинному вонючему коридору и видела, как из-за решеток выглядывали лица – их выражение было самым различным: от безразличия до вожделения и ненависти. Трейси погружалась под воду в незнакомое царство – чужая, в медленно разворачивающемся сне. Горло раздирало от неслышных криков загнанного в ловушку тела. Последней надеждой был вызов в кабинет начальника тюрьмы. Теперь не осталось ничего. Ничего, кроме одуряющей перспективы провести пятнадцать лет в этом поганом болоте.

Надзирательница открыла дверь камеры.

– Внутрь!

Трейси моргнула и огляделась. Три женщины молча смотрели на нее из камеры.

– Вперед! – повторила надзирательница.

Трейси, помедлив, переступила порог камеры. Она слышала, как за ней захлопнулась дверь.

Вот она и дома.

Переполненная камера едва вмещала четыре койки, маленький столик с висевшим над ним треснувшим зеркалом, четыре крохотных шкафчика и в углу унитаз без сиденья.

Сокамерницы во все глаза таращились на Трейси. Первой нарушила молчание пуэрториканка:

– Похоже, у нас новая соседка. – У нее был низкий, гортанный голос. Ее можно было бы назвать красивой, если бы не багровый шрам от ножа, тянувшийся от шеи до виска. На вид пуэрториканке было не больше четырнадцати лет, но стоило заглянуть ей в глаза, и это впечатление рассеивалось.

Второй была плотная мексиканка среднего возраста.

– Que suerte verte![11] – бросила она. – Приятно познакомиться. И за что же тебя упекли, querida?[12]

Потрясенная Трейси не нашлась что ответить.

Третья женщина была черной, высокой, почти шести футов, с узкими настороженными глазами и холодным, ожесточенным выражением лица. Она была обрита наголо, и в тусклом свете камеры ее череп отливал темной синевой.

– Твоя койка вон там в углу.

Трейси подошла к кровати и посмотрела на матрас, сальный, заляпанный выделениями бог знает скольких спавших здесь до нее арестанток. Она не могла заставить себя дотронуться до него. И неожиданно для себя с отвращением сказала:

– Я не могу на нем спать.

– И не надо, – усмехнулась толстая мексиканка. – Hay tiempo.[13] Можешь спать на моем.

Поняв скрытый смысл ее слов, Трейси вздрогнула. Три женщины смотрели на нее и раздевали глазами. Свежатина! Ее охватил ужас. «Нет, я ошибаюсь. Господи, только бы я ошиблась!»

– К кому мне обратиться, чтобы выдали чистый матрас? – спросила она.

– Ко Всевышнему, – хохотнула черная. – Вот только Он что-то давненько сюда не заглядывал.

Трейси снова опустила глаза на кровать. Поперек матраса ползли несколько больших черных тараканов.

«Я здесь не выдержу, – подумала она. – Сойду с ума».

Черная словно угадала ее мысли.

– Оботрешься, крошка. – Трейси вспомнила слова начальника тюрьмы: «Мой совет – облегчите себе срок». – Я Эрнестина Литтлчеп, – продолжала черная и кивнула в сторону женщины со шрамом. – Это Лола. Она из Пуэрто-Рико. А та толстуха – мексиканка Паулита. А ты кто такая?

– Я Трейси Уитни. – Она чуть не сказала: «Я была Трейси Уитни». У нее возникло кошмарное ощущение, что она лишается собственного «я». Горло сдавил тошнотный спазм. Пришлось ухватиться за край кровати, чтобы не упасть.

– Откуда ты, дорогуша? – спросила толстуха.

– Извините, мне не до разговоров. – Трейси внезапно почувствовала, что у нее подкосились ноги. Она опустилась на край сального матраса и смахнула подолом капли холодного пота с лица. «Ребенок, – подумала она. – Надо было признаться начальнику тюрьмы, что я беременна. Тогда он поместил бы меня в чистую камеру. Может быть, даже предоставил отдельную комнату».

В коридоре раздались шаги. Надзирательница заглядывала в камеры. Трейси поспешила к решетке.

– Простите, мне необходимо поговорить с начальником тюрьмы.

– Сию минуту пришлю, – хмыкнула надзирательница.

– Вы не понимаете. Я…

Надзирательница прошла мимо.

Трейси, чтобы не зарыдать, запихнула в рот костяшки пальцев.

– Ты что, больна, дорогуша? – спросила пуэрториканка.

Трейси покачала головой. Не в силах произнести ни слова, она медленно вернулась к кровати. Несколько секунд смотрела на грязный матрас, а затем легла. Это был жест бессилия. Трейси сдалась и закрыла глаза.

Десятый день рождения стал самым волнующим днем в ее жизни. «Идем обедать к Антуану», – объявил отец.

К Антуану! Это имя вызывало в воображении совершенно иной мир – мир красоты, блеска и богатства. Трейси знала, что у отца немного денег. «На следующий год мы можем себе позволить каникулы», – эти слова рефреном звучали в их доме. И вот теперь они идут к Антуану! Мать надела на нее новое зеленое платье.

«Только посмотрите, какие красотки! – расхвастался отец. – У меня две самые очаровательные женщины в Новом Орлеане. Все станут завидовать мне».

Антуан – это было гораздо больше, чем мечтала Трейси. Намного больше. Сказочная страна, изящно, со вкусом украшенная – скатерть, сияющие золотом и серебром вензеля на тарелках. «Настоящий дворец, – подумала Трейси. – Сюда наверняка приходят короли и королевы. – Она слишком волновалась, чтобы есть, и во все глаза смотрела на красиво одетых мужчин и женщин. – Когда я вырасту, – пообещала себе Трейси, – буду приходить сюда каждый вечер. И приводить маму и папу».

«Ты не ешь, Трейси», – упрекнула ее мать.

И, чтобы угодить матери, она начала есть.

Ей заказали торт с десятью свечами, и официанты спели «С днем рождения!». Гости повернулись и начали аплодировать. А снаружи, с улицы, донесся звонок трамвая.

Звонок! Громкий и очень настойчивый.

– Время ужинать, – объявила Эрнестина.

Трейси открыла глаза. Во всем блоке хлопали двери камер. Она лежала на койке и отчаянно пыталась остаться в прошлом.

– Эй, пора пожевать! – бросила пуэрториканка.

– Я не голодна. – При мысли о еде Трейси стало дурно.

– Es llano, – сказала толстая мексиканка Паулита. – Все очень просто. Им без разницы, хочешь ты есть или нет. Всем положено являться на жрачку.

Заключенные строились снаружи в коридоре.

– Двигай, а то задницу начистят.

«Я не способна пошевелиться, – подумала Трейси. – Останусь в камере».

Ее сокамерницы вышли в коридор и заняли места в двойной шеренге. Внутрь заглянула низенькая плотная надзирательница с обесцвеченными пергидролем волосами и увидела Трейси.

– Эй, ты! Что, не слышала звонок? Ну-ка, выметайся!

– Спасибо, я не голодна, – ответила Трейси. – Пожалуйста, оставьте меня в покое.

От изумления глаза надзирательницы полезли на лоб. Она ворвалась в камеру и подскочила к кровати.

– Что, черт побери, ты о себе возомнила? Ждешь, чтобы подали в номер? Живо поднимайся и в строй! Не то включу тебя в рапорт! Еще раз повторится – отправишься в мориловку! Ясно?

Трейси было не ясно. Она вообще ничего не понимала из того, что с ней происходило. Трейси с трудом встала с койки, поплелась к строю и встала рядом с черной.

– Почему я должна?..

– Заткнись! – одним уголком губ прорычала Эрнестина Литтлчеп. – В строю нельзя разговаривать.

Женщины проследовали узким унылым коридором сквозь две двери безопасности и оказались в большом зале, где громоздились деревянные столы и стулья. У длинной стойки выстроилась очередь за пищей. Меню на этот день включало водянистую запеканку из тунца, вялую зеленую фасоль, пирожное с бледным заварным кремом и на выбор либо жидкий кофе, либо фруктовый синтетический сок. Неаппетитную еду швыряли в металлические миски, и обслуживавшие очередь заключенные все время покрикивали:

– Живей, живей, проходи, не задерживаться!

Когда очередь дошла до Трейси, она в нерешительности стояла с миской в руке. Оглянулась в поисках Эрнестины Литтлчеп, но черная как сквозь землю провалилась. Трейси подошла к столу, за которым сидели Лола и толстуха-мексиканка Паулита. Двадцать женщин-заключеных с жадностью заглатывали куски неаппетитной еды. Трейси опустила глаза на то, что лежало в миске, и, почувствовав, как к горлу подкатила тошнота, поспешно оттолкнула ее от себя. Миску тут же перехватила Паулита.

– Если не будешь есть, я возьму себе.

– Ешь, – посоветовала ей Лола, – не то долго здесь не протянешь.

«А я и не хочу долго здесь тянуть, – с отчаянием подумала Трейси. – Я хочу умереть. Не понимаю, как эти женщины выдерживают здешние условия жизни. Сколько они здесь находятся? Месяцы? Годы?» Трейси вспомнила вонючий, тошнотворный матрас и чуть не закричала. Стиснула зубы так, чтобы ни один звук не слетел с губ.

– Заметят, что не ешь, отправят в мориловку, – сказала мексиканка и, поймав недоумевающий взгляд, объяснила: – Полная дыра – одиночка. Вряд ли тебе придется по нраву. Первый раз в каталажке? Так я дам тебе наколку, querida: здесь всем заправляет Эрнестина Литтлчеп. Веди себя с ней поласковей, и у тебя все будет хорошо.

Через полчаса после того, как женщины оказались в зале, снова грянул громкий звонок. Заключенные поднялись. Паулита схватила из соседней миски оставшуюся фасолину, Трейси встала за ней в шеренгу, и женщины отправились по камерам. Ужин подошел к концу. Было только четыре часа дня. До того как выключат свет, предстояло выдержать пять долгих часов.

Когда Трейси вошла в камеру, Эрнестина Литтлчеп была уже там. Промелькнула смутная мысль: где она находилась во время ужина? Трейси покосилась на унитаз в углу – ей отчаянно хотелось в уборную, но она не могла заставить себя отправлять свои потребности при посторонних. Придется дождаться, когда погасят свет. И Трейси села на край кровати.

– Я так понимаю, что за ужином ты ничего не ела, – начала Эрнестина. – Глупо.

Откуда она узнала? И какое ей дело?

– Как мне повидаться с начальником тюрьмы?

– Следует подать прошение в письменном виде. И охранницы подотрутся им в сортире. Каждую засранку, которая требует встречи с начальником тюрьмы, они считают бунтаркой. – Эрнестина подошла к Трейси. – Здесь очень просто вляпаться в дерьмо. Тебе необходим друг, чтобы спасать твою задницу. – Она улыбнулась, сверкнув золотым зубом, голос ее стал мягче. – Тебе нужен человек, который знает порядки в этом зверинце.

Трейси подняла глаза. Ей показалось, что лицо черной плавало где-то под потолком.

Ничего выше Трейси в жизни не видела.

«Жираф», – объяснил отец.

Они пошли в зверинец в Аудубан-парке. Трейси нравился этот парк. По воскресеньям они ходили туда слушать оркестр, а потом мама или папа водили ее в аквариум или зоопарк. Медленно бродили и разглядывали зверей в клетках.

«Папа, им, наверное, плохо взаперти?»

Отец рассмеялся.

«Нет, Трейси, у зверей замечательная жизнь. О них заботятся, их кормят, и до них не могут добраться их враги».

Звери жалобно смотрели на Трейси. Ей очень хотелось открыть двери и выпустить всех на волю. «Никак уж не хотела бы попасть вот так за решетку», – думала она.

Без четверти девять в тюрьме раздался предупреждающий звонок. Сокамерницы Трейси начали раздеваться. Она не шелохнулась.

– У тебя пятнадцать минут, чтобы приготовиться ко сну, – бросила ей Лола.

Женщины сняли с себя одежду и облачились в ночные рубашки. Проходившая мимо охранница с обесцвеченными волосами увидела, что Трейси лежит на койке, и остановилась.

– Раздевайся! – приказала она. И повернулась к Эрнестине: – Вы что, не сказали ей?

– Говорили, – ответила та.

Охранница снова посмотрела на Трейси.

– Мы знаем, как справляться с бунтарками. Поэтому лучше делай то, что тебе говорят. Иначе начистим задницу. – Она повернулась и пошла по коридору.

– Слушай, что она говорит, – предупредила Паулита. – Старушка Железные Порты – та еще стерва!

Трейси медленно поднялась и, стоя спиной к остальным, начала раздеваться. Сняла все, кроме трусов, и надела грубую ночную рубашку. Она чувствовала на себе глаза своих сокамерниц.

– Хорошая фигурка, – прокомментировала Паулита.

– Да, что надо, – отозвалась Лола.

Трейси почувствовала озноб. Эрнестина подошла и посмотрела на нее сверху вниз.

– Мы твои подруги. Мы позаботимся о тебе. – Голос ее звучал хрипло от возбуждения.

Трейси отпрянула.

– Оставьте меня в покое! Все! Я – не такая!

– Ты будешь точно такой, как нам надо, крошка, – усмехнулась чернокожая.

– Hay tiempo. Времени навалом.

Свет погас.

Темнота была врагом Трейси. Она напряженно сидела на краю кровати. И чувствовала: эти трое только и ждут, чтобы броситься на нее. Или у нее разыгралось воображение? Измученной Трейси казалось, что все против нее. Угрожают ли ей сокамерницы? Непохоже. Может быть, просто они старались вести себя по-дружески, а она приписала им злостные намерения? Трейси слышала о проявлении лесбийских и гомосексуальных наклонностей в тюрьмах, но не сомневалась, что это исключение, а не правило. Начальство пресекло бы такое поведение.

Но мучительное сомнение не отпускало. И Трейси решила ночью не спать. Если на нее нападут, она позовет на помощь. Здесь есть охранники, и они должны следить, чтобы с заключенными ничего не случилось. Трейси убеждала себя, что тревожиться не о чем. Просто надо быть наготове.

Она сидела в темноте на краю кровати и прислушивалась к каждому шороху. Различила, как женщины одна за другой ходили в туалет и возвращались на свои места. А когда уже не смогла терпеть, тоже направилась в угол. Хотела пустить воду, но смыв не работал. Здесь стояла невыносимая вонь. Трейси поспешила обратно и села на матрас. «Скоро включат свет, – думала она. – Наступит утро. Я попрошусь на прием к начальнику тюрьмы. Признаюсь ему, что беременна, и он переведет меня в другую камеру».

Все ее тело затекло и ныло. Трейси откинулась на кровати и в ту же секунду, почувствовав, как что-то пробежало возле шеи, едва подавила крик. «Нужно дотерпеть до утра, – уговаривала она себя. – Утром все будет хорошо. Еще немного, совсем немного».

В три часа ночи Трейси уже не могла разлепить глаза. И заснула.

Проснулась она от того, что кто-то зажимал ей ладонью рот. А две другие руки накрыли груди. Трейси попыталась сесть и крикнуть, но почувствовала, как кто-то срывает с нее рубашку и трусы. Пальцы скользнули между бедер, развели ноги. Пытаясь подняться, она отчаянно сопротивлялась.

– Тише, – раздался в темноте над ухом шепот. – Тебе никто не сделает больно.

Трейси двинула ногой в сторону голоса и не промахнулась.

– Carajo! – воскликнула невидимая сокамерница. – Врежьте ей как следует! Тащите на пол!

Твердый кулак угодил Трейси в лицо. Следующий удар был направлен под дых. На нее навалились, придавили к полу, придушили, бесстыжие руки шарили по телу.

На одну секунду Трейси удалось высвободиться, но тут же ее ударили головой о решетку, и она почувствовала, как из носа потекла кровь. Трейси лежала на бетонном полу. Руки и ноги прижали к плиткам. Она боролась, как сумасшедшая, но не могла одолеть трех сокамерниц. Холодные ладони и горячие языки ласкали ее тело. Ноги с силой развели в стороны, и у нее внутри оказался твердый холодный предмет. Трейси отчаянно извивалась, беспомощно пыталась крикнуть. Ей заткнули рот, и она, вложив в укус всю силу, вцепилась зубами в чью-то руку.

– Гадина! – раздался приглушенный крик.

Ее снова стали бить по лицу. Трейси все глубже и глубже тонула в боли, пока не перестала чувствовать.

* * *

Трейси очнулась от дребезжания тюремного звонка. Она лежала совершенно голая на цементном полу камеры. А три ее сокамерницы спали на своих койках. Железные Порты шла по коридору и кричала:

– Подъем! Приводить себя в порядок!

Заметив, что Трейси лежит на полу в лужице крови и один ее глаз совершенно заплыл, охранница открыла дверь и вошла внутрь.

– Что здесь происходит?

– Должно быть, свалилась с койки, – предположила Эрнестина Литтлчеп.

Охранница подошла к Трейси и ткнула носком ботинка в бок:

– Ну, ты, вставай!

Трейси слышала голос словно откуда-то издалека. «Да, – думала она, – надо встать, надо выбираться отсюда». Но не могла пошевелиться. Все тело вопило от боли.

Надзирательница схватила ее за плечо и заставила сесть. Трейси чуть не потеряла сознание.

– Что тут случилось?

Трейси, будто в тумане, видела неясные силуэты своих сокамерниц. Женщины ждали, что она ответит.

– Я… я… – Она пыталась говорить, но слова застревали в горле. Трейси попыталась снова, и глубоко запрятанный животный инстинкт заставил ее произнести: – Я… упала с кровати.

– Терпеть не могу смазливых сучонок, – бросила надзирательница. – Придется поместить тебя в мориловку, пока не научишься, как себя вести.

Наступило забытье, нечто вроде возвращения в материнскую утробу. Трейси осталась одна в темноте. В тесной подвальной камере не было никакой мебели – только на холодном цементе тоненький, вытертый матрас. В полу булькала служившая туалетом дыра. Трейси лежала в черноте и мурлыкала народные песни, которым давным-давно научил ее отец. Трейси не сознавала, что оказалась на грани безумия.

Она не очень понимала, где находится, но это не имело значения. «Должно быть, упала и ударилась, но мама обо мне позаботится». Она окликнула неверным голосом:

– Мама! – но, не получив ответа, снова уснула.

Трейси спала сорок восемь часов. Наконец беспамятство сменилось болью, а та уступила место горю. Она открыла глаза – ее ничто не окружало: стояла такая кромешная тьма, что Трейси даже приблизительно не могла определить очертания камеры. На нее нахлынули воспоминания. Трейси отнесли к врачу, и она различила голос: «…сломано ребро и раздроблено запястье… мы это все зафиксируем… порезы и ушибы серьезные, но они пройдут… она потеряла ребенка…»

– Ребенок… – прошептала Трейси. – Они убили моего ребенка… – Она заплакала. Горевала по потерянному ребенку. И по себе. Оплакивала весь безумный мир.

Трейси лежала на тонком матрасе в холодной темноте, испытывая такую ненависть, что от нее сотрясалось все тело. Мысли обжигали мозг нестерпимым пламенем и вскоре испепелили его. У Трейси осталось одно чувство: отомстить! Но отомстить не трем ее сокамерницам. Они такие же жертвы, как она. Отомстить людям, которые погубили ее жизнь!

Джо Романо: «…твоя старушка надула меня. Не сказала, что у нее такая аппетитная дочка…»

Энтони Орсатти: «…Джо Романо работает на человека по имени Энтони Орсатти. Энтони Орсатти контролирует весь Новый Орлеан…»

Перри Поуп: «…признав себя виновной, вы избавите штат от судебных расходов…»

Судья Генри Лоуренс: «…следующие пятнадцать лет вы будете находиться в заключении в женском исправительном учреждении Южной Луизианы…»

Вот кто были врагами Трейси. И еще оставался Чарлз, который даже не выслушал ее: «…если тебе так неотложно понадобились деньги, могла бы обсудить это дело со мной… оказывается, я тебя совершенно не знал… поступай со своим ребенком, как считаешь лучше…»

Они ей заплатят. Каждый. Трейси не представляла, как ей удастся отомстить. Но не сомневалась, что месть свершится. «Завтра, – думала она. – Если наступит завтра».

7

Время потеряло всякий смысл. В камере не было света, поэтому день ничем не отличался от ночи, и Трейси понятия не имела, давно ли находится в одиночке. Периодически сквозь щель под дверью ей просовывали холодную пищу. У Трейси не было аппетита, но она заставляла себя съедать все до последнего кусочка. «Надо есть, а то ты здесь не долго протянешь». Теперь она это отлично сознавала. И еще понимала: ей понадобятся все силы, чтобы осуществить задуманное. То положение, в каком оказалась Трейси, большинство людей сочли бы безвыходным: посажена в тюрьму на пятнадцать лет. У нее нет ни денег, ни друзей, ни каких-либо возможностей. Но в глубинных недрах Трейси открылась тайная сила. «Я выживу, – думала она. – Нагая встречусь с врагами, и моя смелость станет мне щитом». Она выживет, как выжили ее предки. В ней перемешалась кровь англичан, ирландцев и шотландцев, и Трейси от всех унаследовала лучшие качества: ум, храбрость и волю. «Мои предки выстояли во время голода, чумы и потопов. Выстою и я». Все предки Трейси были теперь с ней в этой адской камере: пастухи и охотники, фермеры и владельцы магазинов, врачи и учителя. «Я не подведу вас», – прошептала Трейси в темноту теням из прошлого.

И начала планировать побег.

Трейси понимала: первое, что следует сделать, – восстановить силы. Для интенсивных физических упражнений камера была слишком тесна, но она позволяла заняться тайцзы-цюань – боевым искусством, которому обучали воинов, готовя их к битве. Упражнения не требовали большого пространства. Каждое имело особое значение и свое название. Трейси встала и начала с самых первых движений. Сначала последовала серия выпадов, называвшихся «удары демонам», затем – более медленные движения «собирание света». В каждом таком жесте ощущались плавность и изящество, и каждый шел от самого тантьен – физического центра тела и замыкал круг. В ушах Трейси вновь зазвучал голос наставника: «Освободи свою жизненную энергию «ци»; она начинает вздыматься тяжело, как гора, но затем воспаряет, словно птичье перышко». Почувствовав, как «ци» заструилась по пальцам, Трейси сконцентрировала все свое существо на вечных, не подвластных времени упражнениях.

«Ухвати птицу за хвост, стань белым аистом, оттолкни от себя обезьяну, взгляни тигру в глаза, пусть твои руки превратятся в облака и охватят жизнетворящую влагу. Выпусти белую змею и заставь ее ползти и забраться на тигра. Убей тигра, сосредоточь всю «ци» и возвращайся в центр тантьен».

Полный цикл занял целый час, и, когда он подошел к концу, Трейси почувствовала себя обессиленной. Она повторяла ритуал каждое утро и под вечер. И наконец тело начало слушаться ее и крепнуть.

Когда Трейси не тренировала тело, она тренировала ум. Лежала в темноте, делала сложные математические расчеты, мысленно управляла банковским компьютером, читала стихи, вспоминала роли, которые играла в студенческом театре. Трейси отличалась большой старательностью: если в школе ей поручали роли, где приходилось говорить с акцентом, она, прежде чем выйти на сцену, неделями досконально изучала этот акцент. Как-то ей даже предложили сняться в кинопробе в Голливуде. «Нет, спасибо, – ответила Трейси. – Свет рампы не для меня».

Она снова услышала голос Чарлза: «Ты на первой странице филадельфийского выпуска “Дейли ньюс”». И постаралась выкинуть из головы память о нем. Некоторые запоры в голове следовало держать наглухо закрытыми.

Трейси начала играть в школьную игру: нужно было назвать три создания и три вещи, которым эти создания совершенно невозможно научить:

муравья – разнице между католицизмом и протестантизмом;

пчелу – что Земля вращается вокруг Солнца;

кошку – отличию коммунизма от демократии.

Но главным образом она думала о том, как уничтожит своих врагов – одного за другим. Трейси помнила игру, в которую играла еще в детстве. Надо было поднять руку и, устроив ладонью «затмение Солнца», снять его с неба. Именно это сделали с ней самой – подняли руку и выкинули из жизни.

Трейси понятия не имела, сколько заключенных до нее сломали в мориловке, но это не интересовало ее.

На седьмой день дверь в камеру внезапно открылась, и Трейси ослепил поток хлынувшего внутрь света.

– Встать! – приказал охранник. – Марш обратно наверх!

Он хотел подать ей руку, но, к его удивлению, заключенная легко поднялась и вышла из одиночки без посторонней помощи. Другие, как он помнил, здесь либо ломались, либо ожесточались. А эта нет. В ней чувствовались достоинство и уверенность в себе, так не соответствующие этому месту. Трейси немного постояла, позволяя глазам привыкнуть к свету. «Хороша милашка, – подумал охранник. – Отмыть и можно вести куда угодно. Чуть-чуть ей здесь пособить, и она будет готова на все». А вслух сказал:

– Такой симпатичной девушке негоже попадать в такое дурное место. Давай подружимся, и я прослежу, чтобы этого больше никогда не случилось.

Трейси повернулась к охраннику. Он увидел выражение ее глаз и решил не продолжать. Отвел наверх и сдал надзирательнице.

– Ну от тебя и несет! – фыркнула та. – Ступай под душ. А эти тряпки мы сожжем.

Холодный душ показался Трейси настоящим блаженством. Она вымыла волосы с шампунем и отскребла себя грубым мылом с головы до пят. Когда она вытерлась и надела сменную одежду, надзирательница объявила:

– Иди, с тобой хочет поговорить начальник тюрьмы.

В прошлый раз Трейси решила, что эти слова означают свободу. Сейчас она уже не была так наивна.

Когда Трейси вошла в кабинет начальника тюрьмы Брэннигана, тот стоял у окна. Он повернулся и предложил:

– Пожалуйста, присаживайтесь.

Трейси опустилась на стул.

– Я уезжал на конференцию в Вашингтон, вернулся сегодня утром и прочитал рапорт о том, что случилось. Вас не следовало помещать в одиночку. – Брэнниган смотрел в лицо заключенной, но на нем не отражалось никаких чувств. Он заглянул в лежащие на столе бумаги. – Согласно донесению, вы подверглись сексуальному насилию.

– Нет, сэр.

Брэнниган понимающе кивнул.

– Ваши страхи не удивляют меня. Но я не допущу, чтобы тюрьмой управляли заключенные. Я накажу виновных, но для этого нужно ваше заявление. Обещаю взять вас под защиту. А теперь расскажите, что произошло и кто виноват.

Трейси посмотрела ему прямо в глаза.

– Я упала с кровати.

Начальник тюрьмы долго изучал ее, и она почувствовала, как он растерян.

– Вы абсолютно уверены?

– Да, сэр.

– И не измените мнения?

– Нет, сэр.

Начальник тюрьмы Брэнниган вздохнул:

– Ну, хорошо. Если таков ваш выбор… Я переведу вас в другую камеру.

– Я не желаю, чтобы меня переводили.

Брэнниган удивленно посмотрел на нее:

– Хотите вернуться в старую?

– Да, сэр.

Он был озадачен. Неужели чего-то не рассмотрел в этой женщине? Неужели она сама навлекла на себя все, что с ней произошло? Один Бог поймет, что думают и творят эти долбаные арестантки! Как бы он хотел, чтобы его перевели в какую-нибудь нормальную миленькую мужскую тюрьму. Но его жене и маленькой дочери Эми здесь нравилось. Они жили в очаровательном коттедже, и вокруг тюремных угодий раскинулись очень красивые места. Они жили почти как в деревне, но самому Брэннигану двадцать четыре часа в сутки приходилось разбираться с этими сумасшедшими чертовками.

– Ладно, – смущенно произнес он, – только впредь постарайтесь не попадать в неприятности.

– Хорошо, сэр.

Возвращение в камеру стало самым трудным поступком в жизни Трейси. Стоило переступить порог, и она ощутила весь ужас того, что здесь произошло. Сокамерницы были на работе. Трейси легла на кровать и, уставившись в потолок, начала планировать. Потом полезла под койку, после недолгих поисков обнаружила металлическую чушку и положила себе под матрас. Когда в одиннадцать часов прозвенел сигнал на обед, она первой вышла в коридор.

Паулита и Лола сидели за столиком рядом со входом. Эрнестины Литтлчеп нигде не было видно.

Трейси села с незнакомками и проглотила все до единого куски безвкусной еды. Середину дня она провела одна. А без четверти три вернулись ее сокамерницы.

При виде Трейси Паулита удивленно осклабилась:

– Выходит, киска, тебе понравилось, что мы с тобой сделали?

– Ну и ладно, сделаем еще, – добавила Лола.

Трейси и ухом не повела – ее не трогали их насмешки. Ее интересовала чернокожая Эрнестина. Именно из-за нее она вернулась в эту камеру. Она ни на йоту не доверяла Эрнестине. Но та была ей нужна.

«Я дам тебе наколку, querida: всем этим местом заправляет Эрнестина Литтлчеп».

В тот вечер, когда прозвенел пятнадцатиминутный предупреждающий сигнал к отбою, Трейси встала с кровати и начала раздеваться. Теперь ей было не до ложной скромности. Она стянула с себя одежду, и мексиканка даже присвистнула – настолько ее поразили полные, крепкие груди, длинные, стройные ноги и белые бедра Трейси. Лола тяжело дышала. Трейси надела ночную рубашку и снова легла на койку. Свет выключили. Камера погрузилась в темноту.

Прошло тридцать минут. Трейси лежала во мраке и прислушивалась к дыханию своих сокамерниц.

По другую сторону от нее Паулита прошептала:

– Сегодня мамочка будет любить тебя по-настоящему. Сними рубашку.

– Мы покажем тебе, как надо ласкать киску, и ты будешь заниматься этим делом, пока как следует не научишься, – хихикнула Лола.

Однако чернокожая не произнесла ни слова. Трейси почувствовала колебание воздуха – это приближались Лола и Паулита. Но она была готова. Достала из-под матраса припрятанную чушку, размахнулась и что было сил ударила одну из женщин по лицу. Раздался крик боли. Трейси нанесла удар другой и увидела, как та свалилась на пол.

– Только еще раз подойдите, и я убью вас!

– Сука!

Трейси поняла, что они снова готовились напасть на нее, и подняла чурку. Но в это время из темноты раздался голос Эрнестины:

– Довольно! Оставьте ее в покое!

– Эрни, она мне разбила до крови лицо. Надо проучить ее!

– Делайте, черт возьми, что я говорю!

Последовала долгая пауза. Трейси слышала, как две ее противницы, тяжело дыша, отступали к своим кроватям. Она лежала напряженная, готовая отбить новое нападение.

– А ты с характером, детка, – заметила чернокожая. Трейси промолчала. – Не наябедничала начальнику тюрьмы, – хмыкнула в темноте Эрнестина. – Иначе мы бы из тебя душу вытрясли. – Трейси не сомневалась. – Слушай, а почему ты не согласилась, чтобы тебя перевели в другую камеру?

Стало быть, она знала и об этом.

– Хотела вернуться сюда.

– Зачем? – В голосе Эрнестины Литтлчеп прозвучало удивление.

Вот тот момент, которого ждала Трейси.

– Чтобы ты помогла мне бежать.

8

Надзирательница подошла к Трейси и объявила:

– К тебе посетитель, Уитни.

Трейси изумленно подняла на нее глаза.

– Посетитель? – Кто бы это мог быть? И вдруг поняла – Чарлз! Все-таки приехал. Но слишком поздно. Его не было рядом, когда она так сильно нуждалась в нем. А теперь он ей не нужен. Ни он и никто другой.

Трейси последовала за надзирательницей в комнату для свиданий.

Переступила порог.

Там за маленьким деревянным столиком сидел незнакомец. Таких несимпатичных мужчин Трейси, пожалуй, не видела. Обрюзгший, похожий на гермафродита, коротышка с длинным приплюснутым носом и маленьким злобным ртом. У него был высокий, выпуклый лоб и пронзительные карие глаза за толстыми линзами. При появлении Трейси незнакомец не поднялся.

– Меня зовут Дэниел Купер, – проговорил он. – Начальник тюрьмы позволил мне поговорить с вами.

– О чем? – подозрительно спросила Трейси.

– Я занимаюсь расследованием по поручению МАЗС – Международной ассоциации защиты страховщиков. Один из наших клиентов застраховал Ренуара, украденного у мистера Джозефа Романо.

Трейси глубоко вздохнула.

– Ничем не могу вам помочь. Я его не крала. – И повернулась к двери.

Но следующая фраза Купера задержала ее.

– Я знаю, – бросил он.

Трейси настороженно обернулась – все ее чувства были напряжены.

– Его никто не крал. Вас подставили, мисс Уитни.

Трейси медленно опустилась на стул.

Дэниел Купер начал заниматься этим делом три недели назад, когда в штаб-квартире МАЗС на Манхэттене его вызвал в кабинет Джей-Джей Рейнолдс, его начальник.

– Дэн, у меня для тебя задание, – начал он.

Дэниел Купер терпеть не мог, когда его называли Дэном.

– Буду краток. – Рейнолдс не хотел распространяться, потому что Купер нервировал его. По правде сказать, тот раздражал многих в их конторе. Странный мужик – с причудой, так почти все о нем говорили. Дэниел Купер держался особняком. Никто не знал, где он живет, женат ли, есть ли у него дети. Он ни с кем не общался и никогда не приходил на корпоративные сборища и вечеринки. Был одиночкой, и Рейнолдс терпел его только потому, что Купер был настоящим гением. Бульдогом с компьютером вместо мозгов. Он один вернул больше похищенных ценностей и раскрыл больше махинаций, чем все остальные следователи их фирмы. Рейнолдс никак не мог понять этого чертова Купера. Одно то, что тот сидел перед ним, уставившись на него темными глазами фанатика, выводило Рейнолдса из равновесия. Он приступил к делу: – Один из клиентов нашей конторы застраховал картину на полмиллиона долларов и…

– Ренуара. Новоорлеанец. Джо Романо. Женщину по имени Трейси Уитни осудили на пятнадцать лет. Полотно так и не нашли.

«Сукин сын! – подумал Рейнолдс. – Если бы это был кто-нибудь другой, то я решил бы, что он выпендривается». А вслух пробормотал:

– Совершенно верно. Эта Уитни где-то припрятала Ренуара. Картину надо отыскать. Приступай к делу.

Купер повернулся и, не говоря ни слова, вышел из кабинета. Рейнолдс смотрел ему вслед и в который раз думал: «Настанет час, и я все-таки выясню, что в голове у этого мерзавца».

Купер миновал зал, где бок о бок трудились пятьдесят его коллег: программировали компьютеры, печатали отчеты и отвечали на телефонные звонки. Это был настоящий бедлам. Один из сотрудников бросил ему:

– Слышал, тебе поручили дело Романо. Повезло… Новый Орлеан – это…

Купер прошел, не ответив. Почему его никак не оставят в покое? Только это ему и нужно от них, но к нему продолжают назойливо приставать с настырными предложениями:

– Не хочешь поужинать с нами в пятницу, Дэн?..

– Слушай, Дэн, если ты не женат, мы с Сарой знаем симпатичную девчонку…

Неужели они не понимают, что его раздражает их навязчивость, что он ни в ком из них не нуждается?

– Мы только выпьем и все…

Но Дэниела Купера было не провести: он понимал, что за невинной выпивкой последует ужин, завяжется дружба, последуют откровения, а это слишком опасно.

Дэниел Купер жил в смертельном страхе, что кто-нибудь в конце концов разузнает о его прошлом. Полагаться на то, что «мертвое прошлое надежно схоронило своих мертвецов», нельзя. Они вовсе не погребены. Бульварные листки то и дело вытаскивают на свет божий очередной старый скандал. В таких случаях Дэниел Купер пропадал на несколько дней. Только в такие периоды он напивался.

Если бы Дэниел Купер решился поведать о своих чувствах, то на полную катушку обеспечил бы работой психиатра, но он не смел и пикнуть о прошлом. Единственным материальным свидетельством того, что Купер хранил в памяти тот страшный день, была выцветшая, пожелтевшая газетная вырезка, которую он надежно спрятал у себя в комнате. Время от времени, словно наказывая себя, он перечитывал ее, но каждое слово текста и без того огненными буквами отпечаталось в его мозгу.

Купер принимал ванну или душ не меньше трех раз в день, однако никогда не чувствовал себя чистым. Твердо верил в ад и адское пламя и считал, что у него есть лишь одно спасение – искупление и расплата на земле. Купер попытался вступить в нью-йоркскую полицию, но не прошел по физическим данным: был на четыре дюйма ниже положенного роста. И тогда стал частным сыщиком. Он видел в себе охотника, преследующего тех, кто нарушает закон. Месть Господня, орудие Его гнева, который обрушивался на головы неправедных. Только так он мог искупить прошлое и подготовить душу к вечности.

Сейчас Купер подсчитывал, хватит ли ему времени, чтобы принять душ и не опоздать на самолет.

Новый Орлеан стал первой остановкой Дэниела Купера. Он провел в городе пять дней, после чего знал все, что ему нужно, о Джо Романо, Энтони Орсатти, Перри Поупе и судье Генри Лоуренсе. Купер прочитал стенограмму судебного слушания по делу Трейси Уитни и ее приговор. Переговорил с лейтенантом Миллером и выяснил обстоятельства самоубийства матери Трейси. Встретился с Отто Шмидтом, и тот рассказал ему, как надули компанию Уитни. Во время встреч Купер не делал никаких записей, но мог бы дословно воспроизвести любую беседу. Он был на девяносто девять процентов уверен, что Трейси Уитни – не преступница, а невинная жертва, но и один процент считал недопустимой погрешностью. Купер вылетел в Филадельфию и встретился с Кларенсом Десмондом – вице-президентом банка, где работала Трейси Уитни. А Чарлз Стенхоуп-третий говорить с ним отказался.

И вот теперь Купер рассматривал сидевшую напротив него женщину, уже на сто процентов уверенный в том, что она не имела отношения к краже картины. Он был готов писать доклад.

– Романо подставил вас, мисс Уитни. Рано или поздно он объявил бы о краже полотна. Вы просто подвернулись ему в нужный момент и стали легкой добычей.

У Трейси участился пульс. Этот человек знал, что она невиновна. И вероятно, собрал против Романо достаточно улик, чтобы ее оправдали. Он поговорит с начальником тюрьмы, и тот вытащит ее из этого кошмара. Внезапно Трейси стало трудно дышать.

– Так вы поможете мне?

– Помочь вам? – удивился Дэниел Купер.

– Ну да… добьетесь помилования или еще как-нибудь…

– Нет.

Слово хлестнуло, будто пощечина.

– Нет? Но почему? Вы же уверены, что я невиновна…

Почему все люди так глупы?

– Мое задание завершено.

* * *

Вернувшись в свой номер в гостинице, Купер сразу разделся и встал под душ. Он тер себя с головы до ног и почти полчаса орошал тело горячими как кипяток струями. Потом, вытершись и одевшись, сел писать рапорт.

Кому: Рейнолдсу Джей-Джей. Файл Y-72-830-412.

От: Дэниела Купера.

Предмет: Deux Dammesdans le Cafe Rouge,[14] Ренуар, масло, холст.

По моему убеждению, Трейси Уитни никоим образом не замешана в краже картины. Убежден, Джо Романо застраховал полотно с тем, чтобы обманным путем получить страховую премию и перепродать картину частному лицу. Таким образом, в настоящее время картина, по всей вероятности, находится за пределами страны. Поскольку полотно хорошо известно, оно скорее всего окажется в Швейцарии, где закон защищает добросовестно совершенные сделки. Если покупатель утверждает, что он законно приобрел произведение искусства, швейцарское правительство позволяет владеть им, даже если известно, что оно краденое.

Рекомендации: поскольку нет конкретных доказательств вины Романо, нашему клиенту следует выплатить страховую премию. Далее – нет смысла преследовать Трейси Уитни и требовать возвращения полотна или возмещения убытков, поскольку о полотне ей ничего не известно, и я не обнаружил у нее каких-либо существенных средств. К тому же в течение пятнадцати лет она будет находиться в заключении в женском исправительном заведении Южной Луизианы.

Дэниел Купер прервался и на мгновение вспомнил Трейси Уитни. Наверняка найдутся такие мужчины, которые сочтут ее красивой. Он без особого интереса подумал о том, как изменят ее пятнадцать лет заключения. Но к нему это не имело ни малейшего отношения.

Подписав документ, Купер прикинул, хватит ли времени еще раз принять душ.

9

Старушка Железные Порты определила Трейси Уитни в прачечную. Из тридцати пяти производственных заданий, которые давали заключенным, прачечная была самым тяжелым. В огромное жаркое помещение, заставленное рядами стиральных машин и гладильных досок, шел бесконечный поток белья. Наполнять и опорожнять стиральные машины и таскать тяжелые корзины было для гладильщиц механической, но изнурительной работой.

Приступали они к ней в шесть утра. Каждые два часа заключенным полагался двухминутный перерыв. К концу девятичасового рабочего дня большинство женщин валились с ног от усталости. Трейси делала все автоматически и, погруженная в свои мысли, ни с кем не разговаривала.

Узнав, куда направили Трейси, Эрнестина Литтлчеп заметила:

– Старушка Железные Порты тебя достанет.

– Она меня не волнует, – ответила Трейси.

Чернокожая пришла в недоумение – эта женщина совсем не походила на ту напуганную девчушку, которую три недели назад привели в тюрьму. Что-то в ней изменилось, но Эрнестина не понимала, что именно. На восьмой день работы в прачечной к Трейси подошел охранник и сообщил:

– Тебя перевели. Ты назначена на кухню.

Это была самая завидная работа в тюрьме.

В исправительном заведении существовало два стандарта пищи: заключенные ели рубленое мясо, хот-доги, фасоль и несъедобные запеканки, а охранникам и тюремным начальникам готовили профессиональные повара. Их меню включало стейки, свежую рыбу, отбивные, цыплят, свежие овощи, фрукты и аппетитные десерты. Работавшие на кухне осужденные имели доступ ко второй категории блюд и вовсю пользовались им.

Когда Трейси явилась на кухню, она ничуть не удивилась, увидев там Эрнестину Литтлчеп. Трейси подошла к ней и, сделав над собой усилие, дружески сказала:

– Спасибо. – Чернокожая хмыкнула, но ничего не ответила. – Как тебе удалось отмазать меня от Старушки Железные Порты?

– Ее больше нет с нами.

– И что же с ней случилось?

– У нас тут своя система: если кто-то из охранников начинает не в меру давить, приходится избавляться от них.

– То есть начальник тюрьмы прислушивается к…

– Скажешь тоже… При чем здесь начальник тюрьмы?

– Но как же тогда?..

– Очень просто. Когда охранница, от которой надо избавиться, заступает на дежурство, начинаются всякие пакости. Заключенная доносит, что она хватала ее за киску, на другой день другая заключенная обвиняет в жестокости. Кто-то жалуется, что из камеры пропала вещь, ну, скажем, радио. И будь уверена, оно обнаружится в комнате Железных Портов. Железные Порты убрали. Не надзиратели управляют нашей тюрьмой – мы управляем ею.

– Ты-то здесь за что? – спросила Трейси. Ответ не интересовал ее, но она старалась установить с чернокожей дружеские отношения.

– Будь уверена, не по вине Эрнестины. На меня работала целая куча девушек.

Трейси подняла на нее глаза.

– В качестве?.. – Она колебалась.

– Хочешь спросить – проституток? – рассмеялась чернокожая. – Ничего подобного. Они служили горничными в больших домах. Я открыла что-то вроде агентства по найму. У меня было не меньше двадцати девушек. Богачам не так просто подыскать себе горничных. Я давала много-много броских объявлений в лучших газетах и, когда мне звонили, определяла туда своих барышень. Они изучали дом и, когда хозяева уходили на работу или уезжали из города, тырили серебро, камешки, меха, все ценное – и смывались. – Эрнестина вздохнула. – Не поверишь, сколько у нас собралось не облагаемой налогами прибыли!

– И как же тебя все-таки сцапали?

– Перст судьбы переменчив, дорогуша. Одна из моих горничных подавала на обеде у мэра, где присутствовала старая леди, у которой она успела поработать и обчистить ее. Полиция прижала бедолагу – та запела и пропела целую оперу. И вот несчастная Эрнестина здесь.

Они вдвоем стояли у плиты.

– Мне нельзя здесь находиться, – прошептала Трейси. – Надо кое о чем позаботиться на воле.

– Начинай-ка резать лук, – ответила Эрнестина. – У нас сегодня на ужин ирландское рагу.

Она повернулась и ушла.

Система тайного оповещения в тюрьме работала безотказно. Заключенные знали, что должно произойти, задолго до того, как это происходило. Те, кого звали мусорными крысами, подбирали разорванные записки, подслушивали телефонные разговоры и читали почту начальника тюрьмы, потом тщательно переваривали информацию и передавали важным осужденным. Эрнестина Литтлчеп стояла во главе списка. Трейси замечала, как считались с ней заключенные и охрана. И поскольку все решили, что Эрнестина взяла Трейси под опеку, ту оставили в покое. Трейси настороженно ждала, что Эрнестина заявит на нее свои права, однако черная гигантша сохраняла дистанцию. « Почему?» – недоумевала Трейси.

Правило номер семь из десятистраничной официальной тюремной памятки нового заключенного гласило: «Все формы секса строжайше запрещены. В камере могут находиться не более четырех заключенных, и на одной кровати не более одного заключенного».

Действительность настолько отличалась от текста, что памятка воспринималась как сборник тюремных анекдотов. Проходили недели, и Трейси видела, как в тюрьме появлялись новые осужденные – салаги, – модель каждый раз была одинакова. На них, робких и напуганных, набрасывались ражие лесбы, не оставляя сексуально нормальным новеньким ни единого шанса. Драма разворачивалась по однажды установленным канонам. В незнакомом враждебном мире лесба вела себя сочувствующе-дружески. Приглашала жертву в комнату отдыха посмотреть вместе телевизор и брала за руку, а новенькая, боясь обидеть единственную подругу, руку не отдергивала. Вместе с тем новенькая замечала, что все остальные заключенные не смотрели в ее сторону, и ее зависимость от лесбы (в том числе и интимная) возрастала. В конце концов новенькая соглашалась на все, только бы сохранить дружбу.

А тех, кто не желал подчиниться, насиловали. Девяносто процентов новеньких в течение первого месяца вольно или невольно вовлекались в лесбийские связи. Трейси пришла в ужас.

– Почему администрация это позволяет? – спросила она у Эрнестины.

– Такова система, – объяснила чернокожая. – В каждой тюрьме одно и то же. Нельзя отнять у двенадцати тысяч баб мужиков и ждать, что они не станут как-нибудь трахаться. Мы насилуем не только ради секса. Мы насилуем ради власти, чтобы показать, кто здесь главный. У новеньких нет ни единого шанса – их может дрючить любой. Разве что новенькая станет женой важной персоны – вот тогда ее никто не решится тронуть. – Трейси понимала, что слушает знающего человека. – Речь не только о заключенных, – продолжала Эрнестина. – Надзирательницы – они тоже те еще стервы. Представь, является свежатина, которая сидела на «колесах». Ее бьет, ей надо срочно принять дозу. Она потеет, ее вот-вот разорвет на части. А надзирательница достает ей героин, но взамен требует небольшую услугу. Понимаешь? Мужики-охранники еще хуже. У них есть ключи от камер, и им всего-то надо заявиться ночью и навалиться на свободную киску.

– Это ужасно!

– Это выживание. – Свет от лампы под потолком камеры отражался на бритом черепе Эрнестины. – Знаешь, почему в тюрьме не разрешается жевательная резинка?

– Нет.

– Потому что девочки забивают ею замки, чтобы не сидеть все время взаперти и по ночам навещать друг друга. Мы подчиняемся только тем правилам, которым хотим подчиняться. Те, кто здесь выживает, могут показаться туповатыми, но они туповаты по-хитрому.

В тюрьме процветали любовные связи, и протокол отношений пар здесь соблюдался жестче, чем на свободе. В неестественном мире были придуманы и искусственно разыгрывались роли партнера-мужчины и партнера-женщины. Поскольку здесь не было мужчин, их партии играли так называемые жеребилы. Менялись даже имена: Эрнестина стала Эрни, Тесси – Тексом, Барбара – Бобом, Кэтрин – Келли. Жеребила коротко стригла волосы или даже брилась наголо и не выполняла никакой женской работы. Зато лесба, его жена, чистила и чинила его одежду, стирала и гладила. Лола и Паулита неистово боролись за внимание Эрнестины, и каждая старалась выжить другую.

Ревность была настолько острой, что часто приводила к насилию – если «женщина» заглядывалась на другого «мужчину» или заговаривала с ним в тюремном дворе, неминуемо разгорались страсти. В тюрьме постоянно циркулировали любовные послания, доставляемые «мусорными крысами».

Письма представляли собой маленькие свернутые в треугольник бумажки, которые называли «самолетиками». Они были такими миниатюрными, что их без труда прятали в бюстгальтере или в обуви. Трейси замечала, как женщины передавали письма в толпе у входа в столовую или по дороге на работу.

Иногда Трейси наблюдала, как заключенные влюблялись в охранников. Эта любовь рождалась от отчаяния, безнадежности и чувства зависимости. Осужденные во всем зависели от охраны: охрана определяла, что им есть, как жить, а порой – жить ли вообще. Сама Трейси не позволяла себе никаких эмоций.

Секс продолжался денно и нощно: в душевых, в туалетах, в камерах, а по ночам – оральный сквозь решетки. Принадлежавшей охраннику женщине ночью позволялось покидать камеру и являться в караулку.

После того как гасили свет, Трейси, лежавшая на кровати, затыкала уши, чтобы отгородиться от творившегося вокруг.

Как-то ночью Эрнестина вытащила из-под кровати коробку «Криспикса»[15] и стала швырять в коридор. Было слышно, что другие стали делать то же самое.

– Что происходит? – спросила Трейси.

– Не твое дело! – грубо оборвала ее чернокожая. – Лежи на своей долбаной койке и не рыпайся!

Через несколько минут из камеры неподалеку, куда поместили новенькую, раздался испуганный крик:

– О Господи! Не надо! Отпустите!

Трейси поняла, что происходило, и ощутила дурноту. Крики продолжались, пока не перешли в беспомощные, мучительные стоны. Пылая от ярости, Трейси крепко зажмурилась. Неужели женщины способны так обращаться друг с другом? И хоть она считала, что тюрьма ожесточила ее, но проснулась наутро со следами слез. Ей не хотелось проявлять свои чувства при Эрнестине, и она как бы между прочим спросила:

– А «Криспикс»-то зачем?

– Система оповещения, – ответила чернокожая. – Если охранники сунутся, мы сразу услышим.

Вскоре Трейси поняла, почему говорили не «сесть в тюрьму», а «сходить в колледж». Заключение давало немалое образование, но оно ничуть не походило на общепринятое.

Тюрьма была набита специалистками по любым типам преступлений. Они обменивались опытом, как лучше смошенничать, стянуть что-либо в магазине, объегорить пьяного. Посвящали друг друга в тонкости шантажа и делились последними сведениями о стукачах и подсадках.

А однажды во время прогулки во дворе Трейси заметила, как пожилая заключенная, собрав вокруг себя целый семинар молодежи, жадно впитывающей науку, объясняла, как следует чистить карманы:

– Самые лучшие профи приезжают из Колумбии. Там у них в Боготе есть школа под названием «Десять колокольчиков». За обучение берут две с половиной тысячи баксов. К потолку подвешивают манекен, на нем костюм с десятью карманами, и в каждом полно денег и драгоценностей.

– И в чем же тут фенечка?

– Фенечка в том, что в каждом кармане лежит колокольчик. Ни одного человека не выпустят из школы, пока он не обчистит все десять карманов так, чтобы ни один колокольчик не звякнул.

– У меня был знакомый парень, – вздохнула Лола, – так вот он, одетый в пальто, забирался в толпу, обе руки на виду и при том тырил все подряд, как скаженный.

– Как ему это удавалось?

– Сделал себе бутафорскую правую руку. А настоящую просовывал в прорезь в пальто и снимал из карманов кошельки и бумажники.

Образование продолжалось в комнате отдыха.

– А мне нравилось чистить камеры хранения, – вспоминала видавшие виды ветеранша. – Бывало, болтаешься по вокзалу, пока не увидишь, как какая-нибудь старушенция пытается загрузить в ячейку тяжеленный чемодан и еще коробку. Ну, натурально, помогаешь ей, а потом отдаешь ключ, только ключ-то этот не от ее ячейки, а от пустой. Старушка уходит, ты забираешь ее вещички и сматываешься.

На следующий день две осужденные за проституцию и хранение кокаина заключенные поучали новенькую – симпатичную, лет семнадцати, девчушку.

– Неудивительно, что ты вляпалась, – говорила одна из ветеранш. – Прежде чем называть хмырю свою цену, надо сначала его пощупать – нет ли на нем оружия. И никогда не говори, что ты от него хочешь. Пусть он сам скажет, что он хочет от тебя. Тогда, если парнишка окажется копом, это будет считаться провокацией. Ясно?

– И еще обращай внимание на руки, – добавила другая профи. – Если клиент утверждает, что он из рабочих, у него должны быть грубые руки. Это тебе предупреждение. Многие копы рядятся в рабочую одежду, но забывают о том, что у них на ладонях мозолей нет.

Время текло ни быстро, ни медленно. Это было просто время. Трейси вспомнила афоризм святого Августина: «Что есть время? Я это знаю, доколе меня не спрашивают. Но как только просят объяснить, теряю всякое представление».

День заключенных был всегда одинаков:

4.40 – предупреждающий звонок;

4.45 – подъем, одевание;

5.00 – завтрак;

5.30 – возвращение в камеру;

5.55 – предупредительный звонок;

6.00 – построение на работу;

10.00 – физкультурный двор;

10.30 – обед;

11.00 – построение на работу;

15.30 – ужин;

16.00 – возвращение в камеру;

17.00 – комната отдыха;

18.00 – возвращение в камеру;

20.45 – предупредительный звонок;

21.00 – отбой, выключение света.

Правила никогда не менялись. Все заключенные были обязаны являться в столовую, разговоры в строю не допускались. В маленьких ящичках в камерах разрешалось хранить не более пяти единиц косметики. Кровати надлежало заправлять перед завтраком и в течение дня содержать в порядке.

В тюрьме звучала собственная музыка: бряканье звонков, шарканье ног по цементу, хлопанье дверей, дневной шепот и ночные крики, потрескивание раций охраны и стук подносов в столовой. И везде колючая проволока, высокие стены, одиночество, отрешенность от мира и давящая атмосфера ненависти.

Трейси стала образцовой заключенной. Ее тело автоматически реагировало на тюремную рутину: решетка ее камеры в положенное время открывалась и закрывалась к отбою, звонок оповещал о том, что пора на работу, и тот же звонок сообщал, что рабочий день кончен.

Тело Трейси было телом заключенной, но ум оставался свободным и строил планы побега.

Осужденным не разрешалось звонить на свободу, но сами они могли ежемесячно принимать два звонка по пять минут. Трейси позвонил Отто Шмидт.

– Думаю, вам будет приятно узнать. Похороны были вполне пристойными. Я оплатил счета.

– Спасибо, Отто. Я… вам очень благодарна. – Говорить было не о чем.

Больше Трейси никто не звонил.

– Тебе, подруга, лучше позабыть о внешнем мире, – сказала ей Эрнестина. – Там у тебя никого не осталось.

«Ошибаешься», – мрачно думала Трейси.

Джо Романо.

Перри Поуп.

Судья Генри Лоуренс.

Энтони Орсатти.

Чарлз Стенхоуп-третий.

Трейси снова встретила Большую Берту на физкультурном дворе. С одной стороны двор ограничивала внешняя тюремная стена, с другой стороны – стена внутренняя. Заключенные каждое утро проводили там по тридцать минут. Это было одно из немногих мест, где не запрещались разговоры, и женщины, собираясь группами, делились перед обедом последними новостями и слухами. Когда Трейси впервые попала во двор, у нее возникло внезапное ощущение свободы, но в следующую минуту она поняла: это от того, что она оказалась на свежем воздухе. Высоко над головой светило солнце, плыли кучевые облака, и где-то далеко в небе парил самолет.

– Эй, ты! Я искала тебя, – раздался чей-то голос.

Трейси обернулась и увидела огромную шведку, с которой столкнулась в первый свой день в тюрьме.

– Слышала, завела себе черную лесбу. – Трейси хотела пройти мимо, но Большая Берта железной хваткой стиснула ее запястье. – От меня так просто не уходят, – выдохнула она. – Будь паинькой, littbarn. – Берта грузным телом придавила Трейси к стене.

– Отвяжись!

– Надо тебя как следует полизать. Понимаешь, о чем я? Будешь вся моя, дlskade.

– Убери от нее свои грязные лапы, жопа! – прозвучал знакомый голос. Позади стояла Эрнестина Литтлчеп. Она сверкала глазами и сжимала большие кулаки, солнце сияло на ее выбритом наголо черепе.

– Ты для нее недостаточно мужик, Эрни!

– Зато я достаточно мужик для тебя! – взорвалась чернокожая. – Еще раз сунешься к ней, жеребила, и я надеру тебе задницу!

Внезапно воздух наполнился электричеством: амазонки с неприкрытой ненавистью сверлили друг друга глазами. «Они готовы из-за меня убить друг друга», – подумала Трейси. Но сразу поняла, что к ней это не имеет никакого отношения. Вспомнила, что однажды сказала ей Эрнестина: «В этом месте надо драться когтями и зубами, иначе крышка. Нельзя, чтобы тебя поливали грязью, а то ты труп!»

Первой спасовала Большая Берта. Презрительно посмотрев на Эрнестину, она бросила:

– Я не спешу. – И процедила Трейси: – Ты здесь надолго, малышка. И я тоже. Увидимся. – Повернулась и пошла прочь.

Чернокожая посмотрела ей вслед.

– Дрянная маманька. Та самая сестра из Чикаго, которая угробила своих больных. Нашпиговала цианидом и смотрела, как они загибаются. И этот ангел милосердия запал на тебя, Уитни. Поганое дело. Тебе никак не обойтись без защитника. Она от тебя не отстанет.

– Поможешь мне бежать?

Зазвенел звонок.

– Пошли пожуем, – предложила Эрнестина.

В ту ночь Трейси лежала на кровати без сна и думала об этой женщине.

Хотя Эрнестина больше не пыталась касаться ее, Трейси не верила ей. Она не могла забыть, что эта самая Эрнестина со своими товарками с ней сделала. Но чернокожая была нужна Трейси.

Каждый день после завтрака заключенным разрешалось провести час в комнате отдыха, где они смотрели телевизор, разговаривали, читали свежие газеты и журналы. Трейси листала какой-то журнал, когда в глаза ей бросилась фотография – свадебный снимок Чарлза Стенхоупа-третьего: под руку с молодой женой он выходил из церкви; оба смеялись. Трейси словно обухом по голове ударили. Глядя на его счастливую улыбку, она испытала боль, которая сменилась холодной яростью. Трейси хотела связать с этим человеком жизнь, а он отвернулся от нее, позволил расправиться с ней, убить ее ребенка. Но это случилось в другом месте, в другое время – в другом мире. То была фантазия. А ныне – реальность.

Трейси захлопнула журнал.

* * *

В дни посещений можно было легко догадаться, к кому из заключенных приходили друзья или родственники. Заключенные принимали душ, надевали чистую одежду, подкрашивались. Эрнестина всегда приходила после свиданий улыбающаяся и радостная.

– Мой Эл, – объяснила она Трейси. – Ждет, когда я выйду отсюда. И знаешь почему? Потому что ни одна женщина не даст ему то, что я.

Трейси смутилась.

– В сексуальном плане?..

– А то… Заруби себе на носу, детка: то, что происходит в этих стенах, не имеет никакого отношения к воле. Иногда нам нужно потрогать теплое тело и чтобы нас потрогали – сказали, что нас любят. Что мы кому-то небезразличны. И черт с ним, что все не по-настоящему и не надолго. Но это все, что у нас есть. А когда я выйду отсюда, – Эрнестина широко улыбнулась, – стану долбаной нимфоманкой.

Что-то в ее поведении озадачило Трейси, и она решилась спросить:

– Эрнестина, почему ты защищаешь меня?

– Ради забавы, – пожала плечами чернокожая.

– Я хочу знать правду. – Трейси замялась. – Твои подруги… они делают… все так, как ты прикажешь.

– Естественно, а то я им куски из жоп повыдираю.

– Но я-то не такая.

– Ты недовольна?

– Просто интересно.

Эрнестина немного подумала.

– Ну, хорошо, – наконец проговорила она. – У тебя есть нечто такое, чего нет у меня. – И, присмотревшись к выражению лица Трейси, добавила: – Не то, что ты подумала. Этого у меня как раз навалом. В тебе есть шик, настоящий шик, как в крутых леди из журналов «Вог» и «Таун энд кантри», где все разодеты и пьют чай с серебряных подносов. Ты из их мира. Не представляю, как ты вляпалась на воле в дерьмо, думаю, тебя кто-то подставил. – Она взглянула на Трейси и почти застенчиво продолжала: – В жизни мне попадалось не так много приличных вещей. Ты одна из них. – Эрнестина отвернулась, и ее слова прозвучали едва различимо: – Извини за ребенка. Мне в самом деле жаль…

В тот вечер, когда погасили свет, Трейси прошептала в темноту:

– Эрни, мне надо отсюда выбраться. Помоги мне, пожалуйста.

Эрнестина стала учить ее тайному языку тюрьмы. Трейси услышала, как во дворе разговаривали женщины:

– Эта коблиха скинула пояс и легла под серую телку. Теперь поостерегись – будем кормить ее с ложки на длинной ручке…

– Она была почти на выданье, но попалась на снежке – сцапал твердокаменный коп и потащил к мяснику. Теперь накрылась ее выписка. Ну, пока, на ручки тебе.

Для Трейси все это звучало как полная тарабарщина, словно трепались между собой марсианки.

– О чем это они? – спросила она.

Эрнестина разразилась хохотом.

– Ты что, не понимаешь по-английски, детка? Если лесбиянка скидывает пояс, значит, она превращается из «мужчины» в «женщину». А эта связалась с серой телкой – значит, с белой, вроде тебя. Теперь ей нельзя доверять и следует держаться подальше от нее. Попасться на снежке значит засыпаться на героине. Твердокаменный коп – это тот, который живет по закону и его не подкупишь; он ее застукал и отволок к мяснику, то есть к тюремному врачу.

– А что такое «на выданье» и «на ручки»?

– Вижу, ты совсем не врубаешься. На ручки – это выйти на поруки под честное слово, а выданье – день освобождения.

Трейси понимала, что она не дождется ни того, ни другого.

Стычка между Эрнестиной Литтлчеп и Большой Бертой произошла во дворе на следующий день. Заключенные под наблюдением охраны играли в софтбол. Большая Берта была бэттером, а на первой базе стояла Трейси. Скандинавка отбила мяч, бросилась вперед и повалила ее на землю. Сама села сверху, и Трейси почувствовала ее руку между ног.

– Мне никто не смеет сказать «нет», ссыкуха. Сегодня ночью я приду по твою душу и оттрахаю по первое число.

Трейси извивалась, пытаясь освободиться. Внезапно Большая Берта ослабила хватку – сзади стояла Эрнестина Литтлчеп и душила ее.

– Я предупреждала тебя! – Она расцарапала шведке лицо и ткнула ногтями в глаза.

– Ничего не вижу! – завопила Большая Берта и схватила чернокожую за груди. Женщины покатились по земле. К ним бежали охранники. У них ушло не меньше пяти минут, чтобы разнять дерущихся. Обеих отправили в лазарет. Только поздно вечером Эрнестина вернулась в камеру. Лола и Паулита поспешили к ее кровати и принялись утешать.

– Ты в порядке? – прошептала Трейси.

– Чертовски в порядке. – Голос Эрнестины прозвучал приглушенно, и Трейси задумалась, сильно ли покалечена чернокожая. – Вчера я подала на досрочно-условное освобождение. Когда я выйду отсюда, у тебя возникнут большие проблемы. Эта бабища от тебя не отстанет. И не надейся. А натрахавшись с тобой, она убьет тебя. – Они молча лежали в темноте. Наконец Эрнестина снова заговорила: – Наверное, пора обсудить, как вытащить тебя из этой дыры.

10

– Завтра ты лишишься гувернантки, – объявил начальник Брэнниган жене.

– Почему? – удивилась Сью Эллен. – Джуди очень хорошо относится к Эми.

– Я знаю, но ее срок окончен. Завтра утром Джуди отпустят на свободу.

Они завтракали в удобном коттедже, который составлял одно из преимуществ работы начальника тюрьмы. Были и другие: шофер, горничная, повариха и гувернантка для их дочери Эми. Все работницы из числа заключенных, заслуживших своим поведением определенные привилегии.

Приехав сюда пять лет назад, Сью Эллен нервничала из-за того, что придется жить на территории исправительного заведения. И еще больше от того, что сознавала: в доме будут прислуживать преступницы.

– Откуда ты знаешь, что они не обокрадут нас и не перережут нам ночью горло? – спрашивала она мужа.

– Пусть только попробуют, – отшучивался тот. – Я подам на них рапорт.

В конце концов Брэнниган уломал жену, но не убедил, однако ее опасения оказались беспочвенными. Заключенные хотели произвести хорошее впечатление и насколько возможно сократить свои сроки, поэтому старались на совесть.

– Я привыкла к тому, что Джуди так хорошо заботится об Эми, – говорила Сью Эллен. Она желала заключенной добра, но не хотела, чтобы та уходила. Как знать, какая попадется новая гувернантка. Вокруг рассказывают столько страшных историй о том, какие ужасные вещи могут сделать незнакомки с детьми.

– Джордж, у тебя есть кто-нибудь на примете на место Джуди?

Начальник тюрьмы много думал об этом. Примерно дюжина заключенных подходили на роль гувернантки их дочери. Но Брэннигану никак не удавалось забыть о Трейси Уитни. Что-то в ее деле сильно тревожило его. Брэнниган пятнадцать лет работал криминалистом и гордился тем, что понимает преступников. Одни из его подопечных были закоренелыми преступницами, другие совершили проступок, движимые страстью или поддавшись влиянию момента. Но Трейси Уитни, по мнению начальника тюрьмы, не подходила ни под одну категорию. Его не удивили ее заявления о невиновности – так вели себя все осужденные. Тревожило другое: люди, которые сговорились отправить Трейси Уитни в тюрьму. Начальника тюрьмы назначила на работу городская комиссия Нового Орлеана во главе с губернатором штата. И хотя Джордж Брэнниган решительно уклонялся от участия в политике, он хорошо знал игроков на политическом поле. Джо Романо принадлежал мафии – подручный Энтони Орсатти. Перри Поуп, защищавший Трейси Уитни, состоял у них на жалованье. Как и судья Генри Лоуренс. Так что приговор Уитни имел определенный душок.

И вот теперь начальник тюрьмы Брэнниган принял решение.

– Да, у меня есть кое-кто на примете, – ответил он жене.

В тюремной кухне был альков, где стояли маленький, изъеденный муравьями столик и четыре стула – единственное место, обеспечивающее относительное уединение. Во время десятиминутного перерыва Трейси и Эрнестина сели пить там кофе.

– Хватит скрытничать, давай говори, что так гонит тебя отсюда? – начала чернокожая.

Трейси колебалась. Можно ли доверять Эрнестине? Но выбора у нее не было.

– Там остались люди, которые… устроили это все моим родным и мне. Хочу поквитаться с ними.

– Да ну? И что же они такого тебе сделали?

Слова давались с трудом. Каждое отзывалось болью.

– Убили мать.

– Они – это кто?

– Имена тебе ничего не скажут. Джо Романо, Перри Поуп, судья Генри Лоуренс, Энтони Орсатти…

Эрнестина разинула рот.

– Детка, ты даешь!..

– Ты что, знаешь их? – удивилась Трейси.

– Кто же их не знает? В этом Новогребаном Орлеане ничего не происходит без разрешения Романо или Орсатти. Не лезь к ним. Дунут – и улетишь как дым.

– Они уже выдули меня из жизни, – бесстрастно отозвалась Трейси.

Эрнестина оглянулась, желая удостовериться, что их никто не подслушивает.

– Ты или сумасшедшая, или дура, каких я еще не видывала. Эти люди неприкасаемые. – Она покачала головой. – Забудь о них. И как можно быстрее.

– Не могу. Мне надо выйти отсюда. Это можно сделать?

Эрнестина долго молчала и наконец произнесла:

– Поговорим во дворе.

Они стояли во дворе, в самом углу, одни.

– Из нашей тюряги бежало двенадцать человек, – рассказывала Эрнестина. – Двух несчастных застрелили, остальных поймали и снова посадили. – Трейси не ответила. – На вышках двадцать четыре часа в сутки дежурит охрана с пулеметами. Те еще стервецы, спуску не дадут. Если заключенная сбежит, охранника выгонят с работы. Так что им убить – раз плюнуть. Вокруг тюрьмы колючая проволока. Но даже если удастся проскочить и пулеметы, и проволоку, есть еще собаки; у них такие носы, что они идут по следу комариного бздеха. В нескольких милях отсюда база Национальной гвардии. Если случается побег, оттуда поднимают вертолеты с оружием и прожекторами. Им без разницы, как тебя приволочь: живой или дохлой. Мертвой даже лучше. Другим будет неповадно бегать.

– Но люди все-таки пытаются, – упрямо твердила Трейси.

– Тем, кто пытался, помогали с воли: друзья передавали оружие, деньги, одежду. Снаружи их ждали машины. – Эрнестина выдержала эффектную паузу и закончила: – Но их все равно поймали.

– Меня не поймают, – заявила Трейси.

К ним подошла надзирательница и сообщила:

– Уитни, тебя хочет видеть начальник Брэнниган. Марш быстрее!

– Нам нужен человек, который присматривал бы за нашей дочерью, – сказал Джордж Брэнниган. – Работа добровольная. Если не хотите, можете не соглашаться.

«Присматривать за дочерью!» – вертелось в голове у Трейси. Так будет легче сбежать. Работая в доме начальника Брэннигана, она сумеет гораздо больше разузнать о распорядке тюрьмы.

– Хорошо, – ответила Трейси. – Я согласна.

Джордж Брэнниган остался доволен. Его не покидало странное чувство, что он чем-то обязан этой женщине.

– Отлично. Оплата: шестьдесят центов в час. Деньги будут переводиться на ваш счет в конце каждого месяца.

Заключенным не полагались наличные. Заработанное накапливалось на счетах и выдавалось по истечении срока наказания.

«К концу месяца меня здесь не будет», – подумала Трейси, но вслух произнесла:

– Прекрасно.

– Можете приступить утром. Ваша надзирательница сообщит вам детали.

– Спасибо, господин начальник.

Брэнниган хотел добавить что-то еще, но не знал что. И быстро закончил разговор:

– Это все.

Когда Трейси сообщила новость Эрнестине, та задумчиво ответила:

– Значит, тебе, как заслуживающей доверие, дадут определенные привилегии. Будешь свободнее передвигаться по тюрьме. Это может облегчить побег.

– Но как мне удастся выйти отсюда? – спросила Уитни.

– Есть три возможности. Но все они рискованные. Первая – просто улизнуть. Ночью забьешь замки в камере и коридоре жевательной резинкой, выскользнешь во двор, накинешь на колючку одеяло – и вот она, воля.

Если не считать собак за спиной и вертолетов над головой. Трейси содрогнулась, ощутив, как в ее тело впиваются пули охраны.

– А другие?

– Вторая возможность – это прорыв. Когда у тебя есть оружие и ты берешь с собой заложника. Если беглеца ловят, вешают от двушки до пятака. – Заметив недоуменный взгляд Трейси, Эрнестина пояснила: – Прибавляют к сроку от двух до пяти лет.

– А третья возможность?

– Уход. Пользующимся доверием заключенным позволяют по работе выходить из тюрьмы. Ты больше не возвращаешься сюда и все.

Трейси задумалась. Без денег, без машины, без места, где спрятаться, шансов никаких.

– Мое исчезновение обнаружат на следующей же поверке и тут же пустятся в погоню.

Эрнестина вздохнула:

– Идеальных планов побега не существует, детка. Поэтому отсюда никто не смылся.

«Я смоюсь, – поклялась себе Трейси. – У меня получится».

В то утро, когда ее взяли в дом начальника тюрьмы Брэннигана, Трейси отмотала свой пятый месяц в тюрьме. Ей безумно хотелось зацепиться за эту работу, и она очень нервничала перед встречей с его женой и дочерью. Работа могла стать ключом к ее свободе.

Трейси вошла в большую опрятную кухню и села, чувствуя, как пот каплями катится у нее из-под мышек. На пороге появилась женщина в домашнем халате бледно-розовых тонов.

– Доброе утро.

– Доброе утро, – ответила Трейси.

Женщина, видимо, хотела сесть, но стояла. Сью Эллен Брэнниган оказалась приятной блондинкой лет тридцати пяти с неуверенно-растерянными манерами. Худая и суетливая, она никогда не знала, как обращаться со слугами-заключенными. Благодарить за выполненную работу или только отдавать приказания? Вести себя по-дружески или как с арестантками? Сью Эллен так и не привыкла к мысли, что живет среди наркоманок, воровок и убийц.

– Я – миссис Брэнниган, – затараторила она. – Эми почти пять лет, в этом возрасте дети очень активны. Боюсь, за ней надо постоянно приглядывать. – Жена начальника тюрьмы покосилась на левую руку Трейси и не увидела на пальце обручального кольца. «Конечно, в наши дни это ничего не значит, – подумала она. – Особенно если человек из низших классов». Помолчала и осторожно спросила: – У вас есть дети?

Трейси вспомнила нерожденного ребенка.

– Нет.

– Понятно. – Эта молодая женщина смущала Сью Эллен. Она представляла ее совсем не такой. В ней было нечто изящное. – Сейчас я приведу Эми. – Она поспешила в коридор.

Трейси огляделась. Она находилась в довольно большом коттедже, опрятном и мило обставленном. Трейси показалось, что она лет десять не была ни у кого в доме. Такие вещи принадлежали иному миру – миру свободы.

Вернулась Сью Эллен, ведя за руку маленькую девочку.

– Эми, это… – Как же положено называть заключенных – по имени или по фамилии? Она решилась на компромисс. – Это Трейси Уитни.

– Привет! – сказала малышка, такая же худышка, как мать, с такими же глубоко посаженными карими глазами. Ее никто не назвал бы очаровашкой, но в девочке трогало открытое дружелюбие.

«Я не поддамся ее обаянию».

– Ты будешь моей новой няней?

– Да, буду помогать твоей маме ухаживать за тобой.

– Джуди освободили условно-досрочно. Ты тоже так хочешь?

«Нет», – подумала про себя Трейси, а вслух ответила:

– Я буду здесь долго-долго, Эми.

– Это хорошо, – вставила Сью Эллен и тут же, смущенно покраснев, прикусила губу. – Я хотела сказать… – Она заметалась по кухне, объясняя Трейси ее обязанности: – Вы будете есть вместе с Эми. По утрам готовить завтрак и играть с ней. Обед варит повариха. После обеда Эми надо соснуть, а потом она любит прогуляться по окрестностям фермы. Мне кажется, ребенку полезно наблюдать, как все вокруг растет. Как вы считаете?

– Да.

Ферма располагалась по другую сторону основной территории тюрьмы. Двадцать акров, засаженных овощами и фруктовыми деревьями, обрабатывали пользующиеся доверием заключенные. Для орошения использовалось большое искусственное озеро, вокруг которого был построен каменный парапет.

Следующие пять дней показались Трейси новой жизнью. При других обстоятельствах она обрадовалась бы, получив возможность покидать мрачные тюремные стены, гулять по ферме и вдыхать свежий воздух. Но теперь все ее мысли были только о побеге. Когда она не занималась с Эми, ей следовало возвращаться в тюрьму. На ночь Трейси запирали в камере, но днем она обретала иллюзию свободы. Позавтракав в тюремной столовой, Трейси отправлялась в дом начальника Брэннигана и готовила еду для его дочери. Она научилась стряпать у Чарлза, к тому же количество ингредиентов на полках давало простор воображению. Но Эми предпочитала простую пищу – овсянку или кукурузную кашу с фруктами. Потом они играли или Трейси читала девочке. Невольно она стала учить Эми тем играм, в которые играла с ней мать.

Эми любила куклы, и Трейси попыталась смастерить ей из старых носков Джорджа Брэннигана нечто наподобие знаменитого барашка из телепередачи для малышей, но получилось что-то среднее между лисицей и уткой.

– Красиво, – охотно похвалила ее девочка.

Трейси заставила куклу говорить с различными акцентами: французским, итальянским и немецким, но больше всего Эми понравился мексиканский акцент Паулиты. Заметив радость на маленькой мордашке, Трейси начала уговаривать себя: «Ничего личного. Она – просто средство, чтобы выбраться отсюда».

После дневного сна Эми они вдвоем гуляли по территории тюрьмы, и Трейси каждый раз выбирала новый маршрут: тщательно обследовала все входы и выходы, смотрела, как охраняются сторожевые вышки, подмечала, когда происходит смена караула. С каждой прогулкой Трейси становилось яснее, что ни один из планов, которые они обсуждали с Эрнестиной, ей не подходит.

– Никто не пробовал сбежать, спрятавшись в грузовике, который привозит товары в тюрьму? Я видела машину молочника и фургон с провизией…

– Забудь, – откликнулась Эрнестина. – Все машины, въезжающие в ворота и выезжающие из них, тщательно обыскивают.

Утром за завтраком Эми сказала:

– Я люблю тебя, Трейси. Ты будешь моей мамой?

Слова ребенка пронзили Трейси болью.

– Одной мамы достаточно. Две тебе не нужно.

– Нужно. У моей подруги Сэлли Энн папа снова женился. И теперь у нее две мамы.

– Ты не Сэлли Энн, – бросила Трейси. – Заканчивай завтрак.

Эми обиженно подняла на нее глаза.

– Я больше не хочу.

– Хорошо. Тогда я почитаю тебе.

Начав читать, она почувствовала у себя на руке маленькую теплую ладошку.

– Можно я сяду к тебе на колени?

– Нет. – «Пусть тебя любят твои родители, – подумала Трейси. – Ты не моя. Моего нет вообще ничего».

Дни за стенами тюрьмы переносились легче, зато ночи от этого казались еще тяжелее. Трейси с ненавистью возвращалась в камеру, где ее запирали, словно зверя. Она так и не привыкла к раздававшимся в безразличной темноте крикам из-за стен. Трейси стискивала зубы так, что у нее болела челюсть. «Еще одну ночь, – уговаривала она себя. – Я способна выдержать еще одну ночь».

Трейси мало спала, потому что мысленно все время строила планы. Первый шаг – выбраться отсюда. Шаг второй – разобраться с Джо Романо, Перри Поупом, судьей Лоуренсом и Энтони Орсатти. Третьим шагом будет Чарлз. Но эта тема была слишком болезненной, и она старалась не думать о нем. «Этим займусь, когда придет время», – твердила она себе.

Теперь ей никак не удавалось избегать Большую Берту. Трейси не сомневалась, что гигантская шведка постоянно следит за ней. Стоило Трейси заглянуть в комнату отдыха, как там появлялась Большая Берта. Если Трейси выходила во двор, через несколько минут шведка настигала ее и там.

Однажды она подошла к Трейси и сказала:

– Ты хорошо сегодня выглядишь. Не могу дождаться, когда мы будем вместе.

– Отвяжись! – огрызнулась Трейси.

– А что ты мне сделаешь? – усмехнулась амазонка. – Твоя черная защитница собралась на выход. Я договариваюсь, чтобы тебя перевели в мою камеру.

Потрясенная Трейси посмотрела на нее.

– Да-да, дружок, не сомневайся. Мне это по силам.

Теперь Трейси знала, что время на исходе. Надо бежать до того, как Эрнестина уйдет из тюрьмы.

Больше всего Эми любила гулять по сверкающему всеми оттенками радуги, разукрашенному полевыми цветами лугу. Рядом находилось окруженное невысоким каменным парапетом искусственное озеро; длинный уклон вел на большую глубину.

– Пойдем купаться! – попросила Эми. – Ну пожалуйста.

– Озеро не для купания, – объяснила девочке Трейси. – Из него поливают растения. – При виде неприветливой холодной воды пробрал озноб.

Отец внес ее в океан на плечах и, когда она закричала, оборвал: «Не будь маленькой, Трейси!» Затем окунул, и, когда вода сошлась у нее над головой, Трейси запаниковала и начала задыхаться…

Трейси ждала эту новость, но она все равно ее потрясла.

– Выхожу через неделю после следующей субботы, – объявила Эрнестина.

От ее слов у Трейси пошел мороз по коже. Она не рассказала о своей стычке с Большой Бертой. Теперь Эрнестина ничем ей не могла помочь. Не исключено, что шведка обладала достаточным влиянием, чтобы организовать перевод Трейси в свою камеру. Единственный шанс противостоять ее планам – переговорить с начальником тюрьмы. Но в таком случае она точно станет покойницей. Все заключенные, как одна, ополчатся на нее. Здесь надо чертовски драться или пробить головой стену. Трейси предпочитала пробить стену.

Они снова обсудили с Эрнестиной возможности побега. Ни одна из них не подходила.

– У тебя нет машины, нет никого на свободе, кто помог бы тебе. Поймают в два счета, – предрекала Эрнестина. – И тогда будет хуже, чем теперь. Уж лучше расслабься и досиди до конца свой срок.

Но расслабиться никак не получалось. Тем более что на Трейси охотилась Большая Берта. При мысли о том, что задумала эта жеребила, Трейси становилось плохо.

Была суббота. До выхода Эрнестины на свободу оставалась неделя. Сью Эллен увезла Эми на выходные в Новый Орлеан, и Трейси работала на тюремной кухне.

– Ну как твое гувернерство? – спросила ее Эрнестина.

– Нормально.

– Я видела девчушку. Кажется очень миленькой.

– Ничего, – безразлично ответила Трейси.

– Я рада, что сматываюсь отсюда. Вот что я тебе скажу: больше я здесь не появлюсь – дудки! Так что если мы с Элом можем что-нибудь сделать для тебя на воле…

– Пропустите! – раздался мужской голос.

Трейси обернулась. Рабочий прачечной толкал перед собой огромную тележку, доверху нагруженную грязной формой и бельем. Она с удивлением наблюдала, как он повернул к выходу.

– Так вот я о чем, – продолжала чернокожая, – если тебе нужно что-то передать или еще что-нибудь…

– Эрни, а какого черта здесь делает телега из прачечной? В тюрьме собственная прачечная.

– Это для охраны, – рассмеялась Эрнестина. – Раньше они стирали форму в нашей прачечной. Но там от нее отлетали пуговицы, рвались рукава, на подкладке появлялись вышитые матюги, рубашки разъезжались, на ткани откуда-то возникали порезы. Ну кто ж такую хренотень вытерпит, мисс Скарлетт? И теперь охрана отсылает свое барахло в прачечную на волю. – Смех чернокожей очень напоминал Баттерфлай Маккуин.[16]

Трейси больше не слушала. Она поняла, как ей бежать из тюрьмы.

11

– Джордж, думаю, нам не стоит держать у себя Трейси.

– Что? А в чем дело? – Начальник тюрьмы Брэнниган удивленно оторвался от газеты.

– Я не вполне уверена, но у меня такое ощущение, что Трейси не любит Эми. Может быть, она вообще не любит детей.

– Она плохо обращается с Эми? Ударила ее? Накричала?

– Да нет…

– Что же случилось?

– Вчера Эми подбежала к ней и обняла, а Трейси оттолкнула ее. Это меня насторожило – ведь Эми от нее без ума. Сказать по правде, я даже немного ревную. Представляешь?

Начальник тюрьмы Брэнниган рассмеялся:

– Это о многом говорит, Сью Эллен. Значит, Трейси подходит для такой работы. Если возникнут настоящие проблемы, дай мне немедленно знать, и я сделаю все, что нужно.

– Хорошо, дорогой. – Ответ мужа не удовлетворил Сью Эллен. Подхватив пяльцы, она начала вышивать. Однако Сью Эллен считала, что тема отнюдь не закрыта.

* * *

– Почему ты думаешь, что это не сработает?

– Говорю тебе, детка, охрана проверяет все машины, которые выезжают из ворот.

– Но это машина прачечной. Неужели они будут возиться в грязных тряпках?

– Обязаны. Сперва короб со стиркой завозят в каптерку и там смотрят, что внутри.

– Слушай… а если кто-нибудь отвлечет охранника минут на пять?

– Ну и что из того? – не поняла Эрнестина, но внезапно ее лицо просияло. – Пока кто-нибудь пудрит ему мозги, ты заберешься в короб и спрячешься на дне? – Чернокожая кивнула. – А что, это мысль… может, и получится…

– Ты мне поможешь?

Эрнестина на мгновение задумалась и тихо ответила:

– Помогу. Это мой последний шанс насыпать Большой Берте соли на хвост.

По тюрьме поползли слухи о предстоящем побеге Трейси Уитни. Заключенные живо переживали каждую попытку выбраться на свободу, жалея, что у них самих не хватает на это смелости. Но ведь были такие штуки, как охранники, собаки, вертолеты и тела неудачников, которые приносили обратно в тюрьму.

С помощью Эрнестины план побега начал быстро претворяться в жизнь. Чернокожая сняла с Трейси мерки. Лола стянула в дамском магазине материал для шитья, а у Паулиты нашлась знакомая портниха в соседнем блоке камер. Украденную в отделе экипировки пару тюремной обуви покрасили, чтобы она подходила к платью. Как по мановению волшебной палочки появились шляпка, перчатки и сумочка.

– Теперь надо состряпать какое-никакое удостоверение, – сказала Трейси Эрнестина. – Тебе нужны пара кредитных карточек и водительские права.

– Где же их взять?

– Предоставь все старушке Литтлчеп, – ответила чернокожая.

Вечером она принесла три основные кредитные карточки.

– Теперь очередь за водительскими правами.

Однажды после полуночи Трейси услышала, как открылась и тут же закрылась дверь камеры. Она инстинктивно насторожилась. Чей-то голос прошептал:

– Уитни, ты здесь? Пошли.

Трейси узнала заключенную Лилиан, пользующуюся доверием администрации.

– Что тебе надо? – спросила она.

– Ну и идиотку вырастила твоя мамаша, – бросила из темноты Эрнестина. – Заткнись и не задавай вопросов.

– Мы должны управиться как можно быстрее, – тихо сказала Лилиан. – Если нас поймают, меня возьмут за задницу. Шевелись.

– Куда мы идем? – бубнила Трейси в спину своей провожатой, пока они шли по темному коридору к лестнице и поднимались на следующую площадку. Там они осмотрелись, нет ли охранников, и, пройдя по другому коридору, оказались перед комнатой, где Трейси фотографировали и снимали отпечатки пальцев. Лилиан толкнула дверь.

– Сюда, – прошептала она.

Трейси вслед за ней перешагнула порог.

В комнате ее ждала другая заключенная.

– Давай к стене. – Она явно нервничала.

Трейси с замиранием сердца встала у стены.

– Смотри в объектив. Постарайся расслабиться.

«Легко сказать, – подумала Трейси. – В жизни никогда так не волновалась». Щелкнул затвор.

– Снимок принесут утром. Это для твоих водительских прав. А теперь давай отсюда. Быстрее!

Трейси и Лилиан вернулись тем же путем.

– Слышала, тебя переводят в другую камеру, – по дороге заметила Лилиан.

Трейси похолодела.

– Что?

– Разве не знаешь? Ты переезжаешь к Большой Берте.

Эрнестина, Лола и Паулита ждали возвращения Трейси.

– Ну как все прошло?

– Нормально.

«Разве не знаешь? Ты переезжаешь к Большой Берте».

– Платье будет готово к субботе, – сообщила Паулита.

В день освобождения Эрнестины. «Последний срок», – подумала Трейси.

– Все складывается клево, – прошептала Эрнестина. – Пикап прачечной прибудет в два. Тебе надо быть у каптерки в половине второго. Об охраннике не беспокойся. Лола займется с ним в соседней комнате. В каптерке тебя будет ждать Паулита. Она отдаст тебе одежду. Документы найдешь в сумочке. В два пятнадцать вырулишь из ворот тюрьмы.

Трейси почувствовала, что ей трудно дышать. От одних разговоров о побеге ее начинало трясти. Им наплевать, притащат тебя обратно живой или мертвой… Мертвой им даже лучше…

Через несколько дней она совершит попытку побега. Трейси не питала иллюзий: обстоятельства были против нее. Вполне вероятно, что со временем ее найдут и снова водворят в тюрьму. Но клятву свою она выполнит первым делом.

Тайная тюремная молва разнесла весть о распре между Эрнестиной Литтлчеп и Большой Бертой из-за Трейси. И теперь, когда распространился слух о том, что Трейси переводят в камеру к шведке, Берте, конечно, никто не сказал о готовящемся побеге: амазонка не любила выслушивать дурные новости. Заключенные помнили случаи, когда она, объединив новость с гонцом, по-свойски с ним разбиралась. Поэтому Берта не знала о побеге Трейси до самого утра субботы. Рассказала ей об этом та самая заключенная, которая делала фотографию Трейси.

Шведка выслушала новость в зловещем молчании. Но пока она слушала, ее тело, казалось, все время росло.

– Когда? – только и спросила она.

– Сегодня в два, Берт. Ее собираются спрятать в каптерке на дне короба прачечной.

Большая Берта надолго задумалась. А затем подошла вразвалку к охраннице и сказала:

– Мне необходимо срочно встретиться со старшим начальником Брэнниганом.

Ночью Трейси не сомкнула глаз. От напряжения ей становилось дурно. Месяцы, проведенные в тюрьме, показались ей вечностью. Она лежала на кровати, смотрела в темноту, а в уме мелькали картины из прошлого.

«Я чувствую себя принцессой из сказки, мама! Я самая счастливая на свете!»

«Значит, вы с Чарлзом намерены пожениться?»

«Вы надолго собираетесь в свадебное путешествие?»

«Ваша мать совершила самоубийство…»

«Сука, ты меня застрелила!»

«Выходит, я тебя совершенно не знал…»

Свадебная фотография улыбающегося невесте Чарлза…

Сколько тысячелетий назад? На какой планете?

Утренний звонок сокрушительной волной пронесся по коридору. Трейси села на кровати – сна ни в одном глазу. Эрнестина посмотрела на нее.

– Как ты себя чувствуешь, детка?

– Нормально, – солгала Трейси. Во рту пересохло, сердце бешено колотилось.

– Сегодня мы обе выйдем на свободу.

Трейси никак не могла проглотить вставший в горле ком.

– Угу…

– Уверена, что в половине второго сможешь уйти из дома начальника тюрьмы?

– Не проблема. После обеда Эми всегда ложится поспать.

– Не опоздай, а то ничего не получится, – добавила Паулита.

– Буду точно на месте.

Эрнестина полезла под матрас и достала несколько скрученных купюр.

– Тебе понадобятся деньги. Здесь всего двести баксов, но для начала сойдет.

– Эрнестина, не знаю, как тебя благодарить…

– Заткнись и подставляй лапу.

Трейси заставила себя проглотить завтрак. В голове гудело, болела каждая мышца. «Я не переживу сегодняшний день, – думала она. – Но мне надо пережить».

На кухне царила странная тишина, и Трейси внезапно догадалась, что причина – она. На нее косились и нервно шептались. Готовился побег, и Трейси была героиней драмы. Через несколько часов она обретет свободу. Или умрет.

Оставив незаконченный завтрак, Трейси направилась в дом начальника тюрьмы. Пока она ждала, чтобы охранник открыл дверь коридора, ей навстречу попалась Большая Берта.

«Вот уж будет ей сюрприз», – подумала Трейси.

«Теперь она моя», – подумала шведка.

* * *

Утро тянулось невероятно медленно, и Трейси казалось, что она вот-вот лишится рассудка. Минуты едва текли. Трейси читала Эми, но не понимала, что читает. Она заметила, как в окно выглянула миссис Брэнниган.

– Трейси, поиграйте в прятки!

Ей было не до игр, но, боясь пробудить подозрения в жене начальника тюрьмы, она повернулась к Эми:

– Прячься, ты первая!

Они играли на переднем дворе особняка, и вдали маячило здание, где находилась каптерка. Трейси должна быть там в половине второго. Она переоденется в сшитое для нее обычное платье и без четверти два спрячется под кипой форм и белья на дне контейнера прачечной. В два пятнадцать придет рабочий прачечной и покатит короб к машине. В два грузовик выедет из ворот и направится в соседний город, где находится прачечный комбинат.

С переднего сиденья водитель не видит, что происходит сзади. Когда машина въедет в город и остановится на светофоре, открой дверцу, выходи – но только спокойно! – садись в автобус и поезжай на все четыре стороны.

– Ты видишь меня? – крикнула Эми.

Девочка выглядывала из-за ствола магнолии и зажимала ладошкой рот, изо всех сил стараясь не хихикать.

«Я буду скучать по ней, – подумала Трейси. – Выйдя отсюда, я буду скучать по двум людям: чернокожей бритоголовой лесбиянке и маленькой девочке. Интересно, что бы сказал на это Чарлз?»

– Иду искать! – крикнула она.

Сью Эллен наблюдала за игрой из окна. Ей показалось, что Трейси ведет себя странно. Все утро она смотрела на часы, словно чего-то ждала. О чем бы она ни думала, но только не об Эми.

«Надо поговорить с Джорджем, когда он придет обедать, – подумала жена начальника тюрьмы. – И настоять, чтобы Трейси заменили кем-то другим».

Трейси и Эми поиграли в «классы», затем в «камешки». Трейси еще немного почитала девочке, а затем, слава Богу, часы пробили половину первого – пришло время вести девочку на обед, а самой Трейси – уходить.

– Я ухожу, миссис Брэнниган.

– Что? Вам разве еще не сказали? У нас сегодня обедает важная делегация, так что Эми не удастся поспать. Погуляйте с ней.

Трейси едва сдержала крик.

– Я не могу, миссис Брэнниган.

– Что значит «не могу»? – сурово осведомилась жена начальника тюрьмы.

Трейси поняла, что она разозлилась, и подумала: «Нельзя ее раздражать, иначе она позвонит мужу и меня отправят в камеру». Она выдавила из себя улыбку.

– Я хотела сказать… что Эми не обедала. Она голодна.

– Я приказала поварихе приготовить обед для пикника для вас обеих. Прогуляйтесь хорошенько по лугу, там и поедите. Ты ведь любишь пикники, дорогая?

– Да, мамочка, – обрадовалась Эми и умоляюще посмотрела на Трейси. – Ну, пошли, пожалуйста, пошли.

«Нет! Да! Будь внимательна! Все еще можно поправить».

Трейси посмотрела на миссис Брэнниган.

– Когда привести девочку обратно?

– Примерно в три часа. К тому времени гости уйдут.

И грузовик тоже. Мир ополчился на нее.

– Я…

– Вы нездоровы? Вы очень бледны.

Вот оно! Надо сказать, что ей нехорошо и необходимо пойти к врачу. Но тогда они захотят проверить, так ли это, задержат ее, и она никуда не успеет! Придется искать другой выход.

Миссис Брэнниган во все глаза смотрела на Трейси.

– Со мной все в порядке.

«Нет, с ней что-то не так, – подумала жена начальника тюрьмы. – Надо определенно поговорить с Джорджем. Пусть найдет кого-нибудь еще».

Личико Эми осветились радостью.

– Трейси, я дам тебе самый большой сандвич! Вот будет здорово!

Трейси не ответила.

Важные гости нагрянули неожиданно. Губернатор Уильям Хейбер сопровождал в исправительное учреждение членов комитета тюремной реформы. Такие визиты Брэннигану наносили ежегодно.

– Пройдемся по территории, Джордж, – сказал губернатор. – Почисти там все у себя. Прикажи своим дамам мило улыбаться, и мы снова увеличим бюджет.

Начальник охраны утром приказал:

– Избавиться от наркотиков, ножей и искусственных пенисов.

Гости должны были явиться к десяти. Сначала совершить инспекционный осмотр исправительного заведения, посетить ферму, а затем пообедать в доме начальника тюрьмы.

Большая Берта теряла терпение. На ее просьбу о встрече с начальником ей ответили, что сегодня утром он очень занят, завтра будет проще…

– К черту завтра! – взорвалась Большая Берта. – Мне надо сейчас! Это очень важно!

Не многие заключенные осмелились бы так себя вести. Но Большая Берта посмела. Тюремные власти прекрасно знали, каково ее влияние: она устраивала беспорядки и прекращала их. Ни одной тюрьмой в мире не удавалось управлять, не установив сотрудничества с лидером заключенных. А Большая Берта была именно лидером.

Она уже почти час сидела в приемной начальника тюрьмы. Ее огромное тело не помещалось на стуле. «Отвратительное существо, – думал секретарь. – Меня от нее воротит».

– Долго еще? – спросила Большая Берта.

– Теперь, наверное, не очень. У него в кабинете делегация. Все утро очень занят.

– Ну, забот ему еще больше подвалит, – пообещала шведка и посмотрела на часы. Без пятнадцати час. Времени навалом.

День стоял великолепный, теплый и безоблачный, поющий ветерок разносил по зеленым полям фермы соблазнительные запахи. Трейси расстелила скатерть на траве неподалеку от озера, и Эми радостно ела сандвич с яйцом и салатом. Трейси взглянула на циферблат: почти час. Она едва поверила – утро тянулось так медленно, а теперь время полетело как на крыльях. Необходимо срочно что-то придумать, или бегущие мгновения унесут за собой ее единственный шанс на свободу.

Десять минут второго. В приемной начальника тюрьмы секретарь положил на рычаг телефонную трубку и повернулся к Большой Берте:

– Сожалею, но сегодня мистер Брэнниган не сможет принять вас. Вам назначено…

Шведка вскочила на ноги:

– Он должен! Это очень важно!

– Назначено на завтра.

– Завтра будет поздно… – начала Большая Берта, но вовремя одумалась. Ни один человек, кроме начальника тюрьмы, не должен знать, что она собиралась сделать. С доносчиками происходили несчастные случаи. Но Берта не собиралась сдаваться. Как бы не так – она не даст ускользнуть Трейси Уитни. Большая Берта поспешила в тюремную библиотеку, села за самым дальним из длинных столов и нацарапала записку. А когда надзирательница отошла по проходу ответить на вопрос другой заключенной, оставила записку на столе и ушла. Надзирательница вернулась, подобрала записку и прочла: «Советую вам сегодня проверить машину прачечной».

Подписи не было. Что это – розыгрыш? Надзирательница не знала, но подняла трубку и попросила начальника охраны…

– Ты ничего не ешь, – расстроилась Эми. – Хочешь откусить от моего сандвича?

– Нет! Оставь меня в покое! – бросила Трейси. Это получилось невольно – она не хотела отвечать так грубо.

Девочка замерла.

– Ты злишься на меня, Трейси? Не злись. Я очень тебя люблю. И никогда на тебя не злюсь. – Ласковые глаза ребенка наполнились болью.

– Я не сержусь. – Трейси чувствовала себя как в аду.

– Я больше не хочу есть. Если ты тоже не хочешь, давай поиграем в мячик. – Эми вынула из кармана резиновый шарик.

Шестнадцать минут второго. Давно пора трогаться. До каптерки пятнадцать минут ходьбы. И то если очень поспешить. Но Трейси не могла оставить Эми одну. Трейси оглянулась: вдалеке несколько заключенных собирали урожай. Она тут же смекнула, что надо делать.

– Ты что, Трейси, не хочешь играть в мячик?

Трейси поднялась на ноги.

– Давай сыграем в новую игру – кто дальше кинет. Сначала кидаю я, затем ты. – Она взяла твердый резиновый шарик и изо всех сил швырнула в сторону работниц.

– Здорово! – восхитилась девочка. – Очень далеко!

– Я пойду подберу мяч, а ты жди меня здесь, – сказала ей Трейси. И побежала. Побежала что было духу – так, что замелькали по траве ноги. Восемнадцать минут второго. Еще быстрее! Сзади ее звала Эми, но Трейси не обращала внимания. Сборщицы урожая повернули в другую сторону. Трейси крикнула им:

– Подождите! – Они остановились, и она подбежала к ним, запыхавшаяся.

– Что-то случилось?

– Н-нет… – Трейси никак не удавалось перевести дыхание. – Там маленькая девочка… Пусть кто-то из вас присмотрит за ней. Мне надо… это очень важно…

Она услышала издалека свое имя. Эми стояла на бетонном парапете.

– Трейси, посмотри на меня!

– Сейчас же сойди оттуда! – крикнула ей Трейси и с ужасом увидела, как девочка, потеряв равновесие, упала в воду. Трейси смертельно побледнела. – Господи! – У нее был выбор, но она приняла решение. «Сейчас я тебе ничем помочь не могу. Кто-нибудь тебя спасет, а мне надо спасать себя: выбираться отсюда, не то я здесь погибну». Было уже двадцать минут второго.

Трейси повернулась и побежала так, как не бегала никогда в жизни. Ей кричали, но она не слушала. Неслась, будто по воздуху, даже не почувствовала, как потеряла обувь. Сухие комья земли впивались ей в ступни. Сердце бешено колотилось, легкие разрывались, но она припустила еще сильнее. Добежала до стены, окружающей озеро, вспрыгнула наверх. На глубине Эми пыталась удержаться на поверхности. Трейси не раздумывала ни секунды. Оттолкнулась от стены и, оказавшись в воде, вспомнила: «Боже, я же не умею плавать!»

КНИГА ВТОРАЯ

12

Новый Орлеан

Пятница, 25 августа, 10 утра

Оператор Первого торгового банка Нового Орлеана Лестер Торранс гордился двумя вещами: своей сексуальной лихостью с женщинами и способностью оценить клиента. Торранса, долговязого мужчину лет под пятьдесят, с болезненно-бледным лицом, усами, как у Тома Селлека,[17] и длинными баками, дважды обходили повышением, и в отместку он использовал банк как личный дом свиданий. Торранс за милю чуял ветреных дамочек и, не упуская возможности, склонял их бесплатно оказывать ему знаки внимания. Особую добычу представляли одинокие вдовы всех мастей, возрастов и степеней отчаяния, они рано или поздно представали перед окошком Лестера. И если случалось так, что несчастные превышали кредит, он входил в их положение и медлил с аннулированием чековой книжки. А в награду получал удовольствие, ужиная вдвоем с дамой. Многие клиентки нуждались в его помощи и делились сокровенными тайнами: одним был нужен заем, но тайно от мужей… другие хотели скрыть, что подписали кое-какие чеки… третьи собирались разводиться и желали немедленно закрыть общий счет… Лестер был рад угодить, но с тем, чтобы угождали и ему.

В эту пятницу утром он понял, что сорвал джекпот. Лестер увидел женщину в тот самый момент, как она переступила порог банка. Полный потряс! Черные глянцевые волосы спадали до плеч. Облегающая юбка и свитер подчеркивали фигуру, которой позавидовала бы певичка из Лас-Вегаса.

В банке работали еще четыре оператора, и женщина переводила глаза с окошка на окошко, словно просила о помощи. Когда ее взгляд упал на Лестера, тот с готовностью кивнул и ободряюще улыбнулся. Как и ожидал Лестер, женщина повернула к нему.

– Доброе утро, – тепло поздоровался он. – Чем могу служить? – Лестер заметил под кашемировым свитером бугорки ее сосков и подумал: «Уж я бы с тобой позабавился, крошка!»

– Боюсь, у меня проблема, – тихо начала женщина с очаровательным южным акцентом.

– Я для этого тут и нахожусь, – ответил Лестер. – Чтобы решать проблемы.

– Надеюсь. Но кажется, я совершила нечто ужасное.

Лестер одарил ее своей лучшей отеческой улыбкой, которая ясно говорила: положитесь на меня.

– Ни за что не поверю, что такая милая дама могла совершить нечто ужасное.

– И тем не менее… – Мягкие карие глаза широко распахнулись от ужаса. – Я секретарь Джозефа Романо. Неделю назад шеф попросил меня взять новые бланки чеков для платежей с его счета, а я забыла. Бланки почти кончились. Если он узнает, даже не представляю, что со мной сделает… – Все это она произнесла с явным испугом.

Лестеру было хорошо известно имя Джозефа Романо – ценный клиент их банка, хотя держал на своем счету относительно небольшие суммы. Каждый знал, что его основные деньги отмывались где-то в другом месте.

«А у него отличный вкус на секретарш», – подумал Лестер и опять улыбнулся.

– Ну, это не так уж страшно, миссис…

– Мисс Хартфорд. Лурин Хартфорд.

Мисс. Сегодня определенно день везения. Лестер чувствовал, что все складывается отлично.

– Я немедленно закажу для вас чеки. Получите недели через две или три и…

Лурин тихо застонала, и Лестер распознал в ее голосе готовность на все.

– О, это слишком поздно. Мистер Романо и так мной недоволен. Никак не могу сосредоточиться на работе. Понимаете? – Она подалась вперед так, что ее груди коснулись стекла окошечка, и прошептала: – А никак нельзя ускорить? Я бы с радостью заплатила больше.

– К сожалению, Лурин, это невозможно, – печально ответил Лестер. Он заметил, что женщина чуть не плакала.

– Если честно, это может стоить мне работы. Неужели… ничего нельзя сделать? Я готова на все…

Для уха Лестера эти слова прозвучали как музыка.

– Хорошо. Тогда я вот как поступлю – сделаю особо срочный заказ, и вы получите их в понедельник. Довольны?

– О, какой вы милый! – Ее голос будто таял от благодарности.

– Направлю чеки вам в контору.

– Лучше я заберу их сама. Мистер Романо не должен узнать, какая я глупая.

– Ну почему же глупая? – сочувственно улыбнулся Лестер. – Все мы порой бываем немного рассеянными.

– Никогда не забуду этого, – тихо проворковала Лурин. – Значит, до понедельника.

– Буду ждать вас здесь. – Только смерть удержала бы его дома.

Лурин одарила его ослепительной улыбкой и ушла; ее походка была такой, что стоило посмотреть. Лестер ухмылялся, когда ходил в справочный отдел взять номер счета Романо, а потом звонил и делал срочный заказ бланков чеков.

Отель на Кармен-стрит ничем не отличался от сотен других гостиниц в Новом Орлеане, и именно поэтому Трейси выбрала его. Она уже неделю жила в маленькой, скудно обставленной комнатке, но по сравнению с тюремной камерой номер казался ей настоящим дворцом.

Вернувшись к себе после встречи с Лестером, Трейси сняла черный парик, провела пальцами по своим роскошным волосам, вынула мягкие контактные линзы, смыла грим, села на единственный в комнате жесткий стул и глубоко вздохнула. Все прошло отлично. Не составляло труда выяснить, где Джозеф Романо держит свой счет – стоило взглянуть на аннулированный чек из дома матери, который выдал в свое время этот мошенник. «Джозеф Романо? – удивилась Эрнестина. – Тебе к нему не подобраться».

Чернокожая ошиблась: Романо стал первым, за ним последуют остальные – один за другим.

Трейси закрыла глаза и опять мысленно пережила чудо, благодаря которому оказалась здесь…

Она ощутила, как холодная темная вода смыкается над ее головой. Трейси тонула, и ужас объял ее. Она погружалась в глубину. Но тут руки нащупали ребенка и вытолкнули на поверхность. Эми дико билась и, стараясь освободиться, тянула Трейси вниз. Легкие Трейси разрывались, она пыталась выбраться из водной могилы, которая смертельной хваткой держала девочку, но чувствовала, что теряет силы. Мелькнула мысль: «Нам не справиться!» Она услышала голоса, ощутила, как Эми ускользает из ее рук, и закричала. Кто-то с силой обхватил ее за талию.

– Все хорошо! Успокойся! Страшное позади!

Трейси в панике оглянулась. Эми была в руках какого-то мужчины. Еще мгновение, и их обеих вытащили из водной глубины.

Весь инцидент не заслужил бы больше нескольких строчек на самых незаметных страницах утренних газет, если бы не тот факт, что заключенная, спасшая дочь начальника тюрьмы, не умела плавать. Вечерние газеты и телекомментаторы превратили Трейси в героиню. Сам губернатор Хейбер отправился вместе с Брэнниганом навестить ее в тюремной больнице.

– Вы поступили очень смело, – сказал Трейси начальник тюрьмы, и голос его дрогнул от волнения. – Я хочу, чтобы вы знали, как мы с женой благодарны вам.

Трейси была еще слаба и не оправилась от потрясения.

– Как Эми?

– С ней все будет отлично.

Трейси закрыла глаза. «Я бы не перенесла, если бы с девочкой что-то случилось», – подумала она и, вспомнив, как была холодна, когда Эми просила всего лишь любви, ощутила горечь стыда. Несчастный случай лишил ее шанса на побег, но Трейси знала: повторись все сначала, она поступила бы точно так же.

Было произведено короткое расследование.

– Это я виновата, – заявила Эми отцу. – Мы играли в мячик. Трейси побежала за мячом и сказала мне подождать. А я, чтобы лучше видеть ее, забралась на стену и упала в воду. Но Трейси спасла меня, папа.

Трейси продержали в больнице всю ночь, а утром пригласили в кабинет начальника тюрьмы. Там ее уже ждали корреспонденты. У них был нюх на жареный материал, и к Брэннигану спозаранок явились стрингеры ЮПИ и Ассошиэйтед Пресс, а местное телевидение направило в тюрьму съемочную группу.

Вечером репортаж о героизме заключенной попал на экраны, был взят на национальное телевидение и покатился, как снежный ком: «Тайм», «Ньюсуик», «Пипл» и сотни других печатных органов по всей стране подхватили рассказ. Потом посыпались письма и телеграммы с требованием помиловать Трейси.

Губернатор Хейбер обсудил этот вопрос с начальником тюрьмы Брэнниганом.

– Трейси Уитни помещена сюда за тяжкое преступление, – заметил Брэнниган.

– Но, Джордж, она совершила проступок впервые, – задумчиво возразил губернатор.

– Совершенно справедливо, сэр.

– Признаюсь, на меня немилосердно давят, чтобы я как-то с ней разобрался.

– И на меня тоже.

– Разумеется, мы не можем позволить публике диктовать нам, как управлять тюрьмами.

– Конечно, нет.

– Но с другой стороны, – рассудительно продолжал Хейбер, – эта Уитни проявила недюжинное мужество. Стала героиней.

– Никто в этом не сомневается, – согласился Брэнниган.

Губернатор помолчал и раскурил сигару.

– И каково же ваше мнение, Джордж?

Начальник тюрьмы держался осторожно.

– Вы, конечно, знаете, губернатор, что я не беспристрастен в этом деле. Она спасла моего ребенка. Но если оставить эту тему, я считаю, что Трейси Уитни – не криминальный тип. Я не верю, что она может представлять опасность для общества, если выйдет на свободу. И поэтому настоятельно рекомендую помиловать ее.

Губернатор, собиравшийся выставить свою кандидатуру на следующий срок, сразу понял, какие преимущества дает ему этот ход. Только надо сделать его поближе к выборам. В политике самое главное – сделать все вовремя.

Переговорив с мужем, Сью Эллен предложила Трейси:

– Мы с Джорджем очень хотели бы, чтобы вы переехали в наш коттедж. У нас есть свободная спальня, и вы все время могли бы посвящать заботам об Эми.

– Спасибо, – поблагодарила Трейси. – Я с радостью.

Все получилось очень удачно. Теперь Трейси не только не приходилось возвращаться по вечерам под замок в камеру. В корне изменились ее отношения с Эми. Эми обожала ее, и Трейси отвечала ей тем же. Трейси нравилось проводить время с умненькой, нежной девчушкой. Они играли, смотрели диснеевские мультики, вместе читали. Словно были одной семьей.

Но стоило Трейси зачем-нибудь оказаться в тюрьме, и она неизменно наталкивалась на Большую Берту.

– Повезло сучаре! – рычала шведка. – Но подожди: рано или поздно ты вернешься к нам, бедолагам. Я над этим работаю.

Через три недели после спасения девочки Трейси и Эми играли во дворе в салки, когда Сью Эллен поспешно вышла из дома. Мгновение она следила за их забавой, а затем приблизилась к Трейси.

– Только что звонил Джордж. Он немедленно хочет видеть вас в своем кабинете.

Трейси охватил страх. Неужели ее опять переведут в тюрьму? Неужели у Большой Берты хватило влияния это устроить? Или жена начальника тюрьмы решила, что она слишком уж сблизилась с ее дочерью?

– Иду, миссис Брэнниган, – ответила она.

Начальник тюрьмы стоял на пороге, когда Трейси привели в его кабинет.

– Присядьте-ка лучше, – начал он.

Трейси попыталась по его тону угадать свою судьбу.

– У меня для вас новости. – Брэнниган помолчал, а Трейси никак не могла догадаться, какие чувства обуревали его. – Я получил приказ губернатора Луизианы. Он милует вас, и его приказ вступает в силу немедленно.

Господи! Неужели он сказал именно то, что сказал? Трейси боялась вымолвить слово.

– Учтите, – продолжал начальник тюрьмы, – это произошло не потому, что вы спасли мою дочь. Вы действовали инстинктивно, как поступил бы каждый достойный гражданин. И никто не убедит меня в том, что вы опасны для общества. – Он улыбнулся и добавил: – Эми будет скучать о вас. И мы тоже.

Трейси растерялась. Если бы только начальник тюрьмы знал правду! Не произойди несчастного случая, и подчиненные Брэннигана рыскали бы сейчас по всей округе в поисках сбежавшей заключенной.

– Вас освободят послезавтра.

Вот он, ее выход на волю, – смысл слов никак не доходил до сознания Трейси.

– Даже не знаю, что ответить.

– И не надо ничего отвечать. Здесь все гордятся вами. А мы с миссис Брэнниган считаем, что вы многого добьетесь на свободе.

Значит, это правда! Она свободна. Трейси ощутила такую слабость, что ей пришлось облокотиться о ручку кресла. Но когда заговорила, голос ее прозвучал твердо.

– У меня там много дел, мистер Брэнниган.

* * *

В последний день в тюрьме к Трейси подошла ее бывшая соседка по блоку камер.

– Так ты выходишь?

– Да.

Бетти Франсискус было за сорок, но она сохранила привлекательность и горделивую осанку.

– Если тебе на свободе понадобится помощь, в Нью-Йорке есть один человек. Его зовут Конрад Морган. – Бетти протянула Трейси клочок бумаги. – Он участвует в программе исправления преступников и не отказывается подать руку тем, кто сидел в тюрьме.

– Спасибо, но мне не надо…

– Как знать… вот его адрес.

Через два часа Трейси вышла из тюремных ворот. На нее были направлены объективы репортеров. Она не собиралась говорить с журналистами, но когда Эми вырвалась из рук матери и подбежала к Трейси, все камеры моментально нацелились на нее. И эта сцена составила главное событие вечерних новостей.

Теперь свобода стала для Трейси не абстрактным понятием, а чем-то физически осязаемым, непременным условием радости и вкуса жизни. Свобода означала, что можно вдохнуть свежий воздух, побыть одной, не стоять в очередях за едой и не слушать тюремные звонки. Она означала горячие ванны, приятно пахнущее мыло, тонкое белье, красивые платья и туфли на высоких каблуках. Означала, что у Трейси снова имя, а не номер. Означала освобождение от Большой Берты, от постоянных страхов подвергнуться групповому насилию и от смертельной монотонности тюремной рутины.

Но ко вновь обретенной свободе следовало еще привыкнуть. Гуляя по улицам, Трейси по-прежнему остерегалась, как бы кого-нибудь не толкнуть. В тюрьме такой толчок мог стать искрой, из которой разгорелся бы пожар. Труднее всего было приспособиться к отсутствию постоянной опасности, к тому, что ей никто не угрожал.

И теперь она получила свободу осуществить свои планы.

В Филадельфии Чарлз Стенхоуп-третий видел по телевизору, как Трейси выходила из тюрьмы, и подумал: «А она по-прежнему красива». Глядя на Трейси, невозможно было представить, что она совершила те преступления, в которых ее обвиняли. Чарлз покосился на свою безмятежно вяжущую образцовую жену. «Неужели я совершил ошибку?»

Дэниел Купер в своей квартире в Нью-Йорке тоже видел Трейси в новостях. Его ничуть не тронуло, что ее выпустили из тюрьмы. Он щелкнул выключателем телевизора и углубился в дело, над которым работал.

Увидев Трейси в новостях, Джо Романо громко расхохотался. «Повезло сучонке. Готов поклясться, тюрьма пошла ей на пользу. Теперь она стала еще аппетитнее. Не исключено, что мы когда-нибудь встретимся с ней».

Романо был доволен собой. Он успел толкнуть Ренуара перекупщику, и полотно продали частному коллекционеру в Цюрихе. Неплохой куш: пять сотен кусков за страховку и еще две сотни от перекупщика. Естественно, пришлось поделиться с Энтони Орсатти – в таких вопросах Романо проявлял исключительную щепетильность, ибо видел, что происходило с людьми, которые неправильно вели себя с Орсатти.

В понедельник, в полдень, Трейси в обличье Лурин Хартфорд вновь появилась в Первом торговом банке Нового Орлеана. В этот час здесь было много народу, и у окна Лестера Торранса стояло несколько клиентов. Трейси встала в конец. Торранс, увидев ее, расплылся в улыбке и кивнул. Эта женщина чертовски привлекательнее, чем ему показалось с первого взгляда.

– Это было непросто, но для вас я сделал все, – радостно прогудел он, когда Трейси подошла к окну. Ее лицо озарилось теплой, признательной улыбкой.

– Вы так милы!

– Тогда забирайте их прямо сейчас. Четыреста чистых бланков довольно?

– Вполне. Если только мистер Романо не впадет в чековыписывательный запой. – Трейси посмотрела Лестеру в глаза и вздохнула. – Вы спасли мне жизнь.

У Лестера от предвкушения приятно защекотало в чреслах.

– Люди должны помогать ближним. Как вы считаете, Лурин?

– Совершенно справедливо, Лестер.

– Вам не помешало бы открыть у нас свой счет. Я бы присмотрел за ним. Как следует постарался бы.

– Не сомневаюсь, – тихо проговорила Трейси.

– Почему бы нам не побеседовать об этом где-нибудь в спокойном месте за ужином?

– С удовольствием.

– Куда мне позвонить вам, Лурин?

– О, я сама позвоню вам. – Трейси повернулась и пошла прочь.

– Подождите… – начал было разочарованный оператор, но в это время его окошко загородил следующий клиент и высыпал перед ним целую груду монет.

В середине зала, где располагались четыре стола с чистыми бланками внесения вкладов и снятия денег со счета, сидело много клиентов, и Трейси скрылась у Лестера из виду. Дождавшись, когда освободится место, она опустилась на стул. Торренс дал ей восемь чековых книжек с чистыми бланками. Но Трейси интересовали не сами чеки, а депозитные купоны в конце каждой книжки.

Она аккуратно отделила чеки от купонов и менее чем через пять минут держала в руке восемьдесят депозитных бланков. Убедившись, что за ней никто не наблюдает, Трейси опустила двадцать штук в металлический контейнер.

Затем передвинулась к следующему столу и опустила еще двадцать. Прошло совсем немного времени, и все корешки оказались в контейнерах на разных столах. Они были не заполнены, но внизу каждого имелся магнитный код, благодаря которому компьютер перечислял деньги на определенный счет. Независимо от того, кто осуществлял вклад, в данном случае это был счет Джо Романо. По опыту работы в банке Трейси знала, что в течение двух дней все корешки с магнитными кодами поступят в работу, но чтобы обнаружить подтасовку, уйдет не меньше пяти суток. Времени вполне достаточно, чтобы осуществить задуманное.

По дороге в гостиницу Трейси выбросила чеки в урну. Мистеру Джо Романо они не понадобятся.

Следующим пунктом назначения стало Новоорлеанское агентство путешествий.

– Чем могу служить? – спросила молодая женщина за конторкой.

– Я секретарь Джозефа Романо. Мистер Романо желает забронировать билет до Рио-де-Жанейро. Вылет в пятницу.

– Одно место?

– Да. В первом классе. Кресло в салоне для курящих.

– Туда и обратно?

– Нет, в одну сторону.

Турагент повернулась к компьютеру и через несколько секунд ответила:

– Все в порядке – одно место первого класса на «Пан-Америкэн», рейс семьсот двадцать восемь, вылет в восемнадцать тридцать пять в пятницу с технической посадкой в Майами.

– Он будет очень доволен, – заверила ее Трейси.

– Цена составит тысячу девятьсот двадцать девять долларов. Как будете платить: наличными или перечислением со счета?

– Мистер Романо платит только наличными. Уплата при доставке. Вы можете доставить билет в его офис в четверг?

– Можем, если хотите, доставить завтра.

– Нет, завтра мистера Романо не будет. Если можно, в четверг, в одиннадцать утра.

– Превосходно. А по какому адресу?

– Господину Джозефу Романо, Пойдрас-стрит, двести семнадцать, номер четыреста восемь.

Женщина сделала пометку.

– Я прослежу, чтобы билет отправили утром в четверг.

– Точно в одиннадцать, – добавила Трейси. – Буду вам очень признательна.

Через полквартала она остановилась перед витриной лучшего магазина чемоданов и сумок. Но прежде чем войти, изучила объявления.

– Доброе утро, – сказал Трейси продавец. – Что могу сделать для вас в это чудесное утро?

– Мне нужно купить кое-что в дорогу для мужа.

– Вы попали куда надо. У нас как раз распродажа, есть недорогой товар.

– Нет, – возразила Трейси. – Ничего недорогого. – И повернулась к стене, где были выставлены чемоданы «Вюиттон». – Вот, похоже, то, что мне надо. Мы собираемся в путешествие.

– Ваш муж будет наверняка доволен. У нас есть три разных размера. Какой вас устроит?

– Я возьму по одному каждого размера.

– О, отлично. Заплатите наличными или чеком?

– Наличными по получении товара. Моего мужа зовут Джозеф Романо. Вы можете доставить чемоданы в его офис в четверг утром?

– Разумеется, миссис Романо.

– В одиннадцать.

– Сам прослежу за этим.

– И вот еще что… – словно бы вспомнила Трейси. – Вы не могли бы поместить на каждый его инициалы – золотом. «Дж. Р.».

– Конечно. С удовольствием.

Трейси улыбнулась и дала ему адрес офиса.

В ближайшем отделении «Вестерн юнион»[18] она отправила оплаченную телеграмму в «Рио-Отон палас» на Капакабана-Бич в Рио-де-Жанейро. В телеграмме значилось: «Просьба забронировать лучший номер на два месяца, начиная с ближайшей пятницы. Подтвердите телеграммой за счет получателя по адресу: Джозеф Романо, 217, Пойдрас-стрит, офис 408, Новый Орлеан, Луизиана, США».

Через три дня Трейси позвонила в банк и попросила к телефону Лестера Торранса.

– Лестер, вы, наверное, меня не помните, – проговорила она мягким голосом. – Я Лурин Хартфорд, секретарь мистера Романо. Я…

Разве он мог забыть ее!

– Конечно, я помню вас! – закричал в телефон Торранс.

– Вот как… Весьма польщена. Вам приходится встречаться со столькими людьми!

– Но не с такими, как вы! – заверил ее Лестер. – Не забыли, что мы собирались поужинать?

– Не представляете, как я жду этого момента. Как насчет следующего четверга, Лестер?

– Грандиозно!

– Тогда договорились. Господи, какая я идиотка. Вы меня так заговорили, что я совсем забыла, зачем позвонила. Мистер Романо попросил узнать, каков у него остаток на счете. Это возможно?

– О чем речь? Никаких проблем.

Как правило, Лестер спрашивал дату рождения или другие данные, чтобы установить личность звонившего. Но в данном случае в этом явно не было необходимости. К чему?

– Не вешайте трубку, Лурин, – проговорил он в телефон. И отправился взглянуть в досье Джозефа Романо. Но в удивлении застыл. В последние дни на счет Романо поступило необычайно много вкладов. Раньше он никогда не держал на своем счете таких больших сумм. Что происходит? Провернул крупное дельце? Обедая с Лурин Хартфорд, выяснит у нее. Лишняя конфиденциальная информация никогда не помешает.

Он вернулся к телефону.

– Ваш босс не дает нам продохнуть, – сказал он Трейси. – У него на счете более трехсот тысяч долларов.

– Отлично. У меня такая же цифра.

– Может быть, он хочет перевести свои средства на депозитный счет денежного рынка?[19] Ведь так они не приносят никакой прибыли. Я мог бы…

– Нет! Он хочет, чтобы они лежали именно там, где лежат, – заверила его Трейси.

– О’кей.

– Спасибо, Лестер. Вы очаровашка.

– Подождите! Мне позвонить вам в офис насчет нашей встречи в четверг?

– Я сама позвоню вам, милый, – пообещала Трейси и разъединилась.

Современное высотное деловое здание, принадлежащее Энтони Орсатти, располагалось на Пойдрас-стрит, между рекой и гигантским луизианским «Супердоумом»,[20] а Тихоокеанская импортно-экспортная компания занимала в нем весь четвертый этаж. В одном конце находились кабинеты Орсатти, в другом – комнаты Джо Романо. Пространство между ними было отдано четырем молодым секретаршам, которые по вечерам могли развлекать друзей и деловых знакомых Орсатти. Напротив его кабинета сидели двое громил, посвятивших жизнь охране патрона. Они же выполняли обязанности шоферов, массажистов и мальчиков на побегушках у капо.

В четверг утром Орсатти сидел в кабинете и проверял поступления за предыдущий день от игровых автоматов, ставок у букмекеров, проституции и дюжины других доходных начинаний, которые контролировала Тихоокеанская импортно-экспортная компания.

Энтони Орсатти было под семьдесят. Его сложение отличалось странностью: крупный, тяжеловесный торс опирался на короткие костлявые ноги, словно предназначавшиеся совсем иному, маленькому, человеку. Он и стоя походил на сидящую лягушку. Лицо его избороздила такая запутанная паутина шрамов, словно ее соткал наклюкавшийся паук. Рот казался чрезмерно большим, глаза навыкате. В пятнадцать лет Орсатти совершенно облысел и с тех пор носил черный парик, который совершенно не шел ему, хотя об этом никто не решался сказать капо в лицо. Холодные глаза Орсатти выдавали в нем игрока, хотя, как и лицо, они никогда не выражали никаких чувств. Другим Орсатти видели только его пять дочерей, которых он несказанно обожал. Единственным ключом к эмоциям Орсатти был его голос, хриплый и отрывистый, – следствие того, что в двадцать один год его придушили веревкой и, приняв за мертвого, бросили. Следует заметить, что двое типов, совершивших эту роковую ошибку, сами через неделю оказались в морге. Когда Орсатти злился, его голос понижался до едва различимого шепота.

Энтони Орсатти был монархом, который правил своим королевством путем подкупа, использования оружия и мошенничества. Он повелевал Новым Орлеаном, и город платил ему дань несметными богатствами. Главы других семей по всей стране уважали его и постоянно просили совета.

Теперь Энтони Орсатти пребывал в благостном настроении. Он позавтракал с любовницей, которую поселил в принадлежащем ему доме в Лейк-Виста и навещал три раза в неделю. Сегодняшний визит прошел особенно удачно. Она проделывала в постели такие штуки, о коих другие женщины и не помышляли, и Орсатти искренне относил это на счет того, что она так сильно любила его. В организации Орсатти царил порядок: никаких проблем не возникало, потому что он знал, как разбираться с трудностями, пока они не превратились в проблемы. Как-то Орсатти объяснял свою философию Джо Романо: «Ни в коем случае не позволяй маленькой проблеме вырасти в большую, иначе все покатится, как снежный ком. Допустим, появился полицейский начальник, уверовавший в то, что ему нужно отстегивать больше. К ногтю его – и никакого снежного кома. Понятно? Или появляется выскочка из Чикаго и просит разрешения начать собственные маленькие делишки в Новом Орлеане. Знаем мы, как маленькие делишки оборачиваются крупными делами и начинают отщипывать от твоего дохода. Поэтому ты соглашаешься, а когда сучонок приезжает, берешь его к ногтю. И опять никакого снежного кома. Усваиваешь модель?»

Джо Романо модель усвоил.

Романо нравился Энтони Орсатти. Был ему как сын. Орсатти подобрал его, когда Романо еще зеленым пацаном шатался пьяным по переулкам. Сам обучил Романо, и теперь его выкормыш оборачивался не хуже его. Он был быстр, сообразителен и, главное, честен. За десять лет пребывания в организации Орсатти Романо поднялся до лейтенанта. Руководил всеми операциями семьи и отвечал только перед капо.

В кабинет постучала и вошла Люси, секретарша Орсатти. Двадцатичетырехлетняя выпускница колледжа имела такие лицо и фигуру, которые принесли ей победу на нескольких местных конкурсах красоты. Орсатти радовался, когда его окружали красивые молодые женщины.

Он поднял глаза на часы на столе. Без четверти одиннадцать. Но ведь он предупредил Люси, чтобы его не тревожили до полудня.

– В чем дело? – нахмурился он.

– Простите за беспокойство, мистер Орсатти. На проводе мисс Гижи Дюпре. Она словно не в себе, но не говорит, что ей надо, и просит соединить ее с вами. Я подумала, может быть, что-то важное.

Орсатти прокрутил имя в компьютере, помещавшемся в его голове. Гижи Дюпре? Не из тех ли сучонок, что он водил к себе в номер, когда в последний раз ездил в Лас-Вегас? Имя ничего не говорило ему, хотя Орсатти гордился тем, что ничего не забывал. Из любопытства он поднял телефонную трубку и махнул рукой Люси.

– Слушаю. Кто это?

– Это мистер Энтони Орсатти? – Женщина говорила с французским акцентом.

– И что из того?

– О, слава Богу, что я сумела с вами связаться, месье Орсатти! – Люси оказалась права: дама была не в себе. Орсатти начал терять интерес и собрался положить трубку, но в этот момент она выкрикнула: – Вы должны остановить его! Пожалуйста!

– Леди, я понятия не имею, о ком вы говорите, – ответил он. – И вообще я занят.

– Моего Джо. Джо Романо. Он обещал взять меня с собой! Comprenez-vous?[21]

– Так вы не поладили с Джо? Сами и разбирайтесь с ним! Я ему не нянька!

– Он солгал мне! Я только что выяснила, что он уезжает в Бразилию без меня! Половина из этих трехсот тысяч долларов мои!

У Энтони Орсатти внезапно пробудился интерес.

– О каких трехстах тысячах долларов вы говорите?

– О тех самых, которые Джо прячет на своем чековом счете. О деньгах, которые – как это говорится? – он стибрил. – Интерес Орсатти возрастал. – Вы должны сказать ему, чтобы он взял меня с собой в Бразилию. Сделаете?

– Да, – пообещал Орсатти. – Не беспокойтесь, я все устрою.

Кабинет Джо Романо выглядел вполне современно: белое с хромом – недаром им занимался один из самых модных дизайнеров Нового Орлеана. Единственные цветные пятна на стенах – три дорогих полотна французских импрессионистов. Романо гордился своим хорошим вкусом. Он выбился из городских трущоб и сам всего достиг. Имел хороший глаз на живопись и слух на музыку. Когда с кем-нибудь обедал, мог на равных поспорить о винах. Да, у Джо Романо были все основания гордиться собой. В то время как его сверстники пробивали себе путь кулаками, он научился использовать мозги. Справедливо, что Новым Орлеаном владел Энтони Орсатти, но так же справедливо, что от его имени городом управлял Джо Романо. В кабинет заглянула его секретарша.

– Мистер Романо, пришел посыльный с авиабилетом до Рио-де-Жанейро. Оплата по доставке. Прикажете подписать чек?

– До Рио-де-Жанейро? – покачал головой Романо. – Скажите ему, что это какая-то ошибка.

На пороге появился посыльный в форме.

– Мне сказали, чтобы я доставил билет Джозефу Романо по этому адресу.

– Значит, вам неправильно сказали. Это что, новый рекламный трюк авиакомпаний?

– Нет, сэр. Я…

– Дайте-ка посмотреть. – Романо взял билет из рук посыльного. – Пятница… С какой стати мне лететь в пятницу в Рио-де-Жанейро?

– Интересный вопрос. – Позади посыльного стоял Энтони Орсатти. – В самом деле, Джо, с какой стати?

– Это идиотская ошибка, Тони. – Романо отдал билет посыльному. – Везите туда, откуда привезли.

– Не гони его. – Орсатти взял билет и прочитал написанное. – Первый класс, отдельное кресло в салоне для курящих, в один конец, вылет в пятницу, выписан на имя Джозефа Романо.

– Кто-то все перепутал, – рассмеялся Романо. – Мадж, – обратился он к секретарше, – позвони в агентство путешествий и скажи, что они облажались. А ведь где-то несчастный дуралей не может дождаться билета.

В кабинет вошла помощница секретаря Джолин.

– Извините, мистер Романо, принесли ваши чемоданы. Прикажете оплатить?

– Какие чемоданы? – вытаращился на нее Романо. – Я не заказывал никаких чемоданов.

– Пусть принесут, – распорядился Орсатти.

– Господи! – всплеснул руками Романо. – Здесь что, все спятили?

Вошел посыльный с вюиттоновскими чемоданами.

– Это что такое? Я ничего подобного не заказывал.

Посыльный сверился с накладной.

– Здесь сказано: «Джозефу Романо, номер двести семнадцать по Пойдрас-стрит, комната четыре-ноль-восемь». Это разве не тот адрес?

Джо Романо начал терять терпение.

– Мне плевать на то, что там сказано! Я не заказывал их. Уберите их отсюда.

Орсатти осмотрел чемоданы.

– На них твои инициалы, Джо.

– Что? Подождите-ка минутку. Наверное, это чей-то подарок.

– У тебя день рождения?

– Нет. Но ты же знаешь, как ведут себя девки. Засыпают подарками.

– А что тебе делать в Бразилии? – поинтересовался Орсатти.

– В Бразилии? – рассмеялся Романо. – Должно быть, чья-то шутка.

Мило улыбнувшись, Орсатти обратился к секретаршам и обоим посыльным:

– Вон! – И когда дверь за ними закрылась, продолжал: – Слушай, Джо, а сколько денег на твоем банковском счете?

Романо озадаченно поднял на него глаза.

– Тысячи полторы, может быть, пара кусков. А что?

– Просто ради смеха позвони своему банковскому клерку и проверь.

– Зачем?

– Прошу тебя, проверь.

– Хорошо, если это доставит тебе удовольствие. – Романо вызвал секретаршу. – Соедини меня с отделом счетов Первого торгового. – Минутой позже ему ответила женщина. – Привет, милашка. Это Джозеф Романо. Проверь-ка, что там у меня на счете. Дата моего рождения – четырнадцатое октября.

Энтони Орсатти взял отводную трубку. Прошло несколько минут, прежде чем из банка ответили.

– Извините, что заставила вас ждать. На сегодняшнее утро на вашем счете триста десять тысяч девятьсот пять долларов и тридцать пять центов.

Кровь отхлынула от лица Романо.

– Что такое?

– Триста десять тысяч девятьсот пять…

– Идиотка! – взвизгнул он. – На моем счете сроду не было таких денег! Ты ошиблась. Позови мне… – Романо почувствовал, что у него отнимают трубку. Орсатти положил ее на рычаг.

– Откуда у тебя такие деньги, Джо?

Романо побелел как смерть.

– Богом клянусь, я о них слыхом не слыхивал!

– Неужели?

– Верь мне! Это кто-то подставляет меня!

– Кто-то, кто тебя сильно любит. Подарил триста десять тысяч баксов. – Орсатти тяжело опустился на шелковую обивку кресла «Скаламандер», пристально посмотрел на своего воспитанника и очень спокойно произнес: – Все прекрасно спланировано. Билет в один конец до Рио-де-Жанейро, новые чемоданы. Похоже, ты намереваешься начать новую жизнь?

– Нет! – В голосе Джо Романо послышалась паника. – Ты же знаешь меня, Тони. Я никогда тебя не дурил. Ты мне как отец! – Его прошиб пот.

Раздался стук в дверь. Вошла Мадж и протянула конверт.

– Извините, что прерываю, мистер Романо. Вам телеграмма, но вы должны сами расписаться.

– Не сейчас. Я занят. – Инстинкт загнанного зверя заставил его мотнуть головой.

– Я за него приму. – Не успела секретарша закрыть за собой дверь, как Орсатти поднялся. Он читал не спеша, а потом поднял на Романо глаза. И тихо, очень тихо проговорил: – Хочешь знать, что тут написано, Джо? «С удовольствием подтверждаем броню на «княжеский» номер на два месяца, начиная со следующей пятницы, первого сентября». И подпись: «С. Монталбанд, управляющий отелем «Рио-Отон палас», Капакабана-Бич, Рио-де-Жанейро». Это для тебя броня? Боюсь, она тебе не понадобится.

13

Андре Жиллиан готовил на кухне ингредиенты для spaghetti alla carbonara, большого итальянского салата и грушевого пирога, когда раздался хлопок и вслед за этим прекратилось успокаивающее гудение центральной системы кондиционирования. Андре топнул ногой.

– Merde![22] Угораздило же именно в вечер игры!

Он поспешил в кладовую, где находился предохранительный щит, пощелкал выключателями, но ничего не изменилось.

– О, мистер Поуп будет вне себя. Просто вне себя! – Андре знал, с каким нетерпением его работодатель ждал еженедельных пятничных игр в покер. Традиция соблюдалась много лет и всегда с одним и тем же составом уважаемых партнеров. Без кондиционера в доме станет несносно. Просто несносно! Сентябрь в Новом Орлеане не для белых людей. Даже после захода солнца нет спасения от зноя и влажности.

Андре вернулся на кухню и посмотрел на часы. Четыре. Гости соберутся к восьми. Андре подумал, не позвонить ли мистеру Поупу и не сообщить ли о том, что случилось, но затем вспомнил, как адвокат предупреждал, что весь день проведет в суде. Человек так сильно занят. Хотел расслабиться. И вот тебе на!

Андре вынул из кухонного шкафа маленькую черную записную книжку, заглянул в нее и набрал номер. После трех гудков ему ответил бесцветный механический голос:

– Говорит ремонтная служба кондиционеров «Эскимо». В настоящее время наши инженеры не могут подойти к телефону. Будьте любезны, назовите свою фамилию, номер телефона и оставьте краткое сообщение. Мы перезвоним вам, как только сможем. Пожалуйста, дождитесь сигнала.

Foutre![23] Только здесь, в Америке, людям приходится разговаривать с машинами!

В ухе раздался несносный, пронзительный писк. Андре сказал в микрофон:

– Говорят из резиденции месье Перри Поупа, Чарлз-стрит, номер сорок два. У нас сломался кондиционер. Пожалуйста, пришлите кого-нибудь побыстрее. Vite![24]

Он бросил трубку на рычаг. Естественно, никого не добьешься. В этом чертовом городе кондиционеры наверняка ломаются повсюду. Разве им под силу такая дьявольская жара и влажность? Хоть бы кто-нибудь пришел! Мистер Поуп – человек с характером. Крутым характером.

За те три года, что Андре Жиллиан работал у адвоката, он успел понять, как влиятелен его хозяин. Удивительно, сколько блеска в таком молодом! Перри Поуп знал всех и каждого. Стоило ему щелкнуть пальцами, и люди бросались к нему со всех ног.

Андре Жиллиану показалось, что в доме повышается температура. Зa va chier dur.[25] Если что-нибудь срочно не предпринять, ему не поздоровится.

Андре снова принялся нарезать тонкие, как бумага, ломтики салями и прованского сыра для салата, но не мог отделаться от предчувствия, что вечер неминуемо провалится.

Когда через тридцать минут в дверь позвонили, его одежда промокла от пота, а на кухне было жарко, словно в духовке. Жиллиан поспешил открыть заднюю дверь.

На пороге стояли два техника в комбинезонах с ящиками для инструментов в руках. Один из них оказался высоким чернокожим, а его напарник – белым, на несколько дюймов ниже, со скучающими, заспанными глазами. На подъездной дорожке их ждал фирменный фургон.

– Проблема с кондиционером? – спросил черный.

– Oui![26] Слава Богу, что вы успели! Почините его быстрее! Скоро явятся гости!

Черный подошел к плите и повел носом.

– Вкусно пахнет.

– Да делайте же что-нибудь! – поторопил его Жиллиан.

– Надо глянуть, что у вас с агрегатом, – заметил коротышка. – Где он стоит?

– Сюда.

Жиллиан провел техников по коридору в кладовую, где находился кондиционер.

– Хороший аппарат, Ральф, – повернулся черный к напарнику.

– Да, Эл, теперь такие не делают.

– Тогда, ради всех святых, отчего он не работает? – спросил Андре.

Техники укоризненно посмотрели на него.

– За этим мы и здесь. – Ральф встал на колени и открыл небольшую дверцу внизу кондиционера. Затем достал фонарик, лег на живот и посмотрел внутрь. Через несколько секунд он поднялся на ноги. – Проблема не в нем.

– А в чем же? – удивился Андре.

– Должно быть, коротнуло в одном из вентканалов. Или закоротило всю систему. Сколько у вас охлаждаемых помещений?

– Все комнаты… дайте подумать… по крайней мере девять.

– Видимо, в этом все дело. Перегрузка в каналах подачи. Пошли разбираться.

Все трое снова оказались в коридоре. Когда они проходили гостиную, Эл заметил:

– У мистера Поупа губа не дура – красивый отгрохал домик.

Гостиная была изысканно меблирована и набита авторскими работами, каждая из которых стоила целое состояние. Полы устилали яркие персидские ковры. Слева от гостиной располагалась парадная столовая, а справа – комната для игр, в центре которой стоял стол, покрытый зеленым сукном. В углу уже был сервирован круглый стол для ужина. Техники вошли в комнату, и Эл посветил фонариком в находившийся высоко на стене вентканал.

– Гм… А что над нами?

– Чердак.

– Надо подняться.

Андре провел их на чердак – длинное, заросшее паутиной помещение с низким потолком. Эл подошел к электрощитку на стене и стал разбираться в хитросплетении проводов.

– Ха!

– Вы что-нибудь нашли? – оживился Андре.

– Проблема в конденсаторе. Все из-за этой жуткой влажности. У нас за неделю не меньше сотни таких вызовов. Пробило. Надо менять конденсатор.

– Господи, это долго?

– Да нет. У нас в фургоне есть новый.

– Пожалуйста, поспешите, – умолял Андре. – Мистер Поуп скоро вернется домой.

– Положитесь на нас, – успокоил его Эл.

Вернувшись на кухню, Андре обратился к техникам:

– Мне надо закончить с заправкой для салата. Вы найдете без меня дорогу на чердак?

Эл ободряюще поднял руку:

– Никаких проблем, парень. Занимайся своими делами, а мы займемся своими.

– Благодарю вас! Спасибо! – Андре проводил техников взглядом. Те сходили к фургону и вернулись с двумя большими полотняными сумками. – Если вам что-нибудь понадобится, крикните мне, – сказал он им.

– Не сомневайся! – Они поднялись по лестнице, а Андре вернулся на кухню.

Забравшись на чердак, Эл и Ральф открыли полотняные сумки и извлекли из них маленький складной походный стульчик, дрель со стальным сверлом, поднос с сандвичами, две банки пива, цейсовский бинокль, позволявший наблюдать объекты на расстоянии даже в сумерках, и двух живых хомячков, которым вкололи по три четверти миллиграмма ацетилпромазина.

Затем они приступили к работе.

– Эрнестина будет гордиться мной, – фыркнул от смеха Эл.

Поначалу Эл упорно не соглашался.

– Ты, женщина, должно быть, спятила! Мне совсем не светит долбаться с Перри Поупом. Этот фраер так возьмет меня за задницу, что я света божьего не увижу.

– Не трепыхайся! Он больше никому не сумеет насолить.

Они лежали голые на кровати с водяным матрасом в квартире Эрнестины.

– Не понимаю, что ты с этого поимеешь, детка? – недоумевал Эл.

– Он – козел.

– Ну и что, крошка? Мир полон козлов. Нельзя же тратить жизнь на то, чтобы оборвать всем яйца!

– Я делаю это для подруги.

– Для Трейси?

– Угадал.

Трейси понравилась Элу. Они обедали вместе в тот день, когда Трейси вышла из тюрьмы.

– Классная девица, – признал он. – Но с какой стати нам рисковать своими шкурами ради нее?

– С такой, что если мы не поможем Трейси, ей придется договариваться с кем-нибудь еще, кто и вполовину не так хорош, как ты. И если Трейси поймают, то за милую душу опять упекут в тюрягу.

Эл привстал и пристально посмотрел на Эрнестину.

– А тебе не все равно, детка?

– Нет, милый.

Эрнестина понимала, что Элу не объяснить этого, но ей была нестерпима мысль, что Трейси снова посадят за решетку и оставят на милость Большой Берты. И дело не только в Трейси – дело в ней самой. Эрнестина произвела себя в защитницы Трейси, и если та попадет шведке в лапы, это станет ее, Эрнестины, личным поражением. Поэтому она ответила:

– Нет, милый, совсем не все равно. Так ты согласен?

– Я чертовски уверен в одном: одному мне не сладить, – проворчал Эл.

Эрнестина поняла, что победила, и начала выщипывать губами дорожку сверху вниз по его большому, стройному телу. И при этом мурлыкала:

– А разве старина Ральф не вышел несколько дней назад из тюрьмы?

Покрытые потом и пылью техники спустились на кухню после половины седьмого.

– Ну как, удалось? – бросился к ним Андре.

– Вот это была задачка, – начал просвещать его Эл. – Ты только представь: там конденсатор с отсечкой переменного и постоянного тока, и вот он…

– Мне это совершенно не важно, – перебил его француз. – Так вам удалось починить?

– Да, все поправили. Через пять минут запустим, будет как новая.

– Formidable![27] Оставьте счет на кухонном столе.

– Насчет этого не тревожьтесь, – покачал головой Ральф. – Компания выставит вам счет.

– Благослови Бог вас обоих. Au ‘voir.[28]

Андре посмотрел им вслед. Техники вышли через заднюю дверь, но, как только скрылись из виду, обогнули двор и открыли уличный щиток питания системы кондиционирования. Ральф держал фонарик, а Эл скручивал провода, которые разъединил два часа назад. Кондиционер тут же ожил.

Эл списал номер сервисной фирмы на щитке и через несколько минут, когда механический голос компании кондиционеров «Эскимо» ответил на звонок, сказал в трубку:

– Говорят из резиденции Перри Поупа на Чарлз-стрит, номер сорок два. Наш кондиционер снова прекрасно работает. Так что не трудитесь посылать к нам людей. Успехов!

* * *

Еженедельная пятничная игра в покер в доме Перри Поупа была событием, которого с нетерпением ждали все участники. В игровую комнату приходили одни и те же избранные: Энтони Орсатти, Джо Романо, судья Генри Лоуренс, член муниципалитета, сенатор штата и, естественно, хозяин. Ставки были высокими, угощение потрясающим, каждый в компании обладал недюжинной властью.

Перри Поуп переодевался в спальне в белые шелковые свободные брюки и белую спортивную рубашку. Предвкушая предстоящий вечер, он радостно напевал. В последнее время ему постоянно выпадала удача. «А если вдуматься, – решил адвокат, – вся моя жизнь – сплошная удача».

Если в Новом Орлеане человеку требовалась поблажка закона, обращались к адвокату Перри Поупу. Его могущество определялось связями с Энтони Орсатти. Поупа прозвали Махинатором: он мог уладить все, что угодно, – от выписанного штрафа за превышение скорости до обвинения в торговле наркотиками и покушении на убийство. Что тут скажешь – жизнь хороша!

На этот раз Энтони Орсатти привел нового гостя.

– Джо Романо больше не будет с нами играть, – сообщил он. – А инспектор Ньюхаус вам всем знаком.

Мужчины пожали друг другу руки.

– Напитки на серванте, джентльмены, – заметил хозяин. – Поужинаем позже. А пока не начать ли нам?

Игроки заняли привычные места за столом с зеленым сукном. Орсатти показал на пустующий стул Джо Романо и повернулся к инспектору Ньюхаусу:

– Отныне вот ваше место, Мел.

Пока один из игроков распечатывал новые колоды карт, Поуп раздавал фишки и объяснял инспектору Ньюхаусу:

– Черные фишки – пять долларов, красные – десять, голубые – пятьдесят, белые – сто. Каждый начинает, выкупая фишки на пятьсот долларов; ставки на усмотрение стола, можно утраивать; все определяет банкующий.

– Отлично, – прогудел инспектор Ньюхаус.

Энтони Орсатти испытывал раздражение.

– Ну давайте, начали. – Его голос понизился до шепота. Дурной знак.

Перри Поуп многое отдал бы, лишь бы узнать, что случилось с Джозефом Романо. Но адвокат понимал: соваться с расспросами нельзя – Орсатти поделится с ним только в том случае, если захочет сам.

А у того мысли были сплошь черными: «Я стал для Романо вместо отца, доверял ему, сделал его своим главным лейтенантом. А этот сукин сын нанес удар мне в спину. И ведь если бы не сумасшедшая француженка, он так и улизнул бы со всем награбленным. Ну ничего, теперь не улизнет даже налегке. Если он такой умный, пусть-ка покупается с рыбками в воде!»

– Тони, вы в игре или нет?

Орсатти сделал усилие и сосредоточился на картах. Здесь, за столом, выигрывались и проигрывались огромные суммы. Энтони Орсатти всегда расстраивался, если проигрывал, но это не имело никакого отношения к деньгам. Он терпеть не мог ходить в неудачниках. Всегда считал себя прирожденным победителем. Только победители занимали в жизни такое положение, как он. Но в последние шесть недель по-сумасшедшему везло Перри Поупу. И сегодня Орсатти намеревался изменить ситуацию в свою пользу.

Поскольку игра шла на усмотрение банкующего, каждый дилер выбирал ту тактику, в которой чувствовал себя сильнее. Но сегодня, как ни играл Орсатти – в пятикарточный «стад», в семикарточный «гвоздь», в короткий покер или в покер с одной открытой картой, – все равно ему не везло. Чтобы вернуть проигранное, он все больше повышал ставки и делал безрассудные ходы. И к полуночи, когда хозяин предложил прерваться на ужин, потерял пятьдесят тысяч долларов, которые выиграл Перри Поуп.

Угощение оказалось на славу. Обычно Орсатти радовала полуночная закуска, но на этот раз ему не терпелось вернуться к карточному столу.

– Вы совсем не едите, Тони, – заметил хозяин.

– Я не голоден, – ответил гость, протягивая руку к серебряному кофейнику. Наполнив викторианскую фарфоровую чашку с рисунком, Орсатти пересел к столу под зеленым сукном и, глядя, как остальные едят, напряженно ждал, когда они присоединятся к нему. Он горел желанием вернуть свои деньги. Начал помешивать ложкой кофе, и в этот момент в чашку упал небольшой комок. Брезгливо подцепив его ложкой, Орсатти убедился, что это кусочек штукатурки. Он поднял глаза к потолку, и тут что-то стукнуло его по лбу. Только теперь Орсатти различил какие-то торопливые звуки.

– Что, черт возьми, происходит наверху? – спросил он.

Перри Поуп как раз дошел до середины анекдота, который рассказывал инспектору Ньюхаусу.

– Извините, Тони, я не расслышал. Вы что-то сказали?

Торопливые звуки наверху стали отчетливее. На зеленое сукно посыпались кусочки штукатурки.

– Похоже, у вас мыши, – предположил сенатор.

– В моем доме – никогда! – возмутился Перри Поуп.

– Но что-то такое там есть! – прорычал Энтони Орсатти.

На зеленое сукно упал большой кусок штукатурки.

– Сейчас позову Андре, пусть разберется, – сказал хозяин. – Если все кончили есть, почему бы нам не вернуться к игре?

Орсатти не сводил глаз с дырки в потолке прямо над его головой.

– Подождите, надо пойти посмотреть, что там такое.

– Зачем? – удивился Перри Поуп. – Сейчас пошлю туда Андре, он все уладит…

Но Орсатти уже поднялся со стула и направился к лестнице. Остальные игроки переглянулись и поспешили за ним.

– Наверное, белка забежала на чердак, – догадался хозяин. – В это время года их повсюду полно. Прячет на зиму орехи. – Он улыбнулся собственной шутке.

Орсатти толчком открыл дверь на чердак, а Перри Поуп включил свет. Первое, что они увидели, были два белых, бешено носившихся по полу хомячка.

– Господи, да у меня завелись крысы! – испугался адвокат.

Но Орсатти не слушал – он обводил взглядом помещение. В центре чердака стоял складной стул. На нем пакет с сандвичами и пара открытых банок пива. Рядом на полу лежал бинокль.

Орсатти подошел и поочередно взял и рассмотрел каждый из предметов. Потом опустился на колени на пыльный пол и сдвинул маленький деревянный кружок, скрывавший просверленную в потолке дыру. Приложил к отверстию глаз и ясно увидел стоявший прямо под ним карточный стол. Ошарашенный Перри Поуп стоял рядом.

– Кто, черт побери, притащил сюда все это барахло? Душу вытрясу из Андре!

Орсатти не спеша поднялся и отряхнул пыль с брюк.

Взгляд Перри Поупа упал на пол.

– Негодные рабочие! Приходили сегодня чинить кондиционер и проделали в потолке дыру.

Он наклонился, заглянул в отверстие и внезапно посерел. Распрямившись, дико посмотрел на окружавших его мужчин:

– Эй, вы же не подозреваете, что я… Господа, что вы на меня так уставились? У меня и в мыслях не было обманывать вас – вы же мои друзья! – Сунув в рот палец, он начал неистово грызть костяшку.

– Можешь не беспокоиться на этот счет, – выдавил Орсатти, похлопав его по руке.

Адвокат вынул палец изо рта и увидел, что прокусил его до крови.

14

– Что ж, Трейси, двоих как не бывало, – хохотнула Эрнестина Литтлчеп. – В народе говорят, что твой любимый адвокат больше не сможет выступать в суде – угодил в серьезную аварию.

Они пили кофе с молоком и beignets[29] в маленьком уличном кафе на Ройал-стрит.

Эрнестина громко хихикнула:

– А ты девчонка с мозгами. Хочешь, возьму тебя в дело?

– Спасибо, Эрнестина, у меня другие планы.

– Кто следующий? – оживилась чернокожая.

– Судья Генри Лоуренс.

Генри Лоуренс начал свою карьеру провинциальным юристом в небольшом городке Луисвилле в штате Луизиана. Лишенный дарования к юриспруденции, он обладал двумя важными качествами: внушительной внешностью и беспринципностью. Согласно его философии закон был дышлом, которым следовало вертеть в угоду клиенту. Неудивительно, что при таком образе мыслей Генри Лоуренс, перебравшись в Новый Орлеан, быстро обзавелся соответствующей клиентурой. Начал с мелких нарушений и дорожных инцидентов и кончил тяжкими преступлениями, вплоть до покушений на убийство. И к тому времени, как попал в лигу тяжеловесов, вполне овладел искусством подкупа присяжных, дискредитации свидетелей и вручения взяток любому, кто мог принести пользу в процессе. Другими словами, Лоуренс представлял собой такой же тип, что и Орсатти, и рано или поздно их дорожки должны были неизбежно пересечься. Брак был заключен на небесах мафии. Лоуренс был выразителем интересов семьи Орсатти, и тот, когда настало время, посадил его в судейское кресло.

– Не представляю, как тебе удастся прищучить судью, – покачала головой Эрнестина. – Он богат, влиятелен и неприкасаем.

– Богат – да, влиятелен – да. А вот неприкасаем – нет, – возразила Трейси.

Она разработала план, но, позвонив в кабинет судьи, сразу поняла, что придется менять его.

– Будьте любезны, я хотела бы поговорить с судьей Лоуренсом.

– Извините, судьи Лоуренса нет на месте, – ответила секретарь.

– А когда он будет? – спросила Трейси.

– Не могу сказать.

– Это очень важно. Я застану его завтра утром?

– Нет, он уехал из города.

– А нельзя ли позвонить ему куда-нибудь в другое место?

– Боюсь, это невозможно. Его честь находится в другой стране.

– А могу я спросить, в какой? – Трейси изо всех сил старалась скрыть разочарование.

– Его честь сейчас в Европе на международном юридическом симпозиуме.

– Какая досада!

– Кто его спрашивает?

Трейси лихорадочно думала.

– Я – Элизабет Ловейн Дастин, председатель южного отделения Американской ассоциации судей. На девятнадцатое число этого месяца мы назначили обед, во время которого произойдет вручение наград. Судью Лоуренса выбрали человеком года.

– Очень мило, – заметила секретарь. – Однако боюсь, что его честь к этому времени не успеет вернуться.

– Жаль. Мы все надеялись услышать одну из его знаменитых речей. Судью Лоуренса единодушно поддержали все члены нашего отборочного комитета.

– Он огорчится, что не сможет присутствовать.

– Еще бы! Вы же понимаете, какая это честь. Только самые выдающиеся судьи нашей страны удостаивались подобного выбора. Слушайте, у меня возникла идея: как вы думаете, не напечатает ли судья краткую благодарственную речь – несколько слов, не больше?

– Право, не знаю, у него очень загруженное расписание.

– Будет много журналистов общенациональных телеканалов и крупнейших газет.

Наступила пауза. Секретарь судьи прекрасно знала, как любил его честь, когда о нем упоминали средства массовой информации. Насколько она могла судить, теперешняя поездка Генри Лоуренса была посвящена именно этой цели.

– Я спрошу, – пообещала она. – Может быть, он найдет время записать для вас несколько слов.

– Было бы замечательно, – подхватила Трейси. – Это придало бы атмосферу всему вечеру.

– Вы хотели бы, чтобы он высказался по какому-то конкретному поводу?

– Само собой. Нам хотелось бы… – Трейси замялась. – О, это довольно сложно. Лучше бы мне объяснить ему напрямую.

Последовало недолгое молчание. Перед секретаршей возникла дилемма. Ей было приказано никому не выдавать расписание патрона. Но с другой стороны, ему не понравится, если по ее вине он лишится такой престижной награды.

– Мне в самом деле не велено предоставлять какую-либо информацию, но, полагаю, его честь не станет возражать, если я сделаю исключение ради такого важного случая. Вы найдете его в Москве, в гостинице «Россия». Он проведет там еще пять дней, а потом…

– Прекрасно! Я свяжусь с ним немедленно. Спасибо!

– Благодарю вас, мисс Дастин.

Телеграммы были отправлены судье Генри Лоуренсу в Москву, в гостиницу «Россия».

«Информируем, что следующая встреча комитета судебного права назначена. Сообщите удобную дату согласно своему расписанию и договоренности.

Борис».

«Самолет сестры опоздал. Планы нарушены, но пассажиры прибыли. Утеряны паспорт и деньги. Сегодня вашу сестру поместят на время в первоклассный швейцарский отель. Не беспокойтесь, счет оплатите позже.

Борис».

«Теперь вашей сестре необходимо как можно скорее получить временный документ. Передам информацию, как только смогу. О новом паспорте узнаю в русском консульстве. Отправлю на корабле.

Борис».

НКВД не дремал и дожидался новых телеграмм, но поскольку они не поступили, Лоуренса арестовали.

Допрос длился десять дней и ночей.

– Кому вы передавали информацию?

– Какую информацию? Не понимаю, о чем вы говорите.

– Говорим о тех самых планах.

– Каких таких планах?

– Чертежах новой советской подводной лодки.

– Вы, должно быть, сошли с ума! Что я могу знать о новых советских подводных лодках?

– Вот это мы и намерены выяснить. С кем вы имели тайные встречи?

– Какие тайные встречи? У меня нет никаких тайн.

– Отлично, тогда расскажите нам, кто такой Борис?

– Борис – это кто?

– Борис – это тот человек, который переводил деньги на ваш швейцарский счет.

– На мой швейцарский счет?!

На него разозлились.

– Упрямый дурак! – сказали Лоуренсу. – Мы выведем вас на чистую воду. Вас и других американских шпионов, которые подрывают мощь нашей великой родины.

К тому моменту, когда к арестованному допустили американского посла, судья Генри Лоуренс потерял пятнадцать фунтов. Он не мог припомнить, когда тюремщики в последний раз разрешили ему поспать, и превратился в дрожащее подобие человека.

– Почему они так поступили со мной? – прохрипел он. – Я американский гражданин. Судья! Ради Бога, вытащите меня отсюда!

– Я делаю все, что могу, – заверил его посол, пораженный видом Лоуренса. Две недели назад он встречал судью и других членов комитета судебного права. Тот Генри Лоуренс ничуть не походил на этого забитого, съежившегося от страха человека.

«Что русские имеют против него? – недоумевал посол. – Судья Лоуренс такой же шпион, как я. – Посол криво усмехнулся и оборвал себя: – Мог бы придумать пример получше».

Он потребовал встречи с Президентом Политбюро[30] и, когда ему в этом отказали, добился аудиенции у одного из министров.

– Я заявляю официальный протест! – сердито начал посол. – Поведение вашей страны в отношении судьи Лоуренса не имеет никаких оправданий. Человека его положения смешно называть шпионом!

– Вы все сказали? – холодно осведомился министр. – В таком случае взгляните вот на это. – Он подал послу копии телеграмм.

Посол прочитал текст и удивленно поднял глаза.

– Что в них такого? Они вполне невинны.

– Вы так считаете? Тогда извольте ознакомиться с этим. – Министр протянул послу расшифрованный вариант телеграмм. В тексте было подчеркнуто каждое четвертое слово:

«Информируем, что следующая встреча комитета судебного права назначена. Сообщите удобную дату согласно своему расписанию и договоренности.

Самолет сестры опоздал. Планы нарушены, но пассажиры прибыли. Утеряны паспорт и деньги. Сегодня вашу сестру поместят на время в первоклассный швейцарский отель. Не беспокойтесь, счет оплатите позже.

Теперь вашей сестре необходимо как можно скорее получить временный документ. Передам информацию, как только смогу. О новом паспорте узнаю в русском консульстве. Отправлю на корабле».

«Черт меня побери!» – подумал посол.

Журналистов и публику на процесс не допустили. Осужденный упорно отпирался, утверждая, что прибыл в СССР не в целях шпионажа. Суд обещал снисхождение, если он назовет своих боссов. Генри Лоуренс заложил бы душу, только бы что-нибудь сказать, но он никого не знал.

После суда в «Правде» появилась короткая заметка о том, что разоблачен известный американский шпион. Осужден на четырнадцать лет и отправлен в Сибирь в трудовой исправительный лагерь.

Дело судьи Лоуренса поставило в тупик американские разведывательные круги. В кулуарах ЦРУ, ФБР, Секретной службы[31] и министерства финансов носились разные слухи.

– Он не из наших, – говорили в ЦРУ. – Наверное, из финансов.

В министерстве финансов отрицали всякую причастность к делу судьи Генри Лоуренса.

– Этот тип не из нашей конторы. Не иначе долбаное ФБР опять сует свой нос на чужую территорию.

– Никогда о таком не слыхивали, – открещивались в ФБР. – Поинтересуйтесь в администрации и разведывательном управлении.[32]

В разведывательном управлении тоже пребывали в полном неведении и откликнулись коротко:

– Без комментариев.

Каждая служба не сомневалась, что судью Лоуренса забросили в СССР другие.

– Остается восхищаться его упорством, – заметил директор ЦРУ. – Крепкий парень. Ни в чем не признался и не назвал имен. Скажу откровенно, побольше бы нам таких.

* * *

В последнее время у Энтони Орсатти все как-то не клеилось, хотя он сам не понимал почему. Впервые в жизни удача отвернулась от капо. Началось с предательства Джо Романо, затем Перри Поуп, а теперь сгинул судья Генри Лоуренс – впутался в какое-то идиотское шпионское дело. Все эти люди были необходимыми винтиками, благодаря которым крутилась машина семьи Орсатти. На этих людей он мог положиться.

Романо был словно чека в колесе, и Орсатти никак не удавалось подобрать другого человека на его место. Делами управляли кое-как, и вскоре посыпались жалобы от тех, кто раньше никогда не осмелился бы жаловаться. Стали поговаривать, что Тони Орсатти стареет, не в состоянии приструнить людей и его организация рассыпается.

Последней каплей стал звонок из Нью-Джерси.

– Тони, мы слышали, что у тебя неприятности. Хотим помочь тебе выпутаться.

– Никаких неприятностей! – ощетинился Орсатти. – Была парочка проблем, но с ними я без вас разобрался.

– У нас другие сведения, Тони. Поговаривают, будто твой город маленько спятил, потому что его никто не контролирует.

– Я его контролирую!

– Может, он тебе не по зубам? Может, ты перетрудился и тебе пора на покой?

– Это мой город! Его у меня никому не отобрать!

– Ай-ай-ай, Тони! Разве речь о том, чтобы что-то у тебя отбирать? Мы просто хотим помочь. Семьи на востоке собирались на совет и решили подать тебе руку помощи – послать несколько человек. Что тут плохого? Ведь мы старинные друзья!

Энтони Орсатти прошиб озноб. Плохо было то, что рука помощи станет подгребать под себя все больше и больше. И этот снежный ком ему не остановить.

На обед Эрнестина задумала сварить суп из стручков бамии с креветками, и он кипел на медленном огне, пока они с Трейси ждали Эла. Сентябрьская волна жары допекла всех, и как только Эл появился в маленькой квартирке, Эрнестина не выдержала:

– Где, черт побери, тебя носило? Суп давно кипит, и я вместе с ним!

Но радужное настроение Эла не удалось испортить.

– Разнюхивал, где и что. И ты послушай, женщина, что я нарыл! – Он повернулся к Трейси. – Судачат, будто кое-кто решил наложить лапу на собственность Энтони Орсатти. Семья из Нью-Джерси хочет отстранить его от дел. – Эл широко улыбнулся. – Ты все-таки достала этого козла! – Он заглянул Трейси в глаза, и его улыбка угасла. – Ну как, счастлива?

«Счастлива? – подумала Трейси. – Какое странное слово». Она успела забыть его значение. Интересно, сможет ли она когда-нибудь снова испытать счастье, обычные человеческие чувства? Долгое время все мысли Трейси подчинялись одному: как отомстить за то, что сделали с ее матерью и с ней. И теперь, когда расплата почти свершилась, внутри осталась одна пустота.

На следующее утро Трейси зашла в цветочный магазин.

– Я хочу послать цветы Энтони Орсатти. Похоронный венок из белых гвоздик на каркасе с широкой лентой. На ленте пусть будут слова: «Покойся с миром». – Она подписала карточку: «От дочери Дорис Уитни».

КНИГА ТРЕТЬЯ

15

Филадельфия

Вторник, 7 октября, 16.00

Настало время заняться Чарлзом Стенхоупом-третьим. Остальные были Трейси чужими, а он – некогда ее любовником и отцом нерожденного ребенка. Но отвернулся от них обоих.

Эрнестина и Эл провожали Трейси в аэропорту Нового Орлеана.

– Я буду скучать по тебе, – сказала чернокожая. – Ты всему городу вправила мозги. Тебе надо быть мэром.

– Что ты собираешься делать в Филадельфии? – спросил Эл.

– Вернусь на прежнюю работу, в банк, – не вполне правдиво ответила Трейси.

Эрнестина и Эл переглянулись.

– А там знают, что ты… э-э… возвращаешься?

– Нет. Но президент банка ценил меня. Думаю, проблем не будет: хороших операторов компьютера заполучить не так легко.

– Ну что ж, удачи. Не теряй с нами связи. И не лезь на рожон.

Через тридцать минут Трейси была уже в воздухе. Самолет взял курс на Филадельфию.

Она зарегистрировалась в отеле «Хилтон» и повесила отпаривать над горячей ванной свое единственное приличное платье. А на следующий день в одиннадцать утра вошла в банк и направилась к секретарше Кларенса Десмонда.

– Привет, Мэй!

Девушка уставилась на Трейси так, словно увидела привидение.

– Трейси? – Она не знала, куда деть глаза. – Я… ты как?

– Нормально. Мистер Десмонд у себя?

– Не… не знаю… Сейчас посмотрю… Извини. – Мэй нервно вскочила с кресла и юркнула в кабинет вице-президента.

Через несколько мгновений она снова появилась в приемной.

– Входи. – Мэй посторонилась, и Трейси шагнула к двери.

«Что это такое с Мэй?» – подумала Трейси.

Вице-президент стоял возле своего стола.

– Добрый день, мистер Десмонд. Можно войти?

– С какой целью? – В его тоне не было и намека на дружелюбие.

Трейси растерялась, но не сдалась.

– Вы говорили, что я лучший оператор компьютера, какого вы только знали. И я подумала…

– Подумали, что я возьму вас на прежнее место?

– Да, сэр. Я ведь не потеряла прежних навыков. И вполне могу…

– Мисс Уитни. – Вице-президент больше не называл ее Трейси. – То, о чем вы просите, абсолютно невозможно. Поймите, наши клиенты не захотят иметь дело с человеком, который отбывал срок за грабеж и покушение на убийство. Это не соответствует нашему безупречному моральному имиджу. Едва ли вас, с вашим прошлым, решится нанять какой-нибудь банк. Советую вам поискать работу, более соответствующую вашим обстоятельствам. Надеюсь, вам ясно, что в моих словах нет ничего личного.

Трейси слушала сначала растерянно, потом в ней закипел гнев. О ней говорили как об изгое, как о прокаженной. А как этот самый человек распинался раньше: «Мы ни за что не хотим вас терять. Вы числитесь среди наших самых ценных сотрудников».

– У вас ко мне что-нибудь еще, мисс Уитни? – Вопрос означал, что пора уходить.

Трейси хотела обсудить сотню разных вещей, но теперь понимала, что все это бесполезно.

– Нет, – ответила она. – Вы сами все сказали. – Трейси повернулась и с горящим лицом направилась к двери. Ей казалось, что все сотрудники банка собрались поглазеть на нее. Мэй успела растрепать: уголовница вернулась. Трейси шла к выходу, высоко держа голову, но внутри обмирая. «Нельзя позволять творить с собой такое, – твердила она себе. – Все, что у меня осталось, – это моя гордость. Уж ее-то у меня никто не отнимет».

Униженная, Трейси целый день не выходила из номера. Как она была наивна, рассчитывая, что ее примут обратно с распростертыми объятиями. Теперь о ней шла дурная слава. Вспомнила слова Чарлза: «О тебе заголовки на первой полосе “Филадельфия ньюс”». Ну и черт с ней, с этой Филадельфией. Здесь у Трейси остались еще дела, но, покончив с ними, она уедет куда-нибудь подальше. Может, в Нью-Йорк, где ее никто не знает. От этого решения Трейси стало немного легче.

Вечером она поужинала в кафе «Ройал». После омерзительного разговора с Кларенсом Десмондом Трейси нуждалась в успокаивающей атмосфере – мягком свете, изящной обстановке, умиротворяющей музыке. Она попросила водку с мартини и, когда официант принес заказ, подняла глаза, и ее сердце екнуло – напротив, в отдельной кабинке, сидел Чарлз с женой. Они ее пока не заметили. Ей захотелось немедленно подняться и уйти. Трейси была не готова встречаться с Чарлзом лицом к лицу. Во всяком случае, не раньше того момента, когда она приведет в действие свой план.

– Вы готовы сделать заказ? – спросил официант.

– Я… я жду… – Трейси не решила, в силах ли она остаться.

Она снова бросила взгляд на Чарлза и – странное дело! – словно увидела незнакомца. Перед ней сидел лысеющий, сутулый мужчина среднего возраста с выражением неподдельной скуки на лице. Даже не верилось, что когда-то она считала, будто любит его, когда-то спала с ним, рассчитывала провести с Чарлзом всю жизнь. Трейси перевела глаза на его жену. У той было такое же скучающее выражение лица, как и у Чарлза. Они производили впечатление людей, которых навечно приговорили прозябать друг подле друга. И перед внутренним взором Трейси открылась бесконечная череда скучных лет, которые им предстояло прожить вместе. Ни любви. Ни радости. «Вот оно, наказание Чарлзу!» – подумала Трейси и ощутила, как в ней внезапно всколыхнулась освобождающая волна и пали цепи глубокой, темной душевной кабалы. Она дала знак официанту:

– Я готова сделать заказ.

Все кончено. Прошлое наконец похоронено.

Только вернувшись вечером в гостиницу, Трейси вспомнила, что ей причитались деньги из фонда сотрудников банка. Она произвела подсчеты, и у нее получилось тысяча триста семьдесят пять долларов и шестьдесят пять центов.

Она написала письмо Кларенсу Десмонду и через два дня получила ответ от Мэй:

«Дорогая мисс Уитни!

В ответ на Ваше письмо мистер Десмонд просил проинформировать Вас, что в русле проводимой этической политики управления финансовым фондом сотрудников Ваша доля перемещена в основной фонд. Вице-президент особо подчеркнул, что не имеет ничего против Вас лично.

Искренне Ваша

секретарь первого вице-президента

Мэй Трентон».

Трейси не поверила собственным глазам: у нее украли деньги и при этом прикрылись желанием блюсти этическую чистоту банка! Разгневанная, она поклялась: «Я им этого не спущу! Больше меня никто не надует!»

На следующее утро Трейси стояла перед знакомым входом в филадельфийский банк «Траст энд фиделити». На ней был парик с черными длинными волосами и толстый слой темного грима с нарисованным на подбородке багровым шрамом. Если что-нибудь пойдет не так, запомнится именно этот шрам. Несмотря на маскировку, Трейси чувствовала себя голой: она пять лет проработала в этом банке, и здесь было полно людей, которые прекрасно знали ее. Следовало соблюдать особую осторожность, чтобы не выдать себя.

Трейси достала из сумочки пробку от бутылки, вложила в туфлю и, хромая, вошла в дверь. В зале было полно посетителей – Трейси специально выбрала время, когда в банке начался самый пик работы. Приблизилась, ковыляя, к стойке. Клерк прервал телефонный разговор, положил трубку и поднял на нее глаза:

– Слушаю вас.

Это был Джон Крейтон, банковский расист. Он ненавидел евреев, черных и пуэрториканцев, хотя не обязательно именно в такой последовательности. Вечно раздражал Трейси, когда она здесь работала, но теперь по его лицу не было заметно, что он узнал ее.

– Buenos dнas, seсor,[33] я хочу открыть счет, ahora.[34] – Трейси говорила с мексиканским акцентом, который все последние месяцы слышала от своей сокамерницы Паулиты.

Лицо Крейтона исказила презрительная гримаса.

– Фамилия?

– Рита Гонзалес.

– Сколько денег вы намерены положить на счет?

– Десять долларов.

– Наличными или чеком? – насмешливо хмыкнул Крейтон.

– Наличными, будь спокоен. – Трейси достала из сумочки смятую, надорванную десятидолларовую купюру. Клерк шлепнул перед ней формуляр:

– Заполни вот это.

Трейси ничуть не желала оставлять образец своего почерка.

– Прошу прощения, seсor, я поранила mi mano, руку. Может, вы напишете за меня, si se puede?

«Ох уж мне эти неграмотные латиноски», – фыркнул Крейтон.

– Ты сказала, Рита Гонзалес?

– Да.

– Домашний адрес?

Трейси дала адрес и телефон гостиницы.

– Девичья фамилия матери?

– Гонзалес. Она вышла замуж за своего дядю.

– Дата твоего рождения?

– Двадцатое декабря 1958 года.

– Место рождения?

– Ciudad de Mexico.

– Мехико-Сити. Распишись вот здесь.

– Могу только левой рукой. – Трейси поморщилась, взяла ручку и поставила неразборчивую закорючку. Джон Крейтон выписал ей депозитный купон.

– Вот временная чековая книжка. Типографские чеки пришлют по почте через три или четыре недели.

– Bueno. Muchas gracias, seсor.[35]

– Ну, давай. – Крейтон посмотрел, как Трейси выходила из банка. – Долбаная латиноска!

Существует много незаконных способов проникновения в компьютер, и Трейси была в этом деле знатоком. Она участвовала в создании системы безопасности банка, а теперь готовилась обмануть ее.

Первый шаг – предстояло найти компьютерный магазин с терминалом, откуда она сможет проникнуть в банковский компьютер. В нескольких кварталах от банка Трейси обнаружила почти пустой магазин.

– Чем могу служить? – подлетел к ней с готовностью продавец.

– Eso sн que no, seсor.[36] Хочу просто посмотреть.

Продавец скосил глаза на подростка, забавлявшегося компьютерной игрой.

– Извините. – И поспешил к нему.

Трейси подошла к настольной модели компьютера, соединенной с телефонной розеткой. Войти в систему не трудно, но без кода невозможно, а код менялся каждый день. Трейси сама присутствовала на совещании, когда принималось решение.

– Мы будем постоянно менять код, чтобы исключить незаконное проникновение, – заявил тогда Кларенс Десмонд. – Но пусть он будет достаточно простым, чтобы не создавать трудностей тем, у кого есть право входить в нашу сеть.

В итоге они установили базовый код: четыре времени года и текущий день месяца.

Трейси включила компьютер и набрала код филадельфийского банка «Траст энд фиделити». Послышался резкий сигнал, и она переключила телефон на модем терминала. На маленьком экране заморгала надпись: «Ваш код допуска?»

Сегодня десятое. Пусть будет: «осень 10».

«Неправильный код допуска». Экран компьютера очистился.

Неужели они поменяли код? Боковым зрением Трейси заметила, что продавец снова направился к ней. Она повернулась и, рассматривая по дороге полки, пошла по магазину. «Пришла поглазеть», – решил продавец и поспешил к новому, многообещающему на вид посетителю. А Трейси в это время вернулась к прежнему терминалу.

Она старалась проникнуть в мысли Кларенса Десмонда. Трейси не сомневалась, что он человек привычки, не стал бы кардинально менять код. Наверняка оставил тот же принцип: времена года и числа – только в каком сочетании? С числами вышла бы путаница, значит, дело во времени года.

Трейси сделала новую попытку.

«Ваш код допуска?»

«Зима 10».

«Неправильный код допуска». Экран погас.

«Ничего не выходит, – в отчаянии подумала Трейси. – Ну хорошо, еще разок».

«Ваш код допуска?»

«Весна 10».

Экран моргнул, но через секунду появилось сообщение: «Доступ разрешен».

«Он переменил времена года», – поняла Трейси и быстро напечатала: «Операции в пределах страны».

В ту же секунду появилось банковское меню:

«Ваши намерения:

А. Внести деньги на счет

Б. Перевести деньги

В. Снять деньги с накопительного счета

Г. Перевести деньги в другое отделение

Д. Снять деньги с чекового счета

Выберите нужное».

Трейси выбрала Б. На экране появилось новое меню:

«Сумма перевода

Откуда

Куда».

Она набрала: «Из генерального резервного фонда Рите Гонзалес». Но когда дело дошло до суммы, начала колебаться. «Очень соблазнительно», – размышляла Трейси. Теперь, когда доступ открыт и компьютер ей покорился, он мог отсчитать любые суммы, вплоть до миллионов. Но она не воровка. Хочет получить только то, что принадлежит ей по праву. И она напечатала: «1375,65$» и добавила номер счета Риты Гонзалес.

На экране появилась надпись: «Операция завершена. Хотите продолжить операции?»

«Нет».

«Сеанс окончен. Спасибо».

Теперь, как знала Трейси, деньги поступят в Межбанковскую платежную систему, где ежедневно из банка в банк перемещалось до 220 миллионов долларов.

Продавец, хмурясь, снова направился к ней. Трейси поспешно ударила по клавише, и экран погас.

– Хотите приобрести этот аппарат, мисс?

– Нет, gracias, – отозвалась Трейси. – Ничего не соображаю в этих компьютерах.

Из аптеки на углу она позвонила в банк и попросила к телефону старшего кассира:

– Hola,[37] это Рита Гонзалес. Я хочу, чтобы мои деньги перевели в главное отделение Первого Ганноверского банка в Нью-Йорке, por favor.[38]

– Номер вашего счета, мисс Гонзалес?

Трейси назвала номер счета.

Через полчаса она расплатилась в отеле «Хилтон» и была на пути в Нью-Йорк.

На следующий день в десять утра Рита Гонзалес пришла в Первый Ганноверский банк, чтобы снять свои деньги со счета.

– Сколько там у меня, дружок? – спросила она оператора.

– Тысяча триста семьдесят пять долларов и шестьдесят пять центов.

– Si, так точно.

– Хотите, чтобы я выписал вам чек, мисс Гонзалес?

– Нет, gracias, – поблагодарила Трейси. – Не доверяю банкам. Давайте бумажками.

Трейси получила причитающиеся при освобождении из государственной тюрьмы двести долларов плюс небольшую сумму, которую заработала, ухаживая за Эми. Но даже с деньгами банка ее финансовое положение было отнюдь не благополучным. Следовало как можно скорее искать работу.

Она поселилась в недорогой гостинице на Лексингтон-авеню и начала рассылать заявления в банки, выражая желание получить работу оператора компьютера. И вдруг осознала, что компьютер стал ее врагом. Банковские машины хранили досье Трейси. И с этим досье мог ознакомиться каждый, кто умел нажать на нужную кнопку. И как только обнаруживалась, что она сидела в тюрьме, заявление автоматически отвергалось.

«Учитывая ваши обстоятельства, нереально рассчитывать, что какой-нибудь банк вас возьмет на работу»… Да, Кларенс Десмонд оказался прав.

Трейси стала отправлять заявления в страховые компании и фирмы, как-либо связанные с компьютерами. Но ответ каждый раз приходил один и тот же – отрицательный.

«Ну и отлично, – подумала Трейси, – займусь чем-нибудь еще». Она купила «Нью-Йорк таймс» и начала изучать колонку вакансий.

Среди прочих Трейси нашла должность секретаря в экспортной фирме.

Но стоило ей переступить порог, как менеджер по работе с персоналом воскликнул:

– Слушайте, я видел вас по телевизору! Это же вы спасли в тюрьме маленькую девочку!

Трейси повернулась и поспешно ушла. На следующий день она поступила на работу продавщицей в детскую секцию «Сакса» на Пятой авеню.[39] Торговля была совсем не тем родом деятельности, к которому она привыкла, но хотя бы позволяла заработать на жизнь.

На второй день покупательница-истеричка узнала Трейси и заявила менеджеру отдела, что не желает, чтобы ее обслуживала убийца, утопившая ребенка. Трейси выгнали в тот же миг, даже не дали возможности объясниться.

Теперь ей казалось, что те люди, которым она отомстила, все-таки взяли верх. Они превратили ее во врага общества, в изгоя. Несправедливость происходящего разъедала душу. Не представляя, как будет жить, Трейси впервые поддалась отчаянию. Вечером она полезла в сумочку пересчитать оставшиеся деньги и нашла клочок бумаги, который дала ей в тюрьме Бетти Франсискус. Конрад Морган, ювелир, 640, Пятая авеню, Нью-Йорк. Он участвует в программе исправления преступников и готов подать руку помощи отбывавшим заключение.

Ювелирный магазин «Конрад Морган энд Си» оказался изысканным заведением со швейцаром в ливрее при входе и вооруженным охранником внутри. Товар был немногочисленным, зато качество драгоценностей отменным. Трейси подошла к секретарше.

– Я хотела бы встретиться с мистером Конрадом Морганом.

– Вам назначено?

– Нет… Общая знакомая сказала, что он примет меня.

– Как ваша фамилия?

– Трейси Уитни.

– Подождите, пожалуйста, минуту.

Секретарша подняла телефонную трубку и что-то тихо проговорила в микрофон.

– Сейчас мистер Морган занят. Он спрашивает, не смогли бы вы подойти к шести часам?

– Разумеется. Спасибо.

Трейси вышла из магазина и в нерешительности остановилась на тротуаре. Приезд в Нью-Йорк оказался ошибкой. Вряд ли этот Морган захочет что-нибудь сделать для нее. Да и с какой стати? Он ее совсем не знал. Прочтет наставление и бросит подачку. «А мне не нужно ни того, ни другого. Ни от него, ни от кого-либо другого. Я – борец. Как-нибудь справлюсь сама. К черту Моргана! Не пойду больше к нему».

Трейси бесцельно брела по тротуару – мимо сверкающих витрин Пятой авеню, охраняемых домов на Парк-авеню, шумных магазинов на Лексингтон и Третьей. Шла по улицам Нью-Йорка, но, полная горького отчаяния, ничего не замечала.

В шесть часов вечера Трейси снова оказалась на Пятой авеню перед ювелирным магазином Конрада Моргана. Швейцар исчез, а дверь оказалась запертой. Вызывающим жестом Трейси стукнула в створку и повернулась, чтобы уйти, но, к ее удивлению, дверь отворилась. За ней стоял похожий на дятла мужчина и смотрел на нее. Над ушами всклоченные пучки седых волос, радостное румяное лицо, сияющие голубые глаза. Он смахивал на энергичного гномика.

– Вы, должно быть, Трейси Уитни?

– Да.

– А я – Конрад Морган. Окажите любезность, заходите.

Трейси вошла в пустой магазин.

– Я ждал вас. Давайте пройдем ко мне в кабинет и поговорим. – Конрад Морган провел Трейси через зал к запертой двери и открыл ее своим ключом.

Кабинет был изысканно обставлен и больше походил на жилище, чем на место работы: никаких письменных столов, только эффектно расположенные кушетки, кресла и столики. По стенам висели полотна старых мастеров.

– Хотите что-нибудь выпить? Виски, коньяк или, может быть, шерри? – предложил хозяин.

– Нет, спасибо, ничего.

Трейси внезапно разволновалась. Она простилась с мыслью о том, что этот человек чем-нибудь ей поможет, и все-таки отчаянно надеялась.

– Бетти Франсискус посоветовала мне повидаться с вами, мистер Морган. Она сказала, что вы помогаете людям, которые попали… в беду. – Трейси так и не сумела выговорить слово «тюрьма».

Конрад Морган сцепил пальцы, и она заметила, какой красивый у него маникюр.

– Бедняга Бетти. Такая симпатичная леди. Ей очень не повезло. Вы в курсе?

– Не повезло?

– Да, ее поймали.

– Не… понимаю…

– Все очень просто, мисс Уитни: Бетти работала на меня, была вполне защищена. Затем это несчастное создание влюбилось в шофера из Нового Орлеана, стало действовать на свой страх и риск и вот – попалась.

Трейси смутилась.

– Она работала у вас продавщицей?

Морган откинулся на спинку и смеялся до тех пор, пока на глазах не выступили слезы.

– Дорогая моя, – наконец проговорил он, вытирая лицо платком, – судя по всему, Бетти ничего вам не объяснила. – Конрад Морган подался вперед и снова сплел пальцы. – Я владею маленьким побочным, но очень доходным бизнесом. И с радостью делюсь прибылью с коллегами. Я нанимаю людей, извините, вроде вас, тех, кто провел некоторое время в тюрьме. – Еще более озадаченная, Трейси вгляделась в его лицо. – У меня уникальное положение. Мои клиенты – богатейшие люди, и они доверяют мне. – Морган тихонько постучал друг о друга подушечками пальцев. – Я знаю, когда мои клиенты уезжают в путешествия. В таких случаях в наши рискованные времена очень немногие берут с собой драгоценности – большинство запирают их дома. А я рекомендую им средства защиты. Мне точно известно, какие у кого драгоценности, потому что я сам продавал их.

Трейси бессознательно вскочила на ноги.

– Извините, что отняла у вас время.

– Вы уже уходите?

– Да, если вы имеете в виду то, что сказали.

– Именно это.

У Трейси вспыхнули щеки.

– Я не преступница. Я ищу работу.

– А я и предлагаю работу. Час-два, и дело сделано. Зарплата двадцать пять тысяч долларов. Разумеется, никаких налогов.

Трейси едва сдерживала гнев.

– Меня это не интересует. Вы позволите мне уйти?

– Разумеется, если вы так хотите. – Конрад Морган поднялся и проводил ее до двери. – Поймите, мисс Уитни, я бы не впутывался в эту историю, если бы у кого-нибудь была хоть малейшая опасность попасться. Я дорожу своей репутацией.

– Обещаю, что не скажу никому ни слова, – холодно отозвалась Трейси.

Он ухмыльнулся:

– А что, дорогая, вы, собственно, можете сказать? Кто вам поверит? Ведь я – Конрад Морган. – Они уже были у выхода из магазина. – Дайте мне знать, если передумаете. Лучшее время для звонка – после шести вечера. Буду ждать.

– Не стоит! – отрезала Трейси и вышла на улицу, навстречу наступающей ночи. Даже в своем гостиничном номере она продолжала дрожать. А почувствовав голод, послала за сандвичами посыльного – ей не хотелось ни с кем встречаться. После разговора с Конрадом Морганом ей казалось, будто она вывалялась в грязи. Он поставил Трейси на одну доску с забитыми, униженными и сбившимися с пути преступницами, которые окружали ее в женской тюрьме Южной Луизианы. А она Трейси Уитни – специалист по компьютерам, законопослушная, добропорядочная гражданка своей страны.

Которую никто не желал брать на работу.

Ночью Трейси лежала без сна и думала о будущем. У нее не было заработка и осталось очень немного денег. Она приняла два решения: переехать в другое место, дешевле этой гостиницы, и найти работу. Любую.

Место дешевле гостиницы оказалось маленькой однокомнатной квартиркой в мрачном четырехэтажном доме без лифта в Нижнем Ист-Сайде. Сквозь тонкие, как картон, перегородки доносилась иностранная ругань соседей. Витрины и двери крохотных магазинов вдоль улиц были забраны крепкими решетками. И Трейси понимала почему: в этом районе, казалось, жили одни наркоманы, проститутки и торговки дурью. По дороге на рынок к ней три раза пристали: дважды мужчины и один раз женщина.

– Ничего, переживу, – убеждала себя Трейси. – Я здесь ненадолго.

В нескольких кварталах от квартиры она нашла небольшое агентство по трудоустройству. Его содержала миссис Мерфи, дородная дама с видом матроны. Отложив резюме Трейси, она вопросительно посмотрела на нее:

– Не понимаю, зачем я вам понадобилась. Наверняка найдутся дюжины компаний, которые готовы оторвать таких, как вы, с руками.

Трейси тяжело вздохнула.

– У меня проблема. – Пока она объясняла, миссис Мерфи внимательно слушала.

– Можете забыть о работе с компьютерами, – наконец проговорила она.

– Но вы только что сказали…

– В наши дни компании опасаются электронных преступлений и предпочитают не нанимать людей с судимостью.

– Как же так… мне нужна работа…

– Вы не думали о других видах деятельности? Например, о работе продавщицы?

Трейси вспомнила свой опыт в универсальном магазине. Нет, такого она больше не вынесет.

– А чего-нибудь другого не найдется?

Женщина колебалась. Трейси Уитни была явно выше того, что она собиралась предложить ей.

– Понимаю, это совсем не ваш профиль… В «Джексон хоул» открылась вакансия официантки. Это такая забегаловка в Верхнем Ист-Сайде, где подают гамбургеры.

– Официантки?

– Да. Если вы согласитесь на эту работу, я не возьму с вас никаких комиссионных. Я сама случайно услышала о ней.

Трейси растерялась. Когда-то она работала официанткой в колледже. Но тогда это была забава. А теперь вопрос выживания.

– Попробую, – ответила она.

Забегаловка «Джексон хоул» оказалась настоящим бедламом, где толпились нетерпеливые посетители и ругались измотанные работой, запарившиеся повара. Еда была хорошей, а цены умеренными, и заведение не знало отбоя от посетителей. Официантки не имели ни минуты для отдыха, и к концу первого дня Трейси совершенно выдохлась. Но она зарабатывала деньги.

В середине второго дня Трейси подошла обслужить столик с продавцами, и один из них положил ей ладонь на задницу. Она тут же уронила ему на голову соусник с чили, и на этом ее работа закончилась.

Она вернулась к миссис Мерфи и рассказала о том, что произошло.

– У меня для вас хорошие новости, – сообщила ей женщина. – В «Веллингтон армс» нужен помощник администратора. Я пошлю вас туда.

Это был небольшой, но изящный отель на Парк-авеню, принимавший богатых и известных людей. Администратор поговорил с Трейси и нанял ее на работу. Она была необременительной, люди приятными, рабочий день не слишком продолжительным.

Через неделю после поступления Трейси пригласили в кабинет администратора. Там же находился и помощник менеджера.

– Вы проверяли сегодня номер восемьсот двадцать семь? – спросил ее администратор. Номер занимала голливудская актриса Дженнифер Марлоу. В обязанности Трейси входило присматривать, чтобы горничные добросовестно выполняли свою работу.

– Конечно… а как же? – ответила она.

– В котором часу?

– В два. Что-нибудь не так?

В разговор вступил помощник менеджера:

– В три часа вернулась мисс Марлоу и обнаружила, что у нее пропало дорогое кольцо с бриллиантом. – Трейси похолодела. – Вы входили в ее спальню?

– Да, я проверяла все комнаты.

– Находясь в спальне, вы видели какие-нибудь украшения?

– М-м-м… кажется, нет.

– Что значит «кажется»? – повысил голос помощник менеджера. – Вы не уверены?

– Я не смотрела на украшения, – ответила Трейси. – Я проверяла кровати и полотенца.

– Мисс Марлоу утверждает, что ее кольцо лежало на туалетном столике, когда она выходила из номера.

– Я ничего не знаю о нем.

– Никто, кроме вас, не имеет допуска в комнату. Горничная работает у нас много лет.

– Я не брала его.

Помощник менеджера вздохнул.

– Придется вызывать полицию, чтобы провести расследование.

– Его украл кто-то другой! – выкрикнула Трейси. – Или сама мисс Марлоу куда-нибудь засунула.

– С вашим прошлым… – начал помощник менеджера.

Вот оно – сказано вслух: «С вашим прошлым…»

– Я вынужден просить вас не покидать комнату охраны до прихода полиции.

Трейси вспыхнула.

– Хорошо, сэр.

Трейси сопровождал один из охранников, и у нее возникло ощущение, что она вновь оказалась в тюрьме. В прошлом Трейси читала о людях с судимостью, которых преследовали за то, что они когда-то отбывали срок. Но ей не приходило в голову, что нечто подобное может случиться с ней самой. На Трейси налепили ярлык и ждали, что она будет жить соответственно ему. «Или скачусь еще ниже», – с горечью подумала Трейси.

Через полчаса вернулся улыбающийся помощник менеджера.

– Все в порядке, – сказал он. – Кольцо нашлось. Мисс Марлоу куда-то его все-таки засунула. Вышла небольшая ошибочка.

– Прекрасно, – отозвалась Трейси.

Из гостиницы она прямиком направилась в ювелирный магазин Конрада Моргана.

– Все до смешного просто, – сказал Конрад Морган. – Одна из моих клиенток, Лоис Беллами, уехала в Европу. Ее дом расположен в Си-Клифф на Лонг-Айленде. По выходным слуг там не бывает. Частный патруль совершает проверки каждые четыре часа. В дом можно проникнуть и выбраться оттуда за несколько минут. – Они сидели в кабинете Конрада Моргана. – Я знаком с системой сигнализации, и мне известен код сейфового замка. Вам, моя дорогая, остается только войти внутрь, взять драгоценности и выйти. Вы приносите мне их, я вынимаю камни из оправ, самым большим делаю новую огранку и перепродаю.

– Если все так просто, почему бы вам не заняться этим самому? – в упор спросила его Трейси.

Голубые глаза Конрада Моргана вспыхнули.

– Потому что я на это время уезжаю по делам из города. Когда происходят эти маленькие неприятности, меня никогда не бывает в Нью-Йорке. Всегда подворачиваются какие-нибудь дела.

– Понятно.

– Если вас мучают угрызения совести, что придется ограбить эту миссис Беллами, уверяю вас – не стоит. Она ужасная женщина; у нее по всему миру дома, набитые дорогими вещами. И к тому же она застраховала свои драгоценности на сумму, вдвое превышающую их подлинную стоимость. Оценивал, разумеется, я.

Трейси сидела, смотрела на Конрада Моргана и думала: «Я, должно быть, сошла с ума. Невозмутимо обсуждаю, как украсть драгоценности».

– Мне совсем не хочется снова угодить в тюрьму, мистер Морган.

– Ни малейшей опасности. Ни один из моих людей ни разу не попадался. Пока они работали на меня. Итак, что вы ответите?

Не вызывало сомнений, что следовало ответить «нет». Идея была совершенно безумной.

– Вы сказали: двадцать пять тысяч долларов?

– Наличными по получении товара.

Целое состояние. Хватит прожить до тех пор, пока она не решит, что делать со своей жизнью. Трейси вспомнила убогую комнатенку, вопли жильцов, придирки покупателей. «Я не желаю, чтобы меня обслуживала убийца. Придется вызвать полицию, чтобы провести расследование».

Но Трейси никак не могла заставить себя ответить «да».

– Предлагаю провести операцию в субботу вечером. Слуги уходят из дома в субботу в полдень. Я дам вам водительские права и кредитную карточку на вымышленное имя. Вы возьмете на Манхэттене машину напрокат и отправитесь на Лонг-Айленд. Подъедете к дому в одиннадцать часов, заберете украшения, возвратитесь в Нью-Йорк и вернете машину. Надеюсь, вы умеете водить?

– Да.

– Отлично. В семь сорок пять утра отправляется поезд на Сент-Луис. Я зарезервировал для вас купе. В Сент-Луисе я встречу вас на вокзале. Вы передадите мне драгоценности, я вам – ваши двадцать пять тысяч.

Получалось все очень просто.

Настал момент, когда следовало ответить «нет», подняться и уйти. Но куда?

– Мне понадобится светлый парик, – сказала Трейси.

Когда она ушла, Конрад Морган, сидя в полумраке своего кабинета, думал о ней. Красивая женщина. Очень красивая. Наверное, стоило предупредить ее, что он не настолько знаком с этим типом охранной системы.

16

Из тысячи долларов, что Морган выдал ей в качестве аванса, Трейси купила два парика: один светлый, другой темный со множеством косичек, темно-синий брючный костюм, черный комбинезон и подделку чемодана от Гуччи у торговца на Лексингтон-авеню. Пока все шло гладко. Как и обещал Морган, Трейси получила конверт, где находились водительские права на имя Эллен Бранч, схема охранной сигнализации в доме миссис Беллами, кодовая комбинация сейфа в ее спальне и билет «Амтрак»[40] в отдельном купе на поезд до Сент-Луиса. Трейси упаковала немногочисленные пожитки и съехала с квартиры. «Никогда больше не стану жить в месте вроде этого», – пообещала она себе. Взяла напрокат машину и направилась на Лонг-Айленд совершать кражу. Все, что делала Трейси, было нереально, как во сне. И еще она очень боялась, что ее снова поймают. Стоило ли идти на такой риск?

«Все до смешного просто», – сказал ей Конрад Морган.

«Он бы не стал ни во что подобное ввязываться, если бы не был абсолютно уверен. Ему надо беречь репутацию. Но и у меня тоже есть репутация, – горько подумала Трейси. – Очень плохая. Каждый раз, когда пропадает какое-нибудь украшение, винят меня, пока не выясняется, что я невиновна».

Трейси понимала, что делала. Она накручивала себя, стараясь разозлиться и привести в нужное душевное состояние, чтобы совершить преступление. И когда добралась до Си-Клифф, довела себя чуть ли не до нервного срыва. Дважды едва не съехала с дороги. И подумала: «Хорошо бы полиция задержала меня за небрежное вождение. Тогда я сказала бы Моргану, что все пошло очень неудачно».

Но полиции поблизости не оказалось. «Никогда их не бывает рядом, если они нужны», – расстроилась Трейси.

Следуя указаниям Конрада Моргана, она повернула к Лонг-Айленд-саунд.[41] Дом прямо у воды. Называется «Эмберз». Старое викторианское здание; его невозможно не заметить.

«Хоть бы я не заметила», – молилась Трейси.

Но дом предстал перед ней, замаячил в темноте, словно замок людоеда из кошмара. На первый взгляд в нем никого не было. «Как это слуги решаются оставлять его на выходные? – возмутилась Трейси. – Их надо всех рассчитать».

Она остановила машину за стволом огромной ивы, где ее не было видно, выключила зажигание и прислушалась к ночному стрекоту насекомых. Никакие иные звуки не нарушали тишину. Дом стоял в стороне от дороги, и по вечерам здесь не было движения.

«Его загораживают деревья, моя дорогая, а соседний – в нескольких акрах. Так что не следует тревожиться, что вас заметят. Патруль совершает объезд в десять, а затем в два. К тому времени вы будете уже далеко».

Трейси посмотрела на часы. Было ровно одиннадцать. Первый патруль проехал. У нее оставалось три часа до следующей проверки. Или три секунды, чтобы развернуться, уехать в Нью-Йорк и позабыть об этом безумии. Но к чему она вернется? В голову полезли непрошеные воспоминания. Вот помощник менеджера в «Саксе» говорит ей: «Чрезвычайно сожалею, мисс Уитни, но клиентам приходится потакать». Или мисс Мерфи в бюро по найму: «О работе с компьютерами можете забыть».

И тут же завораживающий голос Моргана: «Двадцать пять тысяч долларов. Разумеется, никаких налогов. И не стоит мучиться угрызениями совести. Она – поистине ужасная женщина».

«Что я творю? – испугалась Трейси. – Я же не воровка! Не настоящая. Дилетант-простофиля на грани умопомешательства. Были бы у меня мозги, бежала бы подальше отсюда, пока еще есть время. Пока не появилась команда СУОТ,[42] не застрелила меня и не отвезла мое изрешеченное пулями тело в морг».

Перед глазами замелькали заголовки: «Опасная преступница убита во время попытки ограбления».

Кто оплачет ее на похоронах? Эрнестина и Эми? Трейси снова посмотрела на часы. Господи! Она бредит уже двадцать минут! Если делать, так надо начинать.

Но она не могла двинуться – застыла от страха. Однако убеждала себя: «Нельзя же вечно здесь торчать. Пойду пройдусь, просто взгляну на дом. По-быстрому».

Трейси глубоко вздохнула и вышла из машины. Колени у нее дрожали. Она медленно приблизилась к дому и заметила, что свет в нем не горел.

Не забыть бы надеть перчатки.

Она полезла в карман, вытащила пару перчаток и натянула на руки. «Боже мой, я решилась!» Сердце стучало так громко, что Трейси не слышала никаких других звуков.

«Сигнализация слева от двери. Там пять кнопок. Красный свет означает, что она включена. Код отключения: три-два-четыре-один-один. Когда красный свет потухнет, вы поймете, что сигнализация не работает. Вот ключ от входной двери. Войдете, не забудьте закрыть ее за собой. Пользуйтесь фонариком. На случай, если кто-нибудь будет проезжать мимо, свет в доме не включайте. Спальня хозяйки наверху слева, выходит окнами на бухту. Сейф за портретом Лоис Беллами. Он очень простой. Вам всего-то понадобится набрать вот эту комбинацию».

Трейси дрожала, готовая бежать при малейшей опасности. Нигде ни звука. Молясь о том, чтобы ничего не получилось, она последовательно нажала на кнопки. Красный сигнал потух. Следующий шаг повяжет ее по рукам и ногам. Трейси вспомнила, что у летчиков есть выражение: «точка принятия решения».

Она вставила ключ в замок, и дверь отворилась. Но прошла еще целая минута, пока она решилась переступить порог. Каждый ее нерв бешено вибрировал. Трейси стояла в коридоре, не в силах двинуться дальше. Дом заполняло одинокое молчание. Она достала фонарь, щелкнула выключателем и увидела лестницу. Сделала несколько шагов вперед и начала подниматься. Больше всего ей хотелось поскорее со всем покончить и бежать отсюда как можно дальше.

В свете фонарика коридор второго этажа показался Трейси жутковатым: луч метался по стенам и от этого создавалось впечатление, что они колебались. Трейси вглядывалась в каждую комнату, мимо которой проходила. Все они были пусты.

Как и предупреждал Морган, хозяйская спальня располагалась в конце коридора и выходила окнами на бухту. Это была красивая, отделанная в темно-красных тонах комната, с кроватью под балдахином и комодом, украшенным красными розами. Перед камином стояли два изящных кресла и закусочный столик. «Я чуть было не поселилась в таком же доме с Чарлзом», – подумала Трейси.

Она подошла к окну, из которого открывался прекрасный вид, и взглянула на суда, стоявшие на якоре далеко в бухте. «Господи, почему ты так судил, чтобы эта Лоис Беллами жила в таком великолепном доме, а я забралась в него воровать? Ну, будет, – одернула себя Трейси. – Довольно философствовать. Это всего один раз. И все кончится через несколько минут, если ты и дальше не собираешься стоять и прохлаждаться».

Трейси отвернулась от окна и пошла к портрету, описанному ей Морганом. Лоис Беллами смотрела твердо и надменно. «Да, – подумала Трейси, – на вид она и впрямь женщина не из приятных». Рама отошла на петлях вперед и обнажила небольшой стенной сейф. Трейси запомнила комбинацию: три поворота направо с остановкой на сорока двух, два поворота налево с остановкой на десяти и один поворот направо с остановкой на тридцати. Ее руки так сильно дрожали, что операцию пришлось начать сначала. Раздался щелчок, и дверца открылась.

Сейф был набит толстыми конвертами и документами, но Трейси не обратила на них внимания. У задней стенки на маленькой полочке покоилась замшевая сумочка для драгоценностей. Трейси протянула руку и схватила ее. И в тот же миг сработала сигнализация. Такого громкого звука Трейси никогда не слышала. Казалось, он отражался от каждого угла и с неистовой силой взывал о помощи.

Потрясенная Трейси замерла. Что-то получилось не так. Наверное, Морган не знал об отдельной сигнализации внутри сейфа, которая включилась, едва она дотронулась до драгоценностей.

Надо как можно быстрее выбираться. Сунув замшевую сумочку в карман, Трейси бросилась к лестнице. Но тут сквозь рев сигнализации различила другой звук – вой приближающейся полицейской сирены. Во рту у Трейси пересохло, и она в страхе замерла на верхней площадке. Метнулась к окну, отодвинула штору и вгляделась в темноту. К подъезду дома подкатила черно-белая патрульная машина. Один полицейский в форме побежал к задней двери, другой – к парадной. Спасения не было. Сигнализация надрывалась, и ее звук напомнил Трейси ненавистные звонки в коридорах женской тюрьмы Южной Луизианы.

«Нет, – подумала Трейси, – я не позволю упечь себя обратно».

Дверной звонок трезвонил не прекращая.

Лейтенант Мелвин Дюркин служил в полицейском участке Си-Клиффа уже десять лет. Си-Клифф слыл тихим городком. Самыми большими неприятностями, с которыми сталкивалась полиция, были кражи машин, вандализм и иногда по вечерам в субботу пьяные дебоши. Сигнализация, сработавшая в доме Беллами, относилась к другому разряду происшествий. Ради таких преступлений лейтенант Дюркин и вступил в полицию. Он знал Лоис Беллами, и ему было известно, какая ценная коллекция картин и драгоценностей хранилась в ее доме. И поскольку этот дом был лакомой приманкой для воров, Мелвин в отсутствие хозяйки время от времени навещал его и устраивал проверку. «И вот сейчас, – думал лейтенант, – мне кто-то попался. – Он был всего в двух кварталах от дома, когда из охранной компании поступил радиосигнал. – Очень хорошо для послужного списка. Чертовски хорошо».

Лейтенант Дюркин снова нажал на кнопку дверного звонка. Он намеревался указать в рапорте, что звонил трижды, прежде чем проникнуть в дом. Напарник побежал к задней двери, чтобы у грабителя не осталось ни малейшего шанса бежать. Вор скорее всего захочет спрятаться внутри, а он тут как тут. Никому не удастся скрыться от лейтенанта Дюркина.

Когда лейтенант в третий раз прикоснулся к кнопке, дверь внезапно открылась. Полицейский оторопел. На пороге стояла женщина в таком откровенном пеньюаре, что не приходилось ничего домысливать. На лице маска из грязи, на голове под колпаком бигуди.

– Что, черт возьми, происходит? – спросила она.

– Я… – Лейтенант с трудом сглотнул. – Я… а вы-то кто такая?

– Я – Эллен Бранч. Гощу у Лоис Беллами. А сама она уехала в Европу.

– Я знаю, – смутился лейтенант. – Но она не проинформировала нас, что у нее гости.

– Очень похоже на Лоис, – мотнула головой женщина. – Извините, не выношу этот звук. – Под взглядом лейтенанта Дюркина гостья нажала на кнопки отключения сигнализации, и все стихло. – Вот так-то лучше. Не представляете, как я обрадовалась, увидев вас. – Она нервно хихикнула. – Я уже собиралась в постель, когда загремела сигнализация. Я здесь одна – слуги ушли в полдень, – и я не сомневалась, что в дом проникли грабители.

– Не возражаете, если мы осмотрим дом?

– Напротив, настаиваю!

Лейтенанту Дюркину и его напарнику понадобилось лишь несколько минут, чтобы убедиться: в доме никто не прячется.

– Все чисто, – заключил он. – Ложная тревога. Сигнал по какой-то причине самопроизвольно включился. Вечно нам приходится полагаться на эти электронные штучки. Я бы на вашем месте вызвал представителя охранной компании – пусть проверят, что там к чему.

– Я так и поступлю.

– В таком случае разрешите откланяться.

– Спасибо, что приехали. Теперь я чувствую себя в безопасности.

«Потрясающая фигура», – подумал полицейский. Он пытался представить себе, как эта женщина выглядит без грязевой маски и бигуди.

– Вы еще долго пробудете здесь, мисс Бранч?

– Неделю или две, пока не вернется Лоис.

– Если я могу вам чем-нибудь помочь, дайте мне знать.

– Спасибо. Непременно.

Трейси проводила взглядом отъезжающую в ночь патрульную машину. От чувства облегчения ее охватила слабость. Едва автомобиль скрылся из глаз, Трейси бросилась наверх, смыла с лица грязевую маску и содрала с головы колпак Лоис Беллами для бигуди. Сняла ее пеньюар, переоделась в свой черный комбинезон и, не забыв включить сигнализацию, покинула дом.

Только на полдороге в Нью-Йорк, заново переживая приключение, Трейси изумилась собственной дерзости. Она хихикнула – раз, другой – и разразилась неудержимым хохотом – так, что пришлось свернуть на обочину. Трейси смеялась до слез – впервые в этом году. И чувствовала себя преотлично.

17

Но только после того, как поезд «Амтрак» отошел от платформы Пенсильванского вокзала, Трейси начало отпускать напряжение. Каждую секунду она ожидала окрика: «Вы арестованы!»

Трейси внимательно наблюдала за другими пассажирами, садящимися в поезд, но ничего подозрительного не заметила. Тем не менее мучительное напряжение не покидало ее. Она убеждала себя, что вряд ли исчезновение драгоценностей обнаружится так скоро. А если даже обнаружится, уж ее-то ничего не связывает с кражей. На вокзале Сент-Луиса Трейси будет ждать Конрад Морган с двадцатью пятью тысячами долларов. Двадцать пять тысяч в полное ее распоряжение! За такие деньги ей пришлось бы работать в банке несколько лет. «Поеду в Европу, – думала Трейси. – В Париж. Нет, не в Париж. В Париж мы собирались с Чарлзом в медовый месяц. Отправлюсь-ка лучше в Лондон. Там, в случае чего, я по крайней мере не буду считаться рецидивисткой». Пережитое приключение странным образом превратило Трейси в другого человека. Она словно заново родилась.

Посмотрев на дверь купе, Трейси достала замшевую сумочку и открыла ее. На ладонь посыпался каскад сверкающих драгоценностей. Там были три кольца с крупными бриллиантами, изумрудная заколка, браслет, три пары серег и два колье – одно с рубинами, другое с жемчугом.

Тут одних камней больше чем на миллион долларов! – восхитилась Трейси. Поезд катил по равнине, а она откинулась на спинку сиденья и снова переживала в уме случившееся накануне вечером. Как брала напрокат машину… ехала в Си-Клифф… прислушивалась к вечерней тишине… отключала сигнализацию и входила в дом… открывала сейф… испугалась неожиданного звона сигнализации и встретила полицейских. Им никогда бы не пришло в голову, что женщина в ночной рубашке с грязевой маской на лице и бигуди на голове и есть та самая воровка, за которой они приехали.

Здесь, в мчащемся в Сент-Луис поезде, Трейси не удержалась и удовлетворенно улыбнулась. Она все-таки перехитрила полицию! В том мгновении, когда она оказалась на краю пропасти, было нечто пьянящее. И теперь Трейси ощущала себя умной, отважной и непобедимой. В общем, вполне выдающейся личностью.

В дверь купе постучали. Трейси поспешно спрятала украшения в замшевую сумочку и положила ее в чемодан. Достала билет и открыла замок, ожидая увидеть кондуктора.

Но в коридоре стояли двое мужчин. Один из них лет тридцати с небольшим, другой – лет на десять старше. У молодого было привлекательное лицо, атлетическое сложение, волевой подбородок и маленькие аккуратные усики. Из-за очков в роговой оправе смотрели умные голубые глаза. Его спутник был плотнее, с копной черных волос. Карие глаза обдавали холодом.

– Чем обязана? – спросила Трейси.

Тот, что постарше, достал бумажник и показал значок:

«Федеральное бюро расследований.

Министерство юстиции США».

– Я специальный агент Дэнис Трэвор. А это специальный агент Томас Боуэрс.

Во рту у Трейси пересохло, но она через силу улыбнулась:

– Я… я не понимаю… Что-то не так?

– Именно, мэм, – сказал молодой с мягким южным акцентом. – Несколько минут назад поезд пересек границу Нью-Джерси. Перевозка из штата в штат краденых ценностей является федеральным преступлением.

Трейси разом покинули силы; перед глазами, заволакивая все вокруг, поплыла красная пелена.

– Будьте любезны, откройте чемодан, – попросил его напарник. Но это была не просьба, а приказание.

Оставалась единственная надежда – блефовать.

– С какой стати? Как вы смеете врываться в мое купе? – В голосе Трейси звучало неподдельное возмущение. – Разве вы вправе беспокоить невинных граждан? Я сейчас позову кондуктора!

– С кондуктором мы уже говорили, – сообщил ей Трэвор.

Блеф не прошел.

– У вас есть ордер на обыск?

– Нам не нужно никакого ордера, мисс Уитни, – мягко объяснил молодой. – Мы задержали вас на месте преступления. – Выходит, они даже знали ее фамилию. Значит, она в ловушке. Спасения не было. Ниоткуда.

Трэвор уже открывал ее чемодан. Пытаться остановить его бесполезно. Трейси смотрела, как он залез внутрь и достал замшевую сумочку. Заглянул в нее и кивнул напарнику. Трейси внезапно ослабела и, почувствовав, что не в силах стоять, села.

Трэвор извлек из кармана список, сверился с содержимым сумочки и положил все в карман.

– Здесь все, Том.

– Как… как вы узнали? – жалобно спросила Трейси.

– Мы не имеем права давать информацию, – отозвался Трэвор. – Вы арестованы. Вы можете хранить молчание, говорить только в присутствии своего адвоката. Все, что вы сейчас скажете, может быть использовано против вас. Вы поняли меня?

– Да, – прошептала Трейси.

– Мне очень жаль, – проговорил Том Боуэрс. – Я знаком с вашей историей и в самом деле расстроен.

– Ради Бога, – оборвал его напарник, – мы не на светском рауте.

Он вынул наручники и повернулся к Трейси.

– Позвольте ваши запястья, мэм.

Сердце Трейси болезненно сжалось. Она вспомнила, как глазели на нее зеваки в аэропорту Нового Орлеана, когда ее вели в наручниках.

– Пожалуйста… скажите… это обязательно?

– Да, мэм.

– Можно тебя на минутку, Дэнис? – обратился к нему Том Боуэрс.

Трэвор пожал плечами:

– Пошли.

Агенты вышли в коридор. До ошеломленной, охваченной отчаянием Трейси долетали обрывки их разговора:

– Господи, Трэвор, нет никакой необходимости надевать на нее наручники. Она никуда не денется.

– Когда ты только повзрослеешь и перестанешь мальчишничать? Вот поработаешь в Бюро с мое…

– Пойми, она и так раздавлена. Можно дать ей послабление…

– А какой смысл? Ты представляешь, что ее ждет?..

Остальное Трейси не слышала, да и не хотела слышать. Через секунду детективы вернулись в купе.

– Ладно, – буркнул старший. – Мы не станем надевать на вас браслеты. Сходим на следующей станции. Сейчас дадим радиограмму, чтобы нам прислали машину Бюро. А вы не покидайте купе. Понятно?

От унижения Трейси не могла произнести ни слова, поэтому только кивнула.

– Сожалею, что больше ничего не могу для вас сделать. – Том Боуэрс сочувственно похлопал ее по плечу.

Теперь никто ничего не мог сделать для Трейси. Слишком поздно. Ее поймали с поличным. Каким-то образом полиция вычислила ее и сообщила в ФБР.

Агенты о чем-то говорили в коридоре с кондуктором. Боуэрс показывал на нее пальцем, но Трейси не слышала слов. Кондуктор в ответ кивал. Затем Боуэрс закрыл дверь, и она захлопнулась с таким же грохотом, как решетка в камере.

Мимо летели загородные просторы, обрамленные окном живописные виньетки меняли одна другую, но Трейси не воспринимала красот пейзажа. Она сидела, парализованная страхом. В ушах грохотало, но это был не перестук вагонных колес. Шансов не оставалось. Она уже имела судимость и теперь получит максимальный срок. И рядом не будет дочери начальника тюрьмы, которую можно спасти, – только бесконечные годы заключения. И Большая Берта. Как им удалось поймать ее? Единственный, кто знал о краже, был Конрад Морган. Но зачем ему сдавать ее вместе с драгоценностями агентам ФБР? Скорее всего какой-нибудь клерк в его магазине подслушал их разговор и настучал полиции. Но в конце концов, совершенно не важно, как это случилось. Ее поймали. На следующей станции ссадят с поезда, и с этой точки снова начнется ее путь в тюрьму. Предварительные слушания, судебный процесс, а затем…

Трейси крепко зажмурилась, не желая домысливать остальное. По щекам ее побежали горячие слезы.

Поезд начал снижать скорость. Трейси пыталась поглубже вдохнуть, но это у нее не получалось – ей не хватало воздуха. В любой момент могли появиться агенты ФБР. За окном показалась станция, через несколько секунд вагон замрет у платформы. Пора собираться. Трейси закрыла чемодан, надела пальто и села. Смотрела на дверь купе и ждала, когда она отворится. Минуты бежали одна за другой. Фэбээровцы не появлялись. Ведь это же их слова: «Сходим на следующей станции. Сейчас дадим радиограмму, чтобы нам прислали машину Бюро. А вы не покидайте купе».

Трейси услышала голос кондуктора:

– Прошу на посадку! Сейчас отправляемся!

Трейси запаниковала. Не ослышалась ли она – может быть, агенты ФБР сказали, что будут ждать ее на платформе? Скорее всего так оно и было. Теперь, если она останется в поезде, ее обвинят в попытке бежать и приговор будет еще суровее. Трейси схватила чемодан, распахнула дверь купе и бросилась в коридор.

Навстречу ей шел кондуктор.

– Вы тоже сходите здесь, мисс? Тогда вам лучше поспешить. Позвольте помочь вам. Женщине в вашем положении не стоит поднимать тяжелое.

– В моем положении? – вытаращила глаза Трейси.

– Не смущайтесь. Ваши братья рассказали мне, что вы беременны, и просили присмотреть за вами.

– Мои братья?..

– Славные ребята. Искренне беспокоятся о вас.

Мир перевернулся. Все встало с ног на голову. Кондуктор помог донести чемодан до выхода из вагона. Трейси спустилась по ступенькам. Поезд тронулся.

– Вы не знаете, куда отправились мои братья? – крикнула она кондуктору.

– Нет, мэм. Взяли такси, как только поезд остановился.

С крадеными драгоценностями на миллион долларов.

Трейси поехала в аэропорт. Ничего лучшего она придумать не сумела. Если эти люди взяли такси, значит, у них не было своего транспорта, но они наверняка хотели как можно скорее смотаться из города. Трейси откинулась на спинку сиденья. Она была вне себя от того, как с ней обошлись, и в то же время стыдилась, что так легко попалась на удочку. А ведь они вели себя недурно. Оба. Совсем недурно. Выглядели очень убедительно. Трейси покраснела: надо же так легко клюнуть на старый трюк – перед ней разыграли доброго и злого копов, а она поверила!

«Господи, Трэвор, нет никакой необходимости надевать на нее наручники. Она никуда не денется».

«Когда ты только повзрослеешь и перестанешь мальчишничать? Вот поработаешь в Бюро с мое…»

Какое там Бюро? Они мошенники, скрывающиеся от закона. Нет, надо вернуть драгоценности. Слишком уж много она испытала, чтобы ее надули два фигляра. Только бы вовремя успеть в аэропорт. Трейси подалась на сиденье вперед и попросила водителя:

– Не могли бы вы ехать побыстрее?

Они стояли в очереди у выхода на посадку, но Трейси узнала их не сразу. Молодой, назвавшийся Томасом Боуэрсом, был без очков, цвет его глаз изменился и стал вместо голубого серым, исчезли и усы. А у Дэниса Трэвора вместо густых черных волос появилась лысина. Но это были определенно они. У них не хватило времени сменить одежду. Они уже были у самого выхода, когда их догнала Трейси.

– Вы кое-что забыли.

Мужчины оторопело обернулись. Молодой нахмурился:

– Что ты здесь делаешь? Машина Бюро ждет тебя на станции. – Его южный акцент пропал.

– Тогда давайте вернемся и поищем ее, – предложила Трейси.

– Не можем. У нас другое задание, – огрызнулся Трэвор. – Нам надо успеть на самолет.

– Только сначала отдайте драгоценности!

– Невозможно, – возразил Том Боуэрс. – Это вещественная улика. Мы вышлем вам расписку.

– Мне не нужна расписка. Я хочу драгоценности.

– Мы не имеем права выпускать их из рук, – буркнул Трэвор. Оба подошли к выходу, и он подал служителю аэропорта посадочный талон. Трейси в отчаянии оглянулась и увидела неподалеку полицейского.

– Офицер! Офицер! – окликнула она.

Мошенники растерянно переглянулись.

– Что, черт возьми, вы творите? – прошипел Трэвор. – Хотите, чтобы нас арестовали?

Полицейский приблизился к ним:

– Слушаю вас, мэм. Какие-нибудь проблемы?

– Уже нет, – весело объявила Трейси. – Эти два симпатичных джентльмена нашли принадлежащие мне дорогие украшения. И вот сейчас собираются отдать их мне. А то я боялась, что придется обращаться в ФБР.

Жулики затравленно посмотрели друг на друга.

– Они спрашивают, не могли бы вы проводить меня до такси?

– Разумеется. С удовольствием.

Трейси повернулась к лжефэбээровцам.

– Самое время вернуть мне украшения. Этот любезный офицер позаботится обо мне.

– Будет разумнее, если… – начал Томас Боуэрс.

– Я настаиваю! – повысила голос Трейси. – Я же понимаю, как важно для вас не опоздать на самолет.

Мошенники посмотрели на полицейского, а затем беспомощно друг на друга. Но им ничего не оставалось. Том Боуэрс нехотя достал из кармана замшевую сумочку.

– Она! – воскликнула Трейси, взяв сумочку из его руки, и, заглянув внутрь, добавила: – Слава Богу, все на месте.

Том Боуэрс сделал последнюю отчаянную попытку:

– Может быть, все-таки сохранить ее для вас, пока вы…

– Это совершенно ни к чему, – весело ответила Трейси и положила драгоценности в свою сумку. Затем достала два банкнота по пять долларов и подала каждому из мошенников. – Вот небольшое вознаграждение за то, что вы для меня сделали.

Другие пассажиры уже успели пройти на посадку.

– Последний звонок, – поторопил мужчин контролер. – Вам пора, джентльмены.

– Еще раз спасибо, – расплылась в улыбке Трейси и удалилась в сопровождении полицейского. – В наши дни так редко встречаешь честных людей.

18

Том Боуэрс – урожденный Джеф Стивенс – сидел у иллюминатора и смотрел, как самолет идет на взлет. Он поднес к глазам платок, а его плечи то вздымались, то опускались.

Рядом сидел Дэнис Трэвор, известный под именем Брэндон Хиггинс, и с удивлением взирал на него.

– Эй, это всего лишь деньги. Тут совершенно не о чем плакать.

Джеф Стивенс повернулся к нему, и Хиггинс с изумлением увидел, что, хотя лицо его товарища было залито слезами, он содрогался от хохота.

– Что, черт возьми, с тобой такое? – прикрикнул на него Хиггинс. – И смеяться тут тоже не над чем!

Но Джеф считал по-другому. То, как эта Трейси Уитни наколола их в аэропорту, было лучшей аферой, какую он когда-либо видел. Вор у вора дубинку украл. Конрад Морган сообщил им, что эта женщина – полная дилетантка. Господи, а каких высот она достигла бы, если бы стала профессионалкой? К тому же она очень красива. И умна. Джеф гордился, что с ним не мог тягаться ни один мошенник. Да, эта Уитни понравилась бы дяде Уилли.

Джефа воспитал дядя Уилли. Его мать унаследовала мастерскую сельхозтехники, но вышла замуж за мота и прожектера, в голове которого рождалась масса проектов, так никогда и не осуществленных. Отец умел произвести впечатление своей загадочной красотой и хорошо подвешенным языком и за пять лет умудрился промотать состояние матери. Джеф с раннего детства запомнил, как мать постоянно ругалась с отцом – из-за денег и его похождений на стороне. Брак оказался явно неудачным, и мальчик дал себе слово: «Я не женюсь. Никогда!»

Брат отца, дядя Уилли, владел небольшим передвижным луна-парком и всякий раз, когда оказывался неподалеку от Мариона в штате Огайо, где жили Стивенсы, заглядывал к родне. Такого жизнерадостного человека Джеф больше не видел. Дядя Уилли, преисполненный оптимизма, верил в счастливое будущее. Он всегда привозил отменные подарки и научил племянника волшебным фокусам. Сам он начинал фокусником в луна-парке, а когда дело захирело, приобрел его, и оно стало собственностью Уилли.

Когда Джефу было четырнадцать, мать погибла в автомобильной катастрофе. А через два месяца отец женился на девятнадцатилетней официантке из коктейль-бара. «Неестественно, когда мужчина живет один», – объяснил он, но Джеф, глубоко задетый его бессердечием, чувствовал себя преданным.

Отец получил работу коммивояжера и три дня в неделю отсутствовал. В один из таких отъездов, когда мальчик остался наедине с мачехой, его разбудил скрип двери в спальне. А через секунду он почувствовал рядом горячее обнаженное тело. Джеф в испуге вскочил.

– Обними меня, Джефри, – прошептала мачеха. – Я боюсь грозы.

– Но никакой грозы нет, – пробормотал Джеф.

– Нет, так будет. В газетах пишут, что возможен дождь. – Она крепче прижалась к нему. – Полюби меня, маленький.

Мальчик был в панике.

– Конечно. Только давай в кровати отца.

– А ты извращенец. Ну хорошо, жду.

– Сейчас приду.

Мачеха выскользнула из постели и скрылась в соседней комнате. Никогда в жизни Джеф не одевался так быстро, как в тот раз. Выскочил в окно и бросился в Симмаррон в Канзасе, где выступал луна-парк дяди Уилли. И ни разу не оглянулся.

Когда дядя спросил его, почему он сбежал из дома, Джеф ответил:

– Не ужился с мачехой.

Дядя Уилли позвонил его отцу, и после продолжительного разговора было решено, что мальчик останется при луна-парке.

– Здесь он получит гораздо лучшее образование, чем в любой школе, – пообещал дядя Уилли.

Луна-парк был миром в себе. «Это тебе не утренник в воскресной школе, – объяснил дядя Уилли. – Мы – мошенники, умеем понт крутить. Только запомни, сынок, нельзя надуть человека, если он хотя бы не алчен. Так учил У.К. Филдс:[43] честного человека не облапошишь».

Артисты стали друзьями Джефа. Среди них были «продвинутые», имевшие собственный интерес, «задвинутые» – те, кто просто представлял номера, вроде толстухи, какой не видывал свет, и татуированной дамы, и заправлявшие играми «махинаторы». Были и свои цветущие красотки, и всех их привлекал юный мальчик. Он унаследовал чувственность матери и привлекательность смуглого отца, и дамы дрались за право лишить его невинности. Первый сексуальный опыт Джеф приобрел с симпатичной акробаткой, и она на долгие годы осталась для него высшей планкой; с ней он сравнивал всех остальных женщин.

Дядя Уилли заставлял Джефа работать и там, и тут.

– Когда-нибудь все это перейдет к тебе, – говорил он. – И единственный способ удержать дело в руках – знать больше, чем любой из твоих подчиненных.

Сначала Джеф встал у аттракциона «вышиби шесть кисок», где людям дурили голову, предлагая заплатить за попытку свалить в сетку полотняные силуэты животных на деревянной подставке. Заправила игры демонстрировал, насколько это просто. Но когда то же самое пытался сделать зритель, в игру вступал прятавшийся за задником сообщник и подставлял под основу кисок подпорку. Теперь их не повалил бы даже Сэнди Куфакс.[44]

– Бьете слишком низко, – подзадоривал игрока махинатор. – Надо бросать легко и в цель.

«Легко и в цель» служило паролем. Как только сообщник слышал эти слова, он убирал подпорку, и махинатор легко сбивал кошек с доски.

– Видите? Вот так! – это было вторым сигналом, и сообщник снова ставил подпорку. Всегда находился растяпа, горевший желанием продемонстрировать хихикающей подружке меткость своей руки.

Еще Джеф работал в «счетном закутке», где посетитель платил за то, чтобы набрасывать резиновые колечки на пронумерованные и развешенные в ряд прищепки для белья. Если сумма составляла двадцать девять, игрок получал шанс заработать дорогую игрушку. Только простофиля не подозревал, что на прищепках с разных сторон были написаны разные цифры, и хозяин мог спрятать нежелательное для себя число и вел счет так, что у игрока не оставалось ни малейшего шанса получить приз.

Настал день, когда дядя Уилли признал:

– Ты молодец, парень. Я горжусь тобой. Пора тебе заняться вертушкой.

Те, кто занимался вертушкой, были crиme de la crиme,[45] и все остальные смотрели на них снизу вверх. Они больше других в луна-парке заколачивали денег, останавливались в дорогих отелях и ездили на шикарных машинах. Игра состояла из плоского колеса со стрелой, тщательно уравновешенной на стекле кусочком тонкой бумаги. Каждый сектор был пронумерован, и когда игрок вращал колесо, оно останавливалось на определенном числе, после чего эта цифра переворачивалась. Игрок платил, чтобы повернуть колесо еще раз. Ведущий объяснял, что когда будут перевернуты все сектора, человек получит значительную сумму. По мере того как вылетало все больше цифр, игрока подзуживали повышать ставки. Ведущий нервно оглядывался и шептал: «Не я хозяин этой игры, но хочу, чтобы вы выиграли. Может быть, вы тогда чуть-чуть поделитесь со мной».

Он совал игроку пять или десять долларов и просил: «Поставьте это за меня. Теперь вы ни за что не проиграете». И у растяпы появлялось ощущение, что он его союзник. Джеф мастерски пудрил игрокам мозги. Открытых пространств на поле оставалось все меньше, шансы на победу увеличивались, и возбуждение нарастало.

– Теперь уж вы точно выиграете, – подзуживал Джеф, и игрок с готовностью выкидывал все больше денег. Когда незаполненным оставался один крохотный участок, напряжение достигало пика. Незадачливый любитель острых ощущений ставил последние доллары, а случалось, бежал домой взять еще. Но никогда не выигрывал. Потому что ведущий или его сообщник незаметно толкали стол и стрела неизменно пролетала мимо выигрышного сектора.

Джеф быстро усвоил местные термины. «Лохотроном» называлась игра, устроенная таким образом, чтобы никогда не выпадали выигрышные числа. Тех, кто выступал поблизости и своей трепотней привлекал внимание к аттракциону, все называли «зазывалами», а свои – «говорунами». Говорун получал десять процентов за то, что сгонял «стадо», то есть толпу. «Отмазкой» называли приз, который в итоге приходилось отдать. «Почтальоном» – полицейского на содержании.

Скоро Джеф стал знатоком в надувательстве. Когда зеваки расплачивались за устраиваемое поблизости зрелище, в игру вступал он.

– Леди и джентльмены! Все, что вам обещали, рекламировали и рисовали снаружи, вы найдете в этом павильоне. И только за обычную входную плату! Но сразу после того, как юную даму перестанут мучить на электрическом стуле и ее тело подвергнут напряжению в пятьдесят тысяч вольт, у нас начнется другой аттракцион, который не имеет ничего общего с представлением и не рекламировался снаружи! Перед закрытием вы увидите нечто столь захватывающее, леденящее кровь и вызывающее мурашки, что мы не решаемся упоминать об этом здесь, поскольку нас могут услышать невинные дети и впечатлительные женщины!

После того как недоумки платили еще по доллару, Джеф вел их посмотреть на девушку без средней части туловища или на двуглавого ребенка, что, разумеется, было сделано при помощи зеркал.

Одной из самых прибыльных игр были «мышиные бега». В середине стола под банкой сидела живая мышь. А в бортике стола по всему периметру были проделаны десять отверстий. Как только мышь выпускали на волю, она бежала по столу и скрывалась в одном из отверстий. Ставки делались на номер норки. Но никто не угадывал ту, в которую убегала мышь.

– Как вы это делаете? – спросил Джеф дядю Уилли. – Дрессируете мышь?

Дядя разразился хохотом.

– Откуда у нас время дрессировать мышь? Все намного проще. Ведущий замечает норку, на которую никто не поставил, опускает палец в уксус и касается края отверстия. Мышь обязательно побежит в ту сторону.

Карен, красивая молодая исполнительница танца живота, предложила ему еще одну игру – «в ключик». Зазывая вечером в субботу народ, Джеф должен был отводить поодиночке мужчин и предлагать купить ключ от ее трейлера.

Ключ стоил пять долларов. В полночь у двери ее трейлера кружили больше дюжины обманутых, а сама Карен в это время проводила ночь в городе с Джефом. Когда на следующее утро простофили являлись, чтобы поквитаться, они обнаруживали, что аттракционы уехали.

За следующие четыре года Джеф узнал очень многое о человеческой природе. Как просто пробудить в людях алчность и как легко их обмануть. Люди верили немыслимым сказкам, поскольку алчность заставляла их верить в то, во что они хотели поверить. В восемнадцать лет Джеф стал на редкость привлекательным юношей. Женщины замечали Джефа и заглядывались на его серые красивые глаза, высокую стройную фигуру и темные курчавые волосы. Мужчинам нравились сообразительность Джефа и хорошее чувство юмора. И даже дети, словно чувствуя в нем ребенка, сразу проникались к нему доверием. Посетительницы аттракционов отчаянно флиртовали с Джефом. И дядя Уилли предупреждал: «Держись от горожанок подальше, сынок. Их отцы, как ни крути, на поверку – всегда шерифы».

Уйти из луна-парка Джефу пришлось из-за жены метателя ножей. Аттракционы только что приехали в Милледжвилль в штате Джорджия. Люди начали натягивать палатки. В этом сезоне луна-парк приобрел новый номер: метателя ножей, сицилийца по прозвищу Великий Зорбини, он появился вместе с привлекательной блондинкой-женой. Пока Великий Зорбини занимался оборудованием, его жена пригласила Джефа в их номер в гостинице.

– Зорбини будет занят весь день, – сказала она. – Давай пока развлечемся.

Перспектива соблазнила Джефа.

– Подожди час, а потом приходи в комнату.

– А зачем ждать час? – удивился Джеф.

– Чтобы я успела подготовиться.

Джеф ждал с возрастающим любопытством, а когда наконец переступил порог номера, женщина встретила его совершенно голая. Джеф потянулся к ней, но она взяла его за руку:

– Идем сюда.

Они оказались в ванной, и он изумленно застыл: в ванне плавали шесть сортов «Джело»,[46] размешанные в теплой воде.

– Это что? – спросил Джеф.

– Десерт. Раздевайся, малыш. – Джеф разделся. – А теперь ныряй в ванну.

Он вошел в воду и сел. Никогда в жизни Джеф не испытывал подобных ощущений. Мягкое, липкое «Джело» словно заполняло все поры его тела, массировало кожу. Блондинка присоединилась к нему.

– А теперь обед.

Она начала с груди, лизала все ниже, устремляясь к чреслам.

– М-м-м… какой ты вкусный… Больше всего мне нравится клубничное.

Джеф испытал непередаваемое эротическое ощущение, когда ее язык прикасался к нему сквозь липкую пленку «Джело». Но в разгар наслаждения дверь ванной открылась и появился Великий Зорбини. Сицилиец бросил взгляд на жену, на оторопевшего Джефа и завыл:

– Tu sei una puttana! Vi ammazzo tutti e due! Dove sone i miei coltelli?[47]

Джеф уловил не все слова, но тон красноречиво свидетельствовал о намерениях сицилийца. Пока Зорбини бегал за своими ножами, Джеф выскочил из ванны и, сверкая всеми красками радуги разноцветных сортов «Джело», схватил одежду, выпрыгнул из окна и голый бросился наутек. Позади послышался крик, рядом с его головой просвистел нож. Дзинь! Затем другой. Но через секунду Джеф был вне досягаемости клинков. Одевшись в дренажной трубе, натянув рубашку и брюки на липкое «Джело», он нашел автостанцию и первым автобусом уехал из города.

Через полгода Джеф оказался во Вьетнаме.

Каждый солдат воюет на своей войне. Джеф вернулся из Вьетнама с презрением к бюрократии и непреходящим возмущением властью. Он отдал два года войне, в которой нельзя победить, и его приводили в ужас разбазаривание денег, имущества и жизней. Джефа воротило от обмана и предательства поднаторевших в демагогии генералов и политиков. «Нас втянули в войну, которой никто не хотел, – думал он. – Настоящая афера – ничего не скажешь. Самое большое надувательство в мире».

За неделю до демобилизации Джеф получил известие о смерти дяди Уилли. Луна-парк закрылся. С прошлым было покончено. Пришло время радоваться будущему.

За следующие несколько лет Джеф пережил ряд приключений. Весь мир казался ему сплошным луна-парком, а люди – простофилями. Он начал сам придумывать аферы. Помещал рекламу в газетах, обещая за доллар цветные портреты президента, а потом рассылал жертвам обмана почтовые марки с его изображением.

Давал в журналах объявление, предупреждая, что осталось всего пять дней для того, чтобы успеть внести свои пять долларов. Джеф не уточнял, за что надо вносить, но они тем не менее хлынули настоящим потоком.

Три месяца он работал в бойлерной и продавал по телефону акции несуществующей нефтяной компании.

Джеф любил корабли и, когда товарищ предложил ему поработать на шхуне, отплывающей на Таити, записался матросом.

Судно было красивым: сверкающая на солнце 25-футовая шхуна с прекрасной оснасткой. Сияющая длинная палуба из тика, обшивка корпуса – из орегонской пихты. Главный салон вмещал двенадцать человек; в камбузе на носу стояла электропечь. Каюта команды располагалась у самого форпика. Кроме капитана, команда включала стюарда, повара и пятерых палубных. Джеф помогал поднимать паруса, драил медные иллюминаторы и забирался по выбленкам на нижнюю перекладину, когда приходилось свернуть паруса. Шхуна везла компанию из восьми человек.

– Фамилия судовладельца Холландер, – сообщил Джефу его приятель.

Холландер оказался женщиной – Луизой Холландер. Отец этой двадцатипятилетней златокудрой красавицы владел половиной Центральной Америки.

А остальные пассажиры были ее друзьями, о которых приятель Джефа презрительно отозвался: «тусовка».

В первый день в море, когда Джеф полировал на палубе медь, Луиза Холландер остановилась возле него.

– Ты новенький?

Джеф поднял глаза.

– Да.

– Как тебя зовут?

– Джеф Стивенс.

– Хорошее имя. – Он промолчал. – А знаешь, кто я?

– Нет.

– Я Луиза Холландер. Эта шхуна моя.

– Понятно. А я здесь работаю.

Она одарила его томной улыбкой.

– Это хорошо.

– В таком случае, если вы не хотите бросать деньги на ветер, позвольте мне заниматься своим делом. – Джеф отвернулся и принялся за новую медяшку.

* * *

По вечерам в своей каюте команда зубоскалила и высмеивала пассажиров. А Джеф почувствовал, что завидует им – их происхождению, образованию, свободным манерам. Все они родились в богатых семьях и посещали лучшие школы. А его школой стал дядя Уилли со своим луна-парком.

Одним из махинаторов в парке был профессор археологии; в прошлом он работал в колледже, но его выгнали за то, что он стянул и продал какую-то ценную древность. Они подолгу разговаривали с Джефом, и профессор пробудил в нем любовь к археологии. «Все будущее человечества можно прочесть в его прошлом, – говаривал он. – Подумай об этом, сынок. Тысячи лет назад существовали точно такие люди, как ты и я. Мечтали, проживали жизни, складывали сказки и рожали потомков. – В глазах профессора появлялось нездешнее выражение. – Карфаген – вот где я хотел бы покопаться. Он стал великим городом задолго до рождения Христа. Париж древней Африки. Люди забавлялись играми, принимали ванны и смотрели состязания колесниц. Цирк «Максимус» был размером с пять футбольных полей. – Профессор заметил интерес на лице Джефа и продолжал: – Знаешь, как кончал свои речи в римском Сенате Марк Порций Катон Старший?[48] Он говорил: «Delenda est Cartagа – Карфаген должен быть разрушен». Его желание в конце концов сбылось. Римляне сровняли Карфаген с землей, а через двадцать пять лет вернулись, чтобы отстроить на пепелище великий город. Как бы я хотел, мой мальчик, когда-нибудь взять тебя туда на раскопки».

Через год профессор умер от алкоголизма, но Джеф пообещал себе, что в память о нем непременно поедет на раскопки Карфагена.

Накануне швартовки на Таити Джефа вызвали в каюту Луизы Холландер. На ней было платье из прозрачного шелка.

– Вы хотели видеть меня, мэм?

– Ты гомосексуалист, Джеф?

– По-моему, это не ваше дело, но отвечу – «нет». Я очень разборчив.

Луиза Холандер поджала губы.

– И какой тип женщин ты предпочитаешь? Шлюх?

– Иногда, – согласился Джеф. – У вас ко мне что-нибудь еще, мисс Холландер?

– Да. Завтра я организую вечеринку. Хочешь прийти?

Джеф долго не спускал с женщины глаз.

– А почему бы и нет?

Вот так все и началось.

К двадцати одному году Луиза Холландер уже дважды побывала замужем. А когда она познакомилась с Джефом, ее адвокат улаживал дела с третьим мужем. На второй день их стоянки в бухте Папеэте на Таити, когда все остальные пассажиры и команда сошли на берег, Джеф получил еще одно приглашение в каюту судовладелицы. На ней был цветной шелковый балахон с разрезом до самых ягодиц.

– Пытаюсь снять его, – сказала она. – Но у меня проблемы с молнией.

Джеф подошел и окинул взглядом платье. В нем не было никакой молнии.

Луиза повернулась и улыбнулась ему.

– Знаю, это моя проблема.

Они занимались любовью на палубе, и мягкий тропический воздух, словно благословение, ласкал их тела. Потом они лежали и смотрели друг на друга. Джеф приподнялся на локте и взглянул на Луизу сверху вниз.

– Надеюсь, твой отец не шериф?

Удивленная Луиза села.

– Что?

– Я впервые занимаюсь любовью с горожанкой. Дядя Уилли предупреждал меня: что ни горожанка – у нее обязательно отец шериф.

Они проводили вместе каждую ночь. Сначала это забавляло друзей Луизы. У нее новая игрушка, решили они. Но когда Луиза объявила, что собирается за Джефа замуж, все разинули рты.

– Господи, Луиза, он же никто! Работал в луна-парке. Можешь с тем же успехом выйти замуж за конюха. Слов нет, он смазлив, клевое тело. Но секс, дорогая, – это все, что объединяет вас!

– Луиза, Джеф годится на завтрак, но ни в коем случае не на обед.

– Не забывай о своем социальном положении.

– Честно говоря, мой ангел, он совершенно не вписывается.

Но что бы ни говорили друзья, им не удалось разубедить Луизу. Джеф был самым потрясающим мужчиной, какого она встречала. Ей попадались красавчики, но они были либо непроходимо глупы, либо невыносимо скучны. Джеф был умен и забавен – против такого сочетания она не могла устоять.

Когда Луиза подняла вопрос о браке, Джеф был удивлен не меньше ее друзей.

– Какой брак? У тебя есть мое тело. Больше я ничего не могу тебе дать.

– Все гораздо проще, Джеф. Я люблю тебя. И хочу провести с тобой остаток жизни.

Мысль о браке, всегда чуждая Джефу, обрела реальность. За внешностью Луизы Холландер, светской и образованной женщины, пряталась маленькая, потерянная девочка. «Я нужен ей», – подумал Джеф. И ему внезапно показалась привлекательной домашняя стабильная жизнь с женой и детьми. Сколько Джеф себя помнил, он все время куда-то бежал. Не пора ли остановиться?

Через три дня они вступили в брак в ратуше Таити.

Когда они вернулись в Нью-Йорк, Джефа пригласил в кабинет адвокат Луизы Холландер Скотт Фогарти, маленький, щуплый человечек с ненатурально поджатым ртом и, как решил Джеф, такой же ненатуральной задницей.

– Подпишите вот эту бумагу, – предложил он.

– Какую бумагу?

– Обычный отказ от права. Вы признаете, что в случае расторжения брака с Луизой Холландер…

– Луизой Стивенс.

– Луизой Стивенс; вы в финансовом отношении не претендуете ни на какие ее…

Джеф стиснул зубы.

– Где подписать?

– Вы не хотите, чтобы я дочитал до конца?

– Нет. Мне кажется, вы не врубились. Я женился на Луизе не из-за ее долбаных денег.

– Конечно, конечно, мистер Стивенс. Я просто хотел…

– Так мне подписывать или нет?

Адвокат положил перед ним документ. Джеф подписал и выскочил из кабинета. Внизу его ждал лимузин Луизы с шофером. Джеф забрался внутрь и рассмеялся над собой: «Что это я так психанул? Всю жизнь был аферистом. Но когда в первый раз поступил по совести, а меня заподозрили в обмане, повел себя, как ненормальный учитель воскресной школы».

Луиза повела его к лучшему портному на Манхэттене.

– В вечернем костюме ты будешь выглядеть фантастически! – ворковала она.

Так оно и получилось. Шел только первый месяц их брака, а пять лучших подружек Луизы уже попытались соблазнить новенького в их кругу парня, однако Джеф не обращал на них внимания. Он преисполнился решимости делать все, чтобы брак удался.

Бадж[49] Холландер, брат Луизы, рекомендовал Джефа в члены элитного нью-йоркского клуба «Пилигрим», и того приняли. Бадж, упитанный мужчина среднего возраста, получил свое прозвище в те времена, когда играл правым полузащитником за футбольную команду Гарварда, и о нем говорили, что противник не в силах сдвинуть его с места. Он владел пароходной линией, банановой плантацией, скотоводческим ранчо, компанией по упаковке мяса и еще столькими предприятиями, что Джеф сбивался со счета. Бадж не трудился скрывать презрение к Джефу Стивенсу.

– Ты же не станешь спорить, что не принадлежишь к нашему кругу, парень. Но до тех пор, пока ты забавляешь Луизу в постели, я не трону тебя. Я очень люблю сестру.

Джефу понадобилась вся его воля, чтобы держать себя в руках. «Я женился не на этом толстом хрене, – убеждал он себя. – Я женился на Луизе».

Другие члены клуба «Пилигрим» вели себя также несносно. Джеф очень потешал их, и, обедая ежедневно в клубе, они просили его рассказывать историйки, по их выражению, из его «балаганных деньков». А Джеф из чувства протеста рассказывал все более непристойные вещи.

Джеф и Луиза жили в двадцатикомнатном, со множеством слуг, особняке в Ист-Сайде на Манхэттене. Луиза еще владела усадьбами на Лонг-Айленде и на Багамах, виллой в Сардинии и большой квартирой на авеню Фош в Париже. Кроме яхты, ей принадлежали «мазерати», «роллс-корниш», «ламборгини» и «даймлер».

«Отлично», – думал Джеф.

«Потрясающе», – думал Джеф.

«Скучно, – думал Джеф. – И развращающе».

Как-то утром он встал с кровати восемнадцатого века с балдахином, надел халат и отправился разыскивать Луизу. Он нашел ее в комнате для завтрака.

– Хочу поискать себе работу, – сказал Джеф.

– На кой черт тебе это надо, дорогой? – удивилась жена. – Мы не нуждаемся в деньгах.

– Это не имеет никакого отношения к деньгам. Не могу же я только сидеть на заднице и ждать, чтобы меня пичкали с ложечки.

– Хорошо, мой ангел, – тут же отозвалась Луиза. – Я поговорю с Баджем. У него есть брокерская фирма. Хочешь быть брокером?

– Кем угодно, только бы не сидеть сиднем.

Он пошел работать к Баджу. Никогда раньше Джеф не трудился от и до. «Мне должно понравиться», – думал он.

Но не понравилось. Джеф не уходил, потому что хотел приносить домой жене деньги.

– Когда же мы с тобой заведем ребенка? – спросил он после неспешного воскресного завтрака или обеда.

– Я стараюсь, дорогой, – ответила жена.

– Пошли в постель, постараемся еще.

Джеф обедал в «Пилигриме» с шурином и еще дюжиной заправил промышленности.

– Послушайте, ребята, – начал Бадж. – Мы только что подготовили годовой отчет. Доходы компании по упаковке мяса увеличились на сорок процентов.

– А как же иначе? – рассмеялся какой-то человек за столом. – Ты же подкупил всех этих чертовых инспекторов. – Он повернулся к сотрапезникам. – Хитрюга Бадж приобретает второсортное мясо, штампует его первым сортом и продает за бешеные деньги.

Джеф был потрясен.

– Господи, люди едят это мясо, кормят им детей. Скажи, что он пошутил, Бадж.

Но шурин только осклабился:

– Поглядите-ка, какой честный!

За три месяца Джеф отлично узнал своих компаньонов по столу. Эд Зеллер заплатил миллионные взятки, чтобы построить фабрику в Ливии. Глава целого объединения Майк Квинси скупал компании и тайно предупреждал друзей, когда стоит покупать и продавать акции. Самый богатый человек за столом Алан Томпсон хвастался политикой своей компании: «Пока не изменен этот чертов закон, мы выставляем стариканов за год до пенсии. Экономим кучу денег».

Все эти люди мухлевали с налогами, водили за нос страховые компании, фальсифицировали платежные счета и обеспечивали любовниц зарплатами секретарш и помощниц.

«Господи! – думал Джеф. – Такие же махинаторы, только хорошо упакованные. Управляют дутыми фирмами».

Жены были не лучше: хапали все, что попадало в их загребущие руки, и наставляли рога мужьям. «Играют в ключик», – восхищался ими Джеф. Когда он рассказал Луизе о своих соображениях, она рассмеялась:

– Не будь наивным. Тебе ведь нравится твоя жизнь?

Но, откровенно говоря, такая жизнь ему не нравилась. Джеф женился на Луизе, решив, что нужен ей. И считал, что дети все изменят.

– Пора заводить ребенка, – говорил он. – Мы уже год как женаты.

– Имей терпение, ангел мой. Я была у врача, и он сказал, что у меня все в порядке. Может быть, стоит провериться тебе?

Врач заверил Джефа, что он без всяких проблем способен зачать здорового ребенка.

Однако у них ничего не получалось.

В один злосчастный день мир Джефа рухнул. Все пошло прахом утром, когда он полез в шкафчик Луизы за аспирином и там, на полке, обнаружил множество противозачаточных пилюль. Одна из коробок, почти пустая, невинно лежала рядом со склянкой с белой пудрой и золотой ложечкой. Это было только началом.

Днем Джеф сидел в глубоком кресле в «Пилигриме» и ждал Баджа, когда услышал за спиной разговор двух мужчин:

– Она утверждает, что елдак ее итальянского певца больше десяти дюймов длиной.

В ответ послышалось хихиканье.

– Луизе всегда нравились большие.

«Они говорят о другой Луизе», – убеждал себя Джеф.

– Вот поэтому-то она и вышла замуж за фигляра из балагана. Рассказывает о нем забавнейшие вещи. Ни за что не поверишь, что он выкинул третьего дня…

Джеф встал и, никого не замечая, вышел из клуба.

Его переполняла такая ярость, какой он никогда не испытывал. Джефу хотелось убить незнакомого ему итальянца. Убить Луизу. Со сколькими мужчинами она спала за последний год? Над ним постоянно смеялись. И Бадж, и Эд Зеллер, и Майк Квинси, и Алан Томпсон, и их жены – все от души потешались над Джефом. И Луиза – женщина, которую он хотел защищать. Первым желанием было собраться и уйти. Но, подумав, Джеф решил, что так не годится: он не позволит им смеяться последними!

Вечером, вернувшись домой, Джеф не застал Луизы.

– Мадам уехала утром, – сообщил дворецкий Пиккенс. – Полагаю, у нее назначено несколько встреч.

«Еще бы! – подумал Джеф. – Долбится с итальянцем, у которого хрен десять дюймов. Господи, помоги мне!»

К моменту возвращения жены Джеф уже держал себя в руках.

– Хорошо провела день? – спросил он.

– Обычное занудство… салон красоты, магазины… А ты как, мой ангел?

– Очень интересно. Многое узнал, – задумчиво ответил он.

– Бадж говорит, ты прекрасно справляешься.

– Так оно и есть. А скоро буду справляться еще лучше.

Луиза погладила его по руке:

– Мой умненький муженек… Давай пораньше ляжем в постель.

– Только не сегодня. Голова болит.

Всю следующую неделю Джеф строил планы.

И начал действовать за обедом в клубе.

– Кто-нибудь из вас знает что-нибудь о компьютерном мошенничестве?

– А что, хочешь заняться? – ответил вопросом на вопрос Эд Зеллер.

Послышался смех.

– Нет, я серьезно, – продолжал Джеф. – Хакеры проникают в компьютеры и обирают банки, страховые компании и другие фирмы на миллионы долларов. И положение становится все хуже и хуже.

– Работа, похоже, по твоей части, – пробормотал Бадж.

– Я познакомился с одним человеком, утверждающим, что изобрел такой компьютер, который невозможно вскрыть.

– И ты намерен стянуть его? – пошутил Майк Квинси.

– Если честно, я подумываю, как собрать средства, чтобы поддержать изобретателя. И поэтому спрашиваю, есть ли среди вас такие, кто соображает в компьютерах?

– Нет, – осклабился Бадж. – Зато мы неплохо петрим в инверторах. Правда, ребята?

Через два дня, проходя в клубе мимо своего стола, Джеф извинился перед шурином:

– Прости, не могу обедать сегодня с вами. У меня гость.

Он сел за другой столик, и Алан Томпсон расхохотался:

– Наверное, ждет бородатую тетку из своего балагана.

Но к Джефу присоединилась не тетка, а сгорбленный седовласый мужчина.

– Боже! – изумился Майк Квинси. – Так это же профессор Аккерман!

– А кто такой профессор Аккерман?

– Ты что, Бадж, вообще ничего не читаешь, кроме финансовых отчетов? В прошлом месяце фотография Аккермана была на обложке «Тайма». Он – председатель Президентской комиссии по науке и один из самых блестящих ученых страны.

– А что, черт возьми, у него общего с моим любезным зятем?

Джеф и профессор за обедом о чем-то оживленно говорили, и компанию Баджа все сильнее разбирало любопытство. Когда Аккерман ушел, Бадж поманил зятя за свой стол.

– Слушай, Джеф, а кто это был?

Джеф смущенно поднял глаза.

– Ты имеешь в виду Вернона?

– Да. О чем это вы там говорили?

– Мы… да так… ни о чем… – Всем остальным казалось, что они слышат, как скрипят мысли в голове у Джефа, который старался уклониться от вопроса. – Хочу попробовать написать о нем книгу… очень интересный человек.

– Не знал, что ты писатель.

– Каждый когда-то должен начинать.

Через три дня к Джефу снова пришел гость. На этот раз его узнал Бадж.

– Глядите-ка, да это же Сеймур Джарретт – председатель совета директоров «Джарретт интернэшнл компьютер». Какого дьявола он треплется с Джефом?

И опять Джеф и его гость долго и оживленно разговаривали. Когда обед закончился, Бадж начал пытать зятя:

– Джефри, малыш, что у тебя с Сеймуром Джарреттом?

– Ничего, – быстро отозвался тот. – Так, поболтали.

Джеф уже собирался уходить, но Бадж задержал его:

– Не так быстро, приятель. Джарретт очень занятой человек и не станет рассиживаться с кем попало, чтобы просто потрепаться.

– Хорошо, я скажу правду, – ответил Джеф. – Сеймур собирает марки, и я рассказывал ему про одну очень редкую марку, которую попытаюсь достать для него.

«Засунь себе в задницу такую правду», – подумал Бадж.

На следующей неделе Джеф обедал в клубе с Чарлзом Барлеттом – президентом «Барлетт энд Барлетт», одного из крупнейших частных акционерных предприятий. Бадж, Эд Зеллер, Алан Томпсон и Майк Квинси с изумлением наблюдали, как они беседовали, склонив друг к другу головы.

– В последнее время у твоего зятя общество высокого полета, – заметил Зеллер. – Как думаешь, что он заваривает?

– Не знаю, – раздраженно отозвался Бадж. – Но черт меня возьми, если я не выясню! Если Джарретт и Барлетт проявляют интерес, значит, дело пахнет кучей денег.

Они смотрели, как Барлетт поднялся, энергично потряс Джефу руку и ушел. Джеф тоже встал и собрался было пройти мимо их стола, но Бадж схватил его за руку:

– Присядь-ка к нам. Хотим с тобой чуть-чуть потолковать, Джеф.

– Мне надо возвращаться в кабинет, – возразил тот. – Я…

– Ты работаешь на меня. Забыл? Садись. – Джеф сел. – С кем ты сегодня обедал?

Джеф колебался.

– Так… ничего особенного. Старинный приятель.

– Чарлз Барлетт – твой старинный приятель?

– Вроде того.

– И о чем вы разговаривали с твоим старинным приятелем?

– М-м-м… в основном о машинах. Старина Чарли обожает автомобильный антиквариат, а я наслышан об одном четырехдверном «паккарде» тридцать седьмого года с открытым верхом…

– Хватит вешать лапшу на уши! – вспыхнул Бадж. – Ты не коллекционируешь марки, не продаешь машины и не пишешь долбаные книжки! Что ты задумал?

– Ничего… Я…

– Собираешь для чего-нибудь деньги? – поинтересовался Эд Зеллер.

– Нет! – Джеф возразил немного поспешнее, чем нужно.

Мясистая рука шурина легла на его плечо.

– Слушай, приятель, мы же с тобой не чужие – одна семья, не забыл? – Он по-медвежьи пихнул Джефа в бок. – Речь идет о том непробиваемом компьютере, о котором ты упоминал на прошлой неделе?

По лицу Джефа все поняли, что загнали его в ловушку.

– Ну… да…

Тянуть из негодника правду оказалось все равно что тащить больной зуб.

– Почему ты не сказал нам, что профессор Аккерман в деле?

– Я решил, что вы не заинтересовались.

– И ошибся. Запомни: когда нужны деньги, следует идти к друзьям.

– Ни профессору, ни мне деньги не нужны. Джарретт и Барлетт…

– Джарретт и Барлетт – те еще акулы! – воскликнул Алан Томпсон. – Не успеешь пикнуть, заглотят живьем!

– А друзья не обидят! – подхватил Эд Зеллер.

– Но все уже решено, – пробормотал Джеф. – Чарли Барлетт…

– Ты что-нибудь уже подписал?

– Нет, но дал слово.

– Значит, ничего еще не решено. Будь я проклят, Джеф, деловые люди каждый час меняют решения.

– Но мы с вами еще ничего не обсуждали, – запротестовал Джеф. – Фамилию профессора упоминать нельзя. Он связан договором с государственным агентством.

– Мы в курсе, – кивнул Томпсон. – Так что, профессор считает, что эта штуковина будет работать?

– Он уверен, что она уже работает.

– Если вещь подходит Аккерману, она подходит и нам. Я прав, ребята?

Все дружно согласились.

– Я не специалист, – предупредил их Джеф. – Ничего не гарантирую. Знаю только, что и цену-то на эту хреновину немыслимо представить.

– Разумеется. Мы понимаем. Но предположим, у нее все-таки есть какая-то цена. Насколько она велика?

– Бадж, пойми, что рынок для нее – весь мир. Ее оторвет с руками любой.

– Во что ты оцениваешь первоначальное финансирование?

– В два с половиной миллиона долларов. Из них нам перепадет всего двести пятьдесят тысяч. Барлетт обещал…

– Забудь о Барлетте. Деньги ерундовые. Справимся как-нибудь сами. Пусть все остается в семье. Согласны, ребята?

– Согласны!

Бадж поднял голову и щелкнул пальцами. К столу подскочил официант.

– Доминик, принеси мистеру Стивенсу бумагу и перо. – И то и другое появилось немедленно. – Оформим сделку прямо здесь, – обратился Бадж к Джефу. – Напишешь отказ от прав, мы все поставим подписи, а утром получишь чек на двести пятьдесят тысяч долларов.

Джеф прикусил губу.

– Бадж, я обещал Барлетту.

– Да пошел он подальше, твой Барлетт! – зарычал шурин. – Ты женат на моей сестре или на ком? Давай пиши!

– У нас нет на него патента и…

– Пиши, черт тебя побери!

Джеф нехотя написал: «Настоящим передаю все мои права на математический компьютер и его название «Ы-ТЕЧ-С» оценочной стоимостью два с половиной миллиона долларов за двести пятьдесят тысяч долларов покупателям Дональду «Баджу» Холландеру, Эду Зеллеру, Алану Томпсону и Майку Квинси. «Ы-ТЕЧ-С» прошел тщательное тестирование, является экономичным, не подверженным поломкам аппаратом, потребляет меньше энергии, чем любая из известных моделей компьютеров, не требует ремонта и замены деталей в течение не менее десяти лет».

Из-за плеча Джефа все следили за тем, как он водит рукой.

– Боже праведный! – воскликнул Эд Зеллер. – Десять лет! С этим не сравнится ни один компьютер, который сейчас в продаже!

«Покупатели отдают себе отчет, – продолжал Джеф, – что ни профессор Вернон Аккерман, ни я не обладаем патентом на упомянутую выше модель “Ы-ТЕЧ-С”».

– Об этом мы позаботимся! – не выдержал Алан Томпсон. – У меня прикормлен адвокат, занимающийся патентами.

«Покупателям разъяснено, – тем временем писал Джеф, – что на данную модель компьютера не назначено конкретной цены, продавцы не обладают никакими иными правами и не дают других гарантий, кроме перечисленных выше». Он поставил подпись.

– Ты уверен насчет десяти лет? – спросил Бадж.

– Гарантирую, – ответил Джеф. – Сейчас напишу второй экземпляр. – Все следили, как он тщательно копировал только что написанное.

Шурин вырвал бумагу у него из рук и расписался. Его примеру последовали Зеллер, Квинси и Томпсон.

Бадж сиял.

– Представляете, как вытянутся рожи у старины Сеймура Джарретта и Барлетта? Не могу дождаться момента, когда они узнают, что их выперли из этого дела!

На следующее утро он дал Джефу заверенный чек на 250 тысяч долларов.

– А где компьютер?

– Я договорился, чтобы к обеду его доставили в клуб, – сообщил Джеф. – Решил, так будет лучше, чтобы ты получил его при всех.

Шурин хлопнул его по плечу:

– Молодец! Ты все правильно понял. Увидимся в клубе.

С первым ударом отбивающих полдень часов в ресторане «Пилигрима» появился рассыльный с коробкой, и его направили к столу Баджа, где тот сидел с Зеллером, Томпсоном и Квинси.

– Смотрите-ка! – заорал Бадж. – Эта чертова штуковина даже переносная!

– Может, подождем Джефа? – предложил Томпсон.

– Да пошел он! Компьютер уже наш! – Бадж сорвал упаковку с коробки. Внутри она была выложена соломой. Он осторожно, почти благоговейно извлек из коробки находившийся там предмет, представлявший собой деревянную рамку примерно в фут по диагонали и ряд натянутых поперек проволочек, по которым двигались костяшки. Воцарилось гробовое молчание.

– Что это такое? – спросил Квинси.

– Счеты, – объяснил Томпсон. – На Востоке на этой штуке считают. – Внезапно он изменился в лице. – Господи! «Ы-ТЕЧ-С» и есть «счеты», если прочитать наоборот. – Он повернулся к Баджу. – Это что, шутка?

– «Является экономичным, не подверженным поломкам аппаратом, потребляет меньше энергии, чем любая другая модель компьютера», – скороговоркой процитировал Зеллер и выкрикнул, брызгая слюной: – Заблокируйте чертов чек!

Все дружно бросились к телефону.

– Ваш чек? – переспросил старший кассир. – Вам не о чем беспокоиться. Мистер Стивенс утром обналичил его.

Дворецкий весьма сожалел.

– Мистер Стивенс собрал вещи и уехал, – сообщил он. – Упомянул что-то о продолжительном путешествии.

Ближе к вечеру сходивший с ума Бадж наконец дозвонился до профессора Аккермана.

– Разумеется, помню, Джеф Стивенс, – ответил тот. – Милейший человек. Так вы говорите, это ваш зять?

– Профессор, что вы с ним обсуждали?

– Полагаю, здесь нет никакого секрета. Джеф намерен написать обо мне книгу. И убедил меня, что миру интересно узнать во мне человека, а не только ученого.

Сеймур Джарретт отвечал не с такой охотой.

– Зачем вам знать, о чем мы говорили с мистером Стивенсом? Вы конкурент и тоже собираете почтовые марки?

– Нет… я…

– И нечего за мной шпионить, все равно вам ничего не обломится. В мире существует всего один экземпляр этой марки, и мистер Стивенс согласился продать ее мне, когда получит в свое распоряжение. – И бросил трубку.

Бадж заранее знал, что ответит ему Чарли Барлетт.

– Джеф Стивенс? Да-да… Я коллекционирую старинные машины, а Джеф знает, где находится четырехдверный «паккард» с открытым верхом тридцать седьмого года в отличном состоянии…

На этот раз трубку повесил Бадж.

– Не волнуйтесь, – пообещал он своим компаньонам. – Мы вернем свои деньги и на всю жизнь засадим мерзавца за решетку. Слава Богу, у нас есть законы против мошенников.

Покупатели дружно ввалились в кабинет Скотта Фогарти.

– Он обобрал нас на двести пятьдесят тысяч долларов, – заявил Бадж адвокату. – Я хочу, чтобы его на всю жизнь упекли в тюрьму. Немедленно требуйте ордер на его арест!

– Договор у вас с собой, Бадж? – спросил юрист.

– Вот. – Бадж протянул ему подписанный Джефом документ.

Адвокат пробежал бумагу глазами, затем перечитал медленнее.

– Ваши подписи подделаны?

– Нет… с какой стати? Мы сами подписали документ.

– А перед этим читали?

– Разумеется, – возмутился Эд. – Вы что, нас за идиотов считаете?

– Судите сами, джентльмены. Вы подписали договор, в котором сказано: вас проинформировали о том, что вы приобретаете за двести пятьдесят тысяч долларов вещь, которая не запатентована и скорее всего не имеет никакой ценности. Как выражался мой старый профессор: «Вас роскошно надули».

Джеф получил развод в Рино[50] и начал обустраиваться, когда повстречал Конрада Моргана, некогда работавшего на дядю Уилли.

– Не сделаешь мне небольшое одолжение? – попросил тот. – Некая дама путешествует из Нью-Йорка в Сент-Луис с драгоценностями…

…Джеф выглянул в иллюминатор, вспомнил о Трейси и улыбнулся.

Вернувшись в Нью-Йорк, Трейси первым делом направилась в ювелирный магазин «Конрад Морган энд Си». Хозяин провел ее в свой кабинет и плотно закрыл за собой дверь. Потер руки и поднял на нее глаза.

– Я очень беспокоился о вас, дорогая. Ждал вас в Сент-Луисе, а вы так и не появились…

– Вас не было в Сент-Луисе.

– Как? Что вы хотите этим сказать? – Его голубые глаза блеснули.

– Хочу сказать, что вы туда не ездили. И не собирались меня встречать.

– Разумеется, собирался… У вас же мои драгоценности…

– Вы послали двоих типов, чтобы они отобрали их у меня.

Конрад Морган изобразил удивление:

– Не понимаю.

– Сначала я решила, что у вас в организации утечка информации. Но потом поняла, что это не так. Вы сказали мне, что сами заказывали для меня билет в Сент-Луис. Следовательно, только вам был известен номер моего купе. Я изменила внешность и ехала под вымышленным именем, но ваши люди тем не менее знали, где меня искать.

На херувимском лице ювелира появилась недоуменная улыбка.

– Вы хотите сказать, что какие-то люди обокрали вас и отняли драгоценности?

– Я хочу сказать, – улыбнулась в ответ Трейси, – что им это не удалось.

На этот раз удивление Моргана было искренним.

– Так украшения у вас?

– Да. Ваши друзья так спешили на самолет, что забыли их у меня.

Несколько секунд Морган вглядывался в Трейси.

– Прошу прощения. – Он поднялся и вышел в потайную дверь, а Трейси с удовольствием развалилась на кушетке. Ювелир отсутствовал минут пятнадцать, а вернувшись, сморщился от досады. – Боюсь, произошла ошибка. Очень большая ошибка. Оказывается, вы чрезвычайно умная юная леди, мисс Уитни. – Он восхищенно улыбнулся. – Вы заслужили свои двадцать пять тысяч долларов. Отдайте мне украшения и…

– Пятьдесят тысяч долларов.

– Простите?

– Мне пришлось воровать дважды. Значит, и плата удвоилась.

Глаза Моргана перестали лучиться.

– Нет, – произнес он ровным голосом. – Сожалею, но так много я не могу дать вам за них.

Трейси поднялась.

– Ничего страшного. Постараюсь найти кого-нибудь в Лас-Вегасе, кто сочтет, что они того стоят. – Она двинулась к двери.

– Так вы говорите, пятьдесят тысяч долларов? – спросил ее Конрад Морган.

Трейси кивнула.

– Где украшения?

– В камере хранения на Пенсильванском вокзале. Как только я получу пятьдесят тысяч долларов и вы посадите меня в такси, я передам вам ключ.

Вздох ювелира означал, что он признал свое поражение.

– Что ж, договорились.

– Спасибо, – весело улыбнулась Трейси. – Приятно было с вами работать.

19

Дэниел Купер уже знал, чему будет посвящено утреннее совещание у Джей-Джей Рейнолдса, поскольку накануне всем следователям компании разослали памятные записки о краже в доме Лоис Беллами, происшедшей неделю назад. Дэниел Купер ненавидел совещания – у него не хватало терпения сидеть и слушать идиотскую болтовню.

В кабинет Рейнолдса он опоздал на сорок пять минут, и, когда явился, начальник успел дойти до середины своей речи.

– Спасибо, что заглянул, – саркастически буркнул хозяин кабинета. Ноль реакции. «Бесполезно, – подумал Рейнолдс. – Купер не понимает ехидства – и вообще ничего не понимает. Кроме одного – как ловить преступников. Но в этом, – признал Рейнолдс, – парень настоящий гений».

В кабинете сидели три главных следователя компании: Дэвид Свифт, Роберт Шиффер и Джерри Дэвис.

– Вы все читали рапорт о краже в доме Беллами, – говорил Рейнолдс. – Но к этому добавились кое-какие новые подробности: оказывается, Беллами – кузина полицейского комиссара. И он поднял настоящую бучу.

– Что предпринимает полиция? – спросил Дэвид.

– Прячется от прессы. Их нельзя винить: приехавший по тревоге патруль повел себя совершенно по-идиотски – они разговаривали с воровкой и позволили ей уйти.

– Но в таком случае они могут детально описать преступницу, – предположил Свифт.

– Могут детально описать ее ночную рубашку, – саркастически заметил Рейнолдс. – Этих придурков так поразила ее фигура, что у них расплавились мозги. Они даже не помнят, какого цвета у нее волосы. Проходимка нацепила на голову колпак для бигуди, а лицо спрятала под грязевой маской. Все описание сводится к тому, что она – женщина лет двадцати пяти с потрясающей задницей и титьками. Никакой зацепки. Ни малейшей информации, чтобы продолжать расследование. Ничего.

– Есть зацепка, – впервые заговорил Купер.

Все головы повернулись к нему. И в глазах каждого читалась явная неприязнь.

– Ты о чем? – спросил его Рейнолдс.

– Я знаю, кто она такая.

* * *

Когда накануне утром Купер прочитал памятную записку, он, естественно, решил наведаться в дом Беллами. Логику Купер считал основой Божественного миропорядка, ключом к решению всех проблем, а тот, кто намерен воспользоваться логикой, всегда начинает с самого начала. Он подъехал к особняку на Лонг-Айленде, окинул его взглядом и, не вылезая из машины, развернулся и направился обратно на Манхэттен. Купер выяснил все, что хотел знать. Дом стоял уединенно, и поблизости не проходили маршруты общественного транспорта. Это означало, что воровка могла приехать только на машине.

Он стал объяснять ход своих мыслей собравшимся на совещание коллегам:

– Она вряд ли решилась бы приехать на собственной машине – автомобиль легко обнаружить. Значит, машина была либо украдена, либо взята напрокат. Я решил для начала проверить прокатные агентства. И подумал, что скорее всего она воспользовалась каким-нибудь агентством на Манхэттене, где легче замести следы.

На Джерри Дэвиса его рассуждения не произвели впечатления.

– Ерунда, Купер! На Манхэттене ежедневно берут напрокат тысячи машин.

Купер не обратил на него внимания.

– Все операции, связанные с прокатом автомобилей, проходят через компьютер. Среди тех, кто берет напрокат машины, женщин относительно немного. Я проверил всех. Та, которая нам нужна, обратилась в агентство «Баджет рент кар» по адресу: Западная Двадцать третья улица, номер шестьдесят один. Она взяла «шеви-каприз» в восемь вечера в день кражи и вернула в два ночи.

– Откуда ты знаешь, что это та самая машина? – скептически осведомился Рейнолдс.

Купер устал от дурацких вопросов.

– Проверил по пройденному километражу. От агентства проката до особняка Лоис Беллами тридцать две мили. Плюс тридцать две мили обратно. Это соответствует показанию счетчика «шеви-каприз». Машину взяли на имя Эллен Бранч.

– Вымышленное, – вставил Дэвид Свифт.

– Естественно. Ее настоящее имя – Трейси Уитни.

Коллеги во все глаза уставились на Купера.

– Черт возьми, как ты это выяснил? – спросил Шиффер.

– Она назвала вымышленную фамилию и адрес. Но ей пришлось подписать договор проката. Я отнес оригинал в главную полицейскую лабораторию и попросил сверить отпечатки пальцев. Они совпали с отпечатками пальцев Трейси Уитни. Она отбывала срок в женской тюрьме Южной Луизианы. Если помните, я встречался с ней по поводу украденного Ренуара.

– Помню, – кивнул Рейнолдс. – Ты тогда сказал, что она невиновна.

– Тогда – да. Теперь – нет. Это она стянула драгоценности Беллами.

Сукин сын и на этот раз не облажался. Он объяснил – и все показалось очень просто. Рейнолдс изо всех сил старался, чтобы коллеги не почувствовали в его голосе зависти.

– Отличная работа, Купер. Просто отличная. Теперь мы ее прищучим. Пусть полиция произведет арест, а мы…

– На основании какого обвинения? – тихо спросил Дэвид. – За то, что она взяла напрокат машину? Полицейские не сумеют опознать ее. И против Трейси нет ни малейших улик.

– В таком случае что же нам делать? – спросил Шиффер. – Позволить ей безнаказанно гулять?

– На этот раз – да, – ответил Купер. – Но я знаю, кто она и кем стала. Когда-нибудь Уитни попытается снова. И когда это случится, я поймаю ее.

Совещание наконец закончилось. Куперу отчаянно хотелось под душ. Он достал маленькую черную записную книжку и аккуратно вывел: «Трейси Уитни».

20

«Пора начинать новую жизнь, – решила Трейси. – Но какую жизнь? Я была когда-то невинной, наивной жертвой. И до чего докатилась? Воровка – вот кто я такая. – Она вспомнила Джо Романо, Энтони Орсатти, Перри Поупа и судью Лоуренса. – Нет, я стала мстительницей – вот кем я стала. Или, может быть, авантюристкой». Она перехитрила полицию, двоих профессиональных мошенников и обманщика-ювелира. Подумала об Эренстине и Эми, и у нее защемило в груди. Под влиянием импульса она зашла в «Шварц», купила кукольный театр с полудюжиной героев и отправила Эми, написав на карточке: «Это тебе новые друзья. Скучаю. Люблю. Трейси».

Потом заглянула к меховщику на Мэдисон-авеню, приобрела боа из голубой лисы и послала Эрнестине вместе с переводом на двести долларов. Черкнула всего три слова: «Спасибо, Эрни. Трейси».

«Теперь все долги оплачены», – подумала она, и ей понравилось это чувство. Можно ехать куда угодно и делать все, что заблагорассудится.

Свою независимость Трейси отпраздновала тем, что поселилась в высотном номере отеля «Хелмсли палас». И из гостиной на сорок седьмом этаже любовалась собором Святого Патрика и мостом Джорджа Вашингтона вдали. Всего в нескольких милях отсюда было то ужасное место, где ей пришлось ютиться. «Никогда больше я не стану так жить», – поклялась себе Трейси.

Она открыла бутылку шампанского – подарок дирекции – и потягивала шипучий напиток, глядя на закат солнца за небоскребами Манхэттена. К тому времени, когда появилась луна, Трейси приняла решение: «Еду в Лондон!» Она предвкушала приятные перемены, которые готовила ей жизнь. «Все, что надлежало, я выполнила. И теперь заслужила немного счастья».

Трейси лежала на кровати и смотрела телевизионные новости. Показывали интервью с двумя мужчинами: один низенького роста упитанный русский в неряшливо сидящем костюме – некто Борис Мельников. Другой – его полная противоположность: элегантно одетый, высокий, сухопарый Петр Негулеску. «Что между ними общего?» – недоумевала Трейси.

– Где будет проходить шахматный турнир? – спросил ведущий.

– В Сочи. На прекрасном Черном море, – ответил Мельников.

– Вы оба знаменитые международные гроссмейстеры, – продолжал ведущий. – И матч вызывает поистине огромный интерес. В прошлом вы перехватывали титул друг у друга. А последняя встреча кончилась вничью. В настоящее время, мистер Негулеску, титул чемпиона принадлежит мистеру Мельникову. Как по-вашему, вы сумеете его завоевать?

– Никакого сомнения, – ответил румын.

– Ни малейшего шанса, – парировал русский.

Трейси ничего не понимала в шахматах, но заносчивость этих людей не понравилась ей. Она нажала кнопку на пульте дистанционного управления, выключила телевизор и уснула.

* * *

Утром Трейси зашла в агентство путешествий и зарезервировала каюту на сигнальной палубе «Королевы Елизаветы II». Трейси радовалась, как девчонка, что ей предстоит первая поездка за границу и первое плавание на корабле, и следующие три дня покупала одежду и чемоданы.

В день отплытия она заказала лимузин, чтобы ехать на пирс. А когда прибыла на причал 90 к третьей стоянке на углу Западной Пятьдесят пятой и Двенадцатой авеню, где была пришвартована «Королева Елизавета II», увидела массу фотографов и телерепортеров. На мгновение ее охватила паника, но в следующую секунду Трейси поняла, что журналисты берут интервью у стоявших у подножия трапа шахматистов Мельникова и Негулеску. Трейси прошмыгнула мимо, показала на трапе паспорт судовому офицеру и поднялась на палубу. Там стюард проверил ее билет и показал путь в каюту. Каюта оказалась великолепной, с отдельной террасой. Она стоила огромных денег, но Трейси решила, что может позволить себе такую роскошь.

Она распаковала чемоданы и прошлась по коридору. Почти из-за каждой двери доносились голоса провожающих, откупоривались бутылки шампанского, раздавался смех. Внезапно Трейси ощутила боль одиночества. Ее никто не пришел провожать. Она всем была безразлична, и ей ни до кого не было дела. «Хотя нет, неправда, – одернула себя Трейси. – Большая Берта хочет меня». И она громко рассмеялась.

Трейси прогуливалась по шлюпочной палубе, не замечая восхищенных взглядов мужчин и завистливых взглядов женщин. Послышался низкий пароходный гудок и возгласы стюардов: «Провожающие, на берег!» Трейси охватило возбуждение: она плыла в неведомое будущее. Огромный корабль вздрогнул – это буксиры начали выводить его из гавани. Она стояла среди других пассажиров на шлюпочной палубе и смотрела на берег, пока не скрылась статуя Свободы, а потом отправилась осматривать теплоход.

«Королева Елизавета II» была целым городом – более девятисот футов в длину – и имела тринадцать палуб. Здесь было четыре ресторана, шесть баров, два бальных зала, два ночных клуба и курорт с минеральными водами в море. Несметное количество магазинчиков, четыре плавательных бассейна, площадка для гольфа и беговая дорожка. «Провела бы здесь всю жизнь», – восхищалась Трейси.

Она заказала себе столик наверху в «Принсесс грилл» – там было уютнее и элегантнее, чем в главном обеденном зале. И чуть не свалилась со стула, услышав знакомый голос:

– Привет!

Обернулась и увидела лжефэбээровца Тома Боуэрса.

«О нет! – мысленно возопила она. – Только не это!»

– Какой приятный сюрприз! Не возражаете, если я присоединюсь к вам?

– Еще как возражаю!

Он опустился на стул напротив и обворожительно улыбнулся:

– Мы могли бы подружиться. В конце концов, мы оба здесь по одной и той же причине.

Трейси понятия не имела, о чем он толковал.

– Послушайте, мистер Боуэрс…

– Стивенс. Джеф Стивенс, – без тени смущения поправил он.

– Мне без разницы. – Трейси собралась уходить.

– Подождите, – остановил ее Джеф. – Я хочу вам кое-что объяснить по поводу того случая, когда мы встречались в прошлый раз.

– Нечего объяснять! – отрезала Трейси. – Все понял бы даже малолетний даун – и я, грешная.

– Я был обязан Конраду Моргану, – грустно улыбнулся Джеф. – Боюсь, он недоволен мной.

В нем снова чувствовалось мальчишеское очарование, покорившее ее в поезде. «Ради Бога, Дэнис, нет никакой нужды надевать на нее браслеты. Она никуда не денется».

– Я тоже недовольна вами, – ощетинилась Трейси. – Что вы делаете на этом судне? Для вашего ремесла больше подходит речной трамвай.

– Поскольку на борту «Королевы Елизаветы II» находится Максимилиан Пьерпонт, это и есть мой речной трамвай.

– Кто?

Джеф удивленно поднял глаза:

– Вы что, шутите? Неужели в самом деле не знаете?

– Что не знаю?

– Макс Пьерпонт – один из самых богатых людей в мире. Его хобби – вышибать из бизнеса конкурирующие компании. Любит неспешных лошадей и проворных женщин и в достатке владеет и теми и другими. Он – последний из первостатейных кутил.

– И вы собираетесь избавить его от излишков состояния?

– Во всяком случае, от изрядной его части. – Джеф испытующе посмотрел на Трейси. – Знаете, что мы с вами сделаем?

– Скажем друг другу «прощай».

Он сидел и смотрел ей вслед. Трейси поужинала в каюте. И пока ела, ломала голову над тем, какая нелегкая снова столкнула с ней Джефа. И всеми силами старалась забыть страх, который испытала в поезде, решив, что ее арестовали. «Что ж, я не позволю ему испортить мне путешествие. Просто не буду его замечать».

После ужина она вышла на палубу. Вечер был фантастическим: бархатное покрывало неба усеяла россыпь звезд. Трейси стояла у поручней в лунном луче, любовалась мягким свечением волн и слушала посвист ночного ветерка. В это время Джеф снова приблизился к ней.

– Вы хоть представляете, как красиво здесь смотритесь? Вы верите в палубные романы?

– Конечно. Вот только не верю вам! – Трейси сделала движение, собираясь уйти.

– Подождите. У меня для вас новость: Макса Пьерпонта все-таки на борту не оказалось. В последнюю минуту он отменил путешествие.

– Какое несчастье! Зря потратились на билет!

– Не совсем. – Джеф задумчиво окинул ее взглядом. – Как насчет того, чтобы по дороге снять небольшую сумму?

Невероятный человек!

– Если только у вас в кармане найдется вертолет или подлодка, иначе как вы смоетесь с награбленным с корабля?

– Кто говорит об ограблении? Вы слышали о Борисе Мельникове и Петре Негулеску?

– Ну и что, если слышала?

– Они направляются в Россию, где состоится шахматный турнир. Если мне удастся устроить так, чтобы вы сыграли с ними обоими, мы выиграем кучу денег. Верный куш.

Трейси не поверила собственным ушам.

– Мне сыграть с ними обоими? Это вы называете верным кушем?

– Ну да… Вам нравится?

– Замечательно. Есть только одна маленькая загвоздка.

– Какая?

– Я не умею играть в шахматы.

– Не беда. Я научу вас, – снисходительно улыбнулся Джеф.

– Вы ненормальный. Хотите совет? Найдите себе хорошего психиатра. Спокойной ночи.

На следующее утро Трейси в буквальном смысле слова столкнулась с Борисом Мельниковым. Шахматист совершал пробежку на шлюпочной палубе, а она вынырнула из-за угла. Он налетел на нее и сбил с ног.

– Смотрите, куда идете! – рыкнул гроссмейстер и продолжил тренировку.

– Грубиян! – Трейси поднялась и отряхнулась.

К ней подошел стюард:

– Вы не ушиблись, мисс? Я видел, как он…

– Ничего. Все в порядке.

Никому не удастся испортить ей путешествие.

Вернувшись в каюту, Трейси обнаружила шесть записок с просьбой позвонить мистеру Джефу Стивенсу. Она не обратила на них внимания. Днем купалась, читала, наслаждалась массажем и к вечеру, когда отправилась в бар выпить коктейль, чувствовала себя великолепно. Но ее радостное настроение продлилось недолго. В баре сидел румын Петр Негулеску. При ее появлении он поднялся и предложил:

– Позвольте угостить вас коктейлем, прелестная леди.

Трейси, немного поколебавшись, ответила:

– Что ж, почему бы и нет…

– Что будете пить?

– Водку с тоником, пожалуйста.

Сделав заказ, он снова повернулся к ней.

– Я Петр Негулеску.

– Знаю.

– Разумеется. Все меня знают. Я великий шахматист. В моей стране меня считают национальным героем. – Румын придвинулся к Трейси и положил руку ей на колено. – А еще я отличный трахальщик.

Трейси решила, что ослышалась.

– Что?

– Отличный трахальщик.

Ее охватило желание плеснуть ему водкой в лицо. Но Трейси сдержалась.

– Я договорилась встретиться с приятелем, – сказала она и отправилась искать Джефа Стивенса. Он оказался в «Принсесс грилл». Трейси уже собиралась подойти к его столику, но тут заметила, что Джеф не один: рядом с ним расположилась эффектная блондинка в вечернем платье, которое сидело как влитое на ее стройной фигуре.

«Этого стоило ожидать», – подумала Трейси и, развернувшись, пошла по коридору. Но в следующую секунду Стивенс оказался рядом с ней.

– Вы хотели меня видеть?

– Не решаюсь отрывать вас от… ужина.

– Она – десерт, – легкомысленно заметил Джеф. – Чем могу служить?

– Вы говорили серьезно о Негулеску и Мельникове?

– Абсолютно. А что?

– Мне кажется, им обоим надо преподать урок хороших манер.

– Согласен. А заодно в процессе обучения заработаем немного денег.

– Отлично. И каков ваш план?

– Вы обыграете их в шахматы.

– Я серьезно.

– И я тоже.

– Я же сказала вам, что не умею играть в шахматы – не отличу пешку от короля.

– Не тревожьтесь, – успокоил ее Джеф. – Пара уроков, и вы положите их на лопатки.

– Обоих?

– Разве я не сказал вам? Вы будете играть с ними обоими одновременно.

* * *

В баре «Музыкальный» Джеф подсел к Борису Мельникову.

– Эта женщина – потрясающая шахматистка. Путешествует инкогнито.

– Женщины ничего не смыслят в шахматах, – проворчал русский. – Они не способны мыслить.

– Эта способна. Она хвастает, что может легко победить вас.

Мельников расхохотался:

– Никому не дано меня победить – ни легко, ни трудно.

– Она готова поспорить на десять тысяч долларов, что будет одновременно играть с вами и Негулеску и по крайней мере одну партию сведет вничью.

Шахматист поперхнулся напитком.

– Абсурд! Это просто смешно! Женщина-дилетантка собирается играть одновременно с нами обоими?

– Именно. С каждым на десять тысяч долларов.

– Соглашусь только ради того, чтобы преподать безмозглой выскочке урок.

– Если вы выиграете, деньги будут переведены в любую страну мира, какую вы назовете.

Лицо русского выразило алчность.

– Я никогда не слышал о такой. Играть с нами обоими? Эта женщина, должно быть, сошла с ума!

– У нее есть двадцать тысяч долларов наличными.

– Какой она национальности?

– Американка.

– О! Это все объясняет. Все богатые американцы – ненормальные. Особенно женщины.

Джеф поднялся.

– Наверное, ей лучше сыграть с одним Негулеску.

– Негулеску согласился с ней играть?!

– Да. Ведь я же сказал вам, что она намерена сразиться с вами обоими. Если, конечно, вы не боитесь.

– Боюсь?! – взревел Мельников. – Это я-то боюсь? Я уничтожу ее! Когда состоится этот комичный турнир?

– Она хочет в пятницу, в последний вечер в открытом море.

Русский задумался.

– Победителем будет считаться тот, кто возьмет верх в двух партиях из трех.

– Нет. Состоится всего одна партия.

– Партия ценой в десять тысяч долларов?

– Точно.

– У меня нет с собой столько наличности, – вздохнул Мельников.

– Не беда, – успокоил его Джеф. – Мисс Уитни гордится честью сразиться со знаменитым гроссмейстером. Если победит она, вы подпишете ей портрет. Если возьмете верх вы, ваш выигрыш составит десять тысяч долларов.

– У кого будут храниться ставки? – с подозрением спросил шахматист.

– У судового казначея.

– Отлично, – согласился Мельников. – Значит, в пятницу. Начнем ровно в десять.

– Мисс Уитни обрадуется, – улыбнулся Джеф.

На следующее утро он разговаривал в тренажерном зале с Негулеску.

– Так вы утверждаете, что она американка? – переспросил румын. – Мне следовало догадаться. Все американки – ку-ку!

– Она отличная шахматистка.

Гроссмейстер презрительно махнул рукой.

– Отличная – это ерунда. В зачет идут только самые лучшие. А самый лучший – это я.

– Именно поэтому она хочет потягаться с вами. Если вы проиграете, вы подарите ей портрет с автографом. Если выиграете, получите десять тысяч долларов.

– Негулеску не играет с любителями…

– …которые переведут деньги в любую страну по вашему усмотрению.

– Исключено.

– Что ж, в таком случае ей придется сыграть с одним Борисом Мельниковым.

– Что? Вы утверждаете, что Борис Мельников согласился играть с этой особой?

– Конечно. Но она надеется провести игру одновременно с вами обоими.

– Никогда не приходилось сталкиваться с подобной… подобной… – румын никак не мог подобрать слово, – с подобной самонадеянностью! Что она о себе возомнила? Неужели надеется победить двух лучших мастеров мира? Видимо, сбежала из дурдома?

– Она немного эксцентрична, – согласился Джеф. – Но деньги при ней – наличными, это точно.

– Вы сказали, десять тысяч в случае ее поражения?

– Совершенно верно.

– И такую же сумму получит Борис Мельников?

– Если победит.

Петр Негулеску усмехнулся:

– Не сомневайтесь, победит. И я тоже.

– Между нами, я не удивился бы такому повороту событий.

– Кто будет хранителем ставок?

– Корабельный казначей.

«С какой стати деньги этой ненормальной достанутся одному Мельникову?» – подумал румын и ответил:

– По рукам, мой друг. Где и когда?

– Вечером в пятницу. В десять в «Королевском» салоне.

– Приду, – хищно улыбнулся он.

* * *

– Так они согласились?! – воскликнула Трейси.

– Согласились.

– Мне сейчас станет дурно.

– Постойте, я принесу вам мокрое полотенце. – Джеф поспешил в ванную ее каюты, намочил холодной водой полотенце и вернулся.

Трейси растянулась в шезлонге. Он положил полотенце ей на голову и спросил:

– Ну, как себя чувствуете?

– Отвратительно.

– Раньше у вас бывали мигрени?

– Никогда.

– Значит, и сейчас нет. Послушайте, Трейси, неудивительно, что вы нервничаете, – вам предстоит небольшое испытание.

Она вскочила на ноги и сдернула с головы полотенце.

– Небольшое испытание! В моей жизни не случалось ничего подобного! Я играю с двумя гроссмейстерами мирового класса после того, как вы преподали мне один-единственный урок…

– Два, – уточнил Джеф. – К тому же у вас природный талант к шахматам.

– Господи! Почему я позволила втянуть себя в эту авантюру?

– Потому что мы заработаем кучу денег.

– Я не хочу зарабатывать кучу денег. Хочу одного: чтобы наш корабль утонул! Почему мы не на «Титанике»?

– А теперь успокойтесь, – попросил ее Джеф. – Все скоро кончится…

– Кончится полным провалом! Все на корабле увидят…

– Так ведь в этом весь смысл.

* * *

Вместе с корабельным казначеем Джеф совершил необходимые приготовления. Отдал ему на хранение двадцать тысяч долларов в дорожных чеках и попросил подготовить к вечеру пятницы два шахматных стола. Слух о предстоящей игре быстро распространился по кораблю, и к Джефу стали подходить и спрашивать, правда ли, что состоится невиданный матч.

– Чистая правда, – заверял он всех интересующихся. – Бедолага мисс Уитни вбила себе в голову, что у нее есть шанс победить. Даже заключает на это пари.

– А что, и я могу поставить небольшую сумму? – поинтересовался пассажир.

– Какую угодно. Мисс Уитни предлагает десять к одному.

Миллион к одному – в этом было бы больше здравого смысла. Как только приняли первую ставку, хлынул настоящий дождь. Казалось, все на борту, включая судовых механиков и корабельное начальство, решили принять участие в игре. Суммы колебались от пяти долларов до пяти тысяч, и каждый, без исключения, ставил на русского и румына.

Подозрительный казначей доложил капитану:

– Сэр, ничего подобного я не видел. Все обезумели – несут и несут деньги. У меня уже скопилось около двухсот тысяч.

Капитан окинул его задумчивым взглядом с ног до головы.

– Так вы утверждаете, что мисс Уитни собирается одновременно играть с Мельниковым и Негулеску?

– Так точно, сэр.

– Вы проверили, эти два человека в самом деле Мельников и Негулеску?

– Разумеется, сэр.

– Как вы считаете, есть шанс, что они намеренно сдадут игру?

– Ни малейшего, с их-то тщеславием. Думаю, скорее умрут. А если проиграют женщине, то непременно умрут, когда вернутся на родину.

Капитан провел рукой по волосам и недоуменно нахмурился.

– Вы что-нибудь знаете об этой мисс Уитни и Джефе Стивенсе?

– Нет, сэр. Насколько могу судить, они путешествуют порознь.

Капитан принял решение:

– Дело попахивает мошенничеством, и в любом другом случае я положил бы конец затее. Но я готов поручиться жизнью: в шахматах шулерство не проходит. Пусть матч состоится. – Капитан подошел к столу и достал из ящика черный кожаный бумажник. – Вот, поставьте за меня пятьдесят фунтов. На гроссмейстеров.

В девять вечера в пятницу в «Королевский» салон корабля набилось множество народу: пассажиры первого класса, люди, просочившиеся из второго и третьего, свободные от вахты судовые офицеры и команда. По просьбе Джефа для состязания отвели два помещения. Один стол поставили в середине «Королевского» салона, другой в соседнем и опустили шторы, чтобы изолировать шахматистов друг от друга.

– Чтобы играющие не отвлекались, – объяснил Джеф. – И еще: зрители не должны переходить из салона в салон; пусть остаются там, где с самого начала заняли места.

Чтобы публика не приближалась к столам, вокруг них натянули бархатные шнуры. Люди предвкушали уникальное зрелище, понимая, что ничего подобного они никогда не увидят. Ни один человек не знал, кто такая эта красивая американка, но зато все были уверены, что ни она, ни кто-то другой не способны одновременно играть с Мельниковым и Негулеску, надеясь хотя бы на одну ничью.

До начала игры Джеф представил Трейси гроссмейстерам. В своем длинном платье из тускло-зеленого шифона с одним обнаженным плечом она походила на фигуру с греческой вазы. Глаза на бледном лице казались огромными.

Петр Негулеску оглядел ее с ног до головы.

– Надеюсь, вы выиграли все национальные турниры, в которых вам приходилось принимать участие?

– Да, – ответила Трейси.

– Никогда не слышал о вас. – Он пожал плечами.

Мельников проявил не больше учтивости.

– Вы, американцы, не знаете, куда девать свои деньги. Хочу заранее поблагодарить вас: моя победа доставит радость моим родным.

Глаза Трейси вспыхнули зеленью нефрита.

– Вы еще не победили, мистер Мельников.

Смех русского гулко прокатился по салону.

– Милая дама, я понятия не имею, кто вы такая, зато прекрасно знаю, кто я. Я – великий Борис Мельников.

Пробило десять часов. Джеф обвел глазами салоны – оба были заполнены зрителями.

– Пора начинать.

Трейси, в сотый раз кляня себя за то, что влипла в эту аферу, села напротив русского.

– Ерунда, – убеждал ее Джеф. – Положитесь на меня.

И она, как идиотка, положилась – должно быть, лишилась разума. Села тягаться с двумя самыми выдающимися в мире шахматистами, хотя сама не знала об игре ничего, кроме того, что за четыре часа успел рассказать ей Джеф.

Великий момент настал. Трейси почувствовала, что у нее дрожат ноги. Мельников улыбнулся нетерпеливым зрителям и присвистнул стюарду:

– Принесите мне коньяк «Наполеон».

– Чтобы все было по справедливости, – обратился Джеф к русскому, – предлагаю вам играть белыми и ходить первому. А в партии с мистером Негулеску белыми будет играть мисс Уитни и первой пойдет она.

Гроссмейстеры согласились.

На глазах притихших зрителей Борис Мельников протянул руку и, начиная разыгрывать гамбит, перевел пешку от ферзя на два поля вперед. «Я не просто обыграю эту женщину! Я раздавлю ее!»

Он поднял на Трейси глаза. Она взглянула на доску, кивнула и, не прикасаясь к фигурам, поднялась и направилась в салон, где ее ждал Негулеску. Стюард расчищал ей дорогу. В соседний салон набилось человек сто. Все с интересом наблюдали, как Трейси занимала место за доской.

– А вот и вы, голубка. Еще не обыграли Бориса? – Румын раскатисто рассмеялся своей шутке.

– Стараюсь, мистер Негулеску, – спокойно ответила Трейси и перевела белую пешку от ферзя на два поля вперед. Румын посмотрел на нее и ухмыльнулся. Через час у него был назначен сеанс массажа, но он рассчитывал завершить партию раньше. И двинул черную пешку навстречу белой. Трейси несколько секунд изучала положение, затем встала. Стюард проводил ее к столу Мельникова.

Трейси села за стол и передвинула черную пешку на две клетки вперед. Краем глаза она заметила, как стоявший позади остальных Джеф едва заметно одобрительно кивнул.

Ни секунды не размышляя, Мельников пошел пешкой от слона с фланга ферзя.

Через две минуты Трейси повторила его ход на доске против Негулеску. Румын ответил королевской пешкой.

Трейси поднялась и пошла в салон, где ее ждал русский, и там тоже сыграла королевской пешкой.

«А она не совсем профан! – удивился русский. – Ну-ка, посмотрим, как она поступит вот в этом случае», – и пошел конем от слона на фланге ферзя.

Трейси запомнила его ход и точно так же сыграла против Негулеску. Тот сходил пешкой от слона, и Трейси поспешила с его ответом к русскому.

Со все возрастающим удивлением гроссмейстеры начали сознавать, что столкнулись с блестящей шахматисткой. Какие бы хитроумные ходы они ни делали, дилетантка достойно отвечала на них. И поскольку гроссмейстеры сидели в разных салонах, им не приходило в голову, что, по сути, они играют друг против друга. Как бы ни пошел Мельников, Трейси воспроизводила его ход с Негулеску. А ответы румына использовала против русского.

Вскоре с мастеров слетела вся самоуверенность – теперь они боролись за свою репутацию. Обдумывая ходы, бегали по салонам и яростно затягивались сигаретами. Одна Трейси казалась спокойной.

В начале игры, чтобы поскорее кончить дело, Мельников попытался пожертвовать пешкой и создать угрозу белым слоном на фланге черного короля. Когда Трейси воспроизвела его ход на доске Негулеску, тот обдумал ситуацию и, отказавшись от жертвы, прикрылся. Мельников выдвинул слона на седьмую линию, чтобы дать свободу ладье, и румын быстро защитился, не позволяя разрушить свой пешечный строй.

Игра без перерыва продолжалась четыре часа, но ни один человек не покинул салонов. Мастера хранили в голове сотни партий, которые сыграли другие шахматисты. И теперь в эндшпиле узнали почерк друг друга.

«Мерзавка! – подумал Мельников. – Она училась у Негулеску. Это он ее натаскал!»

«Протеже Мельникова, – решил румын. – Его школа!»

Чем сильнее возрастало сопротивление Трейси, тем яснее сознавали гроссмейстеры, что партии не удастся довести до победного конца. Дело оборачивалось ничьей.

На шестом часу игры к четырем утра на каждой доске из фигур оставалось по три пешки, ладье и королю. Ни у одной из сторон шансов на победу не было. Мельников изучил позицию, вздохнул и проговорил:

– Предлагаю ничью.

– Согласна, – ответила Трейси, стараясь перекричать рев зрителей.

Она вернулась к румыну, но не успела сесть, как тот сдавленным голосом произнес:

– Предлагаю ничью.

Зрители закричали, эхом отвечая на бурную реакцию из салона Мельникова. Люди не верили собственным глазам. Никому не известная женщина одновременно свела вничью партии с двумя знаменитейшими шахматистами мира. Рядом с Трейси оказался Джеф.

– Пошли. Нам обоим надо выпить.

Они удалились, а Борис Мельников и Петр Негулеску так и сидели, тупо уставившись на доски.

За столиком на двоих в баре на верхней палубе Джеф заметил:

– Это было красиво. Видели, какое было у Мельникова лицо? Я подумал, что его вот-вот хватит инфаркт.

– А я подумала, что инфаркт вот-вот хватит меня, – отозвалась Трейси. – Сколько мы выиграли?

– Что-то около двухсот тысяч долларов. Заберу у казначея утром, как только пришвартуемся в Саутгемптоне.

– Отлично.

– Пора спать. Позвольте, я провожу вас до каюты.

– Я не хочу ложиться. Слишком перевозбудилась. Идите, я еще посижу.

– Вы настоящая чемпионка. – Джеф наклонился и нежно поцеловал ее в щеку. – Спокойной ночи, Трейси.

Она проводила его взглядом. Спать? Немыслимо! Это была самая удивительная ночь в ее жизни! Русский и румын держались так самоуверенно, так заносчиво! Джеф сказал: «Положитесь на меня». И она положилась. На его счет у нее не оставалось ни малейших иллюзий. Мошенник. Очень умный, находчивый и забавный. С ним удивительно легко. Но Трейси была далека от того, чтобы проявлять к этому человеку серьезный интерес.

По дороге в каюту Джефа остановил вахтенный офицер.

– Прекрасное представление, мистер Стивенс. Мы уже передали сообщение об этом матче по радио. Уверен, в Саутгемптоне вас будут встречать журналисты. Вы менеджер мисс Уитни?

– Нет, – спокойно ответил Джеф. – Мы познакомились здесь, на борту. – А сам лихорадочно размышлял: если его и Трейси свяжут, то могут решить, что все случившееся – подстава. Не исключено, что даже назначат расследование. Надо забрать деньги, пока не возникли подозрения.

Он написал Трейси: «Деньги у меня. Отпразднуем в отеле “Савой”». Запечатал в конверт и отдал стюарду.

– Пожалуйста, проследите, чтобы мисс Уитни получила это сразу же утром.

– Слушаюсь, сэр.

Джеф направился в каюту судового казначея.

– Прошу прощения за беспокойство. Через несколько часов мы швартуемся. Представляю, сколько вам предстоит дел. Не будете ли вы так любезны и не расплатитесь ли сейчас?

– Никаких проблем, – улыбнулся моряк. – Ваша юная леди – настоящая чародейка.

– Безусловно.

– Позвольте спросить, мистер Стивенс, где, черт возьми, она научилась так играть?

Джеф подошел ближе и прошептал на ухо:

– Я слышал, она брала уроки у Бобби Фишера.

Казначей вынул из сейфа два больших конверта из манильской пеньки.

– Может быть, хотите, чтобы я выдал вам чек на эту сумму?

– Не стоит. Наличные нас вполне устроят, – заверил его Джеф. – Могу я попросить вас об услуге? Я слышал, что почтовый катер встречает судно еще до того, как оно швартуется в порту.

– Да, сэр. Мы ожидаем его в шесть утра.

– Я был бы вам очень признателен, если бы вы устроили меня на этот катер. Моя мать серьезно больна, и я хотел бы оказаться рядом с ней до того… – его голос дрогнул, – до того, как будет слишком поздно.

– Сочувствую, мистер Стивенс, – кивнул казначей. – Я все устрою и договорюсь с таможней.

В шесть пятнадцать утра Джеф спустился по трапу на почтовый катер. В руке он держал чемодан, куда спрятал два пухлых конверта. Джеф оглянулся и в последний раз посмотрел на громаду лайнера. Пассажиры на борту крепко спали. Джеф оказался в порту задолго до того, как туда пришла «Королева Елизавета II».

– Замечательное было путешествие, – сказал он одному из матросов почтового катера.

– Согласна, – раздался знакомый голос.

Джеф обернулся: на бухте каната сидела Трейси – ветерок тихонько развевал ее волосы.

– Трейси, что вы здесь делаете?

– А как вы полагаете?

Джеф вгляделся в ее лицо.

– Постойте! Вы же не подозреваете, что я собирался от вас удрать?

– А разве у меня есть повод? – с горечью спросила она.

– Я оставил вам записку. Предлагал встретиться в «Савое».

– Разумеется. Бегать не ваше амплуа.

Джеф не нашел, что сказать.

В номере в «Савое» Трейси внимательно следила, как Джеф пересчитывал деньги.

– Ваша доля составляет сто одну тысячу долларов.

– Благодарю вас, – ледяным тоном отозвалась она.

– Уверяю вас, вы заблуждаетесь на мой счет, – пытался оправдаться Джеф. – Дайте мне шанс объясниться. Согласитесь сегодня поужинать со мной.

Трейси колебалась.

– Ну, хорошо, – наконец ответила она.

– Отлично. Зайду за вами в восемь.

Но когда вечером он пришел в отель и спросил у портье о Трейси, тот покачал головой:

– Сожалею, мисс Уитни выписалась днем и не оставила адреса.

21

Впоследствии Трейси решила, что ее жизнь изменило именно это написанное от руки приглашение.

Получив от Джефа свою долю денег и выписавшись из «Савоя», Трейси поселилась в тихом отеле с большими комнатами и превосходным обслуживанием на Парк-стрит, 47.

На второй день посыльный передал ей приглашение. Оно было написано каллиграфическим почерком: «Наш общий друг полагает, что нам полезно познакомиться. Приглашаю вас на чай в «Ритц» в четыре вечера. Простите за клише, буду с красной гвоздикой». И подпись – «Гюнтер Хартог».

Трейси никогда о таком не слышала. Сначала она решила проигнорировать приглашение, но любопытство взяло верх, и в четыре пятнадцать Трейси входила в роскошный зал ресторана отеля «Ритц». Она узнала его сразу – элегантный мужчина лет шестидесяти, с умным худощавым лицом. Кожа гладкая и чистая, почти прозрачная. На нем был безукоризненно сшитый серый костюм с красной гвоздикой в петлице.

Когда Трейси подошла к столу, мужчина встал и слегка поклонился:

– Спасибо, что приняли мое предложение. – Он со старомодной галантностью подвинул ей стул, и Трейси это понравилось. Казалось, этот человек принадлежал к совершенно иному миру. Но Трейси не представляла, что ему надо от нее.

– Я пришла из любопытства, – призналась она. – Не перепутали ли вы меня с какой-нибудь другой Трейси Уитни?

Гюнтер Хартог улыбнулся:

– Насколько мне известно, существует всего одна Трейси Уитни.

– И что вам известно о ней?

– Может быть, обсудим это за чаем?

К чаю «Твиннинг» подали миниатюрные сандвичи с рубленым яйцом, лососем, огурцом, водяным крессом и курятиной, горячие пшеничные булочки со взбитыми сливками и свежевыпеченные пирожные.

– В своей записке вы упомянули о некоем друге.

– Конраде Моргане. Время от времени я имею с ним кое-какие дела.

«Я однажды уже имела с ним дело, – мрачно подумала Трейси. – Но он надул меня».

– Он ваш большой почитатель, – продолжал Гюнтер Хартог.

Трейси присмотрелась к сидевшему напротив мужчине. Он выглядел как аристократ и богатый человек. «Что же ему от меня надо?» – снова подумала она. И решила дать ему высказаться. Но не услышала ничего об их сотрудничестве с ювелиром и о том, зачем позвали ее.

Впрочем, разговор забавлял Трейси. Гюнтер Хартог рассказывал о своем прошлом:

– Я родился в Мюнхене. Мой отец был банкиром, и боюсь, что испортил меня. Я рос, окруженный дорогими картинами и антиквариатом. Моя мать – еврейка. Когда Гитлер пришел к власти, отец не захотел бросить ее и лишился всего. Оба погибли под бомбежкой. Друзья вывезли меня в Швейцарию, и после окончания войны я решил не возвращаться в Германию. Переехал в Лондон и открыл на Маунт-стрит небольшой антикварный магазинчик. Надеюсь, вы найдете время посетить его.

«Так вот в чем дело, – с удивлением догадалась Трейси. – Он хочет мне что-то продать».

Но, как выяснилось, она ошиблась.

Расплачиваясь за чай, Хартог небрежно бросил:

– В Гэмпшире у меня есть маленький загородный домик. В предстоящие выходные там собираются несколько моих друзей. Я был бы очень рад, если бы вы согласились присоединиться к нам.

Трейси колебалась: она совсем не знала этого человека и никак не могла понять, чего он хотел от нее. Но решила, что терять ей нечего.

Выходные доставили Трейси удовольствие. «Маленький загородный домик» Хартога оказался красивой усадьбой семнадцатого века с тридцатью акрами земли. Гюнтер был холостяком и, если не считать слуг, жил один. Он повел Трейси на экскурсию по своим владениям. В конюшне стояло с полдюжины лошадей, на скотном дворе выращивали кур и свиней.

– Чтобы не остаться без еды, – серьезно объяснил он. – А теперь покажу вам свое настоящее хобби. – Гюнтер увлек Трейси на голубятню. – Эти птицы умеют возвращаться домой. – Его голос наполнился гордостью. – Взгляните, какие красавицы. Видите ту – серую с синевой? Это Марго. – Хартог взял голубку в руки. – Хулиганка. Терроризирует всех остальных. Но очень умненькая. – Он осторожно погладил птицу по маленькой головке и посадил на место.

Разнообразие цветов поражало: иссиня-черные и серые с синевой всех оттенков, с неярким рисунком и серебристым отливом.

– Но ни одного белого, – заметила Трейси.

– Возвращающиеся домой голуби не бывают белыми, – объяснил Хартог. – Белые перья легко теряются, а когда эти птицы летят домой, они развивают скорость до сорока миль в час.

Трейси смотрела, как Гюнтер кормил голубей специальным составом с витаминными добавками.

– Удивительные создания. Они находят дорогу домой с расстояния в пятьсот миль.

– Потрясающе!

Гости Гюнтера вызывали не меньшее удивление. Среди них был член кабинета министров с женой, пэр, генерал с подружкой и супруга индийского махараджи – очень красивая и доброжелательная женщина.

– Зовите меня Ви-Джей, – предложила она почти без акцента. На ней было темно-красное сари с золотой нитью и прекрасные украшения. – Большую часть своих драгоценностей я держу в хранилище, – пояснила Ви-Джей. – Сейчас столько воровства!

* * *

В воскресенье, незадолго до возвращения Трейси в Лондон, Гюнтер позвал ее в свой кабинет. Они сели напротив друг друга за чайным подносом. Разливая чай в чашки тончайшего фарфора, Трейси заметила:

– Не знаю, Гюнтер, с какой целью вы меня пригласили, но я отлично провела время.

– Я рад, Трейси, – отозвался он и продолжил: – Я наблюдал за вами.

– Понятно.

– У вас есть планы на будущее?

Она колебалась.

– Нет, пока я еще ничего не решила.

– Мы могли бы сработаться.

– В вашем антикварном магазине?

Хартог рассмеялся.

– Нет, дорогая. Было бы позорно расточать ваши таланты таким образом. Видите ли, я наслышан о вашем рискованном предприятии с Конрадом Морганом. Вы отлично справились.

– Гюнтер, все это в прошлом.

– А что в будущем? Вы сказали, у вас нет никаких планов? Вам надо решать. Деньги, которые вы заработали, когда-нибудь закончатся. Я предлагаю партнерство. Понимаете, я вращаюсь в очень влиятельных международных кругах. Посещаю благотворительные балы, охотничьи слеты и вечеринки яхтсменов. Знаю все поездки, приезды и отъезды богачей.

– Не понимаю, какое это имеет отношение ко мне?

– Я мог бы ввести вас в золотой круг. Золотой в буквальном смысле слова. Снабжать информацией о баснословных драгоценностях и произведениях живописи. Рассказать, как безопасно все это добыть. Затем потихоньку распорядиться добытым. Вы бы щипали денежки тех, кто нажил состояния за счет других. А прибыль мы делили бы пополам. Ну, что ответите?

– Отвечу «нет».

Хартог задумчиво посмотрел на нее.

– Понимаю. Позвоните, если передумаете.

– Я не передумаю, Гюнтер.

Вечером Трейси вернулась в Лондон.

Она влюбилась в этот город. Ужинала в «Ле Гаврош», «Билле Бентли» и «Коин дю Фе», а после театра заглядывала в «Дроунз» отведать настоящий американский гамбургер и острый чили. Ходила в Национальный театр и Королевский оперный театр,[51] посещала аукционы «Кристи» и «Сотбис». Делала покупки в «Харродз»[52] и «Фортнум энд Мейсон».[53] За книгами заглядывала в «Хэтчардз энд Фойлз» и в «Смит», нанимала машины с шофером. И провела запоминающиеся выходные в отеле «Чуитон Глен» в Гэмпшире на границе Нью-Форест,[54] где наслаждалась прекрасными видами и безупречным обслуживанием. Но все это требовало немалых денег. Гюнтер Хартог оказался прав: сколько бы она ни заработала, эти средства когда-нибудь закончатся. Трейси поняла, что ей придется строить планы на будущее.

Ее снова не раз приглашали в загородный дом Хартога, и она с радостью ездила туда и получала удовольствие от общения с хозяином.

Однажды вечером в воскресенье за ужином к ней обратился член парламента:

– Мисс Уитни, я никогда не встречал настоящего техасца. Какие они?

Трейси озорно изобразила вдову техасского нувориша, и вся компания расхохоталась.

Позже, когда они остались наедине с Гюнтером, он предложил:

– Не хотите заработать немного денег подражанием?

– Я не актриса.

– Вы недооцениваете себя. В Лондоне существует фирма по продаже украшений «Паркер энд Паркер», которая, как выражаетесь вы, американцы, не прочь ободрать клиента. Вы подали мне идею, как заставить ее заплатить за некорректное поведение. – И он изложил свой план.

– Нет, – ответила Трейси, но чем больше думала о нем, тем интереснее он ей казался. Она помнила, какой испытала душевный подъем, когда перехитрила полицию на Лонг-Айленде и Мельникова и Негулеску на корабле. Незабываемое ощущение. Но оно осталось в прошлом. – Нет, Гюнтер, – повторила она, но уже без прежней категоричности.

Октябрь в Лондоне выдался не по сезону теплым; лондонцы и туристы наслаждались солнечными деньками. Днем движение в городе было плотным, с пробками на Трафальгар-сквер, Пиккадилли-серкус и Чаринг-Кросс. Белый «даймлер» свернул с Оксфорд-стрит на Нью-Бонд-стрит и, пробираясь в потоке, миновал «Роланд Картье», «Гейгерз» и Королевский банк Шотландии. Через несколько домов машина остановилась напротив ювелирного магазина. На скромной полированной табличке у двери значилось: «Паркер энд Паркер». Шофер в ливрее выскочил из-за руля лимузина и поспешил открыть заднюю пассажирскую дверь. Из автомобиля выпрыгнула не в меру накрашенная молодая блондинка со стрижкой сэссун в облегающем вязаном итальянском платье, поверх которого было накинуто теплое, не по погоде, манто из соболя.

– Где этот лабаз, парень? – громко спросила она с неприятным техасским акцентом.

– Сюда, мадам. – Шофер показал на дверь.

– О’кей, пупсик. Посиди, подожди. Я ненадолго.

– Мне придется объехать квартал. Здесь нельзя стоять.

– Делай что положено, малый.

«Малый!» Шофер поморщился. Его наказали, переведя на прокатную машину. Он терпеть не мог американцев. И особенно техасцев. Дикари! Но дикари с деньгами. Он бы ни за что не поверил, если бы ему сказали, что его пассажирка ни разу в жизни не была в Штате одинокой звезды.[55]

Трейси взглянула на свое изображение в зеркале витрины, широко улыбнулась и шагнула к двери, которую распахнул перед ней швейцар.

– Добрый день, мадам.

– Привет, малый. В этом лабазе продают что-нибудь, кроме побрякушек на платье?

Швейцар побелел. Женщина ворвалась в магазин, распространяя за собой всепобеждающий аромат «Хлое». Продавец в визитке Артур Чилтон поспешил ей навстречу:

– Могу чем-нибудь помочь вам, мадам?

– Может, сможешь, а может, и нет. Старина Пи-Джей сказал, чтобы я сама выбрала себе подарок на день рождения. Вот я и заявилась. Показывай, что у тебя есть.

– Вас интересует что-то конкретное?

– Шустрые вы ребята, англичане! – расхохоталась американка. – Своего не упустите! – И хлопнула его по плечу. – Может, изумруды? Старина Пи-Джей любит покупать мне изумруды.

Артур Чилтон изо всех сил старался сохранить хладнокровие.

– Извольте сюда. – Он подвел ее к витрине, где на нескольких планшетах были выставлены изумруды.

Обесцвеченная блондинка презрительно повела глазами.

– Что за крохотульки? А где их папы и мамы?

– Разница в цене до тридцати тысяч долларов.

– Эка невидаль! Я столько даю на чай своей парикмахерше. Пи-Джей оскорбится, если я заявлюсь с такой мелкой галькой.

Чилтон представил себе этого старину Пи-Джея: толстый, пузатый и такой же громогласный и бесцеремонный, как эта женщина. Вполне подходят друг другу, два сапога пара. Интересно, почему деньги всегда плывут в руки недостойных?

– Какой ценовой уровень интересует мадам?

– Давай начнем с сотни тысяч джорджиков.

Продавец моргнул.

– Джорджиков?

– Я считала, что вы тут клево говорите по-английски. Со ста тонн зеленых. Со ста тысяч баксов.

Чилтон сглотнул застрявший в горле комок.

– В таком случае вам лучше переговорить с исполнительным директором.

Исполнительный директор Грегори Хэлстон требовал, чтобы всех, кто намеревался заключить крупные сделки, направляли к нему. И поскольку служащие фирмы «Паркер энд Паркер» комиссионных не получали, им это было безразлично. А от такой невыносимой клиентки Чилтон избавлялся с особым удовольствием. Пусть ею занимается Хэлстон. Он нажал на кнопку под конторкой, и через секунду из задней комнаты торопливо выбежал бледный худосочный человек. Бросил взгляд на ужасно одетую блондинку и вознес про себя молитву, чтобы никто из его постоянных клиенток не заглянул в магазин, пока она не ушла.

– Мистер Хэлстон, это миссис… э-э-э… – Он повернулся к женщине.

– Бенеке, мой сладкий. Мэри Лу Бенеке. Жена старины Бенеке. Вы наверняка слышали о нем.

– Разумеется. – Исполнительный директор чуть-чуть растянул в улыбке губы.

– Миссис Бенеке интересуется изумрудами, – объяснил продавец.

Грегори Хэлстон сделал жест в сторону планшетов на витрине:

– Вот там у нас очень хорошие изумруды…

– Мадам желает что-нибудь примерно за сто тысяч долларов.

На этот раз на лице исполнительного директора заиграла настоящая улыбка. Прекрасное начало дня.

– Понимаешь, у меня день рождения. И старина Пи-Джей хочет подарить мне что-нибудь неслабенькое.

– Отлично. Извольте пройти со мной.

– Ах ты, баловник! Что это у тебя на уме? – хихикнула блондинка.

Хэлстон и Чилтон обменялись страдальческими взглядами. Чертовы американцы!

Исполнительный директор подвел покупательницу к запертой двери и открыл ее ключом.

– Здесь мы храним товар для наших самых ценных клиентов.

В середине помещения находилась витрина с поражающим изобилием сверкающих всеми оттенками бриллиантов, рубинов и изумрудов.

– Это больше похоже на дело! Старина Пи-Джей здесь бы рехнулся.

– Вам что-нибудь нравится?

– Дайте-ка поглядеть поближе.

Хэлстон извлек из кармана еще один маленький ключ, открыл витрину, достал планшет с изумрудами и поставил на стол перед Трейси. На бархате лежали десять камней. Трейси схватила самый большой – заколку в платиновой оправе.

– Старина Пи-Джей сказал бы: «Вот этот на меня смотрит».

– У мадам отличный вкус. Этот колумбийский травянисто-зеленый камень в десять карат безупречен.

– Безупречных изумрудов не бывает.

Хэлстон на секунду растерялся.

– Мадам, разумеется, права. Я хотел сказать… – Он впервые заметил, что у женщины такие же изумрудные глаза, как камень, который она вертела в руках и поворачивала в разные стороны, разглядывая грани. – Могу предложить вам другие на выбор.

– Не стоит, мой сладкий. Я беру этот.

Продажа заняла не больше трех минут.

– Великолепно, – пробормотал Хэлстон и осторожно добавил: – В долларах это получается около ста тысяч. Как вы собираетесь расплачиваться?

– Не трепыхайся, Рэлстон, старина. У меня в одном из банков Лондона есть счет. Вот возьму и выпишу такой маленький чек, а старина Пи-Джей потом мне все восполнит.

– Отлично. Я прикажу почистить камень и отправлю вам в отель. – Камень не нуждался ни в какой чистке, но Хэлстон не собирался выпускать его из рук, пока не разберется с чеком. Слишком много драгоценностей воровали мошенники, а он гордился тем, что до сих пор его не надули ни на фунт. – По какому адресу прикажете доставить?

– Номер Оливера Мессела в Дорче.

– Отеле «Дорчестер»? – уточнил исполнительный директор.

– Я же сказала. Номер Месси. Сейчас многие не любят эту гостиницу: говорят, там полно арабов, но мой Пи-Джей ведет с ними дела. «Нефть – она и есть нефть», – говорит он. А он – парень что надо.

– Не сомневаюсь, – с готовностью поддакнул Хэлстон.

Он наблюдал, как американка вырвала чек и начала заполнять его. Чек оказался из банка «Барклиз». Хорошо. Там у него есть приятель, который проверит подлинность счета Бенеке.

– Камень пришлю завтра утром.

– Он понравится старине Пи-Джею.

– Уверен, – вежливо отозвался исполнительный директор и проводил покупательницу до двери.

– Слушай, Рэлстон…

Он чуть было не поправил ее, но потом решил, что не стоит. К чему? Слава Богу, он больше в глаза ее не увидит.

– Что, мадам?

– Приходи к нам как-нибудь попить чайку. Тебе понравится старина Пи-Джей.

– Не сомневаюсь. Но к сожалению, днем я работаю.

– Хреново.

Американка шагнула из магазина на тротуар. И к ней тут же скользнул белый «даймлер». Из машины выскочил шофер открыть пассажирке дверцу. Блондинка обернулась, махнула Хэлстону рукой, мол, не робей! И укатила.

А исполнительный директор, вернувшись к себе в кабинет, немедленно позвонил своему приятелю в «Барклиз».

– Питер, дружище, у меня тут чек на сто тысяч долларов со счета миссис Мэри Лу Бенеке. Можешь проверить, там все нормально?

– Не клади трубку.

Хэлстон ждал. Он очень надеялся, что чек подлинный. В последнее время дела шли не споро. Его братья, совладельцы магазина, хандрили и постоянно жаловались, словно виноват был он, а не спад в экономике. Конечно, прибыли могли бы упасть еще ниже, но в «Паркер энд Паркер» был специальный отдел, где чистили украшения. Время от времени клиенты сетовали, что им возвращали камни хуже тех, что они принесли. Но доказать ничего не могли.

Телефон снова ожил.

– Никаких проблем, Грегори, – успокоил исполнительного директора Питер. – На счету вполне достаточно денег, чтобы покрыть чек.

Хэлстон с облегчением вздохнул.

– Спасибо, Питер.

– Не за что.

– Обед за мной – посидим на следующей неделе.

На следующее утро по чеку был произведен клиринг, и Хэлстон отправил колумбийский изумруд в отель «Дорчестер» на имя миссис Бенеке.

Но перед самым закрытием секретарь исполнительного директора сказал, что пришла американка и хочет его видеть. Сердце Хэлстона екнуло. «Наверняка пришла вернуть заколку, и отказать ей будет очень трудно. Черт бы побрал этих женщин, этих американок, этих техасок!»

– Добрый день, миссис Бенеке. Неужели заколка не понравилась вашему мужу?

– Не угадал, парниша. У него от камня просто крыша поехала.

– Вот как! – Сердце исполнительного директора запело.

– Старикан хочет, чтобы я взяла еще и сделала пару серег. Подберите мне под пару к тому.

Хэлстон нахмурился:

– Боюсь, миссис Бенеке, мы столкнемся с небольшой проблемой.

– Какой такой проблемой, мой сладкий?

– Тот камень уникален. Другого такого не существует. Могу вам предложить ансамбль совершенно в ином роде.

– Не хочу в ином роде. Хочу точно такой, как я купила.

– Откровенно говоря, миссис Бенеке, на свете очень немного идеальных колумбийских изумрудов в десять карат. – Хэлстон перехватил ее взгляд и уточнил: – Почти идеальных…

– Ты уж постарайся, приятель. Попробуй где-нибудь раздобыть.

– Признаться, я видел мало подобных камней. И думаю, что воспроизвести точно такую же форму и цвет почти невозможно.

– В Техасе говорят: невозможно – это значит чуть дольше. В субботу мой день рождения. Пи-Джей хочет, чтобы у меня были точно такие же сережки. А что хочет Пи-Джей, он всегда получает.

– Я в самом деле полагаю, что…

– Сколько я вам заплатила за заколку? Сто тысяч? Уверена, Пи-Джей раскошелится на двести и даже на триста кусков за такой же камень.

Грегори Хэлстон соображал быстро. Должен же быть где-нибудь еще один подобный изумруд. Если Пи-Джей Бенеке готов заплатить за него лишних двести тысяч, это будет означать баснословную прибыль. «А ведь, – подумал он, – я могу провернуть дело так, что для меня это будет чистой прибылью». Вслух он сказал:

– Попробую что-нибудь предпринять. Уверен, ни у одного ювелира в Лондоне нет ничего похожего. Но какие-то камни всегда выставляются на аукционы. Я дам объявления, и посмотрим, что у нас получится.

– Ты уж управься до конца недели. И между нами – только чтобы никто не слышал – старина Пи-Джей не поскупится на триста пятьдесят.

Американка ушла, и ее манто из соболя волнами развевалось за ней.

Грегори Хэлстон сидел в кабинете и мечтал. Судьба подарила ему человека, так увлеченного этой белокурой вертихвосткой, что выложил бы триста пятьдесят тысяч долларов за камень стоимостью сто тысяч. Чистая прибыль – двести пятьдесят тысяч. Нет никакой необходимости посвящать братьев в детали сделки. Он зафиксирует продажу еще одного камня за сто тысяч, а остальное положит в карман. Лишние двести пятьдесят тысяч ему не помешают.

Все, что нужно сделать, – найти пару проданному американке изумруду.

Но это оказалось еще сложнее, чем ожидал Хэлстон. Ни один из ювелиров, которым он позвонил, не имел в наличии ничего подобного. Он дал объявления в лондонскую «Таймс» и «Файнэншл таймс», связался с устроителями «Кристи» и «Сотбис», переговорил с дюжиной торговых агентов, и через несколько дней его завалили изумрудами – хорошими, иногда даже первоклассными, но среди них не было ничего похожего на то, что он искал.

В среду Хэлстону позвонила миссис Бенеке.

– Пи-Джей теряет терпение, – предупредила она. – Вы достали камень?

– Пока нет. Но камень будет, – заверил американку исполнительный директор.

В пятницу снова раздался звонок.

– Завтра у меня день рождения, – напомнила Хэлстону миссис Бенеке.

– Я помню, – отозвался тот. – Вот если бы вы дали мне еще несколько дней, тогда бы я точно…

– Да ладно, не трепыхайся, парень. Не успеешь достать до завтра, я верну тебе тот, что купила. Пи-Джей, лапушка, говорит, что вместо камня подарит мне поместье. Слышал когда-нибудь о таком местечке – Суссекс? Ненавижу жить в загородных домах. В большинстве из них ужасные условия: ни тебе центрального отопления, ни… Между нами, – перебила она себя, – мне больше хочется серьги. Старина Пи-Джей тут как-то обмолвился, что отдаст четыре сотни кусков за камень под пару тому. Ты не представляешь себе, как он бывает упрям!

Четыреста тысяч! Хэлстон понял, что деньги уплывают у него между пальцами.

– Поверьте, я делаю все, что возможно! – воскликнул он. – Дайте мне еще немного времени.

– Не от меня зависит, мой сладкий, – возразила американка. – Все зависит от Пи-Джея. – И повесила трубку.

Хэлстон сидел за столом и клял судьбу. Где же найти изумруд под стать проданному? Погруженный в свои мысли, он услышал вызов по внутренней связи только после третьего сигнала. Резко щелкнул по кнопке и бросил в микрофон:

– Кто там еще?

– Звонит графиня Марисса, мистер Хэлстон, – сообщила секретарша. – Она по поводу объявления об изумруде.

Опять! За утро звонили десятый раз. И каждый разговор – пустая трата времени. Исполнительный директор поднял телефонную трубку и не очень вежливо буркнул:

– Да?

Мягкий женский голос произнес с итальянским акцентом:

– Buon giorno, signore![56] Я прочитала, что вы интересуетесь изумрудом, хотите купить?

– Да, если он отвечает моим требованиям. – Хэлстон едва скрывал нетерпение.

– Этим камнем мой род владеет многие годы. Peccato, то есть жаль, но я в таком положении, что вынуждена его продать.

Хэлстон вдоволь наслушался подобных историй. «Надо снова позвонить устроителям «Сотбис» и «Кристи», – подумал он. – Может быть, в последний момент что-нибудь все-таки всплывет. Иначе…»

– Синьор, вам нужен изумруд величиной в десять карат?

– Да.

– У меня как раз такой. Verde, зеленый, колумбийский.

У Хэлстона перехватило дыхание.

– Повторите, пожалуйста, еще раз, – попросил он.

– Sм. У меня есть травянисто-зеленый колумбийский изумруд размером десять карат. Вам нужен такой?

– Возможно, – осторожно ответил исполнительный директор. – Может, вы заедете ко мне, чтобы я на него посмотрел?

– Нет, scusi,[57] сейчас я очень занята. Мы готовим вечер в посольстве в честь моего мужа. Давайте договоримся на следующую неделю.

Следующая неделя – это слишком поздно!

– В таком случае, может, я к вам заеду? – Хэлстон изо всех сил старался, чтобы она не заметила его нетерпения. – Могу приехать прямо сейчас.

– Ma, no. Sono occupata stomani.[58] Я хотела пойти по магазинам.

– Где вы остановились, графиня?

– В «Савое».

– Я могу быть у вас через пятнадцать минут. Через десять! – Его голос предательски дрогнул.

– Molto bene.[59] Как ваша фамилия?

– Хэлстон. Грегори Хэлстон.

– Номер ventisei – двадцать шесть.

Такси тащилось бесконечно долго, и всю дорогу Хэлстон то воспарял на вершины надежды, то падал в преисподнюю отчаяния. Если изумруд в самом деле подобен первому, он разбогатеет, как и не мечтал. Блондинка сказала, что ее муж готов заплатить четыреста тысяч долларов. Триста тысяч чистой прибыли! Он купит себе виллу на Ривьере, и, наверное, останется на морской катер. А с виллой и судном у него будет столько красивых юношей, сколько он пожелает.

И хотя Хэлстон считал себя атеистом, проходя по коридору в «Савое», все время молился:

– Господи, сделай так, чтобы этот изумруд был похож на тот первый и устроил Пи-Джея Бенеке!

Перед дверью номера двадцать шесть он остановился, чтобы овладеть собой, глубоко вздохнул и постучал. Ответа не последовало.

«Боже мой! – подумал Хэлстон. – Она ушла! Она не дождалась меня! Пошла по магазинам. И теперь…»

Дверь отворилась. Перед ним стояла изящная женщина лет пятидесяти, с темными глазами, изрезанным морщинами лицом и тронутыми сединой черными волосами. У нее был мягкий голос со знакомыми итальянскими интонациями.

– Sм?

– Я – Г-грегори Хэлстон. Вы мне з-звонили. – От нервного напряжения он начал заикаться.

– Ах да. Я – графиня Марисса. Заходите, синьор, per favore.

– Спасибо. – Он переступил порог. Чтобы ноги не дрожали, ему пришлось плотно сдвинуть колени. «Так где изумруд?» – чуть не выпалил он. Но Хэлстон понимал: нельзя проявлять слишком большую заинтересованность – будет легче торговаться, если камень окажется подходящим. В конце концов, это он – эксперт, а она – дилетантка.

– Пожалуйста, садиться.

Хэлстон сел.

– Scusi. Non parlo molto bene inglese. Извините. Плохо говорить по-английски.

– Что вы! Вы говорите очаровательно!

– Grazie. Спасибо. Может, выпьете чаю? Или кофе?

– Нет, благодарю вас, графиня. – Хэлстон почувствовал спазм в желудке. Не слишком ли рано заговаривать о деле? Но он не мог ждать ни секунды. – Так как насчет изумруда?..

– Ах да… – подхватила итальянка. – Этот изумруд подарила мне бабушка. Я собиралась передать его дочери, когда ей исполнится двадцать пять, но муж затеял новый бизнес в Милане…

Мысли Хэлстона витали очень далеко. Его нимало не интересовали скучные семейные истории сидевшей напротив иностранки. Он сгорал от желания бросить взгляд на камень. Ожидание становилось невыносимым.

– Credo che sia importante[60] помочь мужу начать дело, – грустно улыбнулась она. – Возможно, я совершаю ошибку.

– Нет-нет, никакой ошибки нет! – вскричал Хэлстон. – Долг супруги, графиня, – поддерживать мужа. Так где же изумруд?

– Вот. – Итальянка достала из кармана завернутый в ткань камень и протянула ему. Хэлстон посмотрел на изумруд, и душа его возликовала. Перед ним лежал великолепнейший травянисто-зеленый экземпляр величиной в десять карат, настолько близкий по размеру и цвету тому, что был продан миссис Бенеке, что разница почти не угадывалась. «Разница есть, – сказал себе Хэлстон, – но ее способен определить только эксперт». Его руки задрожали. Но он заставил себя принять безразличный вид. Повернул изумруд так, чтобы свет заиграл на его красивых гранях, и небрежно произнес:

– Неплохой камешек.

– Splendente, sм,[61] все эти годы он мне очень нравился. Очень не хочется расставаться с ним.

– Вы поступаете совершенно правильно, – поспешил успокоить графиню Хэлстон. – Если дела у мужа пойдут хорошо, вы купите много таких камней.

– У меня то же ощущение. Вы molto simpatico.[62]

– Я оказываю услугу приятелю, графиня. В нашем магазине есть гораздо лучшие камни, чем этот. Но приятель хочет подобрать изумруд под пару тому, что купила его жена. Полагаю, он не откажется заплатить за ваш изумруд шестьдесят тысяч долларов.

– Бабушка достанет меня из могилы, если я отдам ее камень за шестьдесят тысяч долларов, – вздохнула итальянка.

Хэлстон поджал губы. Он мог позволить себе заплатить больше.

– Вот что я вам скажу, графиня, – улыбнулся он, – пожалуй, я сумею убедить приятеля купить камень за сто тысяч. Это куча денег, но он горит желанием приобрести изумруд.

– Похоже, это честная цена, – отозвалась итальянка.

Сердце ювелира запело.

– Bene. Чековая книжка у меня с собой. Я немедленно выпишу вам чек.

– Ма, no, – печально отозвалась графиня. – Это не решит моей проблемы.

– Какой проблемы? – уставился на нее Хэлстон.

– Я говорила вам, что мой муж затевает новый бизнес. Ему нужно триста пятьдесят тысяч долларов. Сто тысяч собственных денег у меня есть. Необходимо добавить еще двести пятьдесят. Я надеялась выручить их за свой изумруд.

– Нет, графиня, – покачал головой Хэлстон. – Ни один изумруд в мире не стоит таких денег. Поверьте, сто тысяч – более чем справедливое предложение.

– Я верю вам, мистер Хэлстон. Но это не решает проблемы мужа. Значит, сохраню его для дочери. – Она протянула тонкую, изящную руку: – Grazie, signore. Спасибо, что приехали.

Ювелира охватила паника.

– Погодите, – проговорил он. Алчность в его душе отчаянно боролась со здравым смыслом. Но он ясно понимал, что камень упускать нельзя. – Присядьте, графиня. Я уверен, мы сумеем прийти к соглашению. Что, если я уговорю приятеля на сто пятьдесят тысяч долларов?

– Двести пятьдесят тысяч.

– А если двести?

– Двести пятьдесят.

Поняв, что итальянку не уломать, Хэлстон принял решение: навар в сто пятьдесят тысяч долларов лучше, чем ничего. Просто вилла окажется меньше и катер тоже. Но все равно это целое состояние. Поделом братьям Паркерам – пусть знают, что значит паршиво вести себя с ним. Он подождет денек-другой и объявит о своем уходе. И на следующей неделе окажется на Лазурном берегу.

– Хорошо, по рукам, – объявил он.

– Meraviglioso. Sono contenta![63]

«Еще бы не довольна, стерва!» – подумал Хэлстон. Но и ему жаловаться было грех. Он устраивал собственную жизнь. Бросив последний взгляд на изумруд, Хэлстон опустил его в карман.

– Я выпишу вам чек на счет магазина.

– Bene, signore.

Хэлстон выписал чек и подал графине. Он получит у миссис Бенеке чек на четыреста тысяч долларов. Питер поможет обналичить его. Двести пятьдесят тысяч он внесет на счет братьев Паркеров и компенсирует выплату итальянке. А разницу прикарманит. Питер устроит так, чтобы чек на двести пятьдесят тысяч долларов не всплыл в месячной сводке. И сто пятьдесят тысяч будут принадлежать ему.

Хэлстон уже ощущал на своем лице теплое французское солнышко.

Ему показалось, что обратная дорога на такси в магазин заняла всего несколько секунд. Хэлстон представлял, какое счастье испытает миссис Бенеке, когда он сообщит ей новость. Ведь он не только отыскал тот самый камень, который ей хотелось иметь, но избавил от мучительной необходимости ютиться в продуваемом сквозняками, ветхом загородном доме.

Когда он вплыл в магазин, к нему обратился Чилтон:

– Клиентка интересуется…

– Подождет, – весело отмахнулся Хэлстон.

У него больше не осталось времени на клиенток. Ни сейчас, ни в будущем. Пусть теперь прислуживают ему. Он будет отовариваться в «Гермесе», «Гуччи» и «Ланвине».

Хэлстон влетел к себе в кабинет, закрыл дверь, положил изумруд на стол и набрал номер.

– Отель «Дорчестер», – раздался голос женщины-оператора.

– Будьте добры, номер Оливера Мессела.

– С кем желаете говорить?

– С миссис Пи-Джей Бенеке.

– Подождите, пожалуйста, минутку.

Хэлстон ждал и тихонько насвистывал.

– Прошу прощения, – снова заговорила оператор, – миссис Бенеке выехала.

– В таком случае соедините меня с тем номером, где она проживает теперь.

– Миссис Бенеке выехала из отеля вообще.

– Это невозможно! Она…

– Я соединю вас с портье.

На этот раз послышался мужской голос:

– Говорит портье. Чем могу служить?

– В каком номере проживает миссис Пи-Джей Бенеке?

– Миссис Бенеке утром выписалась из отеля.

Видимо, на то была веская причина. Неожиданное, не терпящее отлагательства дело.

– Дайте мне ее новый адрес.

– Извините, но она не оставила адреса.

– Этого не может быть!

– Я сам рассчитывался с миссис Бенеке. Она не оставила никакого адреса.

Это был удар под дых. Хэлстон медленно положил трубку и сидел в полном недоумении. Надо найти способ связаться с американкой, сообщить ей, что он все-таки нашел для нее изумруд. А пока необходимо срочно забрать чек на двести пятьдесят тысяч долларов у графини Мариссы. Хэлстон поспешно набрал номер отеля «Савой».

– Пожалуйста, номер двадцать шесть.

– Кому вы звоните?

– Графине Мариссе.

– Один момент.

Но еще до того, как оператор ответила, в душе Хэлстона шевельнулось нехорошее предчувствие, и он понял, какую страшную новость ему предстоит услышать.

– Сожалею, графиня Марисса выписалась из отеля.

Исполнительный директор повесил трубку. Его пальцы так дрожали, что он едва сумел набрать номер банка.

– Старшего бухгалтера! Срочно! Я хочу остановить выплату по чеку!

Но Хэлстон, разумеется, опоздал. Он продал изумруд за сто тысяч долларов и затем купил тот же самый изумруд за двести пятьдесят тысяч. И теперь сгорбился в кресле и не мог придумать, как он объяснит это братьям Паркерам.

22

Для Трейси началась новая жизнь. Она купила красивый старинный дом эпохи короля Георга под номером 45 на Итон-сквер. Дом, светлый, нарядный, прекрасно подходил для развлечений. При нем была «королева Анна» – британское выражение, означающее садик перед фасадом – и «Мария-Анна», то есть задний двор. И в сезон цветения там было очень красиво. Гюнтер помог обставить комнаты. Но еще до того, как все было завершено, дом стал достопримечательностью Лондона.

Гюнтер представил Трейси как богатую молодую вдову, чей муж заработал состояние на экспортно-импортных операциях. И она мгновенно снискала успех – красивая, умная, обаятельная. Вскоре ее завалили приглашениями.

Время от времени Трейси совершала поездки во Францию, Швейцарию, Бельгию, Италию, и каждое такое путешествие приносило ей и Гюнтеру доход.

Под его руководством она проштудировала «Almanach de Gotha»[64] и «Debrett’s Peerage and Baronetage»[65] – влиятельные издания, предоставляющие подробную информацию о королевских и титулованных семействах Европы. Трейси превратилась в настоящего хамелеона – стала подлинным знатоком в искусстве грима и изменения внешности, овладела множеством акцентов. Приобрела с полдюжины паспортов. В разных странах она прикидывалась то английской герцогиней, то стюардессой-француженкой, то наследницей богатого латиноамериканца. За год Трейси заработала гораздо больше денег, чем ей было нужно. Основала фонд, который совершал большие анонимные пожертвования организациям, помогающим бывшим женщинам-заключенным, и устроила так, чтобы Отто Шмидту ежемесячно выплачивали щедрую пенсию. Теперь у нее не возникала мысль оставить свое ремесло. Трейси нравилось бросать вызов и одерживать верх над умными богатыми людьми. Каждое приключение возбуждало, словно наркотик, и она ощущала потребность в новых и все более головокружительных эскападах. Единственное кредо, которым руководствовалась Трейси, – никогда не трогать невинных – она обводила вокруг пальца только жадных и бесчестных. Трейси дала себе слово: никто из ее жертв никогда не совершит самоубийства.

В газетах появились статьи о дерзких махинациях в Европе, но, поскольку Трейси постоянно меняла внешность, полиция была убеждена, что хитроумные мошенничества и кражи совершает целая банда женщин. Ее делами заинтересовался Интерпол.

* * *

В штаб-квартире Международной ассоциации защиты страховщиков на Манхэттене Рейнолдс вызвал Дэниела Купера.

– У нас проблема, – сообщил он. – Пострадали многие наши европейские клиенты. Очевидно, действует шайка женщин. Все требуют крови. Хотят, чтобы преступниц поймали. С нами согласился сотрудничать Интерпол. Это твое задание, Дэн. Утром ты вылетаешь в Париж.

Трейси ужинала с Гюнтером в «Скоттс»[66] на Маунт-стрит.

– Вы когда-нибудь слышали о Максимилиане Пьерпонте? – спросил он.

Имя показалось ей знакомым. Откуда она его знает? И вдруг вспомнила – Джеф сказал на борту «Королевы Елизаветы II»: «Мы здесь с вами по одной и той же причине – из-за Максимилиана Пьерпонта».

– Он очень богатый человек. Так?

– И не только богатый, но абсолютно безжалостный. Занимается тем, что скупает компании и обдирает их.

«Когда Джо Романо приобрел дело, он всех уволил и поставил своих людей. Затем принялся грабить компанию – отобрал все: бизнес, здание, машину вашей матери».

– Вы в порядке, Трейси? – всполошился Гюнтер.

– Да, я в порядке. – «Иногда жизнь ужасно несправедлива и ее приходится исправлять», – подумала она и попросила: – Расскажите мне о нем.

– С ним только что развелась третья жена, и господин теперь один. Полагаю, вам было бы полезно познакомиться с ним. Он заказал билет на пятницу на Восточный экспресс из Лондона в Стамбул.

– Никогда не ездила на Восточном экспрессе, – улыбнулась Трейси. – Прокачусь с удовольствием.

– Отлично, – улыбнулся в ответ Гюнтер. – Максимилиан владеет самой ценной коллекцией яиц Фаберже, кроме той, что хранится в Ленинграде, в Эрмитаже. Ее оценивают в двадцать миллионов долларов.

– Но если мне удастся стянуть у него несколько яиц, – заинтересовалась Трейси, – что вы станете с ними делать? Ведь их невозможно продать – эти вещи слишком известны.

– Дорогая моя, в мире есть частные коллекционеры. И если вы принесете мне яички, будьте покойны, я найду для них гнездышко.

– Посмотрим, что у меня получится.

– Только учтите, Максимилиан – не тот человек, с которым так просто совладать. Но в том же поезде в пятницу едут на фестиваль в Венецию еще два голубка. Полагаю, они вполне дозрели для того, чтобы их немножко пощипать. Слышали о Сильване Луади?

– Итальянской кинозвезде? Конечно.

– Она замужем за Альберто Форнати – продюсером этих ужасных киноэпопей. Форнати печально известен тем, что нанимает актеров и режиссеров за мизерные зарплаты: обещает большие проценты от прибыли, но всю прибыль присваивает себе. В итоге получает так много денег, что покупает жене очень дорогие украшения. И чем чаще ей изменяет, тем больше покупает драгоценностей. Он приобрел уже столько, что Сильване впору открывать собственный ювелирный магазин. Уверен, вам понравится их общество.

– Буду с нетерпением ждать момента, когда удастся с ними познакомиться, – ответила Трейси.

Венецианско-симплонский Восточный экспресс отправлялся из Лондона по пятницам в одиннадцать сорок четыре утра с вокзала Виктория. Поезд следовал до Стамбула и имел промежуточные остановки в Булони, Париже, Лозанне, Милане и Венеции. За тридцать минут до отправления при выходе на посадочную платформу установили передвижную регистрационную конторку, и два крепыша в форме, растолкав локтями ждущих с нетерпением пассажиров, раскатали перед ней красную ковровую дорожку.

Новые владельцы Восточного экспресса попытались возродить золотой век железнодорожных путешествий конца девятнадцатого века и воссоздали состав в первозданном виде: с британским пульманом, вагоном-рестораном, салоном-баром и спальными вагонами.

Проводник в темно-синей форме двадцатых годов с золотым галуном отнес в купе два чемодана Трейси и ее сумочку. Купе оказалось на удивление маленьким: внизу единственное кресло, обтянутое ангорской шерстью с рисунком в цветочек. Пол и лестница на верхнюю полку покрыты одинаковым зеленым плюшем. Казалось, будто человек попал в коробку из-под конфет.

На столе в серебряном ведерке стояла маленькая бутылка шампанского. «Оливер Оберт, начальник поезда», – прочитала Трейси на визитной карточке, лежащей возле напитка.

«Приберегу до того момента, когда будет что отпраздновать, – решила она. – Максимилиана Пьерпонта. Джеф прошляпил возможность. Как будет приятно обскакать мистера Стивенса!» При этой мысли Трейси улыбнулась.

В крошечном пространстве она распаковала чемоданы и развесила платья, которые понадобятся ей в пути. Трейси предпочитала перемещаться на реактивном лайнере «Пан-Америкэн», но нынешнее путешествие обещало много интересного.

Восточный экспресс отошел от платформы точно по расписанию. Трейси откинулась в кресле и смотрела, как за окном пробегали южные окраины Лондона.

В час пятнадцать состав прибыл в порт Фолкстон, где пассажиры пересели на паром, доставивший их через Английский канал в Булонь. Там им предстояло погрузиться в другой, континентальный Восточный экспресс и отправиться на юг.

Трейси подошла к одному из проводников.

– Я слышала, в нашем поезде едет Максимилиан Пьерпонт. Вы не могли бы показать его мне?

– Рад бы, леди, – покачал головой проводник. – Он заказал купе, оплатил, но так и не появился перед отправлением. Очень непредсказуемый человек.

Таким образом, оставалась Сильвана Луади и ее супруг – продюсер так быстро выветривающихся из памяти кинофильмов.

В Булони пассажиров пересадили в состав континентального Восточного экспресса. Но, к великому сожалению Трейси, ее купе и в этом поезде оказалось таким же миниатюрным, как и в предыдущем. А жесткая спальная полка делала путешествие вдвойне неудобным. Она весь день провела за закрытой дверью и строила планы, а в восемь вечера начала одеваться.

В соответствии с правилами этикета Восточного экспресса следовало выходить на ужин в вечернем платье. Трейси надела эффектное серовато-синее шифоновое платье, серые чулки и серые атласные туфли. Единственным ее украшением была нить тщательно подобранного по оттенку жемчуга. Прежде чем покинуть купе, она долго смотрела на свое отражение в зеркале. Зеленые глаза создавали впечатление невинности, в выражении лица не было ни капли коварства, напротив, оно трогало своей незащищенностью. «Зеркало лжет, – подумала Трейси. – Я больше не такая. Я живу маскарадом. Но это увлекательный маскарад».

Выходя из купе, она уронила сумочку. И когда подбирала, внимательно посмотрела на дверной замок. Их оказалось два: «американский» и универсальный. Не проблема. Трейси выпрямилась и направилась в сторону вагонов-ресторанов.

В составе поезда их было три. Сиденья обиты плюшем, стены декорированы деревянными панелями, мягкий свет лился из-под плафонов Лалика[67] на медных канделябрах. Трейси попала в первый вагон и заметила пустые столики.

– Место для одной леди? – поинтересовался метрдотель.

Она окинула взглядом салон.

– Спасибо, меня ждут друзья.

Во втором вагоне-ресторане людей было больше, но и там оставались пустующие столики. К ней снова подошел метрдотель.

– Вы одна?

– Нет, спасибо, с друзьями.

В третьем вагоне-ресторане все столики оказались занятыми. Метрдотель остановил Трейси в дверях:

– Придется подождать, мадам. Но в соседних вагонах есть свободные места.

Трейси обвела глазами салон и в дальнем углу заметила то, что искала.

– Все в порядке. Меня ждут друзья. – Пройдя мимо метрдотеля, она направилась к дальнему столику в углу. – Прошу прощения, – застенчиво начала она. – Здесь, кажется, нет ни одного свободного места. Не возражаете, если я сяду за ваш столик?

Мужчина вскочил и внимательно присмотрелся к ней.

– Prego![68] – воскликнул он. – Con piacere![69] Я Альберто Форнати. А это моя жена, Сильвана Луади.

– Трейси Уитни. – В этот раз Трейси путешествовала по собственному паспорту.

– О! Americana! Я превосходно говорю по-английски!

Альберто Форнати был мал ростом, лыс и толст. Зачем Сильвана Луади вышла за него замуж? Все двенадцать лет, что супруги провели вместе, эта тема живо волновала Рим. Сильвана Луади была классической красавицей с отличной фигурой и неотразимым природным талантом. Она уже завоевала «Оскара», Серебряную пальмовую ветвь и не имела отбоя от предложений. Трейси определила, что ее платье от Валентино стоило не меньше пяти тысяч долларов, а цена украшений приближалась к миллиону. Трейси вспомнила слова Гюнтера: «Чем чаще он ей изменяет, тем больше дарит драгоценностей. Сильване впору открывать собственный ювелирный магазин».

– Вы впервые путешествуете в Восточном экспрессе, синьора? – спросил Форнати после того, как Трейси села.

– Да.

– О, это очень романтический поезд – сплошные легенды! – Его глаза увлажнились. – О нем рассказывают так много интересного. Вот, например: в прежнем Восточном экспрессе часто ездил оружейный магнат сэр Бейзил Захарофф – всегда в седьмом купе. Однажды он услышал крики и стук в дверь. Оказалось, что к нему рвалась юная bellissima,[70] испанская герцогиня. – Форнати прервался, чтобы намазать маслом булочку, откусил и продолжил: – Муж пытался убить ее. Родители устроили их брак, но только теперь несчастная девушка убедилась, что ее муж ненормален. Захарофф утихомирил безумного и успокоил бившуюся в истерике герцогиню. Так началась их любовь, которая продолжалась сорок лет.

– Как трогательно! – воскликнула Трейси. Ее глаза горели неподдельным интересом.

– Sм. С тех пор они ежегодно встречались в Восточном экспрессе. Он ехал в купе номер семь, она – в номере восемь. Когда ее муж умер, герцогиня вышла замуж за Захароффа, и в качестве залога любви он подарил ей на свадьбу казино в Монте-Карло.

– Какая красивая история, мистер Форнати!

Сильвана Луади хранила гробовое молчание.

– Mangia, – обратился к Трейси итальянец. – Ешьте же.

Меню в вагоне-ресторане состояло из шести блюд. Трейси заметила, что Альберто Форнати съел все и подчистил то, что оставляла на тарелках жена. Но и пережевывая пищу, он не переставал болтать.

– Вы, наверное, актриса? – спросил он Трейси.

– О нет, – рассмеялась она. – Обычная туристка.

Итальянец наклонился к ней:

– Веllissima. Вы так красивы, что могли бы сниматься.

– Тебе же сказано, что она не актриса, – резко оборвала его жена.

Альберто Форнати не обратил на нее внимания.

– Я кинопродюсер, – сообщил он. – Вы, разумеется, слышали о таких лентах, как «Дикари» и «Титаны против Суперженщины»…

– Я почти не смотрю кино, – сказала Трейси и почувствовала, как его жирная нога прижалась под столом к ее ноге.

– Кое-что из своих фильмов я охотно покажу вам.

Сильвана побелела от злости.

– Вы бываете в Риме, дорогая? – Его нога поглаживала ногу Трейси.

– Я планирую поехать в Рим после Венеции.

– Великолепно! Benissimo! Мы можем вместе поужинать. Я правильно говорю, cara?[71] – Он бросил быстрый взгляд на Сильвану. – У нас изумительная вилла на Аппиевой дороге. Сорок акров. – Форнати сделал широкий жест рукой и сбил жене на колени соусник. Трейси не взялась бы утверждать, нарочно он это сделал или нечаянно.

Сильвана Луади вскочила и уставилась на расплывающееся на платье пятно.

– Sei un mascalzonne![72] – завопила она. – Tieni le tue puttane lontano da me![73] – И бросилась из вагона-ресторана. Пассажиры проводили ее удивленными взглядами.

– Какая досада, – пробормотала Трейси. – Такое красивое платье… – Ей хотелось отхлестать этого типа по щекам за то, что он так унижал жену. Сильвана Луади заслужила каждый карат своих драгоценностей. И даже больше!

Итальянец вздохнул.

– Форнати купит ей новое. Не обращайте внимания на ее манеры. Она меня очень ревнует.

– И не без оснований. – Трейси спрятала иронию за улыбкой.

– Что верно, то верно, – распетушился он. – Женщины находят Форнати весьма привлекательным.

Трейси едва не расхохоталась – настолько смешным показался ей этот надутый коротышка.

– Могу понять, – сказала она.

Он потянулся через стол и взял ее за руку.

– Ты нравишься Форнати. Очень нравишься. Чем ты зарабатываешь на жизнь?

– Я секретарь юриста. Все свои деньги я откладывала на эту поездку и надеюсь прилично устроиться в Европе.

Выпученные глаза итальянца скользнули по фигуре Трейси.

– У тебя не будет проблем, Форнати тебе обещает. Он очень добр к людям, которые добры к нему.

– Как мило с вашей стороны, – застенчиво проговорила Трейси.

Он понизил голос:

– Мы можем обсудить это сегодня вечером в твоем купе.

– О, это неудобно, – зарделась Трейси.

– Perchе? Почему?

– Вы такой знаменитый. В поезде вас, наверное, знает каждый.

– Естественно.

– Если заметят, как вы заходите в мое купе… могут неверно истолковать. Вот если бы ваше купе было рядом с моим… Какой у вас номер?

– E settanta… семьдесят. – Итальянец посмотрел на нее с надеждой.

– Мое в другом вагоне, – вздохнула Трейси. – Давайте лучше встретимся в Венеции.

– Чудесно! – расцвел Форнати. – Bene! Моя жена почти не выходит из комнаты. Не выносит солнечных лучей на лице. Ты была в Венеции?

– Нет.

– Мы с тобой поедем на Торчелло – маленький красивый островок. Там есть замечательный ресторанчик «Локанда Чиприани». И еще совсем небольшая гостиница. Molto privato.[74] – Его глаза разгорелись.

Трейси ободряюще улыбнулась:

– Как здорово! – И потупила глаза, слишком переполненная чувством, чтобы продолжать.

Форнати подался вперед, сжал ей ладонь и прошептал:

– Ты не представляешь себе, как будет здорово, cara.

Через полчаса Трейси вернулась в купе.

Восточный экспресс мчался в безмолвной ночи и, пока пассажиры спали, миновал Париж, Дижон и Валларбе. Паспорта пассажиры сдали накануне вечером, и всеми пограничными формальностями занимались кондукторы.

В половине четвертого утра Трейси тихо выскользнула из купе. Времени оставалось совсем немного. Скоро поезд пересечет швейцарскую границу и в 5.21 будет в Лозанне. А в 9.15 прибудет в Милан.

В пижаме и халате она шла по коридору, сжимая в руке сумочку для умывальных принадлежностей; от знакомого возбуждения чаще забилось сердце. В этом составе в купе туалетов не было – они располагались в конце вагона. Если бы Трейси спросили, что ей надо, она ответила бы, что ищет дамскую комнату. Но в коридоре Трейси никого не встретила: проводники и кондукторы воспользовались предрассветными часами, чтобы немного соснуть.

Она без всяких приключений добралась до семидесятого купе. Осторожно попробовала ручку – дверь была заперта. Трейси открыла сумочку, достала какой-то металлический предмет, бутылочку со шприцем и приступила к работе.

Через десять минут она вернулась в свое купе. А через полчаса уже заснула с тихой улыбкой на только что умытом лице.

В семь утра, за два часа до прибытия в Милан, из семидесятого купе послышались пронзительные крики, разбудившие весь вагон. Пассажиры высовывали головы из дверей, пытаясь понять, что происходит. По коридору поспешно прошел проводник и повернул на крик. Сильвана Луади билась в истерике:

– Aiuto! На помощь! Все мои драгоценности пропали! В этом проклятом поезде полно ladri – воров!

– Успокойтесь, мадам, – упрашивал ее проводник.

– Что значит «успокойтесь»? – Ее голос взлетел еще на октаву. – Как вы смеете говорить мне «успокойтесь», stupido maiale?[75] У меня украли украшений на миллион долларов!

– Как это могло произойти? – недоумевал ее муж. – Дверь была заперта. У Форнати чуткий сон. Если бы кто-нибудь вошел, я бы тут же проснулся!

Проводник вздохнул. Он прекрасно знал, как это происходит, поскольку нечто подобное случалось и раньше. Злоумышленник незаметно подходил к купе и распылял эфир через замочную скважину. Дверные запоры для профессионала – детская игра. Вор проникал в купе, закрывал за собой дверь, обшаривал помещение, брал все, что нужно, и, пока жертвы находились без сознания, потихоньку убирался восвояси. Но этот случай несколько отличался от прежних краж. Раньше пассажиры обнаруживали пропажу только на станции назначения, и грабитель имел время ускользнуть. Теперь сложилась иная ситуация: с момента кражи никто не покидал состава. Это означало, что драгоценности до сих пор в поезде.

– Не беспокойтесь, – сказал проводник супругам Форнати. – Вам вернут ваши драгоценности. Вор никуда не денется.

Он поспешил к телефону, чтобы сообщить о случившемся миланской полиции.

Когда Восточный экспресс подошел к миланскому перрону, на платформе выстроились двадцать полицейских и одетых в штатское детективов. Все получили приказ никого не выпускать из поезда и не позволять выносить из вагонов багаж.

Назначенный расследовать кражу инспектор Луиджи Риччи прошел прямиком в семидесятое купе. К этому времени истерика Сильваны Луади усилилась.

– Все мои драгоценности были вот в этой сумочке! – кричала она. – И ничего не застраховано!

Инспектор осмотрел пустую сумочку.

– А вы уверены, синьора, что накануне вечером положили сюда драгоценности?

– Разумеется, уверена! Я каждый вечер кладу их сюда! – Ее лучистые глаза, сводившие с ума миллионы поклонников, наполнились слезами. И инспектор Риччи почувствовал, что ради нее готов сразиться с драконами.

Он подошел к двери, наклонился и понюхал замочную скважину. Из отверстия тянуло запахом эфира. Явно совершена кража. Полицейский решил во что бы то ни стало поймать бесчувственного бандита. Выпрямившись, Риччи обратился к актрисе:

– Не беспокойтесь, синьора. Драгоценности не удастся вынести с поезда. Мы поймаем вора, и ваши камни вернутся к вам.

У инспектора Риччи были все основания для оптимизма. Ловушка захлопнулась, и у злоумышленника не было шансов сбежать.

Детективы выводили пассажиров по одному в зал ожидания вокзала, огражденный веревками от остальной публики, и тщательно обыскивали – а они были специалистами в этом деле. Среди пассажиров было много именитых людей, и все возмущались проявляемым к ним неуважением.

– Прошу прощения, – объяснял каждому инспектор Риччи. – Кража на миллион долларов – очень серьезное дело.

Пока пассажиры были на вокзале, сыщики переворачивали вверх дном их купе. Обыскивали каждый дюйм. Инспектор Риччи понимал, что это расследование – его счастливый случай, и он не собирался упускать его. Если он найдет украденные драгоценности, то скорее всего получит повышение по службе. У него разыгралось воображение. Сильвана Луади будет так благодарна, что пригласит к себе… И Риччи с удвоенной энергией начал отдавать приказания.

В купе Трейси постучали; вошел детектив.

– Извините, синьорина. В поезде совершена кража. Всех пассажиров необходимо осмотреть. Пожалуйста, пройдите со мной.

– Кража? В поезде? – в ужасе воскликнула Трейси.

– Боюсь, что так, синьорина.

Когда Трейси покинула купе, туда вошли два детектива, открыли ее чемоданы и принялись тщательно рыться в вещах.

За четыре часа обыска удалось выявить несколько пакетиков марихуаны, пять унций кокаина, нож и незарегистрированный пистолет. Но никаких следов украденных драгоценностей.

Инспектор Риччи не знал, что и думать.

– Вы обыскали весь состав? – грозно спросил он у лейтенанта.

– Обшарили каждый дюйм, инспектор. Облазили локомотив, вагоны-рестораны, бар, туалеты, купе. Обыскали пассажиров и поездную бригаду, проверили весь багаж. Могу поклясться, что драгоценностей в поезде нет. Может быть, дама вообразила, что у нее украли украшения?

Однако инспектор не сомневался, что актриса не лжет. Он опросил официантов, и те подтвердили, что накануне вечером Сильвана Лауди пришла в вагон-ресторан в ослепительных украшениях.

В Милан прилетел представитель компании «Восточный экспресс».

– Вы не имеете права дольше задерживать поезд. Мы и так совершенно выбились из расписания.

Инспектор Риччи сдался. У него не осталось оснований задерживать экспресс. Больше он не мог ничего предпринять. Только одно объяснение приходило ему на ум: вор ночью выбросил украшения из вагона, а сообщник подобрал их. Но возможно ли это? Каким образом вор сумел точно рассчитать время? Ведь злоумышленник не мог заранее знать, когда в коридоре не окажется ни пассажиров, ни проводников. И когда поезд будет проезжать безлюдную местность. Эта загадка была выше его понимания.

– Отправляйте поезд, – распорядился Риччи. Охваченный отчаянием, он смотрел, как Восточный экспресс медленно отходит от платформы. О наградах, повышении и блаженном загуле с Сильваной Луади можно было забыть.

Кража была единственной темой разговоров за завтраком в вагонах-ресторанах.

– Это самое волнующее событие, свидетельницей которого я стала за последние годы, – призналась учительница начальных классов женской школы. Она показала пальцем на свою тонкую золотую цепочку с крохотным осколком бриллианта: – Хорошо, что у меня ничего не украли.

– Повезло, – поддакнула Трейси.

В вагон вошел Альберто Форнати и, заметив вчерашнюю знакомую, поспешил к ней.

– Вы, конечно, слышали, что произошло? Но знаете ли вы, что обокрали мою жену?

– Не может быть!

– Моя жена подверглась большой опасности. Ночью в мое купе прокралась шайка грабителей и усыпила меня хлороформом. Форнати могли убить во сне.

– Ужасно!

– И una bella fregatura![76] Теперь мне придется восполнять Сильване ее драгоценности! Потратить целое состояние!

– Разве полиция не нашла драгоценности?

– Нет, но Форнати знает, как грабители избавились от них.

– Неужели? И как же?

Итальянец огляделся и понизил голос:

– На одной из станций, которую мы проезжали ночью, его ждал сообщник. Ladri выбросил украшения из поезда и – ессо – дело в шляпе!

– Какой вы умный! – восхитилась Трейси.

– Sн, – многозначительно изогнул брови Форнати. – Вы не забыли о нашем свидании в Венеции?

– Как я могла? – улыбнулась она.

Итальянец сжал ей руку.

– Форнати будет надеяться. А сейчас мне пора – пойду утешать Сильвану. Она в истерике.

Когда Восточный экспресс прибыл на вокзал Санта-Лючия в Венеции, Трейси одна из первых вышла из вагона. Она отправила багаж в аэропорт и первым самолетом вылетела в Лондон с драгоценностями Сильваны Луади.

Трейси знала, что Гюнтер Хартог будет ею доволен.

23

Штаб-квартира Международной организации уголовной полиции Интерпол размещалась в семиэтажном здании на улице Арманго, номер двадцать шесть, в местечке Сен-Клу, примерно в шести милях к западу от Парижа, и скрывалась среди холмов за зеленым забором и белыми каменными стенами. Выходящие на улицу ворота были заперты двадцать четыре часа в сутки, а посетителей пропускали только после тщательного изучения через объективы телекамер. Внутри здания все лестничные площадки были оборудованы запираемыми на ночь белыми дверями, и каждый этаж имел собственную систему теленаблюдения.

Исключительные меры предосторожности считались вполне оправданными: в этом здании хранились подробные досье на два с половиной миллиона преступников. Интерпол представлял собой фонд информации, которой обменивались 128 полицейских организаций 78 стран, и координировал действия правоохранительных органов против мошенников, фальшивомонетчиков, наркоторговцев, грабителей и убийц в масштабах всей планеты. Специальные бюллетени с постоянно обновляемыми данными передавались по радио, фототелеграфу и спутниковой связи. Парижской штаб-квартирой руководили бывшие детективы Сюрте насьональ или городской префектуры.

В это раннее майское утро совещание в кабинете инспектора Андре Треньяна, руководившего штаб-квартирой Интерпола, было в полном разгаре. От вида из окон удобного, но скромно обставленного кабинета захватывало дух. Вдали на востоке высилась Эйфелева башня, в противоположной стороне белел купол собора Сакре-Кер на Монмартре. Инспектор был привлекательным мужчиной за сорок, крупный, с умным лицом, темными волосами и проницательными глазами, скрытыми за очками в черной роговой оправе. В его кабинете собрались сыщики из Англии, Франции, Бельгии и Италии.

– Господа, – начал инспектор Треньян, – ваши страны срочно запросили информацию о волне преступлений, которая в последнее время прокатилась по всей Европе. С полдюжины государств пострадали от хитроумных афер и краж, имеющих определенное сходство. Жертвы – всегда люди с неблаговидной репутацией, насилие ни разу не применялось, преступники каждый раз женщины. На основе описаний жертв и случайных свидетелей мы составили фотороботы. Как вы сможете судить, преступницы не похожи друг на друга. Одни – блондинки, другие – брюнетки. Говорят, среди них есть англичанка, француженка, итальянка и американка из Техаса.

Инспектор Треньян нажал на выключатель, и на стенном экране пошла череда фотороботов.

– Вот словесный портрет брюнетки с короткой стрижкой. – Он снова нажал на кнопку. – А это юная блондинка с ежиком. Еще одна блондинка с перманентом… брюнетка со стрижкой под пажа. Вот женщина постарше с французским хвостиком… молодая женщина с высветленными прядками. Еще одна женщина постарше с прической под дикаря. – Инспектор выключил проектор. – Мы понятия не имеем, кто их возглавляет и где находится штаб-квартира. Они никогда не оставляют улик и исчезают, словно колечки дыма. Рано или поздно мы поймаем одну из них и тогда возьмем остальных. А пока преступница не попалась и не снабдила нас дополнительной информацией, боюсь, господа, что мы в тупике.

Когда Дэниел Купер прилетел в Париж, в аэропорту Шарля де Голля его встретил один из помощников инспектора Треньяна и отвез в отель «Принц Галльский», располагавшийся по соседству со своим более знаменитым собратом «Георгом V».

– Встреча с инспектором Треньяном назначена на завтра, – сообщил Куперу сопровождающий. – Я заеду за вами в восемь пятнадцать утра.

Дэниел Купер не рвался в Европу. И теперь хотел как можно скорее выполнить задание и вернуться домой. Он знал, что Париж изобилует злачными местами, и совершенно не желал, чтобы его втянули в какую-нибудь историю.

Прибыв в гостиницу, он быстро осмотрел номер и прошел прямиком в ванную. К его удивлению, ванна оказалась вполне сносной. Более того, Купер признал, что она просторнее, чем его домашняя. Включив воду, он пошел в спальню распаковывать чемодан. Почти у самого дна, между верхней одеждой и бельем лежала маленькая запертая коробочка. Купер взял ее в руки, подержал, полюбовался, и она словно зажила собственной жизнью. Купер отнес ее в ванную, поставил в раковину и открыл прикрепленным к кольцу вместе с другими ключами ключиком. С пожелтевшей газетной бумаги вопили слова:

«Мальчик дает показания по делу об убийстве.

Двенадцатилетний Дэниел Купер дает показание в суде против Фреда Циммера, которого обвиняют в изнасиловании и убийстве матери мальчика. Согласно свидетельству подростка, вернувшись из школы, он увидел, как из их дома выходил живущий по соседству Циммер со следами крови на руках и лице. Войдя в дом, Дэниел обнаружил в ванне тело зарезанной матери. Циммер признался, что был любовником миссис Купер, но отрицал свою вину в ее убийстве.

Заботу о подростке взяла на себя его тетя».

Дрожащими руками Дэниел Купер убрал вырезку в коробку. И дико огляделся. Стены и потолок ванной в гостинице были забрызганы кровью. Ему почудилось, что в красной воде плавает обнаженное тело матери. У него закружилась голова, и он ухватился за раковину. Крики рвались из груди и превращались в стон в горле. Купер поспешно сдернул с себя одежду и погрузился в теплую, как кровь, воду.

* * *

– Не могу не отметить, мистер Купер, – начал инспектор Треньян, – что ваше положение совершенно необычно. Вы не служите в полицейских силах и присутствуете здесь неофициально. Тем не менее полиции нескольких стран обратились к нам с просьбой о том, чтобы мы пошли на сотрудничество с вами. – Купер промолчал. – Как я понимаю, вы следователь Международной ассоциации защиты страховщиков, которая представляет собой консорциум нескольких страховых компаний.

– Некоторые наши европейские клиенты в последнее время понесли серьезные убытки. Мне сообщили, что у следствия нет никаких улик.

Инспектор Треньян вздохнул.

– Боюсь, что так. Мы имеем дело с бандой очень умных женщин, но кроме того…

– Никаких сведений от информаторов?

– Никаких.

– Вам не кажется все это странным?

– Что вы хотите сказать, месье?

Куперу все было настолько очевидно, что он не скрывал нетерпения.

– Если действует банда, среди ее участников всегда находится болтливый человек. Большая группа людей не в состоянии сохранить тайну. Будьте любезны, предоставьте мне ваши досье на эту банду.

Инспектор хотел было отказать. Дэниел Купер казался ему самым неприятным физически человеком, какого ему приходилось встречать. И к тому же очень заносчивым. В общем, будет тот еще геморрой. Но его просили оказывать Куперу полное содействие. И он неохотно ответил:

– Попрошу сделать для вас копии. – Треньян отдал распоряжение по внутренней связи и, чтобы поддержать разговор, продолжил: – Вот только что поступил интересный рапорт: в Восточном экспрессе похищены дорогие украшения.

– Я читал об этом. Похититель обдурил итальянскую полицию.

– Никто не догадался, каким образом совершено ограбление.

– О, это очевидно, – грубовато заметил Купер. – Обычная логика.

Инспектор Треньян посмотрел на гостя поверх очков. Mon Dieu,[77] у него манеры свиньи! И холодно продолжал:

– В данном случае логика оказалась бесполезной. Обыскали каждый дюйм в поезде, проверили пассажиров, поездную бригаду, багаж.

– Нет, – возразил Купер.

«Этот человек ненормален», – решил инспектор Треньян.

– Что – нет?

– Проверили не весь багаж.

– Я же говорю вам – весь, – настаивал интерполовец. – Я читал полицейский отчет.

– Женщина, у которой украли украшения, – Сильвана Луади?

– И что из того?

– Она положила драгоценности в ночную сумочку, и оттуда их украли?

– Да.

– Полиция проверяла багаж этой миссис Луади?

– Только ее ночную сумочку. Она же – жертва. С какой стати проверять ее багаж?

– С той, что, согласно логике, единственное место, куда вор мог спрятать украденные драгоценности – это дно чемодана жертвы. Видимо, вор имел точно такой же чемодан. И когда поезд прибыл в Венецию и багаж выставили на платформу, ему оставалось только подменить чемодан и скрыться. – Купер поднялся. – Если досье готовы, я, пожалуй, пойду.

Через тридцать минут инспектор Треньян вызвал Венецию и попросил к телефону Альберто Форнати.

– Месье, – начал он, – я звоню, чтобы узнать, не случилось ли неприятности с багажом вашей супруги, когда поезд прибыл в Венецию?

– Sм, sм, – ответил итальянец. – Идиот носильщик перепутал ее чемодан с чьим-то еще. Когда жена открыла его в отеле, там оказались одни старые журналы. Я сообщил об этом в дирекцию компании «Восточный экспресс». Они нашли чемодан?

– Нет, месье, – ответил инспектор и про себя добавил: «И не найдут, не ждите». Он положил трубку, откинулся в кресле и подумал: «Да, этот Дэниел Купер trеs formidable, очень даже впечатляет».

24

Дом Трейси на Итон-сквер казался настоящим раем. Это был один из самых красивых уголков Лондона – со зданиями эпохи короля Георга, которые выходили фасадами в личные садики. Няни в до скрипа накрахмаленных формах везли в колясках, соответствующих общественному положению хозяев, своих маленьких подопечных. Дети постарше забавлялись играми. «Я скучаю по Эми», – думала Трейси.

Она ходила по старинным улочкам, заглядывала к зеленщику и в аптеку на Элизабет-стрит и восхищалась буйным разнообразием ярких цветов, которые продавали на уличных лотках.

Гюнтер Хартог следил, чтобы Трейси знакомилась с правильными людьми и жертвовала деньги на правильные благотворительные дела. Она встречалась с богатыми герцогами и обедневшими графами и уже несколько раз получала предложения руки и сердца. Трейси, молодая, красивая и богатая, казалась такой ранимой.

– Все считают вас отличной мишенью, – смеялся Гюнтер. – Вы отлично устроились. Обзавелись всем, чем надо. Теперь у вас есть все.

Это было справедливо. Она владела деньгами, которые хранились в банковских сейфах по всей Европе. Она купила дом в Лондоне и шале в Сент-Морице. У нее было все, что нужно. Кроме человека, который разделил бы все это с ней. Трейси вспоминала, что чуть не вышла замуж, чуть не обзавелась ребенком. Суждено ли ей когда-нибудь такое? Как признаться мужчине, кто она такая на самом деле, и как с ним жить, вечно скрывая прошлое? Трейси сыграла столько ролей, что сама не вполне понимала, кто она такая. Но была уверена в одном: к прежней жизни возврата нет. «Все в порядке, – с вызовом думала она. – Очень многие люди одиноки. Гюнтер прав: у меня есть все».

На следующий вечер Трейси устраивала вечеринку с коктейлями – первую с тех пор, как вернулась из Венеции.

– Жду с нетерпением, – признался Гюнтер. – Ваши вечеринки – самое яркое событие в Лондоне.

– Это потому, что у меня такой крестный, – тепло откликнулась Трейси.

– И кто же там будет?

– Все.

Но кроме всех, пришла еще одна гостья, которую ожидала Трейси – она пригласила баронессу Ховард, симпатичную молодую наследницу. И когда та появилась в доме, поспешила ей навстречу. Но слова приветствия замерли на ее губах: вместе с баронессой пришел Джеф Стивенс.

– Трейси, дорогая, полагаю, ты незнакома с Джефом Стивенсом. Джеф, это миссис Трейси Уитни, хозяйка.

– Как поживаете, мистер Стивенс? – сдавленным голосом проговорила Трейси.

Джеф взял ее за руку и продержал в своей на мгновение дольше, чем полагалось.

– Миссис Трейси Уитни? Ну конечно! Я знавал вашего мужа. Мы вместе с ним были в Индии.

– Как интересно! – воскликнула баронесса.

– Странно, он никогда не упоминал вашего имени, – холодно проговорила Трейси.

– Неужели? Забавный был малый. Жаль, что он так кончил.

– А что с ним произошло? – насторожилась баронесса.

Трейси сверкнула глазами на Джефа.

– Ничего особенного.

– Скажете тоже – ничего особенного, – упрекнул ее Стивенс. – Если не ошибаюсь, его повесили в Индии.

– Пакистане, – сдержанно поправила Трейси. – Теперь я припоминаю, он говорил о вас. Как поживает ваша жена?

– Джеф, – уставилась на Стивенса баронесса. – Вы не упоминали, что женаты.

– Мы с Сесили развелись.

– Я имела в виду Роуз, – едва заметно улыбнулась Трейси.

Баронесса была неприятно удивлена.

– Вы были женаты дважды?

– Нет. С Роуз мы разорвали помолвку. Были тогда еще слишком молоды. – Джеф сделал попытку ретироваться.

– А что с вашими близнецами? – спросила вдогонку Трейси.

– Близнецами?! – воскликнула баронесса.

– Живут с матерью, – буркнул Стивенс и оглянулся на Трейси. – Не могу выразить, как приятно было поговорить с вами, миссис Уитни, но не смею отвлекать вас от других гостей. – Он взял баронессу под руку и повел прочь.

На следующий день Трейси столкнулась с Джефом в лифте в «Харродз». Выходя на втором этаже, она обернулась и громко и ясно произнесла:

– Кстати, как тебе удалось отвертеться от обвинений в мошенничестве?

Двери закрылись, и Джеф остался в кабине вместе с возмущенными пассажирами.

В тот вечер, укладываясь спать, Трейси вспомнила о Джефе и невольно рассмеялась. Симпатичный парень. Мерзавец, но что-то в нем есть. «Интересно, какие у него отношения с баронессой Ховард? – Трейси прекрасно понимала, что это за отношения. – Мы с Джефом одного поля ягоды. Никогда не остепенимся». Жизнь, которую они вели, бодрила, возбуждала и в итоге приносила вознаграждение.

Она обратилась мыслями к новому делу. Работать предстояло на юге Франции, и задача была не из простых. Гюнтер сообщил, что полиция уже разыскивает банду. Трейси заснула с улыбкой на губах.

В своем номере в Париже Дэниел Купер читал досье, предоставленное ему инспектором Треньяном. Было четыре утра, и он уже много часов корпел над бумагами, анализируя хитроумные комбинации мошенничества и краж. Некоторые схемы были ему знакомы, с другими Купер сталкивался впервые. Как справедливо заметил инспектор Треньян, все пострадавшие отличались незавидной репутацией. «Мошенницы воображают себя Робин Гудами», – решил Купер.

Он почти закончил чтение; осталось три последних рапорта. Тот, что оказался следующим, поступил из Брюсселя. У бельгийского биржевика Ван Руйсена, занимавшегося сомнительными финансовыми махинациями, из стенного сейфа украли драгоценности на сумму два миллиона долларов.

Хозяева уехали отдыхать, дом оставался пустым… Что-то кольнуло Купера, сердце екнуло, и он вернулся к только что прочитанному, вдумываясь в каждое слово. Это дело отличалось от прочих одной существенной деталью. Мошенница не сумела отключить сигнализацию, но когда прибыла полиция, им открыла молодая женщина в прозрачном пеньюаре. Волосы были заправлены в колпак для бигуди, на лице обильный слой кольдкрема. Женщина объяснила, что она гостит у Ван Руйсенов. Полиция поверила ей. А когда приехали хозяева и вскрылся обман, мошенница и драгоценности исчезли.

Купер отложил рапорт в сторону. Логика, логика.

Инспектор Треньян терял терпение.

– Уверяю вас, вы ошибаетесь! Одна женщина не могла совершить столько преступлений.

– Есть способ проверить это, – ответил Купер.

– Каким образом?

– Я хотел бы посмотреть компьютерную распечатку дат и мест последних афер и краж, которые подходят под эту категорию.

– Это не трудно, но…

– Потом мне понадобится отчет обо всех туристках-американках, которые побывали в этих городах в момент преступлений. Скорее всего преступница пользовалась фальшивыми паспортами, но не исключено, что иногда действовала под своим именем.

Инспектор Треньян задумался.

– Понимаю ход ваших рассуждений, месье. – Он посмотрел на сидящего перед ним коротышку и почти пожелал, чтобы тот ошибся. Уж слишком Купер был самоуверен. – Сейчас я приведу механизм в действие.

Первая кража из этой серии была совершена в Стокгольме. Рапорт Sektionen Rikspolis Styrelsen, шведского отделения Интерпола, приводил список прибывших в тот период в Стокгольм американских туристок, и имена женщин были занесены в компьютер. Следующим городом был Милан. Сравнили списки американок, приезжавших в период краж в оба города, – одинаковых имен оказалось пятьдесят пять. Затем их сопоставили с именами туристок, побывавших во время ограбления в Ирландии. Инспектор Треньян передал распечатку Дэниелу Куперу.

– Начинаю проверять фамилии тех, кто побывал во время кражи в Берлине… – начал он.

– Не стоит трудиться, – прервал его Купер.

Первым номером в списке стояла Трейси Уитни.

Наконец появилось нечто реальное. Интерпол начал действовать. Всем членам организации были разосланы красные бюллетени, что означало высшую степень срочности. В них рекомендовалось следить за американкой Трейси Уитни.

– Мы также распространили по телетайпу зеленое предупреждение, – сообщил Куперу инспектор Треньян.

– Зеленое?

– У нас используется цветовой код. Красный цвет – высшая степень срочности. Синий – запрос о подозреваемом лице. Зеленый – предупреждение национальной полиции, что данное лицо находится под подозрением и за ним надо установить слежку. Черный – запрос по поводу неопознанного трупа. В – означает «очень срочно», а С – просто «срочно». Теперь не важно, в какую страну попадет мисс Уитни. Едва она пройдет таможенный контроль, за ней установят наблюдение.

На следующий день Интерпол получил по телефото из женской тюрьмы Южной Луизианы фотографию Трейси Уитни.

Дэниел Купер позвонил Рейнолдсу домой. Шеф взял трубку только после двенадцатого звонка:

– Слушаю…

– Мне нужна информация.

– Это ты, Купер? Господи, ты знаешь, который час? Четыре утра!

– Пришли мне все, что найдешь по Трейси Уитни. Вырезки из газет, видеопленки – все.

– Слушай, что там у тебя происходит?

Но Купер уже повесил трубку.

«Когда-нибудь я убью этого сукина сына!» – пообещал себе Рейнолдс.

До этого Дэниел Купер лишь мимоходом интересовался Трейси Уитни. Теперь она стала его заданием. В маленьком номере парижской гостиницы он развесил ее фотографии и прочитал все газетные отчеты о ней. Взял напрокат видеоплейер и бесконечно крутил пленки, где фигурировала приговоренная к тюремному заключению женщина. А затем другие – после освобождения Трейси из-под стражи. Он сидел в темной комнате, смотрел на экран, и его подозрения превращались в уверенность.

– Ты, мисс Уитни, и есть банда женщин, – проговорил Купер. И, перемотав пленку, снова включил воспроизведение.

25

Ежегодно в первую субботу июня граф де Матиньи устраивал благотворительный бал в пользу детских больниц Парижа. Билеты на великосветский раут стоили тысячу долларов, но сливки общества слетались сюда со всех концов света.

Замок Матиньи располагался на мысе Антиб – одном из живописнейших мест Франции. Тщательно ухоженные окрестности замка, построенного в пятнадцатом веке, были великолепны. Вечером, во время праздника, большой и малый бальные залы наполнялись разодетыми гостями, среди которых сновали слуги в ливреях и предлагали бесчисленные бокалы шампанского. Закуски на грузинских серебряных блюдах поражали воображение.

В белом кружевном платье, с высокой прической, скрепленной бриллиантовой диадемой, Трейси выглядела обворожительно. Она танцевала с хозяином, графом де Матиньи – маленьким аккуратным человечком с утонченными чертами бледного лица. «Его благотворительный бал в пользу детских больниц – это рэкет, – сообщил ей Гюнтер Хартог. – Десять процентов денег идут детям, а девяносто – ему в карман».

– Вы превосходно танцуете, герцогиня, – похвалил ее хозяин.

– Только благодаря партнеру, – улыбнулась Трейси.

– Как случилось, что мы до сих пор не были знакомы?

– Я жила в Южной Америке. Можно сказать – в джунглях.

– Ради чего?

– Муж владел несколькими шахтами в Бразилии.

– Вот как. Ваш супруг тоже здесь?

– Нет. К сожалению, ему пришлось остаться в Бразилии – дела.

– Ему не повезло. Зато повезло мне. – Рука графа крепче сжала ее талию. – Надеюсь, мы станем близкими друзьями.

– Я тоже, – проворковала Трейси.

Поверх плеча графа она внезапно заметила Джефа Стивенса. Он загорел и был до смешного прилизан. Джеф танцевал с красивой гибкой брюнеткой в платье из красной тафты. Джеф тоже заметил Трейси и улыбнулся.

«У проходимца есть все причины улыбаться», – мрачно подумала Трейси. На прошлой неделе она тщательно спланировала две кражи. Пробралась в первый дом, открыла сейф и обнаружила, что он пуст. Джеф Стивенс побывал там первым. Второй раз Трейси подходила к дому и в этот момент услышала шум отъезжающего автомобиля. В окне машины она успела разглядеть Джефа. Он снова обставил ее. Трейси негодовала. «И вот он здесь, у графа, где я затеяла дело».

Джеф с партнершей кружили рядом. Улыбаясь, он кивнул хозяину:

– Добрый вечер, граф.

– Добрый вечер, Джефри, – ответил граф де Матиньи. – Рад, что вы выбрались.

– Ни за что не пропустил бы такое событие. – Джеф показал глазами на дышащую сладострастием даму, которую держал в объятиях: – Это мисс Уоллас. Граф де Матиньи.

– Enchantе![78] – Граф повернулся к Трейси. – Познакомьтесь: это мисс Уоллас и Джефри Стивенс. Герцогиня де Лароза.

Джеф изогнул бровь.

– Простите, не расслышал фамилии.

– Де Лароза, – спокойно ответила Трейси.

– Де Лароза… Де Лароза… Очень знакомое имя. Ах да, я же знал вашего мужа. Он тоже здесь?

– Нет, он в Бразилии. – Трейси стиснула зубы.

– Жаль. Мы часто охотились вместе, пока с ним не произошел несчастный случай.

– Какой несчастный случай? – насторожился граф.

– Его ружье самопроизвольно выстрелило, и заряд угодил в пикантное место, – грустно объяснил Джеф и повернулся к Трейси. – Есть хоть какая-нибудь надежда на выздоровление?

– Уверена, что будет не хуже вас, мистер Стивенс, – спокойно отозвалась она.

– Отлично. Передавайте ему привет, когда увидите его, герцогиня.

Музыка оборвалась. Граф де Матиньи поклонился Трейси.

– Простите, дорогая. Меня призывают обязанности хозяина. – Он пожал ей руку. – Не забудьте, что вы сидите за моим столом.

Как только хозяин удалился, Джеф повернулся к своей спутнице.

– Ангел мой, я видел, ты положила в сумочку аспирин. Не принесешь ли мне таблетку? У меня жуткая головная боль.

– Бедняжка, – обожающе посмотрела на него мисс Уоллас. – Сейчас вернусь.

Трейси проследила за ней взглядом.

– Ты не боишься, что у тебя от нее разовьется диабет?

– Сладкая штучка, согласна? Ты-то как, герцогиня?

Трейси улыбнулась так, чтобы видели все окружающие.

– Не твое дело.

– Мое. Хочу дать тебе дружеский совет. Не пытайся ограбить этот замок.

– Почему? Решил опередить меня?

Джеф взял ее за руку и отвел в уединенный уголок к пианино, где черноглазый юноша душевно выколачивал из инструмента мелодии из американских кинофильмов. Здесь только Трейси слышала, что говорил Джеф.

– Честно говоря, я тоже кое-что здесь планировал, но это слишком опасно.

– В самом деле? – Разговор доставлял Трейси удовольствие. Наконец она получила возможность быть самой собой, а не играть роль. «У греков есть точное слово, – вспомнила она. – В их языке притворство и лицедейство – слова одного корня».

– Послушай, Трейси, – серьезно сказал Джеф, – даже не пытайся. Прежде всего ты не подойдешь к дому. На ночь на территории спускают сторожевых собак, которым ничего не стоит загрызть человека.

Трейси внимательно прислушивалась к нему. Джеф строил планы, как обчистить этот дом.

– Все окна и двери имеют датчики, а система охраны выведена непосредственно на полицейский участок. Даже если тебе удастся проникнуть внутрь, здесь все пронизано невидимыми инфракрасными лучами.

– Я это знаю, – сообщила Трейси.

– В таком случае тебе известно, что луч активирует сигнализацию не тогда, когда ты попадаешь в него, а когда выходишь из него. Он реагирует на изменение температуры. Поэтому нет ни малейшего шанса обмануть сигнализацию.

Вот этого Трейси не знала. Как Джеф это выяснил?

– Зачем ты мне говоришь все это?

Джеф улыбнулся, и Трейси решила, что никогда он не выглядел привлекательнее, чем сейчас.

– Я в самом деле не хочу, чтобы ты попалась, герцогиня. Мне кажется, мы с тобой могли бы стать большими друзьями.

– Ошибаешься! – вспыхнула Трейси, заметив, что к ним спешит спутница Джефа. – Вон твоя мисс Диабет. Наслаждайся ее обществом.

Уже уходя, она услышала, как мисс Уоллас прощебетала:

– Я принесла шампанского, малыш. Давай промочим вместе горлышки!

Обед был роскошным. К каждому блюду вымуштрованные слуги в белых перчатках подавали особое вино. Сначала ели традиционную спаржу под соусом из белых трюфелей, затем консоме с молодыми сморчками, потом седло барашка со свежими овощами из графских огородов. Затем последовал хрустящий салат из эндивия. На десерт приносили мороженое по вкусу каждого гостя и серебряные вазы, полные до краев пирожными. Далее последовали кофе и коньяк. Мужчинам преподнесли сигары, а женщинам – хрустальные флаконы со знаменитыми духами «Джой».

После обеда граф де Матиньи обратился к Трейси:

– Вы упомянули, что интересуетесь живописью. Хотите взглянуть на мою коллекцию?

– С удовольствием.

Картинная галерея оказалась настоящим домашним музеем, где были собраны старые итальянские мастера, французские импрессионисты и полотна Пикассо. Длинный зал завораживал чарующими формами и красками бессмертных художников. Здесь были работы Моне, Ренуара, Каналетто,[79] Гварди[80] и Тинторетто.[81] Великолепные картины Тьеполо,[82] Гверчино[83] и Тициана. И целая стена Сезанна.

Наслаждаясь красотой, Трейси долго всматривалась в полотна.

– Надеюсь, их хорошо охраняют? – спросила она.

Граф улыбнулся:

– Воры трижды пытались добраться до моих сокровищ. Одного загрызли собаки, второго искалечили, а третий отбывает пожизненный срок в тюрьме. Мой замок – неприступная крепость, герцогиня.

– Рада это слышать, граф.

Небо за окном расцвело яркими цветами.

– Начинается фейерверк, – объяснил хозяин. – Пойдемте, это вас позабавит. – Он взял мягкую руку Трейси своей сухой, как пергамент, и вывел из картинной галереи. – Утром я уезжаю на свою виллу на море и приглашаю самых близких друзей. Присоединяйтесь.

– Я бы с удовольствием, – с сожалением проговорила Трейси, – но муж беспокоится. Настаивает, чтобы я вернулась.

Фейерверк длился почти час, и Трейси воспользовалась суматохой, чтобы осмотреть дом. Джеф оказался прав: шансы на успех кражи были минимальными. Но именно поэтому задача особенно манила ее. Трейси знала, что наверху, в спальне графа, хранились драгоценности на два миллиона долларов и несколько живописных шедевров, включая полотно Леонардо да Винчи.

«Этот замок – настоящая сокровищница и охраняется соответствующим образом, – сказал ей Гюнтер Хартог. – Не вздумайте дергаться, пока не разработаете безупречного плана».

«План разработан, – подумала Трейси. – А безупречен он или нет, увидим завтра».

Следующая ночь выдалась промозглой и облачной. Стены замка казались мрачными и грозными. Трейси стояла в тени деревьев и смотрела на возвышающееся перед ней здание. На ней был черный комбинезон, ботинки на резиновой подошве, черные лайковые перчатки и через плечо – сумка. Перед глазами невольно встала ограда женской тюрьмы, и она поежилась.

Трейси проехала на взятом напрокат фургончике вдоль задней стены поместья. По другую сторону забора раздался грозный, низкий рык, тут же сменившийся заливистым лаем, – собаки подпрыгивали, стараясь напасть на незнакомку. Трейси представила тяжелое, могучее тело добермана, его смертельно опасные клыки. Она тихонько позвала кого-то в машине.

– Давай.

Из фургона показался худощавый человечек среднего возраста. Он тоже был в черном комбинезоне и нес на спине рюкзак. Человек вывел из машины суку добермана. У нее была течка, и лай по другую сторону стены сразу оборвался и перешел в возбужденное повизгивание.

Трейси помогла поднять собаку на крышу фургона, который доходил почти до самого верха стены.

– Раз, два, три, – прошептала она, и они вместе столкнули суку за забор на территорию замка. Дважды раздался отрывистый лай, послышалось сопение, топот убегающих собачьих лап – и все стихло.

Трейси повернулась к сообщнику:

– Пошли.

Жан Луи кивнул. Это был вор, который большую часть жизни провел в тюрьме. Не слишком смышленый, он отлично управлялся с замками и знал толк в сигнализациях.

Трейси перебралась с крыши фургона на стену. Раскатала веревочную лестницу и укрепила на заборе. И оба злоумышленника спустились на поросшую травой лужайку. Замок выглядел совсем по-другому, чем накануне, когда был ярко освещен и гудел от смеха оживленных гостей. Теперь он казался темным и холодным. Жан Луи шел следом, пугливо косясь на доберманов.

Стены замка были увиты вековым плющом, тянувшимся до самой крыши. Трейси накануне мимоходом опробовала плети, и они выдержали ее вес. Она начала карабкаться наверх, озирая окрестности, – собаки не показывались. «Хоть бы они подольше занимались своими делами», – молила она.

Добравшись до крыши, Трейси подала знак сообщнику и ждала, когда он окажется рядом. В свете крохотного лучика фонаря стало видно надежно запертое изнутри слуховое окно. Трейси наблюдала, как Жан Луи достал из рюкзака небольшой стеклорез. Ему понадобилось меньше минуты, чтобы вынуть из рамы стекло. Но за ним обнаружилась проволочная паутина сигнализации.

– Справишься, Жан? – шепнула Трейси сообщнику.

– Je peux faire зa.[84] Нет проблем, – отозвался тот. Достал из рюкзака кусок проволоки длиной в фут с зажимами-крокодилами с каждого конца. Действуя осторожно, нашел начало сигнального корда, зачистил и при помощи проволоки с зажимами соединил с концом. Затем достал пассатижи и аккуратно отрезал корд. – Voilа. Fini.[85]

«Ошибаешься, – подумала Трейси. – Все только начинается».

Они воспользовались второй веревочной лестницей, чтобы проникнуть внутрь замка через слуховое окно. Пока все шло хорошо. Они благополучно попали на чердак. Но когда Трейси подумала, что им предстояло дальше, ее сердце екнуло.

Она достала две пары очков с красными светофильтрами и одну подала Жану:

– Надевай.

Трейси нашла способ отвлечь доберманов, но инфракрасная сигнализация – задача посерьезнее. Джеф был прав: дом во всех направлениях пронизывали невидимые невооруженным глазом лучи. Трейси несколько раз глубоко вздохнула. «Сконцентрируй энергию, ци своего тела. Расслабься. – Она заставила мозг работать с кристальной ясностью. – Когда человек двигается в луче, ничего не происходит. Но стоит ему покинуть луч, датчик засекает изменение температуры и срабатывает сигнализация. Она включается до того, как вор добирается до сейфа, и не оставляет времени что-либо предпринять до приезда полиции».

В этом-то и заключается слабость системы, решила Трейси. Следовало придумать, как поступить, чтобы сигнализация сработала только после того, как будет открыт сейф. В шесть тридцать утра она нашла решение и ощутила, как в ней нарастает знакомое чувство возбуждения.

Надела очки с красными фильтрами, и все вокруг окрасилось безумным багровым заревом. Без них инфракрасный свет был бы не виден. Выход с чердака пересекал луч.

– Ползи под ним, – сказала она Жану. – Осторожно.

Они оказались в коридоре, который вел в хозяйскую спальню. Трейси включила фонарик и показывала путь. Через инфракрасные очки она увидела второй луч – низко над порогом комнаты. Трейси осторожно перепрыгнула его. Жан последовал ее примеру.

Трейси обвела лучом фонаря стены – повсюду висели потрясающие, вызывающие благоговение полотна.

«Обещай добыть мне Леонардо, – просил Гюнтер. – И конечно, драгоценности».

Трейси сняла со стены картину, перевернула, положила на пол, аккуратно извлекла из рамы, скатала холст и спрятала в сумку. Осталось забраться в сейф, который стоял за шторой в алькове в дальнем конце спальни.

Трейси отодвинула штору. Четыре инфракрасных луча пересекали альков с пола до потолка, перекрещиваясь друг с другом. Нельзя было подобраться к сейфу и при этом не задеть луча.

– Bon Dieu de merde![86] – Жан с отвращением уставился на них. – Нам через них не пройти. Слишком низко – не подлезешь; слишком высоко – не перепрыгнешь.

– Делай то, что я тебе скажу. – Трейси обхватила рукой его поясницу. – Идем вместе. Начинаем с левой ноги.

Они сделали шаг по направлению к лучам, затем второй.

– Мы что, попремся прямо на них? – задохнулся от испуга Жан.

– Вот именно.

Они оказались в самой середине лучей, где те сходились друг с другом. Трейси замерла.

– А теперь внимательно слушай. Иди к сейфу.

– А как же лучи?

– О них не тревожься, все будет в порядке. – Она отчаянно хотела, чтобы так оно и случилось.

Жан Луи нерешительно вышел из лучей. Было по-прежнему тихо. Он оглянулся и посмотрел на Трейси расширившимися от ужаса глазами. Она стояла в перекрестье лучей, и тепло ее тела не позволяло датчику включить сигнализацию. Жан Луи поспешил к сейфу, а Трейси неподвижно застыла, понимая: стоит ей шелохнуться – и тут же завоет сирена.

Краем глаза она видела, как Жан Луи достал из рюкзака какой-то инструмент и начал колдовать с наборным замком сейфа. Трейси не шевелилась, только медленно глубоко дышала. Время остановилось. Жан Луи, казалось, никогда не кончит возиться. Заболела правая икра, потом стало сводить всю ногу. Трейси сжала зубы. Она не решалась двинуться.

– Долго еще?

– Десять – пятнадцать минут.

Трейси казалось, что она стоит здесь всю жизнь. Левую ногу свело судорогой. Она чуть не закричала от боли. Но в это время раздался щелчок – сейф открылся.

– Magnifique! C’est la banque![87] Ты хочешь все? – спросил ее Жан Луи.

– Бумаги не трогай. Только драгоценности. А вся наличность твоя.

– Merci.

Трейси слышала, как Жан Луи копошился в сейфе, и через несколько секунд он уже шел к ней.

– Formidable![88] Но как мы отсюда выберемся, не поломав луча?

– Мы пойдем по нему.

– Что? – уставился на нее сообщник.

– Становись передо мной.

– Но…

– Делай, что тебе говорят.

Жан Луи в панике шагнул в луч. Трейси затаила дыхание, но ничего не произошло.

– Ну вот, теперь мы очень медленно начнем продвигаться к выходу из комнаты.

– А потом? – Глаза сообщника казались за очками огромными.

– Потом бросимся наутек.

Дюйм за дюймом они двигались по лучу к шторе, туда, где он начинался. Когда все расстояние было пройдено, Трейси глубоко вздохнула.

– Теперь так: как только я скажу «давай», будем убегать тем самым путем, которым пришли сюда. – Она чувствовала, как дрожит щуплое тело француза. – Давай!

Трейси выскочила из луча и бросилась к двери. Жан Луи последовал за ней. В ту же секунду сработала сигнализация – ее рев оглушал, раскалывал голову. Трейси проскользнула на чердак и по веревочной лестнице поднялась на крышу. Сообщник не отставал. Они спустились по плющу на землю, добежали до забора и по второй веревочной лестнице поднялись на стену. Через секунду они были на крыше фургона и спрыгнули вниз. Трейси забралась на водительское сиденье, сообщник устроился рядом.

Когда фургон выворачивал на дорогу, Трейси заметила стоящий под деревьями темный седан. На мгновение фары фургона осветили салон машины. За рулем сидел Джеф, а на пассажирском сиденье – большой доберман. Трейси улыбнулась и, когда они мчались мимо, послала ему воздушный поцелуй.

Вдалеке раздался вой полицейской сирены.

26

Расположенный на юго-западном побережье Франции Биарриц потерял былой лоск конца столетия. Некогда знаменитое казино «Бельвю» нуждалось в ремонте и закрылось, а казино «Мунисипаль» на улице Мазарган совсем обветшало и приютило крохотные магазинчики и танцевальную школу. Старые виллы казались теперь жалкими подделками.

Тем не менее в разгар сезона с июля по сентябрь в Биарриц слетаются богатые и титулованные европейцы – играют, наслаждаются солнцем и предаются воспоминаниям. Те, у кого нет своих шато, останавливаются в отеле «Палас» на Первой Императрис. Бывшая летняя резиденция Наполеона III, отель «Палас», расположен на выступающем в Атлантику мысе в живописнейшем естественном окружении: с одной стороны маяк среди зазубренных скал, которые, словно доисторические чудовища, выступают из воды, с другой – идущий по пляжу променад.

Днем, в конце августа, в вестибюль отеля вошла французская баронесса Маргерит де Шантильи, элегантная молодая дама с копной блестящих светло-пепельных волос, в зеленом с белым шелковом платье от Живанши, которое так подчеркивало ее фигуру, что женщины завистливо оборачивались, а мужчины разевали рты.

Баронесса подошла к консьержу.

– Ma clе, s’il vous plaоt.[89] – У нее оказалось очаровательное французское произношение.

– Разумеется, баронесса. – Консьерж подал Трейси ключ и несколько телефонных сообщений.

Когда она шла к лифту, какой-то помятый мужчина в очках резко повернулся от витрины, где были выставлены шарфы от Гермеса, и, столкнувшись с Трейси, выбил у нее из рук сумочку.

– Господи, – воскликнул он, – ради Бога простите! – Мужчина поднял сумочку и подал Трейси. Человек говорил со среднеевропейским акцентом.

Баронесса Маргерит де Шантильи величественно кивнула и пошла дальше.

Лифтер поднял ее на третий этаж и выпустил из кабины. Трейси попросила номер 312 – она считала, что выбор комнаты не менее важен, чем самого отеля. На Капри у нее было 522-е бунгало в «Куисисане», на Майорке номер «Королевский» в «Сон Вида», из которого открывался вид на горы и бухту. В Нью-Йорке высотный 417-й номер в отеле «Хелмсли палас». В Амстердаме – 325-й в «Амстеле», где жильца убаюкивали плещущиеся о берег воды канала.

312-й номер отеля «Палас» славился прекрасным видом на океан и на город. Из любого окна Трейси могла наблюдать, как волны разбивались о вечные скалы, которые сверху казались тонущими в пучине людьми. Прямо под окном был неправильной формы бассейн – его голубая гладь контрастировала с серой поверхностью океана. Зонтики на террасе защищали гостей от летнего солнца. Белая с голубым шелковая обивка стен, мраморные подоконники, ковры и шторы цвета увядших роз украшали 312-й номер. Дерево дверей и ставен покрывала легкая патина времени.

Закрыв дверь на замок, Трейси сняла плотно облегающий голову светлый парик и начала массировать кожу. Роль баронессы удавалась ей лучше других. «Дебретт» и «Готтский альманах» оказались для Трейси бесценными изданиями – в этих книгах были перечислены сотни титулованных особ, выбирай любую: леди, герцогини, принцессы, баронессы и графини из десятков стран. И не только фамилии – здесь приводились истории семей, уходящих корнями в далекое прошлое, с именами отцов, матерей и детей, с названиями школ и адресами резиденций знатных людей. Ничего не стоило выбрать знатный род и разыграть дальнюю племянницу, причем богатую дальнюю племянницу. Родовитость и деньги неизменно производили впечатление.

Трейси вспомнила незнакомца, который столкнулся с ней в вестибюле отеля, и улыбнулась. Началось.

В восемь вечера баронесса Маргерит де Шантильи сидела в гостиничном баре, когда к ее столику подошел мужчина, который утром налетел на нее.

– Прошу прощения, – застенчиво начал он. – Я хочу еще раз извиниться за свою непростительную неловкость.

– Все в порядке. Случается, – милостиво улыбнулась Трейси.

– Вы очень добры… – Незнакомец колебался. – Я испытал бы большое облегчение, если бы вы позволили заказать вам напиток.

– Oui.[90] Если вам угодно.

Мужчина опустился на стул напротив.

– Позвольте представиться – профессор Адольф Цукерман.

– Маргерит де Шантильи.

Цукерман подал знак официанту.

– Что будете пить?

– Шампанское. Но может быть…

Он протестующе поднял руку:

– Не беспокойтесь, я осилю. Если хотите знать, я на пороге того, чтобы осилить в этом мире все, что угодно.

– Вот как? – улыбнулась Трейси. – Вам повезло.

– Да. – Он заказал бутылку «Буланже» и снова повернулся к ней. – Со мной произошла удивительнейшая вещь. Не стоило бы обсуждать это с незнакомыми людьми, но это так волнует, что мне трудно держать все в себе. – Он наклонился к Трейси и понизил голос. – Сказать по правде, я обыкновенный школьный учитель. Или был таковым до недавнего времени. Преподавал историю. Приятное занятие, но не слишком увлекающее.

Трейси слушала с выражением вежливого интереса на лице.

– Точнее, было не слишком увлекающим до того, как несколько месяцев назад все началось.

– А что же произошло несколько месяцев назад? – спросила Трейси.

– Я готовился к уроку – собирал по кусочкам сведения об испанской «Непобедимой армаде» – хотел заинтересовать учеников. И вот в местном музее наткнулся на документ, завалявшийся среди других бумаг. В нем приведены подробности секретной миссии принца Филиппа 1588 года. Считалось, что один из кораблей, нагруженный слитками золота, затонул во время шторма и бесследно исчез.

– Считалось? – подняла на него глаза Трейси.

– Вот именно, считалось. Но согласно этому документу, капитан и команда нарочно затопили корабль в уединенной бухте, рассчитывая вернуться и забрать сокровища, однако не сумели этого сделать, поскольку всех до одного перебили пираты. Документ сохранился только потому, что на борту корсарского судна не нашлось ни одного человека, умеющего читать и писать. Никто не понял значения этой бумаги. – Голос Цукермана задрожал от возбуждения. – И вот, – он оглянулся и, убедившись, что их не подслушивают, перешел на шепот, – документ у меня, а в нем подробные указания, как отыскать сокровище.

– Весьма удачное открытие! – с восхищением воскликнула Трейси.

– По современному курсу там золотых слитков примерно на пятьдесят миллионов долларов. Остается только поднять их.

– И что же вас останавливает?

Цукерман удивился.

– Деньги. Чтобы поднять сокровище, нужно снарядить экспедицию.

– Понимаю. И во что это обойдется?

– В сто тысяч долларов. Признаться, я совершил величайшую глупость: снял со счета двадцать тысяч долларов, все свои сбережения, и приехал в Биарриц, решив попытать судьбу – сыграть, надеясь таким образом получить недостающую сумму. И… – Его голос дрогнул.

– И проиграли?

Цукерман кивнул. Трейси заметила, как у него под очками блеснули слезы.

Принесли шампанское; официант откупорил бутылку и разлил по бокалам золотистый напиток.

– Удачи! – пожелала Цукерману Трейси.

– Спасибо.

Они пригубили напиток и немного посидели молча.

– Простите, что утомляю вас такими вещами, – продолжал профессор. – Мне не стоило рассказывать обворожительной даме о своих неприятностях.

– Напротив, мне очень интересно, – заверила его Трейси. – Вы уверены, что золото именно там?

– Никаких сомнений. У меня подлинник судового журнала и карта, начертанная рукой самого капитана.

Трейси задумчиво посмотрела на сидящего перед ней человека.

– Но вам необходимо сто тысяч долларов?

Он грустно усмехнулся:

– Не так много за сокровище в пятьдесят миллионов.

– C’est possible,[91] – начала Трейси.

– Что?

– Вы не задумывались о том, чтобы взять себе компаньона?

Цукерман с недоумением посмотрел на нее:

– Компаньона? Нет. Я планировал все сделать сам. Но теперь, после того как потерял все свои деньги… – Его голос опять дрогнул.

– Профессор, а что, если я дам вам эти сто тысяч долларов?

– Категорически нет, баронесса. – Он замотал головой. – Вы можете потерять деньги.

– Но вы же уверены, что золото там.

– В этом я не сомневаюсь. Но мало ли что случится. Я не могу ничего гарантировать.

– В нашей жизни вообще почти ничего нельзя гарантировать. Ваша задача trеs intеressant.[92] Как знать, если я помогу вам решить ее, все может обернуться к обоюдной выгоде.

– Нет! Я никогда не прощу себе, если из-за случайности, хотя бы и маловероятной, вы лишитесь ваших денег.

– Переживу, – успокоила его Трейси. – Зато в случае удачи получу хорошую прибыль со своих капиталовложений, n’est-ce pas?[93]

– Конечно, можно посмотреть на дело и с этой стороны. – Цукерман обдумывал ее предложение, и его явно разрывали сомнения. – Хорошо, если вы так хотите, – наконец согласился он. – Прибыль партнеры делят пополам.

– D’accord. Согласна, – улыбнулась Трейси.

– Кроме затрат, – быстро добавил он.

– Разумеется, – кивнула Трейси. – Когда начнем?

– Немедленно, – оживился профессор. – Я уже присмотрел судно. Команда из четырех человек, на корабле установлена современная драга. Вот только придется отчислять им небольшой процент от всего, что нам удастся поднять.

– Bien sыr.[94]

– Надо начинать как можно скорее. Иначе мы потеряем судно.

– Я могу получить для вас деньги через пять дней.

– Замечательно! – воскликнул Цукерман. – Я успею сделать кое-какие приготовления. Какой удачный случай свел нас! Согласны?

– Oui. Sans doute.[95]

– За наше приключение! – поднял бокал профессор.

– За удачу! Я не сомневаюсь в ней! – подхватила Трейси.

Они чокнулись. Трейси подняла глаза и похолодела. В дальнем углу она заметила Джефа Стивенса; он смотрел на нее и улыбался. Рядом с ним сидела сверкающая драгоценностями очаровательная дама.

Трейси вспомнила, как в прошлый раз встретила его, когда он сидел в машине с идиотской собакой у стены замка де Матиньи, и тоже улыбнулась. «Один – ноль в мою пользу», – радостно подумала она.

– Извините, – проговорил Цукерман. – У меня много дел. Буду держать с вами связь. – И удалился, поцеловав любезно протянутую руку Трейси.

– Вижу, твой друг покинул тебя, и не понимаю почему. В образе блондинки ты выглядишь потрясающе.

Трейси подняла глаза: рядом со столиком стоял Джеф Стивенс. Он опустился на стул, который несколько минут назад занимал Адольф Цукерман.

– Поздравляю, – продолжал Джеф. – Ты отлично прокрутила дело де Матиньи. Очень чисто.

– В твоих устах это высшая похвала.

– Ты стоишь мне уйму денег, Трейси.

– Привыкай.

Джеф поиграл бокалом.

– Что хочет от тебя профессор Цукерман?

– О, так ты знаешь его?

– Можно сказать и так.

– Хотел… выпить со мной.

– И между делом рассказал о затонувшем сокровище?

Трейси насторожилась:

– Что тебе известно об этом?

– Неужели ты клюнула? – изумился Стивенс. – Это самая древняя в мире афера.

– Только не на этот раз.

– Ты хочешь сказать, что поверила ему?

– Я не имею права обсуждать это, но у него есть некое свидетельство.

Джеф недоверчиво покачал головой:

– Трейси, он просто пытается облапошить тебя. Сколько попросил у тебя Цукерман на подъем затонувшего корабля?

– Не имеет значения.

Стивенс пожал плечами:

– Хорошо. Только потом не жалуйся, что старина Джеф не предупредил тебя.

– Наверное, хочешь сам захапать это золото.

Джеф заломил руки в шутливом отчаянии.

– Почему ты всегда относишься ко мне с таким подозрением?

– Не трудно догадаться. Я не верю тебе. Кто твоя спутница? – Она тут же пожалела, что задала этот вопрос.

– Ты имеешь в виду Сюзанну? Приятельница.

– Богатая, разумеется?

Джеф лениво улыбнулся.

– Честно говоря, по-моему, у нее есть немного денег. Не хочешь с нами завтра пообедать? В бухте стоит ее 250-футовая яхта. И повар собирается приготовить…

– Спасибо. Всю жизнь мечтала питаться с вами. Что ты ей впариваешь?

– Это личное.

– Не сомневаюсь. – Реплика прозвучала грубее, чем хотела Трейси.

Она посмотрела на Джефа поверх оправы очков. Он был чертовски привлекателен – безукоризненно правильные черты лица, красивые серые глаза с длинными ресницами и сердце змеи. Очень умной змеи.

– Ты никогда не думал о том, чтобы заняться легальным бизнесом? – спросила Трейси. – У тебя, наверное, хорошо бы пошло.

– Что? – Джеф был потрясен. – И бросить все это? Ты, видимо, шутишь?

– Ты всегда был артистом-махинатором?

– Я был антрепренером.

– И как ты им стал, этим а… а… антрепренером?

– В четырнадцать лет сбежал из дома и после этого жил при луна-парке.

– В четырнадцать? – Трейси впервые заглянула за внешность хитроумного, обаятельного жулика.

– Мне повезло – я научился там уму-разуму. А когда началась война во Вьетнаме, попал в «зеленые береты» и продолжил образование. И основное, что я усвоил: та война была самой большой аферой. По сравнению с ней наши с тобой штучки – сплошное дилетантство. – Он резко сменил тему: – Ты любишь пелоту?[96]

– Если продаешь, спасибо, не надо.

– Это такая игра – разновидность джай-алай.[97] У меня есть два билета на вечер, а Сюзанна пойти не может. Хочешь?

Трейси, сама не зная почему, ответила «да».

Они поужинали в маленьком ресторане на площади, где пили местное вино и ели confit de canard а l’ail – жаренную в собственном соку утку с жареным картофелем и чесноком. Еда оказалась изумительной.

– Фирменное блюдо, – объяснил Трейси Джеф.

Они обсуждали политику, книги, путешествия, и Трейси догадалась, что ее спутник – очень знающий человек.

– Когда с четырнадцати лет ты сам по себе, все быстро схватываешь. Сначала усваиваешь, что движет тобой, а потом начинаешь понимать, что движет другими. Афера подобна джиу-джитсу. Только в борьбе, чтобы победить, используют силу противника, а в афере – его алчность. Совершаешь первый ход, а все остальное он доделывает за тебя.

Трейси улыбнулась. «Интересно, – подумала она, – сознает ли Джеф, насколько мы схожи?» Ей нравилось его общество, но она не сомневалась: подвернись возможность, и Джеф обведет ее вокруг пальца. С этим человеком следовало держаться настороже, что она и собиралась делать.

В пелоту играли на открытой арене размером с футбольное поле высоко в холмах Биаррица. Арену окружала высокая зеленая бетонная стена, в середине располагалась игровая площадка, с каждой стороны которой было по четыре яруса каменных скамей. В сумерках поле освещалось электрическими прожекторами. Когда Джеф и Трейси пришли, арена была битком набита болельщиками и команды начинали игру.

Игроки по очереди били в бетонные стены и ловили отлетающие мячи в сесты – прикрепленные ремнями к рукам продолговатые корзины-ловушки. Игра оказалась быстрой и опасной.

Когда один из игроков промахнулся, зрители вскрикнули.

– Они что, так это все серьезно воспринимают? – спросила Трейси.

– Здесь ставят большие деньги. Баски – азартная нация.

Зрители прибывали, и мест на скамьях становилось все меньше. В конце концов Трейси притиснули к Джефу. Но если он и ощущал ее тело, то никоим образом не показывал этого. Минуты бежали, а темп и накал игры возрастали, и крики болельщиков эхом раздавались в ночи.

– Это что, так опасно, как кажется? – спросила Трейси.

– Видишь ли, баронесса, этот мяч летит со скоростью почти сто миль в час. Если угодит в голову, человек – мертвец. Но игроки редко промахиваются. – Джеф рассеянно похлопал ее по руке, не сводя глаз с поля.

Игроки знали свое дело – двигались с большим изяществом и самообладанием. Но в середине матча один из них неожиданно направил мяч в стену под неверным углом и смертоносный снаряд полетел в сторону скамей, где сидели Трейси и Джеф. Зрители, ища спасения, попадали на землю. Джеф пригнул Трейси и закрыл собой. Они слышали, как мяч, просвистев над их головами, угодил в боковое ограждение. Трейси лежала и чувствовала на себе тяжесть мускулистого тела Джефа; его лицо оказалось совсем рядом с ее лицом.

Он еще немного помедлил, затем встал сам и поднял на ноги Трейси. Оба внезапно ощутили неловкость.

– Пожалуй… пожалуй, с меня довольно развлечений, – проговорила Трейси. – Хочу в гостиницу.

Они попрощались в вестибюле.

– Мне понравился сегодняшний вечер, – сказала она, и не солгала.

– Трейси, ты же не всерьез отнеслась к байке Цукермана о затонувшем сокровище?

– Именно всерьез.

Джеф пристально посмотрел на нее:

– Ты все еще подозреваешь, что я сам охочусь за этим золотом?

Трейси не отвела взгляда.

– А разве это не так?

Его лицо стало суровым.

– Желаю удачи.

– Спокойной ночи, Джеф.

Трейси смотрела ему вслед. Наверное, пошел к своей Сюзанне. Бедная женщина!

– Добрый вечер, баронесса, – приветствовал ее консьерж. – Вам сообщение.

Сообщение пришло от профессора Цукермана.

Адольф Цукерман попал в дурной переплет. Очень дурной. Он сидел в кабинете Армана Гранье, настолько напуганный происходящим, что обмочил штаны. Гранье владел нелегальным частным казино, располагавшимся в доме 123 на улице Фриа. Гранье было безразлично, закрылось казино «Мунисипаль» или нет, потому что его клуб всегда посещали богатые господа. В отличие от контролируемых государством заведений в казино Гранье ставки никто не ограничивал, и сюда являлись игроки высокого полета покрутить рулетку, сразиться в девятку или в кости. Среди клиентов Гранье были арабские принцы, английская знать, бизнесмены с Востока и главы африканских стран. По залу сновали скупо одетые девушки и принимали заказы на бесплатное шампанское и виски – Арман Гранье давно усвоил, что богатые больше, чем другие, любят получать все даром. Он мог позволить себе дарить спиртное – рулетка и карты с лихвой покрывали затраты.

В клубе всегда было много привлекательных молодых женщин, которые приходили с мужчинами в возрасте, но с деньгами. В конце концов они обращали внимание на самого Гранье, писаного красавца: правильные черты лица, глаза с поволокой, пухлые, чувственные губы. Но ростом всего пять футов четыре дюйма. И этот контраст красоты и небольшого роста притягивал женщин, словно магнит. Он относился к каждой с напускным восхищением.

– Вы неотразимы, chеrie,[98] но, к несчастью, я безумно влюблен в другую, – говорил Гранье и не лгал. Вот только эта другая была каждую неделю разная. Ведь Биарриц был неисчерпаемым источником женского очарования, и Арман давал каждой ненадолго прикоснуться к своей персоне.

Он имел надежные связи с преступным миром и полицией, что позволяло ему управлять казино. Гранье пробился от продавца наркоты на побегушках до правителя небольшого царства в Биаррице, а те, кто становился у него на пути, слишком поздно понимали, как опасен этот коротышка.

И вот теперь Гранье подвергал допросу Адольфа Цукермана.

– Расскажи мне подробнее о баронессе, которой ты вкручивал о затонувшем сокровище.

По его тону профессор понял, что сделал что-то не так, очень сильно не так. Цукерман сглотнул застрявший в горле ком и промямлил:

– Она вдова, муж оставил ей кучу денег, и баронесса готова расстаться с сотней тысяч. – Звук собственного голоса немного взбодрил Цукермана, и он продолжал: – Когда получим деньги, наврем, что спасательное судно потерпело аварию и нужно еще пятьдесят. Затем опять сто и так далее, как обычно. – Цукерман заметил, с каким презрением смотрит на него Арман Гранье.

– Что не так? В чем проблема, шеф?

– Проблема вот в чем, – отозвался ледяным тоном хозяин казино, – мне только что звонил один из моих ребят в Париже. Он подделал паспорт твоей баронессе. Ее зовут Трейси Уитни. Она американка.

У Цукермана внезапно пересохло во рту. Он облизнул губы.

– Но она в самом деле заинтересовалась.

– Вalle! Conntau![99] Она – аферистка. Ты пытался обмишурить мошенницу!

– Но с какой стати она согласилась? Почему не послала меня сразу подальше?

– Не знаю, профессор, – холодно ответил хозяин казино. – Но собираюсь выяснить. И когда выясню, отправлю даму на дно. Никому не позволено дурачить Армана Гранье. А теперь бери трубку и звони. Скажи ей, что твой приятель готов дать половину денег. И что он хочет встретиться с ней. Как думаешь, тебе удастся это провернуть?

– Конечно, шеф. Не беспокойтесь, – с готовностью закивал Цукерман.

– А я и не беспокоюсь. А если беспокоюсь, то только о тебе, профессор, – бросил Арман Гранье.

Арман Гранье не любил тайн. Уловка с затонувшим кораблем была придумана тысячу лет назад, но доверчивые жертвы до сих пор не переводились. Однако аферист никогда не клюнул бы на подобную приманку. И эта загадка тревожила Армана. Он собирался разгадать ее и, получив ответ, отправить проходимку к Бруно Висенте. Висенте любил поиграть с жертвами, прежде чем расправиться с ними.

Лимузин остановился перед отелем «Палас»; Арман Гранье вышел из машины и, оказавшись в вестибюле, направился к седовласому баску Жюлю Бержераку, который работал здесь с тринадцати лет.

– Где остановилась баронесса Маргерит де Шантильи?

В отеле действовало строгое правило: портье не разрешалось сообщать, где проживают гости. Но оно, разумеется, не относилось к Арману Гранье.

– Триста двенадцатый номер, месье Гранье.

– Merci.

– И еще триста одиннадцатый.

Арман остановился и обернулся:

– Что?

– Баронесса сняла еще и соседний номер.

– Да? И кто в нем живет?

– Никто.

– Ты уверен?

– Да, месье. Она держит его на запоре. Даже горничным не позволяет входить туда.

Гранье недоуменно наморщил лоб.

– У тебя есть запасной ключ?

– Конечно. – Консьерж без колебаний достал из-под конторки запасной ключ и протянул хозяину казино. И смотрел ему в спину, пока тот шел к лифту. Жюль прекрасно понимал, что с такими людьми не спорят.

Подойдя к номеру баронессы, Арман Гранье заметил, что дверь приоткрыта. Переступив порог, он оказался в гостиной. Там никого не было.

– Эй, тут есть кто-нибудь?

– Я в ванной, – пропел женский голос из соседней комнаты. – Скоро выйду. Пока налейте себе выпить.

Гранье обошел номер. Все здесь было ему знакомо – он годами поселял в эту гостиницу друзей и подруг. Заглянул в спальню. На туалетном столике были небрежно разбросаны дорогие украшения.

– Еще минутку, – снова послышался голос из ванной.

– Не спешите, баронесса.

«Ханыга, а не баронесса, – сердито подумал он. – Ну, погоди, дорогуша, что бы ты там ни замышляла, тебе же и выйдет боком». Гранье подошел к двери, ведущей в соседний номер. Она оказалась заперта. Он достал запасной ключ и открыл дверь. В номере пахло затхлостью, чувствовалось, что здесь давно никто не бывал. Консьерж сообщил, что в нем никто не жил. Тогда зачем он ей? Взгляд Гранье приковало нечто необычное: в розетку был воткнут толстый черный электрический провод; он змеился по полу и скрывался в гардеробной. Дверь была приоткрыта ровно настолько, чтобы пропустить шнур. Заинтересовавшись, Гранье толкнул створку и вошел. Во всю длину гардеробной были натянуты веревки, и на них, прикрепленные бельевыми прищепками, сушились стодолларовые купюры. На столике для пишущей машинки стоял накрытый тканью непонятный предмет. Гранье откинул ткань и увидел небольшой печатный станок с еще сырой стодолларовой банкнотой. Рядом со станком лежали листки бумаги, совпадающие по размеру с американскими деньгами, и стоял резак. Несколько неправильно обрезанных стодолларовых купюр были скомканы и брошены на пол.

– Что вы здесь делаете? – раздался за спиной Гранье сердитый голос.

Он вздрогнул и обернулся. В комнате стояла Трейси Уитни. Она только что вышла из ванной с полотенцем на еще мокрых волосах.

– Фальшивомонетчица! – прошипел Гранье. – Так этими бумажками ты собиралась с нами расплачиваться? – Он следил за выражением ее лица. Вызов, злость и, наконец, признание своего поражения сменяли друг друга.

– Ну хорошо, – сказала Трейси. – Вы правы. Но это не имеет никакого значения. Их невозможно отличить от настоящих.

– Обман! – Гранье был доволен, что так быстро вывел аферистку на чистую воду.

– Эти купюры надежнее золота.

– Да неужели? – презрительно отозвался Гранье и снял одну из бумажек с веревки. Повертел в руках, поднес к глазам, посмотрел пристальнее. Работа была безукоризненной. – Кто наштамповал зелень?

– Какая разница? К пятнице все сто тысяч будут готовы.

Гранье озадаченно поднял глаза. И вдруг, сообразив, что на уме у стоявшей перед ним женщины, расхохотался:

– Да ты, оказывается, дура. Никакого сокровища нет.

– Что значит – нет? – возмутилась Трейси. – Профессор Цукерман говорил мне…

– И ты поверила? Стыдно, баронесса. – Он потряс перед ее носом банкнотой. – Доллары я забираю с собой.

– Сколько угодно, – пожала плечами Трейси. – Это всего лишь бумага.

Гранье сгреб полную горсть сырых купюр.

– Почему ты так уверена, что сюда не войдет горничная?

– Я им хорошо плачу, чтобы они не совали нос. А когда ухожу, запираю гардеробную.

«Хитра, – подумал Гранье. – Но это не спасет ее».

– Не уходите из отеля, – распорядился он. – Я хочу, чтобы вы потолковали с одним моим приятелем.

Первой мыслью Гранье было немедленно передать аферистку в руки Бруно Висенте, но инстинкт удержал его. Он снова присмотрелся к поддельным банкнотам. Через его руки прошло множество фальшивых денег, но такой прекрасной работы Гранье не видывал. Кто бы ни нарисовал эту зелень, он знал толк в деле. Бумага не отличалась от настоящей, печать была четкой и ясной. Цвета яркими, краска не расплывалась – даже на мокром листе портрет Бенджамина Франклина выглядел великолепно. Эта стерва права: то, что он держал в руке, трудно отличить от настоящих денег. «Интересно, – подумал Гранье, – сойдут они за настоящие купюры?» Эта мысль очень заинтересовала его.

И он решил повременить с Бруно Висенте.

На следующий день спозаранку Гранье послал за Адольфом Цукерманом и вручил ему одну из поддельных стодолларовых бумажек.

– Слетай в банк и поменяй на франки.

– Сию минуту, шеф.

Гранье смотрел ему вслед. Пусть это станет наказанием Цукерману за глупость. Даже если его арестуют, он никогда не признается, откуда взял фальшивые деньги. Не признается, если хочет жить. А если сумеет поменять купюру на франки… что ж, тогда посмотрим…

Через пятнадцать минут Цукерман вернулся в кабинет и положил на стол обмененные на доллары франки.

– Прикажете что-нибудь еще, шеф?

Гранье уставился на французские деньги.

– Поменял без проблем?

– Конечно. Какие могут быть проблемы?

– Тогда вернись в тот же банк и скажи следующее…

Адольф Цукерман вошел в вестибюль Французского банка и направился к конторке, где сидел менеджер. На этот раз он знал, какая опасность подстерегает его. Но он смирился бы с чем угодно, только не с гневом Гранье.

– Чем могу служить? – спросил менеджер.

– Видите ли, – начал Цукерман, стараясь всеми силами скрыть нервозность, – вчера вечером я играл в покер с какими-то американцами, с которыми познакомился в баре… – Он запнулся.

– И все проиграли? – понимающе заключил менеджер. – А теперь хотите взять заем?

– Нет, – возразил Цукерман. – Получилось так, что выиграл я. Но мне сдается, что эти ребята не очень честные. – Лжепрофессор протянул менеджеру стодолларовую купюру: – Заплатили вот этим, а мне почему-то кажется, что доллары фальшивые.

Цукерман затаил дыхание. Менеджер протянул пухлую руку и взял деньги. Посмотрел с одной и с другой стороны, поднес к свету. Поднял глаза на Цукермана и улыбнулся:

– Вам повезло, месье. Деньги настоящие.

Цукерман облегченно вздохнул. Слава Богу – все в порядке!

– Вообще никаких проблем, шеф. Сказали, что они настоящие.

В такую удачу трудно было поверить. В голове Гранье уже наполовину сложился план.

– Поди приведи баронессу.

Трейси сидела в кабинете Гранье и смотрела через его огромный стол.

– Мы с вами станем партнерами, – объявил ей хозяин.

– Мне не нужен партнер. – Трейси хотела подняться.

– Сядьте.

Посмотрев в глаза Гранье, она села.

– Биарриц – мой город. Стоит вам попытаться реализовать хоть одну купюру, и вас так быстро арестуют, что вы даже не поймете, откуда пришла беда. Comprenеz-vous?[100] А в наших тюрьмах с хорошенькими женщинами случаются большие неприятности. Без меня вам здесь и шага не ступить.

Трейси кивнула.

– Значит, я покупаю у вас защиту?

– Ошибаетесь. Вы покупаете у меня свою жизнь.

Она поверила.

– А теперь расскажите мне, где вы раздобыли такой печатный станок.

Трейси колебалась. Гранье с удовольствием наблюдал, как она извивается перед ним. Он наслаждался ее поражением.

– Приобрела у одного американца, живущего в Швейцарии, – неохотно призналась она. – Он двадцать пять лет работал гравером в Бюро монетного двора, а когда его отправили в отставку, возникла какая-то техническая неувязка, и он не получил пенсии. Почувствовав себя обиженным, он решил поквитаться. Стянул несколько матриц; с них печатали стодолларовые купюры, но не уничтожили, и по своим каналам достал бумагу, на которой казначейство печатает деньги.

«Это все объясняет, – торжествующе подумал Гранье. – Поэтому банкноты и сделаны настолько хорошо». Его возбуждение росло.

– Сколько денег может напечатать за день такой станок?

– Всего одну купюру в час. Бумагу надо переворачивать, обрабатывать отдельно с каждой стороны и…

– А существует более мощный станок? – перебил он Трейси.

– Да. У него есть станок, который выдает пятьдесят листов за восемь часов, то есть пять тысяч долларов за смену. Но он просит за него полмиллиона.

– Покупайте, – приказал Гранье.

– Но у меня нет пятисот тысяч.

– У меня есть. Как скоро вы можете получить станок?

– Думаю, сразу же. Однако…

Гранье поднял телефонную трубку:

– Луи, мне нужно пятьсот тысяч долларов во французских франках. Возьми то, что есть у нас в сейфе, остальное добери в банках. И поживее!

Трейси явно нервничала.

– Я лучше пойду… – начала она.

– Вы никуда отсюда не пойдете.

– Я в самом деле должна…

– Сидите тихо и не рыпайтесь. Я думаю.

У Гранье были партнеры по бизнесу. По всем понятиям полагалось их тоже взять в долю. «Но раз они чего-то не знают, пусть это их и не касается», – наконец решил он. Сумму, потраченную с банковского счета казино на приобретение станка, он восполнит напечатанными купюрами. А потом прикажет Бруно Висенте разобраться с женщиной. Она не любит партнеров. Вот и он – тоже.

Через два часа деньги прибыли в большом мешке.

– Съезжайте из отеля «Палас», – сказал Трейси Арман Гранье. – В холмах у меня есть дом, там вас никто не увидит. Останетесь у меня до конца операции. – Он подвинул ей телефон. – Звоните своему швейцарскому другу и сообщите, что покупаете станок.

– Его номер у меня в гостинице. Назовите адрес вашего загородного дома, и я скажу, чтобы он доставил станок туда.

– Non! – возразил Гранье. – Я не желаю оставлять след. Станок заберу в аэропорту. Все детали обсудим за ужином. Встречаемся в восемь.

Поняв, что разговор окончен, Трейси поднялась. Гранье кивнул на мешок:

– Будьте осторожны с деньгами. Я не хочу, чтобы с ними или с вами что-то случилось.

– Все будет в порядке.

– Не сомневаюсь, – лениво улыбнулся он. – Вас будет сопровождать в отель профессор Цукерман.

Они молча ехали в лимузине. Мешок с деньгами лежал между ними, и каждый был погружен в свои мысли. Цукерман не очень понимал, что происходит, но чувствовал: для него все складывается очень, очень хорошо. Ключом ко всему была вот эта женщина. Шеф поручил не спускать с нее глаз, и он честно выполнял его приказ.

Весь вечер Арман Гранье был в приподнятом настроении. Он понимал, что к этому времени сделка уже состоялась и теперь станок принадлежит ему. Трейси Уитни сказала, что его производительность – пять тысяч долларов за восемь часов. Но Гранье заставит его крутиться в три смены. Это принесет ему пятнадцать тысяч долларов в сутки. Больше ста тысяч в неделю. За десять недель – миллион. И это только начало. Сегодня он узнает фамилию гравера и купит у него другие станки. И значит, он станет несметно богат.

Ровно в восемь лимузин Гранье свернул на широкую подъездную дорожку к отелю «Палас», и Арман вышел из машины. Оказавшись в вестибюле, он с удовлетворением увидел, что Цукерман сидит возле выхода и не сводит глаз с дверей. Гранье подошел к конторке.

– Передай баронессе де Шантильи, что я здесь. Пусть спускается.

Консьерж поднял на него глаза.

– Но, месье Гранье, баронесса де Шантильи выехала из отеля.

– Ты ошибаешься. Звони ей в номер.

Жюль Бержерак растерялся. Он понимал, как опасно перечить Арману Гранье.

– Я сам выписывал ее.

Невозможно!

– Когда?

– Сразу же после того, как она вернулась в гостиницу. Баронесса приказала подать ей счет в номер: хотела расплатиться наличными.

– Наличными? Французскими франками? – Гранье лихорадочно размышлял.

– Да, месье.

– Она что-нибудь выносила из номера? Багаж? Какие-нибудь коробки?

– Нет, месье. Сказала, что за багажом пришлет позже.

Значит, эта стерва прикарманила деньги и рванула в Швейцарию покупать большой печатный станок себе одной!

– Проведи меня в ее номер. Быстро!

– Слушаюсь, месье Гранье.

Жюль схватил с полки ключ и поспешил за Арманом к лифту. Поравнявшись с Цукерманом, хозяин казино прошипел:

– Какого черта ты здесь торчишь? Она удрала!

Профессор удивился:

– Как она могла удрать? Она не выходила в вестибюль. Я за ней все время следил.

– Все время следил за ней? – передразнил его Гранье. – А за медсестрой? Седой пожилой дамой? Выходящей из подсобки горничной? За ними ты тоже следил?

– С какой стати? – не понял Цукерман.

– Отправляйся в казино. С тобой я потом разберусь! – рявкнул Гранье.

Номер выглядел точно таким, каким он видел его в прошлый раз. Вход в соседнее помещение был открыт. Гранье бросился туда и распахнул дверь в гардеробную. Станок стоял на прежнем месте – Уитни слишком спешила и не взяла его с собой. Она совершила ошибку. «И не единственную», – подумал Гранье. Она надула его на полмиллиона, и он собирался отплатить ей сполна. Пусть полиция поможет ему отыскать преступницу, засадит в тюрьму, а там уж его люди доберутся до нее. Они заставят ее признаться, кто этот гравер, а затем заткнут ей рот навсегда.

Гранье набрал номер полицейского управления и попросил к аппарату инспектора. Минуты три что-то взволнованно говорил в трубку, а затем добавил:

– Жду здесь.

Не прошло и пятнадцати минут, как его приятель-инспектор появился в гостинице. Но с ним пришел еще один человек. Таких отталкивающих уродцев Арман еще не встречал. Лоб незнакомца, казалось, выскакивал из головы, а едва заметные под огромными очками карие глаза смотрели с пронзительностью фанатика.

– Это месье Дэниел Купер, – сообщил инспектор Дюмон. – Он тоже интересовался женщиной, о которой вы говорили мне по телефону.

– Вы информировали инспектора Дюмона о том, что эта женщина занимается подделкой денежных знаков? – начал американец.

– Vraiment.[101] В настоящий момент она направляется в Швейцарию. Вы можете взять ее на границе. Все необходимые улики я вам предоставлю. – Он подвел Купера и инспектора Дюмона к гардеробной, и те заглянули в нее. – Вот станок, на котором она печатала деньги.

Купер присмотрелся к аппарату.

– Вот на этой штуковине она печатала деньги?

– Я же сказал вам! – раздраженно бросил Арман и достал из кармана стодолларовую купюру. – Вот, посмотрите: она дала мне образец поддельной банкноты.

Купер подошел к окну и посмотрел купюру на просвет.

– Это настоящие деньги.

– Они только кажутся настоящими, потому что она использовала ворованные матрицы, купив их у гравера, некогда работавшего на Монетном дворе в Филадельфии. Эти деньги она напечатала на этом станке.

– Да вы простофиля, – грубо заметил Купер. – На этом примитивном станке можно напечатать только шапки на фирменных бланках.

– Шапки на фирменных бланках? – Комната закружилась у Армана перед глазами.

– Поверили сказочке о волшебной машине, превращающей бумагу в настоящие деньги?

– Говорю вам, я видел собственными глазами… – Гранье запнулся. Что, собственно говоря, он видел? Несколько развешенных на веревке влажных стодолларовых бумажек, листы бумаги и резак. До Гранье дошло, как умело его надули. Не было никакой подделки денег. Гравер в Швейцарии никого не ждал. Трейси Уитни ни на йоту не поверила россказням об утонувшем сокровище. Эта стерва использовала выдумку Гранье как наживку, чтобы выудить из него полмиллиона. Если об этом станет известно…

Мужчины выжидательно смотрели на него.

– Хотите выдвинуть против кого-нибудь обвинение? – спросил инспектор Дюмон.

На каком основании? Что он заявит? Что его облапошили в тот момент, когда он вознамерился профинансировать операцию по подделке денежных знаков? И как с ним поступят компаньоны, если узнают, что он украл полмиллиона общих денег и пустил их на ветер? Гранье внезапно охватил страх.

– Нет, я не хочу выдвигать никаких обвинений! – ответил он дрогнувшим голосом.

«Африка, – думал Гранье. – В Африке они меня не найдут».

А Дэниел Купер думал: «В следующий раз. В следующий раз ты от меня не уйдешь».

27

Трейси сама предложила Гюнтеру Хартогу встретиться на Майорке. Она любила этот остров, один из самых живописных уголков мира.

– Кроме того, – заявила она Гюнтеру, – некогда там находилось прибежище пиратов. Там мы будем чувствовать себя как дома.

– Не лучше ли, чтобы нас не видели вместе? – возразил Гюнтер.

– Я все устрою.

Все началось с телефонного звонка Гюнтера из Лондона.

– У меня для вас есть нечто совершенно необычное, – сказал он. – Думаю, это дело покажется вам настоящим вызовом.

На следующее утро Трейси вылетела в столицу Майорки Пальму. Поскольку Интерпол распространил по поводу Трейси бюллетень, о ее отбытии из Биаррица и прибытии на Майорку тут же стало известно местным властям. Как только Трейси зарегистрировалась в «Королевском» номере отеля «Сон Вида», за ней установили круглосуточное наблюдение.

Команданте Эрнесто Марсе беседовал с инспектором Интерпола Треньяном.

– Я убежден, – говорил Треньян, – что Трейси Уитни одна ответственна за всю волну женских краж.

– Тем хуже для нее, – ответил Эрнесто Марсе. – Если ей вздумается совершить на Майорке преступление, она узнает, как быстро действует наше правосудие.

– Должен предупредить вас еще об одном, – продолжал инспектор.

– О чем?

– К вам приезжает американский гость. Его имя – Дэниел Купер.

Следившим за Трейси детективам казалось, что, кроме осмотра достопримечательностей, ее ничего не интересует. Полицейские ходили за Трейси хвостом, пока она объезжала остров: посетила монастырь Святого Франциска, живописный замок Беллвер и побережье Ильетас. Обедала на террасках и в погребках на Королевской площади и всегда была одна.

Трейси съездила в Форментор, Вальдемозу и Ла Гранху, осмотрела фабрику по обработке жемчуга в Манакоре.

– Ничего, – рапортовали детективы Эрнесто Марсе. – Команданте, она у нас только как туристка.

В кабинет Эрнесто Марсе вошел секретарь.

– Вас хочет видеть американец. Сеньор Дэниел Купер.

У команданте Марсе было много американских друзей. Американцы нравились ему. И теперь, несмотря на все, что сказал ему Треньян, он надеялся, что подружится с Купером.

Но ошибся.

– Вы идиоты! Все! – выпалил Дэниел Купер. – Какая она туристка? Явно на что-то нацелилась!

Эрнесто Марсе еле сдержался.

– Сеньор, – возразил он, – вы сами сказали, что жертвы мисс Уитни всегда яркие личности. Что ей нравятся задачи, с которыми трудно справиться. Я лично проверил: в настоящее время на Майорке нет людей, на кого эта особа стала бы расточать свои таланты.

– Она с кем-нибудь говорила? С кем-нибудь встречалась?

Что за высокомерный тон у этого очкарика!

– Абсолютно ни с кем.

– Значит, все еще впереди, – спокойно заметил Купер.

«Теперь я понимаю, – сказал себе Эрнесто Марсе, – что подразумевают, когда говорят «отвратительный американец»[102]».

На Майорке есть две сотни известных пещер, но самая знаменитая – Пещера Дракона в Порто-Кристо в часе езды от Пальмы. Древние пещеры уходят глубоко в землю; в покрытых сталактитами и сталагмитами сводчатых залах царит могильная тишина, только там и сям журчат извилистые подземные ручейки, вода в которых в зависимости от глубины то голубая, то зеленая, то белая.

Эти пещеры – сказочная страна архитектуры цвета бледной слоновой кости, кажущаяся бесконечной галерея лабиринтов, тускло освещенная удачно развешанными фонарями.

Никому не разрешается входить в пещеры одному, но с тех пор как они открыты по утрам для посещений, в них всегда полно туристов.

Трейси выбрала субботу – в этот день пещеры посещают сотни туристов со всего мира. Купив билет у небольшой конторки, она затерялась в толпе. Дэниел Купер и два человека команданте Марсе последовали за ней. Экскурсовод повел туристов по узкой, осклизлой от воды тропинке – капли падали со сталактитов, которые походили на указующие со сводов персты скелетов.

Иногда встречались углубления в стенах, тогда туристы сворачивали с тропинки и любовались кальциевыми образованиями, напоминающими огромных птиц, зверей и деревья. Вдоль тускло освещенной тропинки попадались островки кромешной тьмы, и в одном из них исчезла Трейси.

Дэниел Купер бросился вперед, но ее нигде не было. Толпа двигалась, наседала и лишала его возможности искать беглянку. Купер понятия не имел, где она – впереди или позади. «Она что-то замышляет, – сказал себе он. – Но что, где и когда?»

На нижнем уровне пещеры, в огромном, размером с футбольное поле, гроте напротив Великого озера был римский театр. Ярусы каменных скамей вмещали зрителей, занимающих в темноте места и ждущих очередного представления, которые здесь давали каждый час.

Трейси насчитала десятый ряд и пошла к двадцатому месту. Сидевший на двадцать первом месте мужчина повернулся к ней.

– Были проблемы?

– Нет, Гюнтер. – Она поцеловала его в щеку.

Он что-то сказал, и Трейси придвинулась еще ближе к нему, чтобы разобрать слова сквозь гомон окружающих их людей.

– Лучше, чтобы нас не видели вместе на случай, если за вами «хвост».

Трейси обвела взглядом огромную темную пещеру.

– Мы здесь в безопасности. – Она с любопытством посмотрела на него. – Что-нибудь важное?

– Да. – Гюнтер наклонился к ней. – Богатый клиент жаждет приобрести полотно. Это Гойя – «Puerto».[103] Он готов дать любому, кто достанет ему картину, полмиллиона долларов наличными. Не считая моих комиссионных.

Трейси задумалась.

– А кто-то пытается это сделать?

– Честно говоря, да. По-моему, шансы на успех весьма невелики.

– Где находится картина?

– В музее Прадо в Мадриде.

«В Прадо? Невозможно!» – мелькнуло в голове у Трейси.

Гюнтер придвинулся к самому ее уху, не обращая внимания на растущий вокруг шум.

– Нужна исключительная смекалка. Поэтому я подумал о вас.

– Польщена, – отозвалась Трейси. – Так вы говорите, полмиллиона долларов?

– Без налогов.

Представление началось, и голоса стихли. Вспыхнули невидимые лампы, огромная пещера наполнилась музыкой. Центром сцены служило большое озеро напротив зрителей; из-за сталагмита появилась подсвеченная скрытыми прожекторами гондола; на ней играл музыкант, и мелодия его серенады, заполняя собой все вокруг, отражалась от поверхности воды. Зрители завороженно смотрели, как, озарив озеро радугой огней, гондола медленно пересекла его гладь и музыка постепенно замирала.

– Фантастика! – проговорил Гюнтер. – Из-за одного этого стоило приехать сюда.

– Я люблю путешествовать, – отозвалась Трейси. – И знаете, Гюнтер, какой город я всегда мечтала посетить? Мадрид!

Дэниел Купер стоял у входа в пещеру и видел, как оттуда появилась Трейси Уитни. Она была одна.

28

Отель «Ритц» на Пласа-де-ла-Леальтад в Мадриде – лучшая гостиница в Испании, где привечали и кормили монархов из дюжины европейских стран. В ней ночевали президенты, диктаторы и миллионеры. Трейси так много наслушалась о «Ритце», что действительность разочаровала ее. Вестибюль обветшал и выглядел потрепанным.

Помощник менеджера проводил Трейси в заказанный ею номер 411–412 в южном крыле.

– Надеюсь, это вас устроит, мисс Уитни.

Трейси подошла к окну и выглянула на улицу. Внизу, прямо под ней, располагался музей Прадо.

– Очень мило. Спасибо.

Номер наполнял доносившийся из-за окна рев машин, но в нем было все, что ей нужно: вид с высоты птичьего полета на музей.

Трейси заказала в комнату легкий ужин и решила пораньше лечь. Но, оказавшись в постели, поняла, что пытаться заснуть в ней – не что иное, как современная форма средневековой пытки.

В полночь дежурившего в вестибюле детектива менял коллега.

– Из номера не показывалась. Судя по всему, уже улеглась спать, – сказал ему уходивший домой полицейский.

Direcсiоn General de Seguridad, то есть штаб-квартира испанской полиции, находилась в Мадриде на Пуэрта-дель– Соль и занимала целый городской квартал. Наверху серого здания была башня из красного кирпича с часами. У главного подъезда развевался красно-желтый испанский флаг и постоянно стоял часовой в бежевой форме и темно-коричневом берете, вооруженный автоматом, дубинкой, пистолетом и наручниками. Именно из этого здания осуществлялась связь с Интерполом.

Накануне сюда пришла телеграмма высшей степени срочности. Она поступила начальнику полиции Мадрида Сантьяго Рамиро. Телеграмма информировала о предстоящем приезде Трейси Уитни. Начальник полиции перечитал последнюю фразу дважды, а затем позвонил инспектору Треньяну в штаб-квартиру Интерпола в Париже.

– Не могу понять ваше сообщение, – признался Рамиро. – Вы предлагаете, чтобы я и мои люди оказали всемерное содействие какому-то американцу, который даже не служит в полиции?

– Команданте, полагаю, вы найдете сотрудничество мистера Купера весьма полезным. Он понимает мисс Уитни.

– А что там понимать? – ощетинился Рамиро. – Она преступница. Пусть даже умная. Но в испанских тюрьмах полно умных преступников. И эта не ускользнет из нашей сети.

– Отлично. Но вы воспользуетесь советом мистера Купера?

– Если вы утверждаете, что он может быть полезным, у меня нет возражений, – нехотя согласился испанец.

– Мерси, месье.

– Не за что, сеньор.

* * *

Начальник полиции Рамиро, как и его парижский коллега, недолюбливал американцев. Он находил их грубыми, материалистичными и наивными. «Но этот, наверное, не такой, как все, – решил он. – Не исключено, что он мне понравится».

Но Дэниел Купер не понравился ему с первого взгляда.

– Эта женщина облапошила полицию половины Европы, – заявил он с порога кабинета Рамиро. – Наверное, обставит и вас.

Рамиро понадобилась вся его выдержка, чтобы не взорваться.

– Сеньор, мы не нуждаемся в советчиках, которые учат нас, как нам работать. Сеньорита Уитни будет находиться под наблюдением с того момента, как она прибудет в аэропорт Барахас. Уверяю вас, даже если кто-нибудь обронит на улице булавку, а она поднимет, ее тут же посадят за решетку. Эта особа до сих пор не имела дел с испанской полицией.

– Она здесь не для того, чтобы собирать на улице булавки.

– А для чего?

– Не знаю. Могу сказать одно – затевается что-то серьезное.

– Чем серьезнее, тем лучше, – заносчиво бросил испанец. – Мы проследим за каждым ее шагом.

Проведя ночь в кровати, которую, судя по всему, сконструировал Томас де Торквемада,[104] Трейси проснулась, словно с похмелья, заказала легкий завтрак, черный горячий кофе, подошла к окну и бросила взгляд на Прадо. Здание, построенное из камня и красного местного кирпича, представляло собой неприступную крепость; его окружали газоны и деревья. Со стороны фасада высились две дорические колонны, и к главному входу вели две симметричные лестницы. На уровне мостовой располагались еще два боковых входа. Вдоль фасада музея тянулась очередь из школьников и туристов из десятка стран. Ровно в десять утра охранники открыли музей, и посетители начали входить через две центральные вращающиеся двери и оба боковых прохода на уровне улицы.

Зазвонил телефон, и это поразило Трейси – никто, кроме Гюнтера Хартога, не знал, что она в Мадриде.

– Алло? – ответила она.

– Buenos dнas, sесorita,[105] – послышался знакомый голос. – Я звоню вам от имени Мадридской торговой палаты. Мне поручено сделать все возможное, чтобы вы получили удовольствие от пребывания в нашем городе.

– Как ты узнал, что я в Мадриде, Джеф?

– Торговой палате известно все. Вы впервые у нас?

– Да.

– Bueno.[106] В таком случае я могу показать тебе несколько интересных мест. Надолго ли ты задержишься в Мадриде, Трейси?

Интересный вопрос.

– Не знаю, – ответила она. – На столько, сколько понадобится, чтобы сделать кое-какие покупки и осмотреть достопримечательности. А ты что делаешь в Мадриде?

– То же самое, – ответил он тоном под стать ее. – Хожу по магазинам, осматриваю достопримечательности.

Трейси не поверила в совпадение – Джеф был здесь по той же причине, что и она: приехал украсть «Порт».

– Ты вечером свободна?

Это был вызов.

– Да.

– В таком случае я закажу столик в «Жокее».

Хотя Трейси не питала насчет Джефа никаких иллюзий, она почему-то обрадовалась, когда, выйдя из лифта, увидела, что он поджидает ее в вестибюле.

Джеф взял ее руку в свои:

– Fantаstico, querida![107] Превосходно выглядишь.

Трейси тщательно выбирала, что надеть, и остановилась на темно-синем платье от Валентино с боа из русских соболей, туфлях от Мод Фризон и синей сумочке с эмблемой «Гермеса».

Дэниел Купер сидел в дальнем углу вестибюля за маленьким круглым столом, на котором стоял стакан перье, видел, как Трейси поздоровалась с мужчиной, и им овладело необыкновенное ощущение силы. «“Я есмь правосудие”, – речет Господь. А я – Его карающий меч и орудие расплаты. Моя жизнь – епитимья, и Ты поможешь мне расплатиться по счетам. Я накажу тебя».

Купер понимал, что ни одна полиция мира не сравнится по изворотливости с Трейси Уитни. «А я сравнюсь. Поэтому эта женщина моя», – думал он.

Трейси стала для Дэниела Купера больше, чем заданием. Она превратилась в его наваждение. Он повсюду носил с собой ее фотографию и досье и по вечерам, перед сном, любовно углублялся в текст. В Биарриц он опоздал и не успел поймать Трейси; она ускользнула от него и на Майорке. Но теперь, когда Интерпол опять нащупал ее след, Купер не собирался терять его.

Он грезил Трейси по ночам. Видел ее обнаженной в гигантской клетке – она умоляла отпустить ее на свободу. «Я люблю тебя, – отвечал он, – но никогда не отпущу».

«Жокей» был маленьким элегантным рестораном на Анадор де лос Риос.

– Здесь превосходная кухня, – сказал Джеф.

«Сегодня он особенно привлекателен», – подумала Трейси. В нем ощущалось внутреннее волнение, которое соответствовало ее состоянию. И Трейси понимала почему: они вступили в состязание и были достойными друг друга соперниками в игре с чрезвычайно высокими ставками. «Но я обставлю тебя, – решила она. – Первая найду способ, как украсть картину из Прадо».

– Ходят странные слухи, – проговорил Джеф.

– Какие слухи? – Трейси заинтересовалась и внимательно посмотрела на своего собеседника.

– Ты когда-нибудь слышала о Дэниеле Купере? Он работает следователем на страховщиков и, говорят, светлая голова.

– Не слышала. И что из того?

– Будь осторожна. Он опасен. Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

– Не беспокойся.

– Но я беспокоюсь, Трейси.

Она рассмеялась:

– Обо мне? Почему?

Джеф накрыл ее руку своей ладонью.

– Ты особенная, любовь моя. Жизнь интереснее, когда ты рядом.

«Чертовски убедительно говорит, – подумала Трейси. – Если бы я не знала его, могла бы поверить».

– Давай что-нибудь закажем, – предложила она. – Я проголодалась.

Следующие несколько дней Джеф и Трейси осматривали Мадрид. Они ни на секунду не оставались одни – повсюду за ними следовали два человека команданте Рамиро и с ними странный американец. Рамиро дал разрешение Куперу участвовать в слежке только чтобы отвязаться. Американец совершенно свихнулся – он был убежден, что эта Уитни собирается стибрить под носом полиции что-то очень ценное. Quе ridнculo![108]

Трейси и Джеф обедали в классических мадридских ресторанах – «Хорчер», «Принсипе де Виана» и «Каса Ботин», но Стивенс знал еще такие места, куда никогда не заглядывали туристы: «Каса Пако», «Ла Чулета» и «Эль Лакон», где их кормили такими изысканными местными блюдами, как олья подрига и косидо по-мадридски. Посещали они и крохотные бары.

Но куда бы они ни шли, Дэниел Купер и двое подчиненных команданте Рамиро не отставали от них.

Наблюдая за ними с безопасного расстояния, Дэниел Купер никак не мог понять, какую роль в разыгрываемой драме играет Джеф Стивенс. Кто он такой? Очередная жертва Трейси? Или они что-то замышляют вдвоем?

Купер переговорил с команданте Рамиро:

– Что у вас есть на Джефа Стивенса?

– Ничего. Судимостей не имеет, зарегистрировался как турист. Наверное, новый знакомый нашей подопечной.

Но инстинкт Купера убеждал его в другом. Однако Джеф Стивенс был ему не нужен. Он охотился за Трейси. «Мне нужна ты, Трейси», – думал он.

Когда Трейси и Джеф возвратились поздно вечером в «Ритц», он проводил ее до двери.

– Почему бы мне не зайти к тебе и не выпить стаканчик на сон грядущий?

Трейси чуть не согласилась, но все-таки ответила:

– Считай меня сестрой.

– А как ты относишься к кровосмешению?

Но она уже закрыла за собой дверь. Через несколько минут Джеф позвонил ей из номера:

– Как ты смотришь на то, чтобы провести завтрашний день со мной в Сеговии? Удивительный древний город и всего в двух часах езды от Мадрида.

– Звучит заманчиво. Спасибо за приятный вечер, Джеф. Спокойной ночи, – ответила Трейси.

Она долго лежала без сна и думала о том, о чем не имела права думать. Ее очень давно не волновал мужчина. Слишком сильно обидел Чарлз, и Трейси не хотела снова страдать. Джеф Стивенс был забавным компаньоном, но Трейси не сомневалась, что не подпустит его ближе. Очень просто влюбиться в такого. Но очень глупо.

Губительно.

Хотя и приятно.

Она заснула с большим трудом.

Путешествие в Сеговию было великолепным. Джеф взял напрокат маленькую машину, и они уехали из города в красивейший винный край Испании. Весь день за ним тащился «сеат» без каких-либо опознавательных знаков, но это был явно не обычный автомобиль.

«Сеат» – единственная марка автомобиля, которую производят в Испании, и именно этой машиной пользуется полиция страны. Обычная модель имеет мощность сто лошадиных сил, но мотор машин, которые продают полиции и гвардии, форсируют до ста пятидесяти, поэтому Дэниел Купер и два детектива не опасались, что Трейси Уитни ускользнет от них.

Джеф и Трейси приехали в Сеговию к обеду и перекусили в очаровательном ресторанчике на главной площади в тени построенного еще римлянами двухтысячелетнего акведука. После обеда они побродили по средневековому городку, посетили старинный собор Святой Марии и городскую ратушу эпохи Ренессанса, а затем отправились в Алькасар, древнюю римскую крепость, примостившуюся высоко над городом на скалистом отроге. Вид оттуда открывался такой, что захватывало дух.

– Готов поспорить, – проговорил Джеф, – если побыть здесь подольше, то где-нибудь на равнине внизу мы непременно увидим Дон Кихота и Санчо Пансу.

Трейси внимательно посмотрела на него:

– Тебе нравится бросаться на мельницы?

Джеф придвинулся ближе.

– Зависит от внешнего вида мельницы.

Трейси сделала шаг от края обрыва.

– Расскажи мне о Сеговии.

И чары рассыпались.

Джеф оказался интересным гидом, знавшим толк в истории, археологии и архитектуре, и Трейси постоянно напоминала себе, что он к тому же изворотливый мошенник.

– Единственное, что они воруют, – это наше время, – недовольно сказал Куперу один из детективов, Хосе Перейра. – Вы что, не видите, это просто влюбленные? Или по-прежнему уверены, будто она что-то замышляет?

– Уверен! – отрезал Дэниел Купер, удивленный своей реакцией. Он добивался одного: поймать Трейси Уитни и наказать, как она того заслуживала. Уитни – всего лишь преступница и его задание. Но каждый раз, когда спутник брал Трейси под руку, Купер раздражался и выходил из себя.

Когда Джеф и Трейси вернулись в Мадрид, Джеф спросил:

– Ты не слишком устала? Я знаю одно очень интересное местечко, где можно поужинать.

– Замечательно. – Трейси не хотела, чтобы этот день кончался. «Подарю себе этот день, – сказала она себе. – Буду как все женщины».

Мадридцы ужинают поздно, поэтому редкий ресторан в городе открывается до девяти вечера. Джеф заказал столик на десять в «Салакаине» – изысканном ресторане, славившемся и кухней, и обслуживанием. Трейси не заказала десерта, но официант принес нежнейшие слоеные пирожные. Ничего подобного Трейси не пробовала. Она откинулась на спинку стула, сытая и довольная:

– Отменный был ужин. Спасибо.

– Рад, что тебе понравилось. Это место, куда приводят людей, если хотят произвести на них впечатление.

Трейси внимательно посмотрела на Джефа:

– Значит, ты хочешь произвести на меня впечатление?

– А ты сомневалась? – улыбнулся он. – Подожди, увидишь, что будет дальше.

Дальше была bodega – не слишком презентабельное прокуренное кафе с дюжиной столиков, заполненное простыми испанцами в кожаных куртках, которые пили у стойки бара. С одной стороны зала слегка возвышался помост. На нем двое мужчин перебирали струны гитар. Трейси и Джеф выбрали маленький столик рядом с помостом.

– Ты что-нибудь слышала о фламенко? – спросил Джеф. Ему пришлось повысить голос, чтобы перекричать шум.

– Только то, что это испанский танец.

– Изначально цыганский. В ночных клубах Мадрида можно увидеть подражание. Здесь будет все настоящее. – Его энтузиазм насмешил Трейси. – Ты познакомишься с классическим cuadro flamenco. Это ансамбль певцов, танцовщиков и гитаристов. Сначала они выступают вместе, а затем каждый в отдельности.

Из-за столика возле кухни за Джефом и Трейси наблюдал Купер, не понимающий, что они так азартно обсуждают.

– Это очень тонкий танец – в нем все должно соединиться воедино: движения, музыка, костюмы, построение ритма…

– Откуда ты так много знаешь о нем? – спросила Трейси.

– Знавал танцовщицу фламенко.

«Ну еще бы!» – подумала она.

Свет в кафе начал меркнуть, маленькую сцену залили лучи прожекторов. И вот началась сказка. Она разворачивалась постепенно. На сцену раскованным шагом вышли исполнители. На женщинах были яркие юбки, блузки и цветы в живописных, высоких андалузских прическах. На мужчинах – традиционные облегающие брюки, жилеты и сияющие полусапожки из конской кожи. Гитарист повел грустную мелодию, а одна из сидящих женщин запела по-испански:

Yo querнa dejar

A mi amante,

Pero antes de que pudiera

Hacerlo, ella me abandonо

Y destrozо mi corazоn.

– Ты понимаешь, о чем она поет? – прошептала Трейси.

– Да. Я хотела покинуть моего возлюбленного, но прежде чем успела уйти, он покинул меня и разбил мое сердце.

Танцовщица вышла на середину сцены и начала с простого zapateado – принялась печатать шаги, но постепенно ритм гитарной мелодии учащался и темп танца возрастал, пока не достиг чувственного неистовства – нечто подобное в незапамятные времена рождалось в древних цыганских шатрах. И по мере того как музыка взвинчивала ритм и вела классические движения танца от alegrнa к fandanguillo, zambra и seguiriya, в зале стали раздаваться возгласы: «Olе tu madre!», «Olе tus santos» и «Anda, anda!».[109] И от подбадриваний и подзуживаний публики темп фламенко становился все яростнее.

Когда музыка и танец внезапно оборвались, в зале повисла оглушительная тишина, а затем грохнули аплодисменты.

– Великолепно! – воскликнула Трейси.

– Подожди, это еще не конец, – заметил Джеф.

На середину сцены вышла другая женщина. Она отличалась смуглой кастильской красотой и казалась совершенно отрешенной от всего, словно не замечала зрителей. Гитары начали наигрывать на басах болеро и звучащее по-восточному канто. К танцовщице присоединился мужчина, ударили кастаньеты и принялись отбивать такт.

Фламенко сопровождался jaelo, и хлопки других танцовщиков и ритмичные удары ладоней побуждали взвинчивать темп музыки и танца, пока не загремело сокрушительное эхо zapateado – это танцовщики завораживающе ударяли в пол то каблуком, то носком, то всей ступней, высекая бесконечные вариации и обертоны ритмики чувств.

Их тела то отдалялись, то сближались, и наконец они, совершенно не касаясь друг друга, отдались безумной, яростной животной любви, и в момент наивысшего восторга зрители разразились криками. Прожектора то вспыхивали, то гасли, публика ревела, и Трейси внезапно осознала, что кричит вместе с другими. Она смутилось, поняв, что испытывает физическое желание. Трейси боялась встретиться с Джефом глазами. Воздух между ними будто наэлектризовался. Трейси потупилась, увидела на столе его сильные загорелые руки и почти почувствовала, как они ласкают ее тело – неспешно и настойчиво. И быстро положила ладони на колени, чтобы Джеф не заметил, как дрожат ее пальцы.

По дороге в отель они почти не разговаривали. У двери в номер Трейси повернулась к нему и сказала:

– Все было чудесно…

И в этот миг почувствовала на своих губах его губы. Обняла и притянула к себе.

– Трейси?..

На языке вертелся ответ «да», и ей понадобилось недюжинное усилие, чтобы ответить совсем иное:

– День был очень длинный. А я большая соня.

– Ах вот как…

– Пожалуй, завтра я посижу в номере, отдохну.

– Отличная мысль. Наверное, я поступлю точно так же, – спокойно ответил Джеф.

Ни один из них не поверил другому.

29

На следующее утро в десять часов Трейси стояла в длинной очереди в музей Прадо. После того как отворили вход, охранник в форме открыл турникет, который пропускал внутрь по одному человеку. Трейси купила билет и вместе с другими вошла в ротонду. Дэниел Купер и два детектива следовали за ней. Американец почувствовал, как в нем нарастает волнение. Крепла уверенность, что Трейси Уитни здесь неспроста. Что бы она ни задумала, это и есть начало.

Трейси переходила из зала в зал и не спеша любовалась полотнами Рубенса, Тициана, Тинторетто, Босха и Доменико Теотокопули, прославившегося под именем Эль Греко. Картины Гойи были выставлены внизу, на первом этаже.

Трейси заметила, что охранники в форме стояли при входе в каждый зал и под рукой у всех была красная кнопка тревоги. Она понимала: едва завоет сирена, все входы и выходы будут запечатаны и шансы на побег исчезнут.

Трейси присела на скамейку в зале Муз, где были выставлены фламандские мастера восемнадцатого столетия, и скользнула глазами по полу. В дверной раме были круглые отверстия – видимо, на ночь включали сигнализацию с инфракрасными лучами. В других музеях, которые она посещала, охранники большей частью дремали, не обращая внимания на шумных посетителей. Но здесь служба охраны была настороже. В музеях всего мира фанатики уродовали произведения искусства, и в Прадо понимали, что и здесь не застрахованы от подобных неприятностей.

В десятках залов художники установили мольберты и старательно копировали шедевры мастеров. Однако Трейси заметила, что охранники не спускают глаз и с них.

Покончив с залами, Трейси направилась к лестнице, которая вела на нижний этаж, где располагалась галерея великого Франсиско де Гойи.

– Видите, она ничего не делает, только смотрит, – повернулся детектив Перейра к Куперу. – Она…

– Ошибаетесь, – перебил его американец и чуть не бегом бросился за Трейси по лестнице.

У Трейси сложилось впечатление, что экспозиция Гойи охранялась лучше других, и мастер стоил того. Стена за стеной были увешаны картинами, неподвластными времени, и Трейси переходила от полотна к полотну, покоренная гением художника. На «Автопортрете» он казался средневековым Паном, «Семья Карлоса IV» отличалась изысканным колористом, далее следовали «Одетая маха» и знаменитейшая «Обнаженная маха».

«Порт» висел рядом с «Шабашем ведьм». Трейси задержалась, посмотрела на картину, и ее сердце гулко забилось. На переднем плане, на фоне каменной стены, стояли красиво одетые мужчины и женщины, а позади, в сияющей дымке, виднелись рыбацкие суденышки и далекий маяк. В нижнем левом углу выделялась подпись художника.

Вот ее цель – полмиллиона долларов.

Трейси оглянулась. При входе в зал дежурил охранник, за его спиной, в коридоре, ведущем в другие залы, маячили его товарищи. Она долго изучала «Порт», а когда наконец оторвалась и пошла прочь, увидела группу туристов, среди которых был и Джеф. Прежде чем он заметил ее, Трейси отвернулась и поспешила к боковому выходу.

«Что ж, гонки так гонки, мистер Стивенс. Но я рассчитываю прийти к финишу первой!»

– Она планирует украсть картину из Прадо.

Команданте Рамиро не поверил собственным ушам.

– Cagajоn![110] Это никому не под силу.

– Утром она ходила туда, – упрямо твердил Купер.

– Никому не удавалось совершить кражу в Прадо, и никому не удастся. Вы спросите – почему? Да потому что это невозможно!

– Она будет действовать не как все. Распорядитесь, чтобы на случай газовой атаки поставили охрану у вентиляционных каналов. Если охранники пьют во время дежурства кофе, пусть проверяют, откуда он берется, иначе в него могут подсыпать наркотик. Питьевую воду тоже необходимо контролировать…

У команданте Рамиро иссякли остатки терпения. Мало того, что ему всю неделю приходилось мириться с этим грубым, отталкивающим американцем и разбазаривать ценные кадры на круглосуточную слежку за Трейси Уитни в то время, как Национальной полиции и без того урезали бюджет. Теперь от этого недоумка приходится выслушивать, как ему управляться со своими полицейскими. Этого Рамиро выдержать не мог.

– По моему мнению, эта дама приехала в Испанию в качестве туристки. Я отзываю группу наблюдения.

Дэниел Купер оторопел.

– Нет! Вы не можете это сделать. Трейси Уитни, она…

Команданте Рамиро поднялся во весь свой немалый рост.

– Я попросил бы вас, сеньор, не указывать мне, что я могу, а что нет. А теперь, если вам больше нечего добавить… я, знаете ли, очень занят.

Купера переполняло разочарование.

– В таком случае я буду продолжать один.

Начальник полиции улыбнулся.

– Охранять Прадо от страшной угрозы, которую представляет эта женщина? Разумеется, сеньор Купер. Теперь я могу спать спокойно.

30

«Шансы на успех очень невелики, – признался Трейси Гюнтер Хартог. – Понадобится исключительная изворотливость».

«Да, это предприятие века», – думала Трейси. Она подошла к окну и посмотрела на застекленную крышу Прадо, припоминая все, что ей удалось узнать о музее. Он открывался в десять утра и работал до шести вечера. В это время сигнализация была отключена, но зато у всех дверей и в каждом зале дежурили охранники.

«Даже если бы удалось снять картину со стены, ее невозможно вынести из здания», – рассуждала Трейси. У выходов проверяются все свертки.

Она разглядывала крышу и прикидывала, возможно ли ночное проникновение. Против говорило, во-первых, то, что здание хорошо просматривалось. Трейси видела, как зажглись прожектора, залили крышу светом, и она стала видна на многие мили вокруг. И во-вторых, даже если бы удалось пробраться в здание, там действовала инфракрасная сигнализация и дежурили ночные охранники.

Прадо казался неприступным.

Но что задумал Джеф? Трейси не сомневалась, что он попытается умыкнуть Гойю. «Я бы все отдала, только бы узнать, что созрело в его сообразительном умишке». В одном Трейси была уверена: она не позволит ему взять верх. Необходимо найти способ обыграть Стивенса.

На следующее утро Трейси снова пошла в Прадо.

Все было так же, как накануне, кроме лиц посетителей. Трейси высматривала среди них Джефа, но он не показывался.

«Скорее всего уже решил, как утащит картину, – заключила она. – Сукин сын! Расточал обаяние с одной только целью – сбить меня с толку, чтобы я не опередила его».

Она подавила гнев и стала ясно, логически рассуждать.

Снова подошла к «Порту», но глаза шарили по соседним полотнам, рассматривали охранников, художников-любителей, сидевших на стульях за мольбертами, входивших и выходивших из зала посетителей. Вдруг ее сердце забилось чаще – она поняла, что нужно делать.

Трейси зашла в телефонную будку на виа Гран, и стоявший в дверях кафе Дэниел Купер отдал бы годовое жалованье, чтобы только узнать, о чем она говорит. Он был уверен, что разговор международный, поэтому звонит она за счет абонента-адресата, не желая оставлять следов. Трейси была в лимонно-зеленом платье, которого он ни разу не видел, и Купер понял, что у нее голые ноги. Мужчины таращились на них. «Шлюха», – подумал он.

Его переполнял гнев.

Трейси завершала телефонный разговор:

– Главное, Гюнтер, чтобы он действовал быстро. У него будет что-то около двух минут. Все будет зависеть от скорости.

Кому: Джей-Джей Рейнолдсу. Файл № Y-72-830-412

От кого: Дэниела Купера. Конфиденциально

Предмет: Трейси Уитни

По моему мнению, объект замышляет крупный криминальный акт в Мадриде. Вероятная цель – музей Прадо. Испанская полиция отказывает в сотрудничестве, но я продолжаю вести наблюдение за объектом и задержу в нужный момент.

Двумя днями позже в девять утра Трейси сидела на скамейке в Ретиро – красивом парке в центре Мадрида – и кормила голубей. Ретиро, с его озером, живописными деревьями, ухоженным газоном и небольшой сценой, где разыгрывались спектакли для детей, всегда привлекал мадридцев.

По дорожке шел пожилой седовласый человек с заметным горбом. Это был Цезарь Поретта. Поравнявшись со скамьей, где сидела Трейси, он присел рядом, открыл бумажный пакет и тоже начал бросать птицам хлебные крошки.

– Buenos dнas, seсorita.[111]

– Buenos dнas. Предполагаете какие-нибудь трудности?

– Абсолютно никаких. Мне только необходимо знать день и час.

– Пока не знаю сама. Скоро.

Он улыбнулся беззубым ртом.

– Полиция с ума сойдет. Никто раньше не пытался сделать ничего подобного.

– Поэтому должно сработать, – заметила Трейси. Она бросила голубям последнюю крошку и поднялась. Пока она шла по парку, ее платье дерзко развевалось у колен.

В то время как Трейси встречалась в парке с Цезарем Пореттой, Дэниел Купер обыскивал ее гостиничный номер. Он заметил из вестибюля, как она вышла из гостиницы и направилась в парк. Поскольку Трейси не заказывала завтрак в номер, Купер решил, что она пошла перекусить в город. Он дал себе тридцать минут. Войти в комнату было делом пустяковым – следовало только не столкнуться с горничной и немножко поработать отмычкой. Купер прекрасно знал, что искал – копию картины. Неизвестно, как эта Трейси сумеет подменить оригинал на подделку, но Купер не сомневался, что именно так она станет действовать.

Он быстро и умело обыскал номер, оставив напоследок спальню. Заглянул в шкаф, перебрал платья. Осмотрел бюро, открыл один за другим ящики. Они были набиты трусиками, бюстгальтерами и колготками. Купер взял красные колготки и, прижав к щеке, представил под ними бархатистую кожу. Ощутил запах Трейси. Внезапно этот запах переполнил его. Купер поспешно положил колготки на место и продолжил обыск. Картины нигде не было.

Он заглянул в ванную. На дне ванны еще не высохли капли воды – недавно в ней лежала Трейси. Купер живо представил ее обнаженной. Теплая, словно женское лоно, вода омывала ее, ласкала грудь, и ее бедра то поднимались, то опускались. Купер почувствовал, что у него начинается эрекция. Схватил с сушилки полотенце и поднес к губам. Запах Трейси витал вокруг него, пока он расстегивал молнию на брюках. Купер натер полотенце влажным куском мыла и, глядя в зеркало, прямо в свои горящие глаза, начал мастурбировать.

Через несколько минут он вышел так же незаметно, как и вошел, и повернул в сторону ближайшего храма.

На следующее утро Трейси вышла из «Ритца», Купер последовал за ней. Теперь между ними установилась интимная связь, которой не было раньше. Он знал ее запах, видел ее в ванне, любовался ее извивающимся в теплой воде обнаженным телом. Эта женщина целиком принадлежала ему, и он готовился раздавить ее. Купер наблюдал, как она шла по виа Гран и разглядывала витрины, а потом, соблюдая все предосторожности, чтобы остаться незамеченным, свернул за ней в большой универмаг. Видел, как Трейси поговорила с продавцом, а потом зашла в дамский туалет. Он растерянно стоял перед дверью: это было единственное место, куда Купер не смел проникнуть за ней.

Но если бы он оказался внутри, то увидел бы, как Трейси обратилась к не в меру дородной женщине.

– Maсana,[112] – проговорила она, подкрашивая перед зеркалом губы. – Завтра утром, в одиннадцать.

– Нет, сеньорита, – покачала головой женщина. – Ему это не понравится. Худшего дня не придумаешь. Завтра с государственным визитом приезжает принц Люксембургский. В газетах пишут, что его поведут в Прадо. Будут приняты дополнительные меры безопасности. Добавят охранников и полицейских.

– Чем больше, тем лучше, – отрезала Трейси. – Завтра! – И пошла прочь.

Женщина смотрела ей вслед и бормотала:

– La cucha es loca…[113]

Высокий гость должен был появиться в Прадо ровно в одиннадцать утра, и улицы вокруг музея оцепила гвардия. Но поскольку церемония в Королевском дворце затянулась, кортеж прибыл только к полудню. Послышался вой полицейских сирен, и к подъезду в сопровождении мотоциклистов подкатило с полдюжины черных лимузинов.

Навстречу гостям вышел директор музея Кристиан Мачадо и с волнением ждал появления его высочества.

Утром Мачадо сам обошел музей, проверил, все ли в порядке, и предупредил охранников, чтобы были начеку. Директор гордился своим музеем и хотел, чтобы Прадо произвел на принца хорошее впечатление.

«Не помешает обзавестись друзьями в высших сферах, – думал он. – Quіеn sabe?[114] Не исключено, что его высочество пригласит меня поужинать в Президентском дворце».

Директор жалел лишь о том, что нельзя выгнать из здания все эти орды туристов. Но личная охрана высокого гостя и охрана музея обеспечат принцу безопасность. К визиту все было готово.

Венценосная особа поднялась по лестнице к главному входу. Директор горячо поприветствовал его высочество и в сопровождении свиты и вооруженной охраны повел в музей – через ротонду в зал, где были выставлены испанские живописцы шестнадцатого столетия: Хуан де Хуанес, Педро Мачука, Фернандо Янес.

Принц шел медленно, наслаждаясь открывшимся перед его глазами праздником красок. Он покровительствовал искусствам и любил живописцев, на полотнах которых оживало и становилось вечностью прошлое. Принц и сам рисовал. Он обвел глазами зал и позавидовал стоявшим за мольбертами художникам, которые пытались ухватить искру гениальности старых мастеров.

Когда делегация осмотрела верхний этаж, Кристиан Мачадо с гордостью предложил:

– А теперь, если ваше высочество позволит, я проведу вас вниз, на выставку Гойи.

Это утро изрядно потрепало Трейси нервы. Поскольку принц не приехал в музей в одиннадцать, как было запланировано, ее охватила паника.

Она металась из зала в зал, стараясь смешаться с толпой и не привлекать к себе внимания. «Он не придет, – испугалась Трейси. – Придется все отменить». И в тот же миг с улицы донесся звук приближающейся полицейской сирены.

Наблюдая за Трейси с выгодной позиции из соседнего зала, Купер тоже услышал сирену. Здравый смысл убеждал, что из музея немыслимо украсть полотно, но чутье подсказывало: Трейси намерена попытаться. А Купер доверял своему чутью. Все время держась за спинами других туристов, он подошел ближе. Купер не хотел ни на секунду упускать ее из виду.

Трейси находилась в соседнем зале с тем, где выставляли «Порт». Сквозь открытую дверь она видела горбуна – Цезарь Поретта сидел за мольбертом и копировал висевшую рядом с «Портом» «Одетую маху». В трех футах от него находился охранник. Неподалеку от Трейси женщина делала копию «Молочницы из Бордо», стараясь передать великолепные оттенки зеленого и коричневого картины Гойи.

В зал, щебеча, как стайка экзотических птиц, впорхнули туристы из Японии. «Пора», – сказала себе Трейси. Именно такого момента она и ждала. Сердце ее забилось так громко, что она испугалась, как бы не услышала охрана. Трейси посторонилась, пропуская японцев, и попятилась в сторону художницы. Когда туристы проходили мимо, она сделала вид, что ее толкнули, и задела женщину. Та вместе с мольбертом, полотном и красками упала на пол.

– Ради Бога, извините! – воскликнула Трейси. – Позвольте вам помочь!

Поднимая художницу, она наступила на тюбик с краской и размазала масло по полу. Дэниел Купер видел все происходящее и подошел ближе. Он насторожился: у него не оставалось сомнений, что Трейси Уитни начала операцию.

– Quе pasa? Quе pasa?[115] – К ним со всех ног бросился охранник.

Шум привлек других туристов, и вокруг упавшей женщины сгрудились люди; они тоже давили ногами краски, выводя подошвами причудливые рисунки на паркетном полу. Охранник пришел в ужас.

– Sergio, ven acа. Pronto![116]

Трейси заметила, как охранник из соседнего зала бросился на помощь товарищу. Цезарь Поретта остался один на один с «Портом».

Зато Трейси оказалась в самом центре суеты. Охранники вдвоем не могли увести туристов с вымазанного краской места.

– Позови директора! – кричал Серхио. – En seguida![117]

Другой охранник поспешил к лестнице.

– Quе birria![118] Ну и кавардак!

Через две минуты на месте происшествия появился Кристиан Мачадо. При виде грязи в зале он оторопел, но тут же закричал:

– Вызовите уборщиц! Живо! Пусть захватят тряпки, швабры, скипидар!

Молодой помощник кинулся исполнять приказание. Директор повернулся к Серхио:

– Возвращайся на пост!

– Слушаюсь. – Охранник протолкался сквозь толпу и поспешил в зал, где работал Цезарь Поретта.

Дэниел Купер не сводил глаз с Трейси. Он ждал, когда она сделает следующий ход. Но больше ничего не происходило. Трейси к картинам не приближалась и не пыталась ни с кем связаться. Она сделала только одно: перевернула мольберт и размазала краску по полу. Но Купер не сомневался, что Трейси сделала это не случайно. Чутье подсказывало ему: все, что было запланировано, уже свершилось. Он обвел глазами стены зала – все полотна были на месте.

Он поспешил в соседнее помещение. Там были только охранник и пожилой горбун, который копировал «Одетую маху». Здесь тоже все картины были в сохранности. Но что-то все же не так. Купер это чувствовал.

Он быстро вернулся к директору музея, с которым до этого его познакомили, и сказал:

– У меня есть все основания полагать, что в последние пять минут отсюда украли картину.

Кристиан Мачадо вытаращился на безумно озиравшегося американца:

– О чем вы толкуете? Если бы кто-нибудь попытался украсть полотно, охрана подняла бы тревогу.

– Думаю, злоумышленник подменил подлинник и повесил вместо него копию.

Директор снисходительно улыбнулся:

– В вашей гипотезе есть одна слабая сторона, сеньор. Широкой публике это не известно, но за каждой картиной спрятан сенсорный датчик. Если вор попытается отделить раму от стены – что ему неизбежно придется сделать, если он задумает подменить холст, – немедленно сработает сигнализация.

Но и это объяснение не удовлетворило Дэниела Купера.

– А ее можно отключить?

– Нет. Если перекусить токоподводящий провод, это также приведет сигнализацию в действие. Уверяю вас, сеньор, из нашего музея немыслимо совершить кражу. С нашей системой безопасности, как вы выражаетесь, даже дурак гарантирован от любой случайности.

Купер дрожал от разочарования. Все, что сказал директор, звучало убедительно. Казалось бы, кражу совершить невозможно. Но в таком случае с какой стати Трейси нарочно испачкала пол красками?

Он решил не сдаваться.

– Окажите мне любезность, прикажите персоналу обойти музей и проверить, все ли на месте. Я буду в гостинице.

Больше он сделать ничего не мог.

В семь вечера в номере Купера раздался звонок.

– Я сам все осмотрел, – сообщил Кристиан Мачадо. – Все полотна на месте. Из музея ничего не пропало.

Значит, это был все-таки несчастный случай? Но инстинкт охотника подсказывал Дэниелу Куперу, что его добыча ускользнула.

Джеф пригласил Трейси поужинать в ресторане отеля «Ритц».

– Ты сегодня просто лучезарная, – сказал он.

– Прекрасно себя чувствую, – ответила она.

– Все дело в обществе. Слушай, поехали со мной на следующей неделе в Барселону. Удивительный город. Тебе понравится.

– Извини, Джеф, не могу. Мне надо уезжать из Испании.

– В самом деле? – огорчился он. – И когда же?

– Через несколько дней.

– Что ж… Я разочарован.

«Ты будешь еще больше разочарован, когда узнаешь, что я уже украла “Порт”», – подумала она. Трейси интересовало, как планировал это сделать он. «Я перехитрила умника Джефа Стивенса!» Но почему-то ей было немного грустно.

Кристиан Мачадо сидел в своем кабинете, наслаждаясь утренней чашкой крепкого черного кофе, и поздравлял себя с тем, как прошел визит принца в музей. За исключением неприятного эпизода с разлитой краской, все прошло, как планировалось. Директор радовался, что высокого гостя и его свиту отвлекли, пока не прибрали грязь. Он вспомнил американского придурка-следователя и улыбнулся – надо же, вбил себе в голову, что из Прадо украли картину. Ну нет! Этого не было в прошлом, не произойдет ни сегодня, ни в будущем! Директор самодовольно усмехнулся.

В кабинет постучала секретарша:

– Прошу прощения, сеньор, вас хочет видеть какой-то господин. Он просил передать вам вот это. – Она подала Мачадо конверт.

Письмо было напечатано на бланке Кунсткамеры в Цюрихе.

«Многоуважаемый коллега! – писал автор. – Мы хотели бы представить Вам нашего старшего художественного эксперта Анри Ренделла. Месье Ренделл совершает тур по музеям Европы, но особенно интересует его Ваша несравненная коллекция. Мы высоко оценим любую помощь, которую Вы сочтете возможным оказать ему».

Письмо подписал куратор музея.

«Рано или поздно все съедутся ко мне», – восторженно подумал Кристиан Мачадо и повернулся к секретарше:

– Пусть войдет.

Анри Ренделл, высокий лысеющий мужчина незаурядной наружности, говорил с сильным швейцарским акцентом. Когда они пожимали друг другу руки, Мачадо заметил, что у гостя не хватает на правой руке указательного пальца.

– Весьма польщен, – начал Ренделл. – Я впервые в Мадриде и предвкушаю возможность познакомиться с вашей прославленной коллекцией произведений искусства.

– Надеюсь, вы не будете разочарованы, – скромно заверил его директор. – Пойдемте со мной. Я сам буду вашим гидом.

Они не спеша осмотрели ротонду, насладились фламандцами, Рубенсом и его последователями, посетили центральную галерею, где экспонировались испанские мастера. Анри Ренделл подолгу задерживался у каждого полотна. Эксперт и директор говорили со знанием дела – обсуждали различные художественные стили, перспективу, смысл цветовой гаммы.

– А теперь, – объявил Мачадо, – гордость Испании! – И повел гостя вниз в галерею Гойи.

– Праздник глаз! – воскликнул Ренделл, переполненный чувствами. – Пожалуйста, позвольте просто постоять и посмотреть!

Директор не торопил гостя, наслаждаясь его восхищением.

– Никогда не видел ничего столь великолепного! – Ренделл медленно шел по залу, рассматривая одно полотно за другим. – «Шабаш ведьм». Замечательно!

Они двинулись дальше.

– Автопортрет Гойи! Потрясающе!

Кристиан Мачадо расцвел.

Ренделл постоял у «Порта».

– Отличная копия. – Он уже собирался пойти дальше. Но директор схватил его за руку:

– Что? Что вы сказали, сеньор?

– Я сказал, что это прекрасная копия.

– Вы заблуждаетесь! – Голос Мачадо дрожал от возмущения.

– Я так не считаю.

– Определенно заблуждаетесь, – упрямо повторил директор. – Это подлинник. У меня есть заключение о происхождении холста.

Анри Ренделл подошел к картине и пригляделся к ней внимательнее.

– В таком случае ваше заключение – подделка. Это работа Эухенио Лукаса-и-Падильи, ученика Гойи. Вы, разумеется, знаете, что Падилья написал массу полотен, которые приписывают Гойе.

– Конечно, знаю! – вспылил Мачадо. – Но это не тот случай.

– Покоряюсь вашему суждению, – пожал плечами гость.

– Я сам приобретал это полотно. Оно прошло спектральный и пигментный анализы.

– Не сомневаюсь. Падилья работал в то же время, что и Гойя, и пользовался теми же материалами. – Анри Ренделл наклонился, изучая подпись в нижнем углу холста. – Убедиться в подлинности несложно: отправьте картину в вашу реставрационную мастерскую – пусть исследуют подпись. Гордость заставляла Падильи ставить на своих полотнах собственную подпись. Но карман побуждал поверх нее подделывать подпись Гойи – от этого картины значительно прибавляли в цене. – Ренделл посмотрел на часы. – Прошу прощения. Я опаздываю на встречу. Спасибо, что позволили мне насладиться вашими сокровищами.

– Не за что, – холодно отозвался директор. «А этот Ренделл, оказывается, глупец», – подумал он.

– Если понадоблюсь, я на «Вилла Магна». Еще раз благодарю за экскурсию, сеньор. – Гость откланялся.

Мачадо смотрел ему вслед и негодовал: «Как посмел этот швейцаришка предположить, что мой Гойя подделка?» Он снова повернулся к картине. Настоящий шедевр. Директор наклонился к подписи. Все нормально. Но неужели это все-таки возможно? Семя сомнения было посеяно. Все знали, что Эухенио Лукас-и-Падилья написал сотни копий картин Гойи и сделал карьеру на этих фальшивках. Мачадо заплатил три с половиной миллиона долларов за «Порт». Если его надули, это оставит на нем черное клеймо, но об этом не хотелось думать.

Однако одну разумную вещь этот Анри Ренделл все же сказал: есть простой способ установить подлинность полотна. Он исследует подпись, а затем позвонит швейцарцу и вежливо намекнет, что тому пора подыскать какое-нибудь иное ремесло.

Директор вызвал помощника и распорядился перенести «Порт» в реставрационную.

Изучение шедевра искусства – тонкая вещь: любая ошибка может привести к утрате бесценного и невосполнимого. Реставраторы в Прадо знали свое дело. Многие из них – неудавшиеся художники, пошли в реставраторы, чтобы держаться ближе к любимой живописи. Они начинали с учеников больших мастеров, многие годы трудились, чтобы стать ассистентами, и только впоследствии им разрешали прикасаться к выдающимся полотнам – и то под наблюдением наставников.

Заведующий реставрационной мастерской Прадо Хуан Дельгадо поместил «Порт» на специальную деревянную подставку. Мачадо внимательно следил за его действиями.

– Я хочу, чтобы вы исследовали подпись, – сказал он.

Дельгадо скрыл изумление.

– Хорошо, сеньор директор.

Он капнул изопропиленовый спирт на маленький шарик из хлопка и положил его рядом с полотном. На другой шарик – нейтрализующий реагент – очищенный лаковый бензин.

– Я готов.

– Начинайте. Только очень осторожно.

Мачадо вдруг стало трудно дышать. Он наблюдал, как реставратор прикоснулся тампоном к букве «Г» в подписи «Гойя» и тут же нейтрализовал действие спирта, чтобы тот не проник слишком глубоко в красочный слой. Мужчины внимательно посмотрели на холст. Дельгадо нахмурился.

– Прошу прощения. Пока ничего не могу сказать. Придется воспользоваться более сильным растворителем.

– Давайте, – разрешил директор.

Реставратор открыл еще один пузырек. Смочил новый тампон дихлорэтаном и опять прикоснулся к первой букве подписи. Мастерскую наполнил острый, едкий запах химикалий. Мачадо смотрел на полотно и не верил собственным глазам. «Г» в подписи Гойи исчезала, и под ней явственно проступала буква «Л». Дельгадо побледнел и повернулся к директору:

– Продолжать?

– Да. – Мачадо охрип. – Продолжайте.

Постепенно под действием растворителя исчезала буква за буквой, и вместо подписи «Гойя» появилась подпись «Лукас» – каждый штрих, словно удар директору под дых. Его, хранителя лучшего в мире музея, обманули! Об этом узнает совет директоров, узнает король Испании, узнает весь мир. Мачадо был раздавлен.

Он побрел в свой кабинет и позвонил Анри Ренделлу.

* * *

Искусствоведы сидели в кабинете директора.

– Вы были правы, – с трудом признался Кристиан Мачадо. – Это Лукас. Теперь я стану всеобщим посмешищем.

– Лукас обманул многих экспертов, – успокоил его швейцарец. – Его подделки – мое хобби.

– Я заплатил за эту картину три с половиной миллиона долларов!

Ренделл пожал плечами.

– Вы не можете вернуть свои деньги обратно?

Мачадо в отчаянии покачал головой.

– Я купил ее у вдовы, утверждавшей, что полотно в течение трех поколений принадлежало семье ее мужа. Если я предъявлю ей иск и дело дойдет до суда, возникнет нежелательная огласка и любой экспонат музея смогут поставить под сомнение.

Анри Ренделл задумался.

– Незачем предавать это дело огласке. Я бы посоветовал объяснить начальству, что произошло, а затем тихо избавиться от Лукаса. Например, спихнуть полотно на аукцион «Сотбис» или «Кристи».

– Нет, это не выход. Тогда о моей истории узнает весь мир.

Лицо Ренделла просветлело.

– Я готов помочь вам. У меня есть клиент, который собирает живопись Лукаса. И человек он не болтливый.

– С удовольствием избавлюсь от него. Даже смотреть на него не хочу! Фальшивка среди моих бесценных сокровищ! Взял бы и выбросил! – горько добавил Мачадо.

– В этом нет никакой необходимости. Мой клиент заплатит за холст, ну, скажем, пятьсот тысяч долларов. Хотите, я позвоню ему?

– Был бы вам весьма признателен, сеньор Ренделл.

* * *

На спешно созванном совещании совета директоров было принято решение всеми силами скрывать, что один из экспонатов Прадо оказался подделкой. Признали разумным тихо и быстро избавиться от фальшивки. Мужчины в темных костюмах молча выходили из зала заседаний. Ни один не обратился к директору, и тот стоял, переживая свой позор.

В тот же день заключили сделку. Анри Ренделл заехал в Банк Испании, вернулся с заверенным чеком на пятьсот тысяч долларов и тут же получил завернутый в неприметный джут холст Эухенио Лукаса-и-Падильи.

– Совету директоров не понравится, если об этом деле узнает широкая публика, – заметил Мачадо.

– Положитесь на меня, – успокоил его швейцарец.

Выйдя из музея, он взял такси и отправился в жилой квартал в северной части Мадрида. Поднялся на третий этаж и постучал в дверь. Ему открыла Трейси. За ее спиной стоял Цезарь Поретта. Трейси вопросительно посмотрела на Ренделла. Тот улыбнулся.

– Не могли дождаться, когда сбудут его с рук, – хохотнул он.

Трейси взяла его за плечи и увлекла в дом.

– Проходи.

Поретта положил картину на стол.

– А теперь смотрите, – сказал горбун, – произойдет чудо – реанимация Гойи.

Он открыл пузырек с ментоловым спиртом. Комнату сразу наполнил едкий запах. Трейси и Ренделл смотрели, как он смочил тампон и по очереди осторожно промокал буквы подписи Лукаса. Подпись постепенно исчезла и под ней проявилась другая – «Гойя».

Ренделл не скрывал восхищения.

– Блестяще!

– Идея мисс Уитни, – сказал горбун. – Это она спросила, нельзя ли нанести поверх подлинной подписи художника поддельную.

– А он все исполнил, – улыбнулась Трейси.

– Это оказалось поразительно просто, – скромно заметил Поретта. – Заняло меньше двух минут. Вся штука в красках, которые я использовал. Сначала, чтобы не повредить подпись Гойи, нанес супертонкий слой французской политуры. Поверх нее быстросохнущей акриловой краской написал имя Лукаса. И уже сверху маслом с небольшой добавкой художественного лака нанес подпись Гойи. Когда верхний слой убрали, под ним проявилась подпись Лукаса. Если бы реставраторы продолжили работу, то обнаружили бы, что под ней скрыта подлинная подпись мастера. Но они, естественно, продолжать не стали.

Трейси подала мужчинам по конверту:

– Это вам в благодарность.

– К вашим услугам, если еще когда-нибудь понадобится художественный эксперт, – подмигнул ей Ренделл.

– А как вы предполагаете вывезти полотно из страны? – спросил ее Поретта.

– Я пришлю сюда человека, и его заберут. – Трейси кивнула мужчинам и ушла.

По дороге в «Ритц» она испытывала душевный подъем. «Все дело в психологии», – размышляла Трейси. Она с самого начала поняла, что из Прадо невозможно украсть картину. Значит, следовало всех перехитрить: сделать так, чтобы дирекция музея пожелала избавиться от полотна. Трейси представила лицо Джефа Стивенса после того, как он узнает, что его снова обставили, и громко рассмеялась.

В гостиничном номере она дождалась связника и, когда тот явился, позвонила Поретте.

– Связник у меня. Посылаю его к вам. Отдайте ему картину. Только смотрите…

– О чем вы толкуете? – закричал в трубку Цезарь Поретта. – Ваш связник полчаса назад забрал полотно.

31

Париж

Среда, 9 июля, полдень

В кабинете на улице Матиньон Гюнтер Хартог втолковывал Трейси:

– Мне понятны ваши чувства по поводу того, что произошло в Мадриде, но Джеф Стивенс оказался там первым.

– Нет, – с горечью заметила Трейси. – Он оказался там последним.

– Тем не менее это он доставил «Порт», и картина уже на пути к моему клиенту.

Вот так: она строила планы, приводила их в действие, а Джеф перехитрил ее. Он отошел в сторону, позволил ей рисковать, выполнить всю работу, а в последний момент вышел из тени и взял приз. Как же он, должно быть, все это время смеялся над ней. «Ты такая особенная, Трейси!» Она не могла снести унижения, вспоминая о вечере фламенко. Чуть не сделала из себя последнюю дуру!

– Никогда не желала ничьей смерти, – заявила она Гюнтеру Хартогу. – Но Джефа Стивенса убила бы с радостью.

– Только не здесь, – мягко возразил он. – Джеф как раз идет сюда.

– Что? – Трейси вскочила на ноги.

– Я же говорил, что у меня есть предложение для вас. Но вам понадобится партнер…

– Лучше подохну с голоду! – выкрикнула Трейси. – Джеф Стивенс – самый презренный из всех людей!

– Кто это поминает мое имя? – Джеф стоял на пороге и улыбался. – Трейси, дорогая, ты выглядишь еще более потрясающе, чем обычно. Гюнтер, дружище, как поживаете?

Мужчины пожали друг другу руки, а Трейси стояла и кипела от холодной ярости.

Джеф посмотрел на нее и вздохнул.

– Ты, наверное, обижаешься на меня?

– Обижаешься!.. – Она потеряла дар речи.

– Позволь заметить тебе, что твой план был блестящим. Ты совершила одну-единственную ошибку: никогда не верь швейцарцу без указательного пальца.

Стараясь сдержаться, Трейси глубоко вздохнула и повернулась к Гюнтеру:

– Поговорим позже…

– Трейси!

– Нет! Что бы там ни было, я не приму в этом участия, если он в деле!

– По крайней мере выслушайте, – попросил Гюнтер.

– Нет смысла. Я…

– Через три дня «Де Бирс» отправляет на грузовом самолете «Эр Франс» из Парижа в Амстердам набор бриллиантов стоимостью четыре миллиона долларов. У меня есть клиент, мечтающий приобрести эти камни.

– Вот пусть ваш дружок и умыкнет их по дороге в аэропорт. Он большой специалист по подобным операциям! – Трейси не удалось скрыть злость.

«Черт побери, как она прекрасна, когда сердится!» – подумал Джеф.

– Бриллианты чрезвычайно хорошо охраняют, – продолжал Хартог. – Поэтому мы планируем взять их во время полета.

Трейси изумилась:

– Во время полета в грузовом самолете?

– Нам нужен человек небольшого роста, который поместится в одном из контейнеров. Все, что от него нужно, – выбраться во время полета из упаковочной клети, открыть контейнер «Де Бирс», подменить камни на заранее приготовленные и спрятаться в другой клети.

– И по-вашему, я именно такого роста?

– Трейси, дело не только в этом, – возразил Гюнтер. – Чтобы все выполнить, необходимы сообразительность и выдержка.

Трейси задумалась.

– План мне нравится. Не нравится мысль, что придется работать с ним. Он – проходимец.

Джеф ухмыльнулся:

– Я считал, что мы все такие. Гюнтер предлагает нам миллион долларов.

Трейси уставилась на Хартога:

– Миллион долларов?

– Да. По полмиллиона на каждого, – кивнул тот.

– Все склеится, – заметил Джеф. – У меня в грузовом терминале аэропорта есть свой человек. Благодаря ему мы все устроим. Ему можно доверять.

– В отличие от тебя! – парировала Трейси. – До свидания, Гюнтер. – Она направилась из комнаты.

Хартог посмотрел ей вслед.

– Боюсь, Джеф, Трейси серьезно обиделась на тебя за Мадрид. И не станет этим заниматься.

– Ошибаетесь, – беспечно заметил Стивенс. – Не устоит.

– Прежде чем тару грузят на борт, ее опечатывают, – объяснил Рамон Вобан, молодой француз со старческим не по возрасту лицом и мертвенными черными глазами. Он работал экспедитором грузового терминала аэропорта, и от него зависел успех всей операции.

Вобан, Трейси, Джеф и Гюнтер сидели за столиком у поручней на экскурсионном кораблике, который плавал по Сене.

– Если контейнер опечатан, как я попаду в него? – осведомилась Трейси.

– Для грузов, поступающих в последнюю минуту, компания использует то, что мы называем мягкими контейнерами, – ответил Вобан. – Это большие, обтянутые парусиной и перевязанные веревками деревянные клети. В целях безопасности ценные грузы, такие как бриллианты, всегда прибывают прямо к отлету, поэтому их помещают на борт последними, а выгружают первыми.

– Значит, и наши бриллианты полетят в мягком контейнере, – предположила Трейси.

– Именно так, мадемуазель. Как и вы. Я устрою, чтобы контейнер с вами поставили рядом с тем, где будут находиться бриллианты. Таким образом, когда самолет наберет высоту, вам придется всего лишь перерезать веревки, вскрыть контейнер с бриллиантами, подменить коробку на аналогичную, вернуться к себе и снова упаковаться.

– Когда самолет приземлится в Амстердаме, – подхватил Гюнтер, – охрана заберет нашу коробку и доставит ее огранщикам. Пока они обнаружат подмену, мы посадим вас в другой самолет и вы улетите из страны. Поверьте, сбои исключены.

У Трейси на языке вертелся вопрос, от которого леденело ее сердце.

– Я же там замерзну до смерти.

Вобан улыбнулся:

– Что вы, мадемуазель! В наше время грузовые самолеты отапливаются. По воздуху часто перевозят скот и домашних животных. Вам будет вполне удобно. Немного тесно, а в остальном вполне нормально.

Трейси наконец согласилась выслушать их план. Полмиллиона долларов за несколько часов неудобства. Она прикидывала и так и эдак. Все должно сработать. Если бы только в этом деле не участвовал Джеф!

Ее чувства к нему были настолько запутанными, что Трейси злилась на себя. Он надул ее в Мадриде, решил потешиться, предал, обманул. И теперь исподтишка смеялся над ней.

Мужчины выжидательно смотрели на Трейси. Суденышко проплывало под Понт Неф – старейшим мостом Парижа, который нелогичные французы называли Новым Мостом. На набережной обнимались влюбленные, и Трейси заметила счастливые глаза девушки. «Дурашка», – подумала она. Приняв решение, Трейси посмотрела на Джефа в упор:

– Хорошо, я в деле. – Она сразу почувствовала, как спало за столом напряжение.

– У нас немного времени, – предупредил Вобан, и его мертвенные глаза обратились к Трейси. – Мой брат работает агентом по отправке грузов и позволит упаковать контейнер с вами на своем складе. Надеюсь, мадемуазель не страдает клаустрофобией?

– Обо мне не беспокойтесь. Как долго продлится полет?

– Вам придется провести несколько минут в погрузочной зоне. И еще час пути до Амстердама.

– Какого размера контейнер?

– Вполне достаточного для того, чтобы вы могли сидеть в нем. Но в нем будут и другие вещи, чтобы вам удалось в них спрятаться. Так, на всякий случай.

Ей обещали, что сбои исключены. Так при чем тут это «на всякий случай»?

– Я составил список всего, что тебе понадобится, – вступил в разговор Джеф. – И уже успел заказать. – «Самодовольный сукин сын! Он не сомневался, что я отвечу “да”». – Вобан проследит, чтобы твой паспорт имел необходимые въездные и выездные штампы. Тогда ты беспрепятственно покинешь Голландию.

Суденышко начало швартоваться к набережной.

– Окончательный план обсудим завтра утром, – предложил Рамон Вобан. – А теперь мне надо вернуться на работу. Au revoir. – Он ушел.

– А почему бы нам не отметить это событие? – обратился к оставшимся Джеф.

– Прошу прощения, – извинился Гюнтер. – У меня назначена встреча.

– А ты? – спросил Стивенс у Трейси.

– Нет, спасибо, – быстро ответила она. – Я устала.

Трейси выдумала предлог, но стоило ей произнести эти слова, как она поняла, что действительно валится с ног. Скорее всего сказывалось долгое напряжение. В голове она ощущала пустоту. «Вот покончу с этим делом, – пообещала она себе, – вернусь в Лондон и буду долго-долго отдыхать. – Во лбу запульсировала боль. – Да, надо обратить на себя внимание».

– Я купил тебе небольшой подарок. – Джеф подал ей коробочку в обертке. В ней оказался изумительный шелковый шарф с вытканными в углу инициалами «Т.У.».

– Спасибо. – «Может себе позволить на мои полмиллиона», – разозлилась Трейси.

– Так ты не передумаешь насчет ужина?

– Ни в коем случае.

В Париже Трейси остановилась в красивом старом номере классического отеля «Плаза Атене», окна которого выходили на ресторан в парке. В самой гостинице был тоже изысканный ресторан, но Трейси слишком устала, чтобы переодеваться к ужину. Она спустилась в гостиничное кафе и заказала мисочку супа. Но отставила, не съев и половины, и вернулась в номер.

Сидящий в дальнем конце зала Дэниел Купер отметил время.

У Дэниела Купера возникли проблемы. После возвращения в Париж он решил встретиться с инспектором Треньяном. На этот раз глава Интерпола держался с ним не так сердечно. Ему битый час пришлось выслушивать команданте Рамиро, который жаловался на американца.

– Парень спятил! – волновался начальник полиции. – Я тратил деньги, время и ценные людские кадры, чтобы следить за этой Трейси, которая, как он считал, хотела грабануть Прадо, а она, как я и предполагал, оказалась безвредной туристкой.

После этого разговора инспектор Треньян усомнился в правоте Дэниела Купера. Может, он с самого начала ошибался в Трейси? Ведь против этой женщины не нашлось ни одной улики. А то, что она приезжала в разные города в те дни, когда там совершались кражи, еще не доказательство для суда.

Поэтому, когда Дэниел Купер явился в Интерпол и с порога заявил: «Трейси Уитни в Париже. За ней необходимо установить круглосуточное наблюдение», – инспектор огрызнулся:

– Только в том случае, если вы представите доказательства, что она замышляет преступление. Иначе ничего не могу для вас сделать.

Купер ошпарил его взглядом своих пылающих, темных глаз.

– Безумец! – И тут же его бесцеремонно выставили из кабинета.

Тогда он решил начать слежку сам. Купер таскался за Трейси повсюду: в магазины, в рестораны, по парижским улицам. Обходился без сна, часто – без еды. Он не мог позволить Трейси Уитни взять над собой верх. Его задание не будет выполнено, пока он не посадит ее в тюрьму.

Ночью Трейси лежала в постели без сна и обдумывала план на следующий день. Болела голова. Она приняла аспирин, но боль не прошла, а только усилилась. Кожа покрылась потом, казалось, что в комнате очень жарко. «Завтра все кончится, – успокаивала она себя. – В Швейцарию. Вот куда я поеду. В прохладные швейцарские горы. В замок».

Трейси поставила будильник на пять утра, и когда прозвенел сигнал, ей почудилось, что она снова в камере, и Старушка Железные Порты кричит: «Подъем! Одевайтесь! Живее!», и в коридорах разносится эхо звона. Трейси проснулась. Грудь давило, свет резал глаза. Усилием воли она заставила себя дотащиться до ванной. Из зеркала на нее смотрело покрытое красными пятнами лицо. «Мне нельзя сейчас болеть, – сказала она себе. – Только не сегодня. Слишком многое предстоит сделать».

Стараясь не обращать внимания на болезненную пульсацию в голове, Трейси медленно надела черный комбинезон с глубокими карманами, обувь на резиновой подошве, а на голову – баскский берет. Сердце бешено колотилось – то ли от волнения, то ли от накатившей болезни. Трейси чувствовала слабость, у нее кружилась голова. В горле пересохло и саднило. Взгляд упал на лежащий на столе шарф – тот самый, что подарил ей Джеф, и она повязала его на шею.

Главный подъезд отеля «Плаза Атене» выходит на улицу Монтань, но за углом, на улице Боккадор, есть служебный выход. На скромной табличке значится: «Для персонала». Туда из глубины вестибюля ведет коридор, а дальше на улицу выводит проход, уставленный мусорными контейнерами. Дэниел Купер занял наблюдательный пост у главного входа и не заметил, как Трейси прошмыгнула через заднюю дверь. Но благодаря внутреннему чутью догадался, что добыча сбежала. Выскочил на улицу, огляделся – Трейси нигде не было.

Серый «рено», подобравший ее у бокового выхода, повернул к площади Этуаль. В этот час движение было небольшим, и шофер, прыщеватый юнец, явно не говоривший по-английски, устремился в одну из двенадцати улиц, образующих лучи звезды.[119]«Лучше бы он ехал потише», – подумала Трейси. В машине ее укачивало.

Через полчаса автомобиль остановился у ворот склада. На вывеске были слова «Брукер и Ко», и Трейси вспомнила, что здесь работает брат Рамона Вобана.

Молодой человек открыл дверцу и бросил:

– Vite![120]

Из склада вышел мужчина среднего возраста с суетливыми, вороватыми манерами.

– Следуйте за мной, – сказал он. – Поторопитесь.

Трейси поплелась за ним в здание. Там стояло с полдюжины контейнеров; большая часть была уже загружена, опечатана и подготовлена к отправке в аэропорт. Один, со стенками из парусины, наполовину набили мебелью.

– Забирайтесь! Быстро! У нас нет времени!

Трейси стало дурно. «Я не могу туда! Я там умру!»

Мужчина удивленно покосился на нее:

– Avez-vous mal?[121]

Вот момент, когда еще можно отказаться. Положить всему конец.

– Со мной все в порядке, – пробормотала Трейси. Скоро все останется позади. Через несколько часов она будет на пути в Швейцарию.

– Хорошо. – Он подал ей обоюдоострый нож, моток крепкой веревки, фонарик и маленькую, перевязанную лентой синюю коробочку, в каких держат драгоценности. – Копия той, которую вам надо подменить, – объяснил он.

Трейси вздохнула, вошла в контейнер и села. Через мгновение сверху упало полотнище холста и загородило вход. Трейси слышала, как снаружи контейнер стягивали веревками. Голос мужчины едва донесся через холст:

– С этого момента никаких движений, никаких разговоров. И не курить!

«Я вообще не курю», – хотела ответить Трейси, но у нее не хватило сил.

– Bonne chance![122] Я проделал с этой стороны несколько дырочек, чтобы вы могли дышать. Только не забывайте дышать! – Мужчина рассмеялся собственной шутке, и Трейси услышала, как удалились и затихли его шаги. Она осталась одна в темноте.

Контейнер был узким и заполненным вещами – большую часть пространства занимал столовый гарнитур. Трейси горела огнем. Кожа была такой горячей, что казалось страшно дотронуться; стало трудно дышать. «Подхватила вирус, – решила она. – Но с болезнью придется повременить. Теперь надо работать. Думай о чем-нибудь другом».

В ушах опять прозвучал голос Гюнтера: «Вам не придется ни о чем беспокоиться. Когда самолет разгрузят, ваш контейнер отвезут в частный гараж неподалеку от аэродрома. Там вас будет ждать Джеф. Отдайте ему камни и возвращайтесь в аэропорт. Идите к стойке «Свиссэр» – вам оставят билет до Женевы. Улетайте из Амстердама как можно быстрее. После того как полиция обнаружит кражу, они намертво закупорят город. Сбоев быть не должно, но вот вам на всякий случай адрес безопасного дома в Амстердаме».

Трейси, должно быть, задремала и проснулась от толчка, когда контейнер подняли в воздух. Ящик раскачивался, и она хваталась за все подряд, чтобы удержаться на месте. Контейнер опустили на что-то твердое. Стукнул закрываемый борт, взревел мотор, и через секунду грузовик тронулся с места.

Трейси повезли в аэропорт.

Весь план основывался на том, что ее контейнер поступит под погрузку в последнюю минуту перед отлетом – почти в то же время, что и контейнер «Де Бирс». Водитель грузовика получил строгие инструкции – держать постоянную скорость пятьдесят миль в час.

Движение на шоссе в аэропорт в это утро оказалось оживленнее, чем обычно, но шофер не беспокоился. Он довезет контейнер вовремя и получит премию в пятьдесят тысяч франков – вполне достаточно, чтобы повезти в отпуск жену и двоих детей. «Поедем в Америку, – думал он. – Посмотрим “Диснейленд”».

Водитель взглянул на часы на панели и улыбнулся. Все в порядке. До аэропорта осталось три мили, а у него в запасе десять минут.

Точно по плану он оказался у поворота к грузовой зоне и, оставив позади серое здание пассажирского аэропорта имени Шарля де Голля, поехал вдоль ограждения из колючей проволоки. Он уже направлялся к занимавшему три квартала огромному складу, когда раздался хлопок, машину затрясло, и руль перестал повиноваться ему.

«Проклятие! – подумал водитель. – Чертова шина!»

Гигантский «Боинг-742» компании «Эр Франс» стоял под погрузкой. Нос подняли, и было видно, как внутрь корпуса убегали ленты транспортеров. На платформе, на одном уровне с люком, дожидались контейнеры, готовые скользнуть в утробу лайнера. В самолете размещались тридцать восемь ящиков, двадцать восемь из них – на главной палубе, остальные в брюхе. По потолку от носа до хвоста шел вентканал системы отопления, тросы и кабели управления самолетом. В транспортном лайнере было все на виду, без прикрас.

Погрузка почти закончилась. Вобан посмотрел на часы и выругался. Грузовик опаздывал. Коробку «Де Бирс» уже поместили в контейнер, и холст крест-накрест перехватили веревками. Вобан пометил ткань красной краской, чтобы женщина без труда нашла нужный ящик. Он наблюдал, как контейнер скользнул по транспортеру в самолет и встал на место. Рядом осталось пространство всего для одного контейнера. Господи, где же она?

– Эй, Вобан! – окликнул его из самолета грузоэкспедитор. – Что нас держит?

– Одну минуту, – ответил Вобан и поспешил к выходу из грузовой зоны. Машины нигде не было.

– Вобан, в чем проблема? – Вобан обернулся. К нему шел старший грузовой инспектор. – Заканчивай погрузку и отправляй самолет!

– Хорошо, патрон, я только ждал…

В это время на грузовую площадку ворвался и, скрипнув тормозами, замер автомобиль склада «Брукер энд Ко».

– Вот последнее место! – показал на него Вобан.

– Ладно, быстро грузи и отправляй!

Вобан проследил, как контейнер снимали с машины и ставили в самолет.

– С вами все! – махнул он рукой грузоэкспедитору.

Через несколько минут контейнер был на борту. Нос самолета опустился и встал на место. Вобан видел, как лайнер покатился по рулежке к взлетной полосе, и подумал: «Теперь все зависит от женщины».

Свирепствовал дикий шторм. Гигантская волна накрыла корабль, и он погибал. «Я тону, – испугалась Трейси. – Надо отсюда выбираться». Она вытянула руки и на что-то натолкнулась. Борт немилосердно раскачивающейся во все стороны спасательной шлюпки. Трейси попыталась встать и стукнулась головой о ножку стола. В момент просветления она вспомнила, где находится. Лицо и волосы взмокли от пота. Голова кружилась, тело горело. Долго ли она была без сознания? Полет длится всего час. Может быть, уже скоро посадка? «Нет, – думала Трейси, – все в порядке. Это у меня кошмар. Я лежу в собственной кровати в Лондоне. Надо вызвать врача». Стало трудно дышать. Трейси тщетно тянулась к телефону. Она снова провалилась в забытье, тело налилось свинцом – невозможно было поднять руки. Но внезапно ее швырнуло о стенку ящика – самолет попал в зону турбулентности. Она старалась сосредоточиться. Сколько же у нее осталось времени? Сознание балансировало на грани дьявольских видений и болезненной реальности. Бриллианты. Ей каким-то образом надо добыть бриллианты. Но сначала выбраться из контейнера.

Трейси нащупала нож в кармане комбинезона и поняла, что поднять его – непомерное усилие. «Не хватает воздуха, – думала она. – Мне нужен воздух». Трейси добралась до холста и с трудом нащупала наружную веревку. Понадобилась вечность, чтобы перерезать ее. Но зато холщовая стенка сразу поддалась. Трейси перерезала вторую веревку, образовалась дыра, достаточная для того, чтобы вылезти в салон самолета. Снаружи контейнера было холодно; она сразу замерзла. Ее била дрожь; от непрекращающейся болтанки усилилась тошнота. «Надо держаться, – твердила себе Трейси. Она старалась сконцентрироваться. – Что я здесь делаю? Что-то очень важное. Ах да, бриллианты».

Глаза застилал туман. Окружающее то расплывалось, то снова обретало резкость. «Нет, мне не справиться».

Самолет накренился. Трейси упала в проход и царапала руками твердый металлический настил, пока лайнер не выровнялся. Трейси встала. Рев реактивного двигателя сливался с ревом в ее голове. «Бриллианты… Надо найти бриллианты».

В поисках помеченного краской холста она ковыляла вдоль контейнеров. Слава Богу, третий был измазан красным. Стоя перед ним, Трейси пыталась вспомнить, что делать дальше. Сосредоточиться стоило необыкновенных усилий. «Вот если бы несколько минут полежать и поспать. Было бы так хорошо!» Ей всего-то и нужно немного забыться. Но времени на это не оставалось. Каждую минуту они могли пойти на посадку в Амстердаме. Трейси подняла нож и полоснула по веревке. «Одного удара хватит», – так ей говорили.

Держать нож едва хватало сил. «Нельзя совершить ошибки, – твердила она себе. Снова началась дрожь, и такая сильная, что Трейси выронила нож. – Нет, ничего не выйдет. Меня поймают и посадят в тюрьму».

Трейси нерешительно стояла, вцепившись в веревку. Ей отчаянно хотелось снова забраться в контейнер, где можно было надежно спрятаться и, пока все не кончится, спокойно соснуть. Она медленно и очень осторожно, чтобы не потревожить и без того разрывающуюся от боли голову, начала шарить по полу и, подобрав нож, стала пилить веревку.

Наконец веревка поддалась, Трейси откинула ткань и заглянула в темное нутро контейнера. Ничего не увидев, извлекла из кармана фонарик и в ту же секунду почувствовала, как заложило уши.

Самолет пошел на посадку!

«Надо спешить», – подумала Трейси. Но тело не подчинялось ей. Она застыла в полуобморочном состоянии. «Шевелись!» – приказывал ей мозг.

Трейси посветила фонариком в контейнер. Он был набит упаковками, конвертами и свертками. На самом верху клети лежали две маленькие, перевязанные красными лентами синие коробочки. Их оказалось две вместо одной! Трейси проморгалась, и две коробки слились в одну. Ей показалось, что коробку окружает золотой ореол.

Трейси достала из кармана фальшивую коробку и, преодолевая тошноту, стиснула обе в руках. Сделав над собой усилие, зажмурилась. Снова открыла глаза и уже собиралась положить коробку в контейнер, как вдруг поняла, что забыла, какая из двух настоящая. Та, что в левой руке? Или та, что в правой?

Самолет пошел круче к земле. Скоро он коснется колесами посадочной полосы. Надо принимать решение. Помолившись, чтобы не ошибиться, Трейси поставила в контейнер коробку и пошла к своей клети. Вынула из кармана целую веревку и уставилась на нее. «Я что-то должна с ней сделать». Гул в голове мешал сосредоточиться. «Разрезанную веревку спрячьте в карман, а новую завяжите. Не оставляйте ничего, что вызовет подозрение».

Тогда на теплом солнышке на палубе экскурсионного теплоходика все казалось таким простым. А теперь Трейси не могла совладать с собой – не осталось сил. Охрана обнаружит перерезанную веревку, груз проверят, и ее арестуют. Что-то в глубине души Трейси отчаянно сопротивлялось: «Нет! Нет! Нет!»

С нечеловеческим усилием она начала обматывать вокруг контейнера целую веревку. Пол под ногами вздрогнул – самолет коснулся бетона. Двигатели заработали на реверс, и ее швырнуло вперед. Трейси ударилась головой о настил и потеряла сознание.

«Боинг-742» снова набрал скорость и по посадочной дорожке приблизился к разгрузочному терминалу. Трейси скорчилась на полу, волосы щекотали ее лицо, но она не чувствовала этого. Лишь когда смолкли двигатели и наступила тишина, Трейси пришла в себя. Лайнер замер. Трейси приподнялась на локте, с усилием встала на колени, затем на ноги. У нее кружилась голова, и, чтобы не упасть, она все время цеплялась за клеть. Наконец новая веревка оказалась на месте. Прижимая к груди коробку, Трейси поплелась к своему контейнеру, пролезла внутрь и рухнула на пол, заливаясь потом. «У меня получилось! Но осталось сделать что-то еще. Что-то очень важное. Но что именно? Перевязать веревкой свой контейнер!»

Трейси полезла в карман за новым мотком – там было пусто. Воздух хриплыми толчками вырывался у нее изо рта, и этот звук оглушал ее. Трейси показалось, что до нее доносятся голоса. Задержав дыхание, она прислушалась. Да, вот опять. Кто-то рассмеялся. Теперь каждую секунду мог открыться грузовой люк, и тогда аэропортная бригада приступит к разгрузке. Грузчики заметят перерезанную веревку, заглянут в контейнер и увидят ее. Надо найти способ стянуть оборванные концы. Трейси встала на колени и вдруг нащупала исчезнувший моток. Он, должно быть, выпал из кармана, когда самолет угодил в болтанку. Трейси подняла мягкую стенку контейнера и начала искать обрезанные концы. Потянула их друг к другу, пытаясь связать.

Она ничего не видела. Пот градом катился по лицу и заливал глаза. Трейси сдернула с шеи шарф и вытерла пот. Стало немного легче. Наконец удалось завязать узлы. Она подсунула под веревку парусину и затихла – все было сделано, оставалось только ждать. Трейси ощупала лоб – он показался ей еще горячее, чем прежде.

«Надо уйти с солнца, – подумала она. – Тропическое солнце опасно».

Трейси отдыхала на Карибском море. Появился Джеф, хотел отдать ей несколько бриллиантов. Но вместо этого прыгнул в волны и исчез. Она бросилась спасать его, но Джеф ускользал от нее. Трейси погружалась все глубже, задыхалась, тонула.

Послышался шум – бригада грузчиков вошла в самолет.

– На помощь! – крикнула Трейси. – Пожалуйста, помогите!

Но ее крик был не громче шепота, и его никто не услышал.

Гигантские контейнеры начали выкатывать из люка. Трейси снова была без сознания, когда ее клеть грузили на машину «Брукер энд Ко». А на полу самолета остался шарф, подаренный ей Джефом.

Трейси очнулась от того, что кто-то поднял холст и в контейнер ударил луч света. Она медленно открыла глаза. Грузовик стоял в помещении склада. Ей улыбался Джеф.

– У тебя получилось! Ты просто чудо! Давай сюда коробку!

Трейси безразлично наблюдала, как он взял футляр.

– Увидимся в Лиссабоне. – Джеф уже собрался уходить, как вдруг остановился и повернулся к ней. – Слушай, Трейси, ты ужасно выглядишь. Ты в порядке?

– Джеф… я… – еле выговорила она, но не докончила – он исчез.

У Трейси остались самые смутные воспоминания о том, что произошло дальше. На складе ее ждала смена одежды. И какая-то женщина сказала:

– Мадемуазель, вы больны. Вызвать вам врача?

– Никаких врачей, – прошептала она.

За стойкой «Свиссэр» ее должен ждать билет до Женевы. «Выбирайтесь из Амстердама как можно быстрее. Как только полиция обнаружит кражу, город намертво закупорят. Сбоев быть не должно, но на всякий случай вот вам адрес и ключ от безопасного дома в Амстердаме».

Аэропорт. Ей необходимо в аэропорт.

– Такси, – пробормотала Трейси. – Поймайте мне такси.

Поколебавшись, женщина пожала плечами:

– Хорошо. Сейчас вызову. Ждите здесь.

Трейси воспаряла все выше и выше, все ближе к горячему солнцу.

– Ваше такси уже здесь, – сказал ей мужчина.

Как бы Трейси хотелось, чтобы ее больше не трогали. Она желала одного – уснуть.

– Куда ехать, мадемуазель? – спросил водитель.

«За стойкой «Свиссэр» вам оставят билет до Женевы».

Нет, она слишком больна, чтобы лететь на самолете. Ее снимут с рейса и вызовут врача. Начнут задавать вопросы. А ей всего-то и нужно несколько минут поспать, и все будет хорошо.

– Так куда ехать? – нетерпеливо осведомился водитель.

Трейси дала таксисту адрес «безопасного» дома.

Полицейские задавали вопросы про бриллианты, а поскольку она отказалась отвечать, настолько разозлились, что бросили ее одну в комнату и так раскочегарили отопление, что Трейси начала задыхаться. Но когда жара стала невыносимой, копы опустили температуру так, что на стенах выступил иней.

Трейси с трудом вынырнула из морозного марева и открыла глаза. Она лежала на кровати, и ее била дрожь. Под ней было одеяло, но не хватало сил накрыться. Одежда насквозь промокла, лицо и шею покрывал липкий пот.

«Я здесь умру. Вот только где это – «здесь»?»

«Безопасный дом». Я в безопасном доме. Словосочетание так поразило своей неуместностью, что Трейси рассмеялась, но смех тут же сменился приступом кашля. Все вышло иначе, чем планировалось. Ей не удалось улизнуть. И теперь полиция ищет Трейси и уже наверняка прочесывает город: мадемуазель Уитни приобрела билет на «Свиссэр» и не использовала его. Значит, она до сих пор в Амстердаме.

Трейси пыталась прикинуть, сколько времени провела в постели, подняла руку, посмотрела на запястье, но цифры на часах расплывались. Все двоилось: в маленькой комнате находились две кровати, два туалетных столика и четыре стула. Дрожь утихла, но тело снова вспыхнуло огнем. Трейси хотелось открыть окно, но для этого она была слишком слаба. Но вот комната опять погрузилась в лед.

Трейси снова ощутила себя в самолете и, упакованная в контейнере, молила о помощи.

«У тебя получилось! Ты просто чудо! Давай сюда коробку!»

Джеф взял бриллианты и теперь скорее всего уже на пути в Бразилию со своей долей добычи. Будет развлекаться с одной из своих женщин и смеяться над ней. Снова обставил ее. Ах, как Трейси его ненавидела! Нет – неправда! Ненавидела! Неправда! Она его презирала!

Трейси то погружалась в беспамятство, то к ней снова возвращалось сознание. Вот в нее опять летел смертоносный мяч на площадке для игры в пелоту, и Джеф заключал ее в объятия и прижимал к земле. Их губы сближались. А теперь они уже сидят за столиком в «Салакаине». «Трейси, ты такая особенная…»

«Предлагаю ничью», – сказал ей Борис Мельников.

Тело вновь била дрожь – это экспресс нес Трейси сквозь темный тоннель, в конце которого, она знала, ее ждет смерть. Все остальные пассажиры давно сошли. Остался только Альберто Форнати. Он злился на нее, тряс за плечи и кричал:

– Ради Бога, открой глаза! Посмотри на меня!

Нечеловеческим усилием Трейси подняла веки – перед ней стоял Джеф. Он побледнел, и в его голосе она расслышала испуг.

– Ты же в Бразилии… – Трейси забылась и больше ничего не помнила.

Когда инспектору Треньяну принесли шарф с инициалами «Т.У.», который нашли на полу грузового самолета, он долго не сводил с него глаз, а потом приказал:

– Пришлите мне Дэниела Купера.

32

Живописная деревня Алкмаар на северо-западном побережье Голландии всегда влекла туристов на Северное море, но в ее восточной части есть квартал, куда редко забредают иностранцы. Джеф Стивенс несколько раз отдыхал здесь со стюардессой компании «КЛМ», и она научила его голландскому языку. Он хорошо помнил этот район – жители здесь всегда занимались своими делами и никогда не совали нос в дела приезжих. Прекрасное место, чтобы на время укрыться.

Первым порывом Джефа было отвезти Трейси в больницу, но, поразмыслив, он решил, что это слишком опасно. И задерживаться хоть на минуту в Амстердаме тоже было рискованно. Он закутал Трейси в одеяло, отнес в машину, и она до самого Алкмаара была без сознания. Сердце билось с перебоями, дыхание стало поверхностным.

В Алкмааре Джеф остановился у небольшой гостинички. Увидев, что он несет Трейси на руках по лестнице, хозяин проводил его любопытным взглядом.

– У нас медовый месяц, – объяснил Джеф. – Жена немного простудилась. Ей надо отдохнуть.

– Хотите, вызову врача? – предложил хозяин.

Джеф сам не знал, что ответить.

– Я вам потом скажу, – наконец проговорил он.

Первое, что следовало сделать, – сбить жар. В номере Джеф опустил Трейси на широкую двуспальную кровать и начал снимать с нее пропитанную потом одежду. Посадил, стянул платье. За ним последовали обувь и колготки. Кожа была очень горячей. Джеф намочил полотенце холодной водой и осторожно протер Трейси с головы до ног. Укрыл одеялом, сел в изголовье и стал прислушиваться к дыханию.

«Если к утру не наступит улучшение, – решил он, – придется вызывать врача».

К утру простыни снова промокли. Трейси была по-прежнему без сознания, но Джефу показалось, что она дышит легче. Он не хотел, чтобы горничная увидела Трейси – это повлекло бы слишком много вопросов. Поэтому попросил у экономки смену постельного белья и сам забрал в номер. Джеф протер тело Трейси влажным полотенцем, как делали медсестры в больнице, сменил простыни, не потревожив больную, и снова укрыл ее.

Повесив на дверь табличку «Не беспокоить», Джеф пошел искать ближайшую аптеку. Там он купил аспирин, термометр, губку и спирт для протирания. Когда Джеф вернулся в гостиницу, Трейси еще не очнулась. Он поставил ей термометр – получилось 104 градуса.[123] Джеф намочил губку спиртом, снова протер ей тело, и жар спал.

Через час Джеф опять измерил Трейси температуру, все-таки подумывая, не вызвать ли врача. Но беда была в том, что любой врач стал бы настаивать, чтобы Трейси поместили в больницу. А там непременно начали бы задавать вопросы. Джеф понятия не имел, следили за ними полицейские или нет. Если следили, им грозил неминуемый арест. Надо было что-то предпринимать. Джеф растолок четыре таблетки аспирина, всыпал порошок Трейси между губ и осторожно лил воду в рот, пока она не проглотила. Затем снова омыл ее тело. Когда он вытирал ее, ему показалось, что Трейси горит не так сильно. Джеф проверил пульс – сердце билось ровнее. Он приложил ухо к ее груди – свободнее дыхание или нет? Джеф так и не понял. Но был уверен в одном и повторял это снова и снова, как заклинание: «Ты непременно поправишься». Наклонялся и нежно целовал Трейси в лоб.

Джеф не спал двое суток, его глаза глубоко ввалились. «Потом отосплюсь, – пообещал он себе. – А сейчас на секунду закрою глаза, пусть отдохнут».

И заснул.

Когда Трейси подняла веки и потолок постепенно обрел резкость, она никак не могла сообразить, где находится. Только через какое-то время сознание начало мало-помалу проясняться. Тело ломило, и Трейси казалось, что ее сильно поколотили. У нее появилось чувство, будто она вернулась из долгого утомительного путешествия. Сонным взглядом Трейси обвела незнакомую комнату, и вдруг ее сердце екнуло: в кресле у окна развалился и спал Джеф. Как это случилось? Последний раз она видела его, когда он забирал у нее камни. Почему Джеф оказался здесь? И вдруг до Трейси дошло: она перепутала коробки и отдала Джефу ту, в которой были фальшивые камни. Он решил, что она надула его, забрал из «безопасного» дома и привез сюда.

Трейси шевельнулась, и Джеф открыл глаза. Его лицо озарилось счастливой улыбкой.

– Добро пожаловать обратно в жизнь. – В его голосе послышалось такое облегчение, что Трейси смутилась.

– Извини, – прохрипела она. – Я дала тебе не ту коробку.

– Что?

– Я перепутала коробки.

Он подошел и нежно посмотрел на нее.

– Нет, ты дала мне настоящие бриллианты. Их уже везут Гюнтеру.

– В таком случае… почему ты здесь?

Джеф сел на край кровати.

– Отдавая мне камни, ты выглядела страшнее смерти. И я решил подождать в аэропорту и убедиться, что ты села на свой рейс. Но ты так и не появилась. Тогда я поехал в «безопасный» дом и нашел тебя там. Не мог же я позволить тебе умереть, – усмехнулся он. – Разве я способен оставить полиции такую улику?

Трейси озадаченно посмотрела на него:

– Скажи мне правду, почему ты вернулся за мной?

– Пора мерить температуру, – увильнул от ответа Джеф. И через несколько минут снова расплылся в улыбке. – Неплохо. Чуть больше сотни.[124] Ты отличная пациентка.

– Джеф…

– Доверься мне. Ты хочешь есть?

Внезапно Трейси ощутила волчий аппетит.

– Умираю от голода.

– Прекрасно. Сейчас что-нибудь принесу.

Джеф вернулся из магазина с полным пакетом натуральных соков, молока, свежих фруктов и больших голландских broodjes – булочек с разными сортами сыра, мяса и рыбы.

– Что-то вроде местного варианта куриного супа. Думаю, как раз то, что надо. Только ешь помедленнее.

Он помог ей сесть, накормил, был заботлив и нежен. И Трейси встревожилась. У него явно что-то на уме. Пока они ели, Джеф сообщил:

– Я позвонил из города Гюнтеру. Он получил бриллианты и перевел твою долю на счет в швейцарском банке.

Трейси не удержалась и спросила:

– А почему ты не присвоил все себе?

– Потому что нам пора прекратить игры друг с другом, – серьезно ответил Джеф. – Согласна?

Разумеется, очередное его надувательство. Но Трейси слишком устала, чтобы позволить себе волноваться. И кивнула:

– Согласна.

– Скажи мне свои размеры. Пойду куплю тебе какую-нибудь одежду, – продолжал Джеф. – Голландцы отличаются свободными взглядами, но даже их шокирует, если ты появишься на улице в таком виде.

Трейси плотнее закуталась в одеяло, внезапно осознав свою наготу. Она смутно припоминала, что это Джеф раздел ее и обтирал во время кризиса. Ухаживая за ней, он сильно рисковал. Зачем? Трейси считала, что понимает его. Но теперь подумала: «Я совсем не знаю Джефа. Совсем».

Она заснула.

Днем Джеф принес два полных чемодана с платьями, бельем, ночными рубашками, обувью и косметикой. Там же находились расческа, щетка, фен, зубная щетка и паста. Он купил немного одежды на смену и себе и по дороге домой прихватил «Интернэшнл геральд трибюн». На первой полосе газета напечатала репортаж о краже бриллиантов. Журналист писал, что полиции известно, каким способом совершено ограбление, но воры не оставили никаких следов.

– Можем отправляться домой! – весело воскликнул Джеф. – Осталось подождать, когда ты поправишься.

Скрыть от журналистов шарф с инициалами «Т.У.» предложил Дэниел Купер.

– Мы-то знаем, кому он принадлежит, – сказал он инспектору Треньяну. – Но для обвинения такой улики недостаточно. Ее адвокаты легко докажут, что точно такие же инициалы у многих других женщин, и поднимут нас на смех. – По мнению Купера, полиция уже выставила себя в неприглядном свете, и он подумал: «Господь отдает ее в мои руки».

Американец сидел на жесткой скамье в темной маленькой церкви и молился:

– Отдай ее мне, Отец Небесный. Позволь наказать, чтобы этим я отмыл свои грехи. Зло будет исторгнуто из ее духа, и нагое тело подвергнется бичеванию. – Но стоило Куперу представить Трейси нагой, как он снова ощутил эрекцию и опрометью бросился вон из церкви, боясь, что Всевышний заметит его позор и подвергнет еще большей каре.

Когда Трейси проснулась, в комнате было темно. Она села и зажгла лампу на прикроватном столике. Трейси осталась одна – Джефа нигде не было. Душу сковал страх. Зачем она поверила ему? Какая глупая ошибка! «Он использует меня», – с горечью думала Трейси. Сказал: «Доверься мне», и она доверилась. А он заботился о ней только ради себя. С чего она вообразила, что он к ней не безразличен? Хотела поверить, почувствовать, что она что-то для него значит. Трейси опустилась на подушку, закрыла глаза и подумала: «Я буду о нем скучать. Господи, помоги, я буду о нем скучать».

Бог здорово пошутил с ней. «Надо же, почему подобные чувства вызывает именно он?» – недоумевала Трейси. Но причина не имела значения. Следовало решить, как поскорее убраться отсюда, найти место, где она сможет оправиться от болезни и ощутить себя в безопасности. «Дура ты, дура», – ругала себя Трейси.

Скрипнула дверь, и послышался голос Джефа:

– Трейси, ты проснулась? Я принес тебе несколько книг и журналов. Думал… – Он запнулся, заметив выражение ее лица. – Эй! Что-нибудь случилось?

– Нет. Теперь все в порядке.

На следующее утро температура у Трейси упала.

– Мне хочется пойти погулять, – сказала она. – Как по-твоему, можно?

В вестибюле все головы повернулись в их сторону. Владельцы гостиницы, муж и жена, были искренне рады, что Трейси поправилась.

– У вас такой замечательный муж. Он не позволил никому за вами ухаживать – все делал сам. И очень беспокоился. Вам повезло, что он такой заботливый.

Взглянув на Джефа, Трейси была готова поклясться, что он покраснел.

На улице она повернулась к нему:

– Ты очень мил.

– Сантименты, – бросил он.

Джеф притащил топчан и поставил рядом с ее кроватью. Ночью Трейси снова вспомнила, как он заботился о ней, исполнял все желания, лечил, обтирал ее нагое тело. Она всем существом ощущала его присутствие. Это вселяло в нее чувство уверенности.

И нервировало.

По мере того как Трейси крепла, они все дольше гуляли по удивительному, живописному местечку. Бродили по брусчатке кривых средневековых улочек и проводили целые часы на покрытых тюльпанами полях за городом. Посетили сырный рынок, весовую палату, муниципальный музей. К удивлению Трейси, Джеф говорил с голландцами на их языке.

– Где ты научился голландскому? – спросила она.

– Был знаком с одной местной девчушкой.

Трейси пожалела, что задала вопрос.

Шли дни. Ее здоровое молодое тело обретало прежнюю силу. Когда Джеф почувствовал, что Трейси достаточно окрепла, он взял напрокат велосипеды, и они поехали осматривать окрестные мельницы. Каждый день превращался в настоящий праздник, и Трейси хотела, чтобы это время никогда не кончалось.

Джеф постоянно чем-то поражал ее. Относился к ней с заботливой нежностью, и постепенно настороженность Трейси исчезла. Но попыток сблизиться Джеф не делал. Он оставался для Трейси загадкой. Она вспоминала, с какими симпатичными женщинами видела его, и понимала, что он мог обладать любой из них. Почему Джеф держался подле нее и застрял в этом живописном захолустье?

Трейси стала рассказывать ему о том, о чем, как она полагала, уж никогда не будет вспоминать. Говорила о Джо Романо и Тони Орсатти, об Эрнестине Литтлчеп, о Большой Берте и маленькой Эми Брэнниган. Джеф то выходил из себя, то расстраивался, то сочувствовал. И сам тоже поведал Трейси о мачехе, о дяде Уилли, о деньках в луна-парке и браке с Луизой. Трейси ни с кем не ощущала подобного родства.

Но внезапно настало время уезжать.

Однажды утром Джеф объявил:

– Полиция нас не ищет. Думаю, пора двигаться.

– Хорошо, – разочарованно ответила Трейси. – Когда?

– Завтра.

Она кивнула:

– Соберусь утром.

В ту ночь Трейси так и не удалось уснуть, и она лежала, не сомкнув глаз. Джеф заполнял собой комнату, как никогда раньше. Этот незабываемый период ее жизни подходил к концу. Трейси покосилась на топчан, где лежал Джеф:

– Ты спишь?

– Нет…

– О чем думаешь?

– О завтрашнем дне. О том, что надо уезжать. Я буду скучать по этому месту.

– А я буду скучать о тебе, Джеф. – Эти слова невольно сорвались у нее с языка.

Джеф привстал на постели.

– Сильно?

– Ужасно.

Через секунду он был рядом с ней.

– Трейси…

– Тсс… – прошептала она. – Ничего не говори. Просто обними и крепко держи.

Все началось очень медленно – бархатные касания, прикосновения, поглаживания, ласки и испытания чувств. Но темп нарастал, пока не взлетел, не стал безумным, не превратился в дикую, неистовую вакханалию наслаждения. Твердый член Джефа, проникая все глубже и глубже, заполнял ее всю. От невыносимой радости захотелось кричать. Трейси оказалась в центре радуги. Ее подхватила волна наслаждения и вознесла на верх блаженства. Внезапно все внутри взорвалось расплавленными брызгами, и тело начало содрогаться. Постепенно буря утихла. Но губы Джефа скользили по коже Трейси – вниз, к средоточию ее существа. И ее вновь накрыла волна наслаждения.

Притянув к себе Джефа, Трейси чувствовала, как его сердце бьется рядом с ее сердцем. Она прижималась к нему все теснее, но хотела быть еще ближе. Тогда Трейси встала на корточки в ногах кровати и начала покрывать его тело нежными поцелуями. Выше, выше, пока его твердая мужская плоть не оказалась в ее ладони. Трейси тихонько погладила его член, взяла в рот и услышала, как Джеф застонал от удовольствия. Он перекатился на нее, и все началось сначала – только еще восхитительнее. И, вновь ощутив неизъяснимое блаженство, Трейси подумала: «У меня так впервые. Ничего подобного я не испытывала. Только не забывай, – предупредила она себя, – это на одну ночь. Щедрый прощальный подарок».

Всю ночь они занимались любовью и говорили обо всем и ни о чем. Словно в них подняли давно закрытые шлюзы и на свободу вырвался тщательно сдерживаемый поток. А на рассвете, когда каналы заискрились отсветом зарождающегося дня, Джеф предложил:

– Выходи за меня замуж, Трейси.

Она решила, что ослышалась, но Джеф повторил. «Это безумие, это невозможно, из этого ничего не выйдет, – подумала она, задохнувшись от радости. – Как здорово! Все у нас получится!»

– Да! Да! Да!

Трейси расплакалась. И успокоилась в объятиях Джефа.

«Я больше никогда не испытаю одиночества, – думала она. – Теперь мы принадлежим друг другу. Джеф – часть моего завтра».

И это завтра уже наступило.

Прошло много времени, и она спросила:

– Когда ты решил?

– Там, в доме. Подумал, что ты умираешь, и чуть не сошел с ума.

– А я решила, что ты удрал с моими бриллиантами, – призналась Трейси.

Джеф снова заключил ее в объятия.

– То, что я сделал в Мадриде, было не ради денег. Это что-то вроде игры – своего рода вызов. Ведь именно поэтому мы с тобой занимаемся тем, чем занимаемся. Разве я не прав? Получаем задачу, с которой на первый взгляд невозможно справиться. И начинаем искать решение.

Трейси кивнула:

– Я знаю. Сначала я делала это ради денег. Но потом ради чего-то другого. Кстати, растранжирила на это занятие много собственных средств. Мне доставляет удовольствие потягаться сообразительностью с умными, преуспевающими, но нечистыми на руку людьми. Люблю жить на грани риска.

Джеф долго молчал, а потом спросил:

– А ты не подумывала… бросить все это?

Трейси озадаченно посмотрела на него:

– Бросить? Зачем?

– Раньше мы были каждый сам по себе. Но теперь все изменилось. Я не перенесу, если что-то с тобой случится. Для чего рисковать? У нас достаточно денег. Не пора ли на отдых?

– А чем мы будем заниматься?

– Что-нибудь придумаем, – улыбнулся Джеф.

– Я серьезно, дорогой. Как мы будем проводить время?

– Будем, любовь моя, делать то, что нам нравится: путешествовать, предаваться приятным занятиям. Меня всегда влекла археология. Хочу съездить в Тунис. Обещал когда-то другу. Мы могли бы финансировать собственные раскопки. Объездим с тобой весь мир.

– Звучит заманчиво.

– Так что ты на это скажешь?

Трейси долго смотрела на него, а затем тихо проговорила:

– Если ты хочешь этого.

Джеф обнял ее и рассмеялся:

– Как по-твоему, стоит ли нам официально известить полицию о нашей отставке?

Она расхохоталась вместе с ним.

* * *

Храмы оказались самыми древними из всех, в какие прежде входил Купер. Иные из них возводили еще во времена язычества. И случалось, американец сам не понимал, кому он молится – дьяволу или Богу. Он преклонял голову в старинных соборах: Бегуин-корт, в Синт-Бавокерк, Синт-Питерскерк и Ньиве-керк в Делфте. И его молитва была всегда одна и та же: «Пусть она страдает не меньше, чем страдаю я».

Гюнтер Хартог позвонил на следующий день, когда Джефа не было дома.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он.

– Прекрасно, – ответила она.

Гюнтер звонил каждый день с тех пор, как узнал, что с ней произошло. Трейси решила пока не сообщать ему об их с Джефом решении. Хотела поберечь свое счастье, прочувствовать его и порадоваться.

– Ну как, вы с Джефом поладили?

Трейси улыбнулась:

– Замечательно поладили.

– Хотите снова поработать вместе?

Вот теперь придется сказать.

– Гюнтер… мы уходим на покой.

Трубка изумленно онемела.

– Я… не понимаю.

– Джеф и я – как это говорилось в старых кинофильмах с Джеймсом Кэгни?[125] – мы исправляемся.

– Что?.. Но почему?

– Это была идея Джефа. Я согласилась. Хватит рисковать.

– А если я скажу, что работа, которую я предлагаю, оценивается в два миллиона долларов – и никакого риска?

– Я сильно посмеюсь.

– Я серьезно, моя дорогая. Вам всего-то и надо поехать в Амстердам, который в часе пути от вас и…

– Вам придется поискать кого-нибудь другого.

Хартог вздохнул:

– Боюсь, с этим больше никому не справиться. Но вы хотя бы обсудите это дело с Джефом.

– Хорошо, только это ни к чему не приведет.

– Я перезвоню вам вечером.

Когда Джеф вернулся, Трейси рассказала ему об этом звонке.

– Ты что, не сообщила ему, что мы стали законопослушными гражданами?

– Разумеется, сообщила, дорогой. И предложила найти кого-нибудь другого.

– А он не хочет, – догадался Джеф.

– Требует только нас. Утверждает, что нет никакого риска, и сулит два миллиона долларов с минимальными усилиями.

– Значит, то, что ему нужно, хранится надежнее, чем в Форт-Ноксе.[126]

– Или в Прадо, – съязвила Трейси.

– Отличная работа, дорогая, – усмехнулся Джеф. – Тогда-то я и почувствовал, что начинаю в тебя влюбляться.

– А я после того, как ты стибрил моего Гойю, возненавидела тебя.

– Будь справедлива, – упрекнул ее Джеф, – ты возненавидела меня гораздо раньше.

– Ты прав. Так что мы ответим Гюнтеру?

– Ты уже ответила ему. Мы больше не занимаемся такими делами.

– Может, хотя бы выясним, что у него на уме?

– Трейси, мы же договорились…

– Нам так или иначе надо в Амстердам.

– Конечно, но…

– Раз мы все равно там будем, почему бы нам не послушать, что он скажет?

Джеф подозрительно покосился на Трейси:

– Я вижу, ты хочешь в это втравиться…

– Ни в коем случае! Но не будет никакого вреда, если мы выслушаем его.

На следующий день они приехали в Амстердам и зарегистрировались в отеле «Амстел». Гюнтер Хартог специально прилетел из Лондона, чтобы повидаться с ними.

Все трое снова сделали вид, будто они случайно встретившиеся туристы, и, чтобы спокойно поговорить, устроились на мотоботе, курсировавшем по реке Амстел.

– Я в восторге от того, что вы решили пожениться, – начал Хартог. – Примите мои самые теплые поздравления.

– Спасибо, Гюнтер. – Трейси знала, что он говорит искренне.

– Я уважаю ваше намерение уйти в отставку, но возникла настолько уникальная ситуация, что я должен поделиться с вами. Лебединая песнь могла бы стать очень прибыльной.

– Мы слушаем, – сказала Трейси.

Гюнтер Хартог подался вперед, понизил голос и начал рассказывать. И наконец заключил:

– Два миллиона долларов, если у вас получится.

– Это невозможно, – спокойно отозвался Джеф. – Трейси…

Но Трейси не слушала его. Она просчитывала варианты.

Комиссариат полиции Амстердама располагается на углу Марникс-страат и Эландсграхт в красивом старом пятиэтажном здании из коричневого кирпича, с оштукатуренным белым коридором на первом этаже и ведущей наверх мраморной лестницей. В зале заседаний собрались на совещание полицейские: шесть голландских детективов и один иностранец – Дэниел Купер.

Инспектор Хооп ван Дюрен, крупный мужчина с мясистым лицом, украшенным усами вразлет, и раскатистым басом, обратился к возглавлявшему полицию главному комиссару Тоону Уилемсу, ладно сложенному, живому человеку:

– Нынешним утром Трейси Уитни прибыла в Амстердам, господин главный комиссар. Интерпол не сомневается, что кража бриллиантов «Де Бирс» – дело ее рук. А присутствующий здесь мистер Купер полагает, что она осталась в Голландии, намереваясь совершить новое преступление.

Главный комиссар Уилемс повернулся к американцу:

– У вас имеются доказательства, мистер Купер?

Дэниел Купер не нуждался ни в каких доказательствах. Он знал Трейси Уитни до мозга костей. Разумеется, она находится здесь, чтобы совершить преступление, совершенно особенное и недоступное их скудному воображению. Купер с трудом сдерживался.

– Никаких доказательств. Именно поэтому ее необходимо брать с поличным.

– И как вы предлагаете это сделать?

– Не выпускать ее из нашего поля зрения.

Местоимение «нашего» насторожило главного комиссара. Он разговаривал по поводу Купера с инспектором Треньяном в Париже. «Неприятный, но дело знает. Если бы мы послушали его, то захватили бы эту Трейси с поличным». Вот и сейчас Купер говорил об аресте с поличным.

Тоон Уилемс принял решение – отчасти потому, что видел, какую шумиху подняла пресса по поводу провала парижской полиции в деле с бриллиантами «Де Бирс». «Французы облажались, а мы справимся», – подумал он.

– Хорошо, – заключил Уилемс. – Если эта госпожа прибыла в Голландию, чтобы испытать на прочность нашу полицию, мы продемонстрируем ей наши возможности. – Главный комиссар обратился к инспектору ван Дюрену: – Примите все необходимые меры.

Амстердам разделен на шесть зон полицейской ответственности. Но по приказу инспектора Хоопа ван Дюрена бригады наружного наблюдения были сформированы независимо от границ районов.

– Я требую, чтобы за ней следили двадцать четыре часа в сутки, – наставлял он. – Глаз с нее не спускайте! – Ван Дюрен повернулся к американцу: – Вы удовлетворены, мистер Купер?

– Нет, пока мы не поймаем ее.

– Поймаем, – заверил его голландец. – Мы же не зря гордимся тем, что у нас лучшая полиция в мире.

Амстердам – рай для туристов. Край мельниц и дамб, где двускатные крыши осеняют паутину отороченных деревьями каналов, и на плавучих домиках, украшенных ящиками с геранью, полощется на ветру белье. Таких милых людей, как голландцы, Трейси не встречала.

– Все они кажутся такими счастливыми, – заметила она.

– Не забывай, изначально они – люди-цветы. Тюльпаны.

Трейси рассмеялась и взяла Джефа за руку. Рядом с ним она чувствовала необычайную радость. Какой он замечательный! А Джеф, глядя на нее, думал: «Я самый счастливый человек на свете».

Они осматривали достопримечательности, как обычные туристы. Прохаживались по Алберт Куйп-страат, рынку на открытом воздухе, ряды которого тянулись на целые кварталы и где стояли лотки с антиквариатом, фруктами, овощами, цветами и одеждой, заглядывали на площадь Дам, где собиралась молодежь послушать бродячих певцов и панковские группы. Съездили в Волендам, живописную старинную рыбацкую деревню на Северном море, и Мадуродам – Голландию в миниатюре. Когда они проезжали мимо аэропорта «Схипхол», Джеф заметил:

– Еще недавно это место находилось под водами Северного моря. Слово «схипхол» означает кладбище кораблей.

Трейси крепче прижалась к нему.

– Как здорово любить такого умного парня.

– Ты еще не то услышишь. Двадцать пять процентов страны отвоевано у воды. И вся Голландия лежит на шестнадцать футов ниже уровня моря.

– Страшно.

– Нечего бояться, пока вон тот малыш держит пальчиком дамбу.

Куда бы они ни шли, за ними следовали детективы, и каждый вечер Дэниел Купер изучал представляемые инспектору ван Дюрену рапорты. В них не было ничего необычного, но подозрения американца не рассеивались. «Она на что-то нацелилась, на что-то большое. Интересно, она понимает, что за ней следят? Знает, что я намерен раздавить ее?»

До сих пор у детективов не было оснований считать, что Трейси и Джеф чем-то отличаются от обычных туристов.

– А разве вы не можете ошибаться? – спросил Купера инспектор ван Дюрен. – Люди приехали в Голландию просто отдохнуть.

– Исключено! – упрямо возразил американец. – Я не ошибаюсь. – Купер испытывал неприятное чувство, что время стремительно убегает, и если в самом ближайшем будущем Трейси не сделает ход, наблюдение снова снимут. Никак нельзя этого допустить. И он сам ходил на дежурства с детективами.

Джеф и Трейси заняли в «Амстеле» соседние номера.

– Для солидности, – объяснил Джеф. – Но далеко я тебя не отпущу.

– Обещаешь?

Каждую ночь он оставался у нее до рассвета и они занимались любовью. Джеф оказался изобретательным любовником: то нежным и внимательным, то диким и необузданным.

– Я впервые поняла, для чего у меня тело, – прошептала Трейси. – Спасибо, любимый.

– Не за что. Удовольствие получаю я.

– Только половину.

Они бродили по городу без всякой видимой цели, обедали в «Эксельсиоре» в отеле «Европа», ужинали в «Баудери», отведали все двадцать четыре блюда в «Индонезийском Бали». Попробовали ервтенсоеп, знаменитый голландский гороховый суп, хутспот, картофель, морковь и лук, и смесь из тринадцати овощей с копченой колбасой. Прогулялись по району красных фонарей, где в витринах выставляли свои отнюдь не миниатюрные прелести упитанные шлюхи. И ежевечерний отчет инспектору Хоопу ван Дюрену завершался одними и теми же словами: «Ничего подозрительного».

«Терпение, – говорил себе Дэниел Купер. – Только терпение».

Побуждаемый американцем, ван Дюрен явился к начальнику полиции и попросил разрешения установить в гостиничных номерах подозреваемых подслушивающие устройства. В разрешении было отказано.

– Приходите, когда у вас будут более веские основания, – ответил комиссар Уилемс. – А до тех пор я не позволю вам прослушивать телефоны людей, чья вина состоит только в том, что они приехали в Голландию туристами.

Этот разговор состоялся в пятницу. А в понедельник Джеф и Трейси отправились на Паулюс Поттер-страат в Костере, где находился столичный алмазный центр, – посетить Нидерландскую ограночную фабрику. Дэниел Купер шел следом за ними с бригадой детективов. На фабрике было множество туристов. Гид, говорящий по-английски, вел их по цехам, рассказывая о различных этапах огранки камней, а в конце экскурсии посетители попадали на выставку, где у стен располагались витрины с предназначенными на продажу бриллиантами. Большинство туристов приходили на фабрику именно ради этого. В центре помещения на эффектном постаменте в стеклянном кубе красовался самый необыкновенный бриллиант, который Трейси уже видела.

– А это, – с гордостью сообщил гид, – знаменитый бриллиант «Лукулл», о котором вы все, разумеется, слышали. Некогда его купил известный театральный актер для своей жены-кинозвезды. Это один из самых лучших камней в мире.

– Видимо, его много раз пытались украсть? – громко спросил Джеф.

Купер подошел ближе, чтобы лучше слышать.

– Nee mijnheer,[127] – с готовностью ответил гид и кивнул на вооруженного охранника, стоявшего рядом: – Этот камень оберегают надежнее, чем сокровища лондонского Тауэра. Так что опасности нет никакой. Если кто-нибудь коснется стекла, немедленно раздастся звонок и все окна и двери закроются. На ночь включают инфракрасную сигнализацию, и при попытке проникновения в зал в полицейском управлении принимают тревогу.

– Понятно, – кивнул Джеф. – Значит, этот алмаз никто не пытался украсть.

Купер выразительно посмотрел на детективов. Вечером об этом разговоре доложили инспектору ван Дюрену.

На следующий день Трейси и Джеф посетили Рейксмюсеум. При входе Джеф купил путеводитель, и они прошли по коридору в зал Славы, где были выставлены полотна Фра Анджелико,[128] Мурильо,[129] Рубенса, Ван Дейка[130] и Тьеполо.[131] Трейси и Джеф медленно переходили от картины к картине и, осмотрев их, удалились в зал «Ночного дозора», где остановились перед самым знаменитым полотном Рембрандта. «Господи Боже мой!» – подумала симпатичная констебль первого класса Фиен Хауэр, которая вместе с другими следила за подозрительной парочкой. – Неужели «Ночной дозор»?»

Полностью картина называлась «Стрелки роты капитана Франса Баннинга Кока и лейтенанта Виллема ван Ройтенбурха». Картина отличалась необычайной четкостью цветов и композиции и изображала солдат, которые под началом своего живописно одетого командира готовились заступить в караул. Зона вокруг полотна была огорожена бархатными шнурами; неподалеку дежурил охранник.

– Трудно поверить, что Рембрандт за эту картину сполна огреб неприятностей, – проговорил Джеф.

– Почему? Она потрясающая!

– Его патрону, вот этому капитану на полотне, не понравилось, что художник уделил такое большое внимание другим фигурам. – Джеф повернулся к охраннику: – Надеюсь, картина в безопасности?

– Ja, mijnheer.[132] Всякого, кто решит что-нибудь украсть из нашего музея, обнаружат инфракрасные лучи, камеры слежения, а по ночам – два кинолога с собаками.

Джеф удовлетворенно улыбнулся.

– Значит, полотно останется здесь навсегда.

Вечером этот обмен фразами передали ван Дюрену.

– «Ночной дозор»! – воскликнул полицейский. – Нет, это невозможно!

Дэниел Купер только моргнул своими близорукими глазами.

В здании городского собрания Амстердама шел слет филателистов. Трейси и Джеф появились там одними из первых. Помещение усиленно охранялось, потому что многие марки считались бесценными. Купер и голландские детективы наблюдали, как два посетителя рассматривали редкие коллекции. Трейси остановилась перед «Британской Гвианой» – неприглядным шестиугольником в красных анилиновых тонах.

– Какая замухрышка.

– Зря ты так, – упрекнул ее Джеф. – Эта марка – единственная в своем роде.

– И сколько она стоит?

– Миллион долларов.

– Совершенно верно, сэр, – кивнул головой служитель. – Большинство людей смотрят на эту марку и не представляют ее истинной стоимости. Но вы, сэр, я вижу, любитель марок, вроде меня. В них история мира.

Трейси и Джеф перешли к следующей витрине, где демонстрировалась «Перевернутая Дженни»: на ней был изображен летящий вверх колесами самолет.

– Интересная штучка, – заметила Трейси.

– Она стоит… – начал стоящий у стенда охранник.

– Семьдесят пять тысяч долларов, – закончил за него Джеф.

– Именно, сэр.

Дальше выставлялся голубой двухцентовик Гавайской миссии.

– Эта стоит четверть миллиона долларов, – объяснил Джеф.

Купер смешался с толпой и следовал вплотную за ними.

Джеф показал на другую марку:

– Вот еще одна редкость. Однопенсовик почты Маврикия. Тот, кто гравировал надпись, видимо, сильно размечтался и написал вместо «с оплаченными почтовыми расходами» просто «почта». Теперь за этот однопенсовик дают очень много пенсов.

– Она такая крохотная и беззащитная. Ее очень легко унести, – забеспокоилась Трейси.

– Вору далеко не уйти, – улыбнулся охранник при стенде. – Витрина опутана электронными датчиками, в здании день и ночь дежурит вооруженный патруль.

– Рад это слышать, – серьезно отозвался Джеф. – В наши дни никакие меры предосторожности не лишние.

В тот день инспектор Хооп ван Дюрен и Дэниел Купер вместе пошли к главному комиссару Уилемсу. Ван Дюрен положил на стол начальника рапорт и ждал.

– Здесь нет ничего определенного, – заметил Уилемс. – Однако создается впечатление, что ваши подозреваемые разнюхивают выгодную цель. Хорошо, инспектор. Считайте, что у вас есть разрешение установить в их гостиничных номерах подслушивающие устройства.

Дэниел Купер пришел в восторг. Теперь эта Трейси не утаится от него. Отныне он будет знать все, что она говорит, думает и делает. Представив Трейси и Джефа в постели, Купер снова почувствовал на щеке прикосновение ее исподнего. Такая мягкая, сладко пахнущая ткань.

В тот вечер он снова пошел в церковь.

Пока Джеф и Трейси ужинали в ресторане, в их номера проникли техники полицейского управления и установили крохотные беспроводные передатчики, замаскировав их за картинами, в лампах и под столами.

Инспектор Хооп ван Дюрен снял номер этажом выше, и там установили подключенный к магнитофону приемник с антенной.

– Включается от звука голоса, – объяснил техник. – Дежурить нет необходимости. Как только в номерах заговорят, магнитофон заработает автоматически.

Но Купер хотел дежурить. Он хотел быть там. Такова была Божья воля.

33

Рано утром на следующий день Дэниел Купер, инспектор Хооп ван Дюрен и его молодой помощник констебль Уиткамп сидели в верхнем номере и слушали разговоры внизу.

– Еще кофе? – голос Джефа.

– Нет, спасибо, дорогой, – голос Трейси. – Попробуй сыр, который нам принесли из обслуживания номеров. Просто замечательный.

Короткое молчание.

– М-м-м… Восхитительно! Чем хочешь сегодня заниматься? Может, съездим в Роттердам?

– А если остаться дома и отдохнуть?

– Заманчиво.

Дэниел Купер понял, что они подразумевали под словом «отдохнуть», и поджал губы.

– Королева открывает новый дом для сирот.

– Очень мило. По-моему, голландцы самые радушные и щедрые люди на свете.

– Они бунтари – не признают никаких законов и правил.

Смех.

– Поэтому они нам так и нравятся.

Обычный утренний треп любовников. «Как они свободно держатся, как они раскованны друг с другом, – думал Купер. – Но она мне за это заплатит!»

– Кстати, о щедрости, – голос Джефа. – Знаешь, кто остановился в нашем отеле? Максимилиан Пьерпонт. Мне его так недоставало на «Королеве Елизавете II».

– А мне – в Восточном экспрессе.

– Наверное, приехал ободрать очередную компанию. Раз уж мы оказались рядом, надо им заняться. Поскольку он тут, под боком…

Трейси рассмеялась:

– Вполне с тобой согласна, милый.

– Помнится, наш друг всегда возит с собой бесценные артефакты. У меня появилась идея.

Вмешался другой женский голос:

– Не возражаете, если я сейчас уберу комнату?

Ван Дюрен повернулся к констеблю Уиткампу:

– Установите наблюдение за Максимилианом Пьерпонтом. Немедленно доложите, если Уитни или Стивенс попытаются завязать с ним знакомство.

Инспектор ван Дюрен явился на доклад к главному комиссару Тоону Уилемсу.

– Похоже, они нацелились на разные объекты: проявляют большой интерес к богатому американцу Максимилиану Пьерпонту, посетили филателистическую выставку, осмотрели бриллиант «Лукулл» на Нидерландской ограночной фабрике и два часа торчали перед «Ночным дозором».

– «Ночным дозором»? Нет, это совершенно невозможно!

Главный комиссар откинулся на спинку кресла, размышляя, не напрасно ли он тратит свое драгоценное время и не напрасно ли разбазаривает людские ресурсы. Уж слишком много он выслушивает рассуждений и слишком мало ему представляют фактов.

– Таким образом, вы не готовы сказать, какой именно объект выбрали подозреваемые?

– Нет, господин главный комиссар. Боюсь, они сами пока не решили. Но как только наметят цель, сразу нам об этом сообщат.

– Вам сообщат? – нахмурился Уиллемс.

– «Жучки», – объяснил ван Дюрен. – Они понятия не имеют, что их подслушивают.

Ясность наступила на следующее утро. Трейси и Джеф заканчивали завтрак в номере Трейси. На посту прослушивания на верхнем этаже дежурили Дэниел Купер, инспектор Хооп ван Дюрен и констебль Уиткамп. Они различили звук разливаемого в чашки кофе.

– Послушай, Трейси, вот интересный абзац. Наш друг был прав: «Амро-банк» переправляет пять миллионов долларов в золотых слитках в Голландскую Вест-Индию.

В номере наверху констебль Уиткамп удивленно изогнул брови:

– Это невозможно…

– Тсс…

Они продолжали слушать.

Прозвучал голос Трейси:

– Интересно, сколько весят пять миллионов долларов в золотых слитках?

– Могу сказать тебе точно, дорогая: тысячу шестьсот семьдесят два фунта. Это что-то около шестидесяти семи золотых слитков. Золото хорошо тем, что оно абсолютно анонимно. Расплавляешь, и вот оно уже никому не принадлежит. Разумеется, непросто вывезти такое количество металла из Голландии.

– Прежде чем вывозить, надо взять его. А как? Не зайдешь же в банк и просто так не отнимешь!

– Что-то в этом роде.

– Ты шутишь!

– Когда речь идет о таких суммах, я никогда не шучу! Слушай, Трейси, давай сходим в этот «Амро-банк», осмотримся, что там к чему.

– Что ты задумал?

– Расскажу по дороге.

Послышался скрип двери, и голоса стихли.

Инспектор ван Дюрен яростно крутил усы.

– У них нет ни малейшей возможности завладеть этим золотом. Я сам разрабатывал меры безопасности.

– Если в системе охраны банка есть хоть малейший изъян, Трейси Уитни найдет его, – проговорил Дэниел Купер.

Инспектору ван Дюрену стоило большого труда сдержаться – тем более при его вспыльчивом характере. Этот американец допек его – с самого начала держался с превосходством, будто дарованным ему Богом. Но ван Дюрен был до мозга костей полицейским, и ему приказали сотрудничать с этим человеком. Он повернулся к констеблю Уиткампу:

– Усильте группу наблюдения. Немедленно! Пусть фотографируют, а затем допрашивают всех, с кем они вступают в контакт. Ясно?

– Есть, инспектор.

– Только пусть действуют очень осторожно. Подозреваемые не должны догадаться, что за ними следят.

– Есть, инспектор.

Ван Дюрен посмотрел на Дэниела Купера:

– Вы довольны?

Американец не потрудился ответить.

Следующие пять дней Трейси и Джеф не давали отдыха людям ван Дюрена, а Купер каждый вечер изучал все поступающие рапорты. По ночам детективы уходили с поста прослушивания, но он оставался и фиксировал все, стараясь уловить доносившиеся снизу звуки любви. Купер ничего не различал, но представлял, как стонет от наслаждения Трейси: «Да, да, дорогой… Я сейчас умру… Как здорово! Сделай так еще!»

Затем долгий прерывистый вздох и тихое, пресыщенное чувством молчание. И все это ради него.

«Скоро ты будешь моей, – думал Купер. – И больше ничьей!»

Днем Джеф и Трейси расстались и ходили отдельно. И повсюду за ними следили. Джеф посетил типографию неподалеку от Лейдсеплейна, и люди ван Дюрена с улицы наблюдали, как он что-то серьезно обсуждал с печатником. Потом один из них вошел внутрь и показал хозяину перечеркнутую красной диагональю пластиковую карточку с официальной печатью, фотографией и белыми и синими полосками.

– Что хотел человек, с которым вы сейчас разговаривали?

– У него закончились визитки. Он заказал новые.

– Дайте взглянуть.

Печатник подал рукописный текст:

Служба безопасности Амстердама

Корнелий Уилсон, старший следователь

На следующий день констебль первого класса Фиен Хауэр пряталась за дверью зоомагазина, пока Трейси Уитни находилась внутри. Через пятнадцать минут Трейси покинула магазин. Констебль вошла и предъявила свои документы.

– Чего хотела дама, только что посетившая вас?

– Купила аквариум с золотыми рыбками, пару волнистых попугайчиков, канарейку и голубя.

– Странный набор. Вы сказали, голубя? Самого обыкновенного голубя?

– Да. Но ни на одном зооскладе голубя не оказалось. Я проинформировала ее, что нам придется специально заказывать птицу.

– И куда вы должны все это доставить?

– В отель «Амстел».

На другом конце города Джеф беседовал с вице-президентом «Амро-банка». Они заперлись на тридцать минут, а когда Джеф ушел, в кабинете банковского служащего появился детектив:

– Будьте любезны, объясните, что привело к вам этого человека?

– Господина Уилсона? Он старший следователь службы безопасности, услугами которой пользуется наш банк.

– Он хотел обсудить с вами организацию текущих мероприятий безопасности?

– М-м-м… ну, в общем-то да…

– И вы обсуждали?

– А почему бы и нет? Но прежде я принял меры предосторожности – позвонил в компанию и справился, имеет ли он такие полномочия.

– Кому вы звонили?

– В службу безопасности. Номер был указан на его визитке.

В три часа дня из «Амро-банка» выехал бронированный фургон. С противоположной стороны улицы его сфотографировал Джеф, а Джефа сфотографировал стоявший в подъезде в нескольких ярдах от него детектив.

В полицейском управлении на Эландсграхт инспектор ван Дюрен положил на стол главному комиссару список растущих улик.

– Что все это значит? – сухо спросил Уилемс.

– Я вам скажу, что у нее на уме, – убежденно ответил Дэниел Купер. – Она планирует перехватить золотой груз.

Все посмотрели на него.

– Может, расскажете мне, как она намерена совершить это чудо? – спросил главный комиссар.

– Могу. – Купер знал нечто такое, чего не знали другие. Понимал Трейси, ее душу и ум. Он влез в ее шкуру, научился думать, как она, и строить планы… предвидеть каждый ее шаг. – Она воспользуется ложным фургоном, на котором вывезет из банка золото, опередив настоящую машину.

– Все это как-то притянуто за уши, мистер Купер.

– Не знаю, что у нее на уме, – вмешался инспектор ван Дюрен, – но она явно что-то замышляет. У нас есть записи их разговоров.

В воображении Дэниела Купера прозвучали другие звуки: шепот, крики и стоны. Она вела себя как потаскуха. Ну ничего, там, куда он отправит ее, к ней много лет не прикоснется ни один мужчина.

– Они выяснили, как обеспечена безопасность банка, – продолжал инспектор. – Знают время, когда приезжает бронефургон и…

Главный комиссар изучал лежащий перед ним рапорт.

– Волнистые попугайчики, золотые рыбки, голубь и канарейка… Вы полагаете, вся эта чушь имеет отношение к краже?

– Нет, – ответил ван Дюрен.

– Да, – возразил Купер.

Фиен Хауэр, констебль первого класса, в полиэстровом костюме цвета морской волны следовала за Трейси Уитни по Принсенграхт. Подозреваемая перешла через мост на другую сторону канала, зашла в телефонную будку и минут пять о чем-то говорила. Констебль огорчилась, что не слышит слов. Но даже если бы ей удалось подслушать, она бы ничего не поняла.

– На Марго можно положиться, – говорил в Лондоне Гюнтер Хартог. – Но ей необходимо время. По крайней мере две недели. – Несколько минут он слушал молча, затем продолжил: – Понятно. Когда все будет готово, я свяжусь с вами. Будьте осторожны. И передайте привет Джефу.

Трейси повесила трубку, вышла из кабинки и дружески кивнула женщине в брючном костюме цвета морской волны, которая ждала, когда освободится телефон.

На следующий день в одиннадцать утра один из детективов докладывал ван Дюрену:

– Я в компании «Уолтерс» по прокату грузовых автомобилей, инспектор. Только что Джеф Стивенс взял напрокат машину.

– Какую?

– Служебный фургон.

– Попросите его описание. Жду у телефона.

Через несколько минут в трубке снова раздался голос:

– Вы слушаете? Диктую данные…

– Фургон имеет двадцать футов в длину, – опередил его ван Дюрен, – семь в ширину и шесть в высоту, два ведущих моста.

Последовала недоуменная пауза.

– Совершенно верно, инспектор. Как вы узнали?

– Не важно. Какого он цвета?

– Синий.

– Кто ведет Стивенса?

– Якобс.

– Хорошо. Прошу немедленно обо всем докладывать.

Хооп ван Дюрен положил на рычаг трубку и поднял глаза на Купера:

– Вы все угадали, кроме одного – фургон синий.

– Он отправит его в окрасочную мастерскую.

Окрасочная мастерская располагалась в гараже на Дамраке. Двое рабочих покрывали фургон серым металликом, а Джеф стоял рядом. С крыши, сквозь слуховое окно, этот процесс фотографировал детектив.

Часом позже снимок лежал на столе инспектора ван Дюрена. Он подтолкнул его Дэниелу Куперу.

– Его перекрасили в цвет машины инкассаторской службы. Теперь мы можем их брать.

– На каком основании? На том, что у них фальшивые визитные карточки и они перекрасили фургон? Единственный шанс предъявить им серьезное обвинение – арестовать в тот момент, когда они попытаются украсть золотые слитки.

Паршивец ведет себя так, словно это он здесь начальник!

– Как вы считаете, что он предпримет дальше?

Дэниэл Купер вгляделся в фотографию.

– Этот фургон не выдержит веса золота. Потребуется укрепить доски пола.

Это был маленький уединенный гараж на Муйдер-страат.

– Goede morgen, mijnheer.[133] Чем могу служить?

– Я намерен перевезти на этой машине железный лом и не уверен, что пол выдержит. Не могли бы вы скрепить доски металлическими скобами?

Механик обошел вокруг фургона.

– Конечно. Никаких проблем.

– Отлично.

– Все будет готово к vrijdag… пятнице.

– Я хотел бы получить машину завтра.

– Завтра? Нет…

– Плачу вдвойне.

– Тогда donderdag… в четверг.

– Даю втройне.

Механик задумчиво почесал подбородок.

– Завтра в какое время?

– К полудню.

– Договорились.

– Dank je wel.[134]

– Tot uw dienst.[135]

Через минуту после того, как Джеф покинул гараж, механика допрашивал полицейский.

В то же утро группа наблюдения за Трейси видела, как она приехала на канал Ауде-сханс и полчаса разговаривала с владельцем мотобаржи. После ее ухода один из детективов ступил на борт суденышка и представился хозяину, который потягивал bessenjenever – крепкий джин с красной смородиной.

– Что хотела от вас эта молодая дама? – спросил он.

– Она и ее муж желают совершить поездку по каналам. Она на неделю зафрахтовала мою баржу.

– Начиная с какого времени?

– С пятницы. Прекрасный отдых, mijnheer. Если вы с женой тоже захотите отдохнуть…

Но детектив не слушал; он уже ушел.

Голубя, которого Трейси заказала в зоомагазине, доставили в отель в птичьей клетке. Дэниел Купер заглянул в зоомагазин и задал хозяйке несколько вопросов.

– Какой породы голубя вы ей продали?

– О! Самого обычного.

– Вы уверены, что этот голубь не из породы тех, которые умеют возвращаться домой?

– Абсолютно. Потому что сама поймала его накануне вечером в Вондел-парке.

– Тысяча фунтов золота – и самый обыкновенный голубь… Зачем? – недоумевал Дэниел Купер.

За пять дней до того, как должна была начаться транспортировка золота из «Амро-банка», на столе у инспектора Хоопа ван Дюрена скопилась целая груда фотографий.

«Каждый снимок – звено в цепочке, которая позволит поймать ее в ловушку», – думал Дэниел Купер. Амстердамская полиция не могла похвастаться воображением, но американец отдавал ей должное – голландцы отличались большой скрупулезностью. Каждый шаг к предстоящему преступлению снимали на пленку и протоколировали. Теперь Трейси Уитни не избежать правосудия.

«Ее наказание станет моим искуплением».

Забрав свежевыкрашенный фургон, Джеф Стивенс отвез его в маленький гараж, который он снял в Оуде Зийдс Кольк, старейшем районе Амстердама. В тот же гараж доставили шесть деревянных ящиков, помеченных надписями «оборудование».

Снимки этих ящиков легли на стол инспектора ван Дюрена, когда он слушал последнюю магнитофонную запись.

Голос Джефа:

– Когда поведешь фургон от банка к барже, не превышай скорость. Мне необходимо точно знать, сколько времени займет путь. Вот секундомер.

– Ты не поедешь со мной, дорогой?

– Нет, у меня другие дела.

– Что слышно о Монти?

– Прибывает вечером в четверг.

– Кто такой этот Монти? – спросил инспектор ван Дюрен.

– Видимо, тот тип, который будет играть роль второго охранника, – предположил Дэниел Купер. – Им понадобится форма.

Магазин готового платья располагался в торговом центре на Питер Корнелис Хоофт-страат.

– Нам нужны две форменки для костюмированной вечеринки, – объяснил Джеф продавцу. – Что-нибудь вроде той, что у вас на витрине.

Через час инспектор ван Дюрен рассматривал фотоснимок формы охранника.

– Заказал две таких. Продавцу сообщил, что заберет их в четверг.

Размер второй форменки свидетельствовал о том, что она предназначалась человеку намного крупнее Джефа Стивенса.

– Наш приятель Монти будет ростом шесть футов три дюйма и весом что-то около двухсот двадцати фунтов, – заметил Дэниел Купер. – Надо попросить Интерпол покопаться в компьютерах. Что-нибудь должно выплыть.

В арендованном гараже Джеф примостился на крыше фургона, а Трейси устроилась на водительском месте.

– Готова? – спросил Джеф. – Давай!

Трейси нажала кнопку на панели, и по бокам фургона раскаталось большое полотнище брезента с надписью «“Хайнекен” – голландское пиво».

– Получилось! – обрадовался Джеф.

– Пиво «Хайнекен»? – Инспектор ван Дюрен обвел взглядом собравшихся в его кабинете. По стенам были развешаны увеличенные фотографии и памятные записки.

Дэниел Купер молча сидел в глубине комнаты. Он считал совещание бессмысленным. Купер давно предвидел каждый последующий шаг Трейси Уитни и ее любовника. Они попались в ловушку, и эта ловушка скоро захлопнется. И по мере того как полицейские все больше волновались, Купера охватывало странное спокойствие.

– Все встало на свои места, – говорил инспектор ван Дюрен. – Подозреваемые выяснили, когда в банк прибывает инкассаторский фургон, и планируют приехать на полчаса раньше, представившись охранниками службы безопасности. Когда появится настоящий фургон, они будут уже далеко. – Полицейский показал на бронированную машину. – Отъезжая от банка, автомобиль будет иметь такой вид, но, миновав квартал, где-нибудь на тихой улочке внезапно преобразится. – Ван Дюрен продемонстрировал фотографию фургона с рекламой пива «Хайнекен».

– Инспектор, вы представляете, как они рассчитывают вывезти золото из страны? – спросил сидевший в глубине комнаты детектив.

Ван Дюрен ткнул в снимок, где Трейси Уитни поднимается на борт мотобаржи.

– Сначала вот на этом. Голландия настолько прорезана каналами и водными путями, что преступники легко затеряются в их сети. – Следующий снимок был сделан с воздуха. На нем фургон ехал вдоль берега канала. – Преступники хронометрировали, сколько времени занимает дорога от банка до стоянки баржи. Золото нужно погрузить на судно прежде, чем заподозрят неладное. – Инспектор перешел к последней фотографии, увеличенному снимку грузового судна. – Два дня назад Джеф Стивенс зарезервировал грузовое место на «Оресте», который на следующей неделе отплывает из Роттердама. Груз зарегистрирован как «механическое оборудование». Пункт назначения – Гонконг. – Инспектор обернулся к присутствующим: – Господа, мы вмешаемся в их планы. Позволим погрузить золотые слитки в фургон. – Он покосился на Дэниела Купера и улыбнулся. – И возьмем их с поличным.

Следивший за Трейси детектив видел, как она зашла в «Америкэн экспресс», получила средних размеров коробку в обертке и тут же вернулась в отель.

– Не было никакой возможности определить, что там внутри, – сетовал инспектор ван Дюрен, разговаривая с Дэниелом Купером.

В компьютерах Интерпола не содержалось никакой информации о двухсотдвадцатифунтовом богатыре Монти.

В четверг вечером инспектор ван Дюрен, Дэниел Купер и констебль Уиткамп дежурили в номере отеля «Амстел» и прослушивали голоса внизу.

Голос Джефа:

– Я окажусь в банке ровно за тридцать минут до настоящего фургона, так что времени останется достаточно. Когда приедут инкассаторы, мы уже будем грузить золото на баржу.

Голос Трейси:

– Я попросила механиков проверить мотор и заправить машину бензином. Фургон готов.

– Ими остается только восхищаться, – заметил констебль Уиткамп. – Ничего не оставляют на волю случая.

– Рано или поздно все оступаются, – бросил инспектор ван Дюрен.

Дэниел Купер молчал.

– Трейси, когда все кончится, поедем на раскопки, о которых мы с тобой говорили?

– В Тунис? С превеликой радостью, дорогой.

– Отлично. Я все устрою. И с этого момента бросим все дела и будем развлекаться и наслаждаться жизнью.

– Лет на двадцать вашу жизнь устроят за вас, – пробормотал инспектор ван Дюрен. Он поднялся и потянулся. – Что ж, можно расходиться. На завтра все готово – имеем право спокойно поспать.

К Дэниелу Куперу сон не шел. Он представлял, как Трейси хватает и ведет полиция, видел ужас на ее лице. Это возбуждало его. Он пошел в ванную и включил очень горячую воду. Снял очки, стянул пижаму и лег в кипяток. Задание почти выполнено – теперь она за все заплатит, точно так же, как он заставлял платить других шлюх. Завтра в это время он будет на пути домой. «Нет, нет, не домой, – поправился Купер. – К себе в квартиру. Дом – это то теплое, надежное место, где мама любила меня так, как никого в мире».

– Ты мой малыш, – говорила она. – Не знаю, что бы я без тебя делала.

Отец Дэниела исчез, когда ему было четыре года. Сначала он винил в этом себя, но потом мама объяснила, что это случилось из-за другой женщины. Дэниел ненавидел эту другую, потому что из-за нее плакала мама. Он никогда не видел ее, но знал, что она – шлюха, поскольку мама так называла ее. Потом Дэниел радовался, что шлюха увела отца; ведь теперь мама принадлежала только ему. Зимы в Миннесоте были холодными, и мама позволяла ему забираться к себе в кровать и прижиматься к ней под теплым одеялом.

– Вот вырасту и женюсь на тебе, – обещал Дэниел. Мама смеялась и гладила его по волосам.

В школе Дэниел всегда был первым в классе. Он хотел, чтобы мама гордилась им.

– Какой у вас славный мальчик, миссис Купер.

– Я знаю: умнее моего малыша никого нет.

Когда Дэниелу исполнилось семь лет, мама стала приглашать к обеду соседа – огромного волосатого мужчину, и Дэниел заболел. Он несколько недель провалялся в постели с очень высокой температурой, и мама пообещала, что больше этого не повторится. «Кроме тебя, мне никто не нужен», – сказала она.

И Дэниел стал счастливее всех на свете. Его мама была самой красивой женщиной. Когда она уходила из дома, он наведывался в ее комнату и открывал шкафы и ящики. Вынимал ее белье и касался щекой мягкой ткани. Белье пахло… О, как замечательно оно пахло!

Купер лежал в горячей ванне в амстердамской гостинице и вспоминал, как умерла мать. Это случилось в день его двенадцатилетия. У Купера болели уши, и его пораньше отпустили из школы. Он притворился, что ему хуже, чем было на самом деле, поскольку хотел домой, где мама утешит его и уложит в постель, и будет над ним хлопотать. Вернувшись из школы, Дэниел направился в ее комнату. Мама лежала на постели нагая, но была не одна. И выделывала немыслимые вещи с живущим по соседству мужчиной: целовала его волосатую грудь и обрюзгший живот. И двигалась все ниже, туда, где между ног краснел его огромный член. Прежде чем взять его в рот, она прошептала: «Я люблю тебя».

Это было самым немыслимым из всего. Дэниел бросился в свою ванную, и там его вырвало. Он разделся и тщательно вымылся, потому что мама всегда учила его опрятности. Теперь уши Дэниела болели по-настоящему. Из коридора до него донеслись голоса, и он прислушался.

– Дорогой, тебе лучше уйти, – говорила мама. – Мне надо помыться и одеться. Скоро придет из школы Дэниел. Я устраиваю ему день рождения. До завтра, милый.

Послышался скрип входной двери, затем в маминой спальне побежала вода. Хотя теперь это была уже не его мать. Это была шлюха, творившая в постели с мужчинами грязные вещи. Ничего подобного с ним она не делала.

Купер зашел в ее ванную – голым. На ее развратном лице играла улыбка. Она повернула голову.

– Дэниел?.. Дорогой?.. Ты что?.. – В руке он сжимал большие портновские ножницы. – Дэниел!.. – Ее рот растянулся в большое алое «О», но до первого удара в грудь больше из него не вылетело ни звука. Он бил незнакомку в грудь и приговаривал:

– Шлюха! Шлюха! Шлюха!

Вдвоем они исполняли смертельный дуэт, пока в конце концов не остался только его голос:

– Шлюха… Шлюха…

Он был весь забрызган ее кровью. Встал под ее душ и скреб себя до тех пор, пока не стало саднить кожу.

Мать убил сосед, и ему придется за все заплатить.

Все последующее происходило будто по неземному наитию и как в замедленной съемке. Дэниел тщательно стер полотенцем с ножниц отпечатки пальцев и швырнул их в воду. Ножницы глухо стукнули об эмалированное дно. Оделся и вызвал полицию. Сначала, воя сиренами, приехали две патрульные машины, затем еще одна – со следователями. Они задавали Дэниелу вопросы, и он рассказал, как его раньше отпустили из школы и как он заметил выходящим из их двери соседа Фреда Циммера. На допросе мужчина сознался, что был любовником матери Дэниела, однако отрицал, что убил ее. И только благодаря свидетельству Дэниела суд признал его виновным.

– Подходя к дому, ты видел, как ваш сосед Фред Циммер выбегал из вашей двери?

– Да, сэр.

– Ты ясно разглядел его?

– Да, сэр. На его руках была кровь.

– Что ты сделал потом, Дэниел?

– Я… я очень испугался. Понял, с моей мамой произошло нечто ужасное.

– Ты вошел в дом?

– Да, сэр.

– И что дальше?

– Я позвал: «Мама!», она не ответила. Я заглянул в ванную и…

Здесь мальчик истерически разрыдался, и его пришлось увести с места для дачи показаний.

Через тринадцать месяцев Фреда Циммера казнили.

А двенадцатилетнего подростка отправили жить к дальней родственнице в Техас. До этого он не был знаком с тетей Мэтти. Она оказалась суровой женщиной, фанатичной баптисткой самых строгих правил, поэтому не сомневалась, что всех грешников ожидает адское пламя. В ее доме не было ни любви, ни сострадания, и Дэниел рос, страшась своей тайной вины и грозящего ему проклятия. Вскоре после убийства матери у Дэниела начались проблемы со зрением. Врачи утверждали, что они носили психосоматический характер.

– Сознание блокирует область, которую мозг не желает видеть, – объяснил доктор.

Линзы на очках с годами становились все толще.

В семнадцать лет Дэниел навсегда сбежал от тети Мэтти и из Техаса. Добрался до Нью-Йорка и там нанялся рассыльным в Международную ассоциацию защиты страховщиков. За три года он дослужился до следователя и стал лучшим из всех. Никогда не требовал прибавки к жалованью или улучшения условий работы. Его это не волновало. Он был Божьей десницей, Его карающим мечом и наказывал порок.

Дэниел Купер вылез из ванны и лег в постель. «Завтра, – думал он. – Завтра настанет день Страшного суда над блудницей».

Он жалел об одном – что этого не увидит его мать.

34

Амстердам

Пятница, 22 августа, 8.00

Дэниел Купер и два прикрепленных к посту звукозаписи детектива слушали, о чем разговаривали за завтраком Трейси и Джеф.

– Джеф, что тебе дать: сладкую булочку? Кофе?

– Нет, спасибо.

«Это их последний завтрак в жизни», – подумал Дэниел Купер.

– Знаешь, что меня больше всего радует? Наше предстоящее плавание на барже.

– У нас такой большой день, а ты говоришь о какой-то барже. Почему?

– Потому что мы там будем вдвоем. Думаешь, я сумасшедшая?

– Конечно. Но ты моя сумасшедшая.

– Поцелуй.

Раздался звук поцелуя.

«Хоть бы она немного разволновалась, – расстроился Купер. – Я хочу, чтобы она понервничала».

– Джеф, мне даже жалко уезжать отсюда.

– Посмотри на это с другой стороны. Здешний опыт нас нисколько не обеднил.

– Ты прав, – рассмеялась Трейси.

В девять часов они все еще трепались.

– Пора бы им начинать готовиться, – забеспокоился Купер. – Покончить с последними деталями. Что там с этим Монти? Где они встречаются?

Джеф тем временем говорил:

– Консьержем придется заняться тебе. И выписаться из гостиницы тоже. У меня много дел.

– Не возражаю. Консьерж здесь милашка. Почему у нас в Штатах нет консьержей?

– Это европейская традиция. Знаешь, с чего все началось?

– Нет.

– Во Франции, в 1627 году король Гуго построил в Париже тюрьму и назначил распоряжаться ею знатного человека. Он присвоил ему титул comte des cierges или concierge, то есть граф свечей. Тот получал два фунта и пепел из королевского камина. Впоследствии каждый, кто отвечал за тюрьму или замок, именовался консьержем. Потом такую должность ввели в гостиницах.

«О чем, черт возьми, они болтают? – недоумевал Купер. – Уже половина десятого. Им пора на выход!»

Незнакомый женский голос:

– Goede morgen, mevrouw, mijnheer.[136]

Голос Джефа:

– А я здесь не встретил ни одной симпатичной консьержки.

Озадаченный женский голос:

– Ik begrijp het niet.

Голос Трейси:

– Ни минуты не сомневаюсь, если бы такие были, мимо тебя не проскочили бы.

– Дьявольщина! Что там происходит? – Купер вскочил.

Полицейские ошарашенно переглядывались.

– Горничная звонит экономке. Она говорит, что ничего не понимает: слышит голоса, но никого нет.

– Что?! – Купер бросился к двери, слетел по лестнице и через несколько секунд вместе с детективами ворвался в номер Трейси. Кроме смущенной горничной, там никого не оказалось. На стоявшем перед диваном кофейном столике работал магнитофон.

Голос Джефа:

– Пожалуй, я передумал насчет кофе. Он еще горячий?

Голос Трейси:

– Угу.

Купер и детективы не верили собственным глазам.

– Н-ничего не понимаю, – запинаясь, пробормотал один из полицейских.

– Какой номер экстренной связи с полицией? – рявкнул американец.

– Двадцать два, двадцать два, двадцать два.

Купер поспешно набрал. Голос Джефа на пленке продолжал:

– По-моему, их кофе лучше нашего. Интересно, как они его готовят?

Американец кричал в телефон:

– Это Дэниел Купер. Найдите инспектора ван Дюрена! Сообщите ему, что Уитни и Стивенс скрылись. Пусть проверит гараж: там или нет их фургон. Я еду в банк! – Он бросил на рычаг трубку.

Голос Трейси говорил:

– Ты не пробовал кофе, который варили с яичной скорлупой? Это так…

Купер выбежал за дверь.

– Все в порядке, – успокоил коллег инспектор ван Дюрен. – Фургон покинул гараж. Они на пути к нам. – Ван Дюрен, Купер и два детектива находились на командном полицейском посту на крыше здания напротив «Амро-банка». – Видимо, они поняли, что их подслушивают, и решили форсировать планы, – продолжал инспектор. – Но не тревожьтесь, мой друг. Посмотрите сюда. – Он подтолкнул американца к установленному на крыше широкоугольному телескопу: внизу, на улице, человек в форме уборщика старательно драил медную табличку с названием банка… другой подметал тротуар… на углу торговец продавал газеты… три рабочих занимались каким-то ремонтом. Все были снабжены миниатюрными рациями.

– Первый? – произнес инспектор ван Дюрен в микрофон.

– На связи, инспектор, – отозвался уборщик.

– Второй?

– Слышу вас хорошо, – ответил подметальщик тротуара.

– Третий?

Продавец газет посмотрел наверх и кивнул.

– Четвертый?

Ремонтники прервали работу, и один из них передал по рации:

– Все готово, сэр.

Ван Дюрен повернулся к Куперу:

– Для беспокойства нет причин. Золото до сих пор в банке. Единственный способ захватить его – приехать за ним. Но как только наши голубки войдут в банк, улицу с обеих сторон перекроют. Им не ускользнуть. – Инспектор сверился с часами. – Фургон должен появиться с минуты на минуту.

Напряжение внутри банка росло. Сотрудников заблаговременно проинструктировали, охрана получила указание помогать грузить в бронированный фургон золотые слитки – все были готовы действовать сообща.

Переодетые детективы на улице занимались своими делами, украдкой наблюдая, не появится ли машина преступников.

На крыше инспектор ван Дюрен в десятый раз вопрошал:

– Ну как, ничего?

– Ничего, – отзывались подчиненные.

Констебль Уиткамп посмотрел на часы:

– Опаздывают на тринадцать минут. Если они…

Внезапно ожила рация:

– Инспектор, фургон появился. Пересекает Розенграхт, направляется к банку. Через минуту будет виден у вас с крыши.

Атмосфера внезапно наэлектризовалась. Инспектор ван Дюрен поспешно проговорил в микрофон:

– Всем внимание! Рыба в сети. Пусть зайдет поглубже.

Серый бронированный фургон подъехал ко входу в банк и остановился. Купер и ван Дюрен наблюдали, как два человека в форме выбрались из машины и вошли в здание.

– А где она? Где Трейси Уитни? – спросил Дэниел Купер.

– Какая разница? – бросил полицейский. – Где-нибудь неподалеку от золота.

«А раз так, – подумал американец, – мне не важно, где именно. Пленки уличат ее».

Перенервничавшие служащие помогли двум мужчинам в форме погрузить золотые слитки на тележки и доставить их из хранилища к бронированному фургону. Купер и ван Дюрен наблюдали за всеми действиями с крыши напротив.

Погрузка длилась восемь минут. Когда задние дверцы машины закрылись и оба человека собирались сесть на переднее сиденье, инспектор ван Дюрен крикнул в микрофон рации:

– Внимание всем! Начинаем! Вперед!

Поднялся ад кромешный: уборщик, торговец газетами, рабочие в комбинезонах и группа других детективов кинулись к машине и, выставив оружие, взяли ее в плотное кольцо. С обоих концов улицы перекрыли движение транспорта.

Инспектор ван Дюрен повернулся к Дэниелу Куперу:

– Как по-вашему? По-моему, это и называется с поличным. Пошли, пора завершать дело.

«Наконец все кончено», – подумал американец.

Они поспешно спустились с крыши.

Проходимцев вытащили из фургона, поставили с поднятыми руками лицом к стене и тщательно охраняли их. Инспектор и американец протолкались сквозь строй вооруженных полицейских.

– Можете повернуться. Вы арестованы, – объявил ван Дюрен.

Мужчины повернулись, их лица стали пепельно-серыми. Купер и ван Дюрен таращились на них, не веря собственным глазам. Эти люди были им совершенно незнакомы.

– Кто… кто вы такие? – спросил инспектор.

– Охрана инкассаторской службы, – запинаясь, ответил один из мужчин. – Не стреляйте. Пожалуйста, не стреляйте!

Ван Дюрен обратился к Куперу:

– Что-то с их планами не сложилось. – В его голосе звучали визгливые нотки. – Похоже, они все отменили.

Американец почувствовал, как в глубинах его нутра разливается, поднимается все выше и подступает к горлу жгучая желчь.

– Да нет. Ничего они не отменили.

– Вы о чем?

– Они и не собирались брать золото. Весь этот маскарад – подстава.

– Это невозможно! Фургон, баржа, форма… Мы все зафиксировали на фотографиях.

– Вы что, не поняли? Они все знали. Все время знали, что мы у них на хвосте.

Инспектор ван Дюрен побелел.

– Господи Боже мой! Так где же они?

В это время Трейси и Джеф были на Паулюс Поттер-страат в Костере и направлялись к Нидерландской ограночной фабрике. Джеф совершенно преобразился: у него появились усы и борода, при помощи кусочков губки он изменил форму щек и носа. Джеф был в спортивном костюме и нес рюкзак. Трейси тоже никто не узнал бы: она скрыла волосы под темным париком, платье для беременных и набивка изменили ее фигуру, лицо исказил плотный грим, глаза замаскировали темные очки. В руках она несла большой кейс и круглую коробку в коричневой обертке. Они оба присоединились к слушающей гида автобусной экскурсии. «…А теперь, дамы и господа, пройдемте за мной. Вам представится возможность увидеть огранщиков алмазов за работой и, если пожелаете, приобрести прекрасные бриллианты».

Во главе с экскурсоводом толпа миновала ведущие на фабрику двери. Трейси шла вместе со всеми, а Джеф следовал позади. Когда туристы скрылись из виду, он быстро свернул за угол и побежал по лестнице, ведущей в подвал. Там он открыл рюкзак, достал засаленный комбинезон и маленький чемоданчик с инструментами. Натянув комбинезон, он подошел к щиту с предохранителями и посмотрел на часы.

Наверху Трейси вместе с другими переходила из цеха в цех, и экскурсовод объяснял им смысл различных процессов, которые превращали в драгоценности сырые алмазы. Трейси тоже время от времени поглядывала на часы. Группа выбилась из расписания и на пять минут отставала от графика. Уж хоть бы этот гид шевелился побыстрее!

Наконец экскурсия закончилась, и они оказались на выставке. Гид подвел их к огороженному шнурами постаменту.

– В этом стеклянном кубе, – с гордостью начал он, – хранится бриллиант «Лукулл» – один из самых дорогих алмазов в мире. Когда-то его купил знаменитый театральный актер для своей жены-кинозвезды. Его оценивают в десять миллионов долларов, и он охраняется самой совершенной…

Погас свет. В тот же миг завыла сирена и на окна и двери упали стальные жалюзи. Кто-то из туристов не выдержал и закричал.

– Прошу вас! – повысил голос экскурсовод, перекрывая шум. – Для тревоги нет никаких оснований! Обычный сбой в электросети. Сейчас включится запасной генератор…

Свет снова вспыхнул.

– Вот видите? – обрадовался гид. – Я же говорил, беспокоиться не о чем.

Немецкий турист в кожаной куртке показал на жалюзи.

– А это что такое?

– Меры предосторожности. – Экскурсовод вынул из кармана странной формы ключ, вставил в отверстие в стене и повернул. Стальные жалюзи освободили окна и двери. На столике зазвонил телефон. Гид поднял трубку. – Хенрик слушает. Спасибо, капитан. Нет, все в порядке – ложная тревога. Видимо, короткое замыкание. Сейчас все проверю. Слушаюсь, капитан. – Он положил трубку и повернулся к группе: – Дамы и господа, приношу свои извинения. Но поскольку мы храним такую ценность, как этот алмаз, приходится проявлять бдительность. А теперь все, кто пожелает приобрести наши замечательные алмазы…

Свет снова потух. Заработала сигнализация, окна и двери оказались забаррикадированы. Послышался женский крик:

– Гарри, бежим отсюда!

– Заткнись, Дайан! – прорычал ее муж.

Джеф стоял в подвале у щита с предохранителями и слушал, как вопят наверху туристы. Он подождал несколько мгновений и снова подал ток. Наверху опять зажегся свет.

– Дамы и господа! – Гид изо всех сил старался перекричать шум. – Это всего лишь техническая накладка. – Он вынул ключ, повернул в стене, и металлические жалюзи поднялись.

Грянул телефонный звонок. Экскурсовод схватил трубку:

– Хенрик слушает. Нет, капитан. Да. Исправим, как только сможем. Спасибо.

Открылась дверь, и в зал вошел Джеф. Он заломил на затылок рабочую кепку и, помахивая чемоданчиком с инструментами, кивнул экскурсоводу.

– В чем проблемы? Нам сообщили, что у вас неполадки с электричеством.

– Свет то включается, то выключается, – объяснил гид. – Попробуйте починить побыстрее. – Он вымученно улыбнулся и обратился к туристам: – Пожалуйте сюда. Здесь вы можете выбрать бриллианты по разумным ценам.

Посетители начали смещаться к витринам. Невидимый за их спинами, Джеф достал из кармана комбинезона непонятный цилиндрический предмет, дернул чеку и положил предмет под постамент алмаза «Лукулл». Из загадочного приспособления начал выходить дым и извергаться искры.

– Да у вас тут авария! – крикнул Джеф экскурсоводу. – Под полом коротит!

– Пожар! – завопила туристка.

– Без паники! – попытался успокоить посетителей гид. – Сохраняйте спокойствие! – И прошипел Джефу: – Да сделайте же что-нибудь!

– Легко! – беспечно заявил Джеф и собрался переступить шнур ограждения бриллианта.

– Нет! Туда нельзя! – испугался экскурсовод.

Джеф пожал плечами:

– Отлично! Если нельзя, чините сами.

Дым повалил гуще, и туристы опять занервничали.

– Подождите! Одну минуту! – Гид бросился к телефону и набрал номер. – Капитан, это Хенрик. Прошу вашего разрешения отключить сигнализацию. У нас небольшая проблема. Слушаюсь. – Он повернулся к Джефу: – Сколько вам нужно времени?

– Пять минут.

– На пять минут, – повторил в телефон гид и положил трубку. – Сигнализацию отключат через десять секунд. Только, пожалуйста, быстрее. Мы никогда этого не делаем.

– У меня всего две руки, приятель, – бросил Джеф и, выждав десять секунд, перелез через шнур и подошел к стеклянному кубу на постаменте.

Хенрик кивнул вооруженному охраннику, и тот вперил взгляд в рабочего. Джеф возился за постаментом, а растерянный экскурсовод вернулся к туристам.

– Итак, дамы и господа, как я уже говорил, у нас здесь большой выбор прекрасных бриллиантов по доступным ценам. Мы принимаем кредитные карточки, дорожные чеки, – он хмыкнул, – и даже наличность.

Трейси подошла к прилавку и, понизив голос, спросила:

– Вы покупаете алмазы?

– Что? – вытаращился на нее гид.

– Мой муж – старатель. Он работает в Южной Африке и просил меня продать вот это.

Трейси открыла кейс, но она держала его не той стороной, и блестящие камешки каскадом посыпались вниз и заплясали по полу.

– Мои алмазы! – закричала Трейси. – Помогите!

На мгновение воцарилась мертвая тишина, а затем разразился ад. Чинная группа моментально превратилась в толпу. Люди ползали на корточках и, собирая камни, отталкивали друг друга.

– Это мое!

– Джон, хватай пригоршнями!

– Отойди, я первый!

Гид и охранник потеряли дар речи. Они оказались в центре ползающей массы алчных людей, которые набивали алмазами карманы.

– Прекратите! Вставайте! – закричал охранник, но его сбили с ног.

В это время в зал вошла новая группа – целый автобус итальянских туристов. Увидев, что происходит, они присоединились к другим охотникам за алмазами.

Охранник попытался встать и включить тревогу, но натиск людей не позволил ему пошевелиться. На него наступали и через него прыгали. Мир сразу сошел с ума, и, казалось, этому кошмару не будет конца.

Наконец потрясенный охранник поднялся, с трудом пробился сквозь орущий бедлам, приблизился к постаменту под стеклянным кубом и оторопело застыл.

Алмаз «Лукулл» исчез.

А вместе с ним беременная дама и электрик.

В квартале от фабрики, в кабинке общественного туалета в Оостерпарке, Трейси избавилась от маскировки. И, держа завернутую в бумагу коробку, направилась к скамейке. Пока все шло прекрасно. Вспомнив о ползающих по полу и хватающих ничего не стоящие цирконы людях, она громко рассмеялась. К ней подошел Джеф в сером костюме; усы и борода исчезли. Трейси вскочила.

– Я тебя люблю. – Джеф вынул из кармана «Лукулл» и подал ей. – Скорми это своей подружке. Ну, до встречи.

Трейси смотрела ему в спину, и ее глаза сияли. Они принадлежали друг другу. Теперь они сядут на разные самолеты, встретятся в Бразилии и проведут вместе всю оставшуюся жизнь.

Она оглянулась, желая удостовериться, что за ней никто не наблюдает, и сняла упаковку с предмета, который держала в руках. Под бумагой оказалась клетка, а в ней – синевато-серый голубь. Три дня назад Трейси получила его в «Америкэн экспресс» и принесла в гостиничный номер, а другого голубя выпустила в окно и смотрела, как он улетал прочь. Она вынула из сумки небольшой замшевый мешочек и положила в него бриллиант. Затем извлекла голубя из клетки и крепко держала, привязывая мешочек к его ноге.

– Хорошая девочка, Марго. Лети домой!

Откуда ни возьмись появился полицейский в форме.

– Стойте! Что это вы тут делаете?

У Трейси упало сердце.

– В чем проблема? Я не понимаю, офицер.

Полицейский сердито покосился на клетку:

– Прекрасно понимаете. Одно дело – кормить голубей. Но сажать их в клетки противозаконно! Отпустите сейчас же, пока я не арестовал вас!

Трейси проглотила застрявший в горле ком и глубоко вздохнула.

– Раз вы приказываете… – Она подняла руки и подбросила голубку в воздух. Трейси улыбалась, глядя, как птица взмывает все выше и выше. Голубка сделала круг и устремилась на запад, где в двухстах тридцати милях отсюда раскинулся Лондон. Возвращающиеся домой голуби развивают среднюю скорость сорок миль в час, говорил ей Гюнтер. Значит, через шесть часов Марго будет у него.

– Никогда больше так не поступайте, – предупредил Трейси полицейский.

– Не буду, – торжественно пообещала она. – Никогда в жизни.

Позже, в тот же день, Трейси прибыла в аэропорт «Схипхол» и направилась к воротам, откуда производилась посадка на самолет, вылетающий в Бразилию. Дэниел Купер отступил в тень и провожал ее горьким взглядом. Трейси Уитни украла алмаз «Лукулл». Он понял это, как только прочитал рапорт. Ее стиль, бесстрашие и воображение. Но сделать ничего нельзя. Инспектор ван Дюрен показал охраннику с фабричной выставки фотографии Трейси и Джефа, но тот только помотал головой. Нет, никого из них он не видел. У вора была борода и усы, а щеки и нос гораздо мясистее. А дама была черноволосой и беременной.

Следы самого бриллианта тоже затерялись. Уитни и Стивенса подвергли тщательному личному досмотру и скрупулезно осмотрели их багаж.

– Бриллиант до сих пор в Амстердаме, – предположил инспектор ван Дюрен и поклялся Куперу: – Мы найдем его.

«Не найдете, – сердито подумал американец. – Она подменила голубей, и бриллиант вынесла из страны возвращающаяся домой птица».

Купер беспомощно наблюдал, как Трейси шла по главному залу аэропорта. Она была первой, кто сумел положить его на лопатки. И теперь, из-за этой женщины, ему предстоит отправиться в ад.

Трейси приблизилась к выходу на посадку, на мгновение задержалась, обернулась и посмотрела Куперу прямо в глаза. Она знала, что этот человек, как некое возмездие, преследовал ее по всей Европе. Было в нем нечто странное и пугающее, но вместе с тем жалкое. Почему-то Трейси почувствовала к нему сострадание. Едва заметно махнула на прощание рукой и пошла садиться в самолет.

Дэниел Купер тронул лежащее в кармане письмо с прошением об отставке.

Трейси летела в шикарном «Боинге-747» авиакомпании «Пан-Америкэн», в первом классе, в кресле номер четыре у прохода. Она испытывала душевный подъем. Через несколько часов она будет с Джефом. Они поженятся – и навсегда откажутся от незаконных проделок! «Бог с ними, не стану по ним скучать, – думала Трейси. – Жизнь увлекательна просто оттого, что я отныне – миссис Стивенс».

– Прошу прощения.

Трейси подняла глаза. Рядом с ней остановился одутловатый потрепанный мужчина среднего возраста. Он показал на кресло у окна.

– Это мое место, крошка. – Трейси посторонилась, юбка слегка сбилась, и он оценивающе скользнул взглядом по ее ногам. – Отличный денек для полета. – Его тон был явно заигрывающим.

Трейси отвернулась – ей не хотелось трепаться со случайным попутчиком. В голове роились приятные мысли. Начинается новая жизнь. Они обоснуются в каком-нибудь местечке и станут образцовыми гражданами. Ультрареспектабельными мистером и миссис Стивенсами.

Сосед подтолкнул ее локтем:

– Раз уж мы оказались в соседних креслах, милочка, почему бы нам не познакомиться? Меня зовут Максимилиан Пьерпонт.

Примечания

1

По Фаренгейту. Около 18 °C. – Здесь и далее примеч. ред.

2

Прозвище нелегальных (переплывших реку Рио-Гранде) иммигрантов из Мексики.

3

Крупный семиэтажный универсальный магазин в центральной части Филадельфии.

4

Настоящее имя Маргарита Кансино (1918–1987) – актриса, звезда Голливуда 40-х гг. ХХ в.

5

Настоящее имя Арчибалд Александр Лич (1904–1986) – самый романтичный из голливудских супергероев; стал воплощением остроумия, мужественности и легантности для многих американцев 30—50-х гг. ХХ в.

6

Символ позора прелюбодейки.

7

Копли, Джон Синглтон (1738–1815) – бостонский художник, первый крупный художник США.

8

Проходит по параллельным дамбам (длиной 38 км) и мосту, которые пересекают озера Пончатрейн в районе Нового Орлеана.

9

Вторник на Масленой неделе – праздник в Новом Орлеане и других городах Луизианы с красочным карнавалом, балами и парадами ряженых. Восходит к традиции первых французских поселенцев.

10

Привилегированное общество студентов и выпускников колледжей.

11

Как я рада видеть тебя! (исп.)

12

Дорогая (исп.).

13

Время еще есть (исп.).

14

Две женщины в красном кафе (фр.).

15

Сухой завтрак фирмы «Келлог» – двойные подушечки из риса и кукурузы с витаминными добавками.

16

Маккуин, Баттерфлай (1911–1995) – американская актриса, сыгравшая роль служанки Присси в фильме «Унесенные ветром».

17

Селлек, Том (р. 1945) – актер. Широкую известность получил после исполнения главной роли в полицейском телесериале «Частный детектив Магнум».

18

«Вестерн юнион» (телеграф) – крупнейшая и старейшая телеграфная компания страны.

19

Счет в банке, процент по которому привязан к рыночным ставкам.

20

Крытая спортивная арена в Новом Орлеане. На момент завершения строительства (1975 г.) была самой крупной ареной в США.

21

Понимаете? (фр.)

22

Дерьмо! (фр.)

23

Черт! (фр.)

24

Быстро! (фр.)

25

Дело дрянь (фр.).

26

Да! (фр.)

27

Грандиозно! (фр.)

28

До свидания (фр.).

29

Пирожками (фр.).

30

Текст автора.

31

Федеральное агентство в структуре министерства финансов. Служба основана в 1865 г. для борьбы с фальшивомонетчиками, но уже в начальный период деятельности занималась также борьбой с контрабандой, вымогательством, террористическими актами.

32

Коенная разведка и контрразведка министерства обороны.

33

Добрый день, сеньор (исп.).

34

Сейчас (исп.).

35

Хорошо. Большое спасибо, сеньор (исп.).

36

Ничего не надо, сеньор (исп.).

37

Привет (исп.).

38

Будьте добры (исп.).

39

Универсальный магазин одежды на углу Пятой авеню и 49-й улицы в Нью-Йорке. Крупнейший в одноименной сети.

40

Национальная корпорация железнодорожных пассажирских перевозок; государственная компания, созданная в 1971 году с целью обеспечения конкурентоспособности железных дорог.

41

Судоходный пролив Атлантического океана, вытянувшийся в юго-западном направлении между побережьем штата Коннектикут и о. Лонг-Айленд.

42

Группа специального назначения в полиции; ее участников обучают боевым искусствам, стрельбе из различных видов оружия и пользованию спецоборудованием.

43

Филдс, У.К. (наст. имя – Уильям Клод Дюкенфилд, 1880–1946) – американский киноактер, автор и соавтор сценариев ко многим фильмам. В 30-е годы выдвинулся в число ведущих комиков и острословов Америки.

44

Куфакс, Сэнди – великий питчер бейсбольной команды «Лос-Анджелес доджерс».

45

самые сливки (фр.).

46

Товарный знак полуфабрикатов желе и муссов.

47

Ты – шлюха! Я порешу вас обоих! Где мои ножи? (ит.)

48

Марк Порций Катон Старший (234–149 до н. э.) – римский государственный деятель и писатель. Враждебно относился к Карфагену.

49

Английский глагол to budge означает: пошевельнуть, сдвинуть с места.

50

Город на западе штата Невада, недалеко от границы с Калифорнией.

51

Официальное название оперного театра «Ковент-Гарден».

52

Один из самых фешенебельных магазинов Лондона.

53

Универсальный магазин в Лондоне на улице Пиккадилли.

Рассчитан на богатых покупателей и известен своими экзотическими продовольственными товарами.

54

Живописный лесистый район на юге Англии.

55

Официальное прозвище Техаса, единственная звезда на флаге которого символизирует независимый дух штата.

56

Добрый день, синьор! (ит.)

57

извините (ит.).

58

Нет, сейчас я занята (ит.).

59

Хорошо (ит.).

60

Думаю, это важно (ит.).

61

Великолепный, да (ит.).

62

очень милы (ит.).

63

Прекрасно! Я довольна! (ит.)

64

Издание, приводящее статистические сведения о королевских домах Европы.

65

«Дебретт» – ежегодный справочник дворянства. Издается с 1802 г. Назван по фамилии первого издателя.

66

Дорогой лондонский ресторан.

67

Лалик, Рене (1860–1945) – французский декоратор.

68

Пожалуйста! (ит.)

69

С удовольствием! (ит.)

70

красавица (ит.).

71

дорогая (ит.).

72

Проходимец! (ит.)

73

Избавь меня от своих шлюх! (ит.)

74

Совсем уединенная (ит.).

75

безмозглый идиот (ит).

76

Такое красивое ожерелье! (ит.)

77

Бог мой (фр.).

78

Польщен! (фр.)

79

Каналетто, Антонио (1697–1768) – итальянский художник, автор пейзажей с архитектурными ансамблями.

80

Гварди, Франческо (1712–1793) – итальянский живописец, представитель венецианской школы.

81

Тинторетто, Якопо, наст. имя Робусти (1518–1594) – итальянский живописец Позднего Возрождения.

82

Тьеполо, Джованни Баттиста (1696–1770) – итальянский художник.

83

Гверчино, Франческо (1591–1666) – итальянский живописец, представитель болонской школы барокко.

84

Я могу это сделать (фр.).

85

Ну вот. Кончено (фр.).

86

Ругательство. Нечто вроде «Черт побери!» (фр.).

87

Великолепно! Настоящий банк! (фр.)

88

Грандиозно!

89

Ой, ключ, пожалуйста (фр.).

90

Да (фр.).

91

Возможно (фр.).

92

очень интересная (фр.).

93

не правда ли (фр.).

94

Конечно (фр.).

95

Да. Без сомнения (фр.).

96

Пелота – баскская игра в мяч.

97

Игра в мяч, сходная с гандболом. Популярна в штате Флорида.

98

дорогая (фр.).

99

Мудак! Придурок! (фр.)

100

Вам ясно? (фр.)

101

Именно (фр.).

102

Тип янки за рубежом. Выделяется шумным поведением и высокомерием. Фраза получила распространение после издания в 1955 г. одноименной повести Ю. Бердика, в которой сатирически изображалась деятельность американского представительства в Юго-Восточной Азии.

103

Порт (исп.).

104

Томас де Торквемада (1420?—1498) – испанский Великий инквизитор (с 1483 г.), духовник королевы Изабеллы и короля Фердинанда. Жестоко преследовал «неверных» и еретиков, своих целей добивался мучительными пытками.

105

Добрый день, сеньорита (исп.).

106

Хорошо (исп.).

107

Фантастика, дорогая! (исп.)

108

Как смешно! (исп.)

109

Мать твою! Мать всех святых! Давай, давай! (исп.)

110

Хренотень! (исп.)

111

Добрый день, сеньорита (исп.).

112

Завтра (исп.).

113

Девка сбрендила… (исп.)

114

Как знать? (исп.)

115

Что случилось? Что случилось? (исп.)

116

Серхио, иди сюда. Быстро! (исп.)

117

Немедленно! (исп.)

118

Что за безобразие! (исп.)

119

«Этуаль» по-французски означает «звезда».

120

Быстрее! (фр.)

121

Вы больны? (фр.)

122

Удачи! (фр.)

123

По Фаренгейту. Примерно 40 °C.

124

По Фаренгейту. Около 38 °C.

125

Кэгни, Джеймс (1899–1986) – актер. Среди фильмов с его участием – «Джи-менн» (1935), «Город для завоеваний»

(1940), «Янки дудл денди» и др.

126

Находится в штате Кентукки южнее города Луисвилла. Военная база и место расположения бронетанковой школы. В 1935 г. министерство финансов основало здесь хранилище золотого запаса США.

127

Нет, господин (голл.).

128

Фра Анджелико (Джованни да Фьезоле) (1400?—1455) – итальянский художник Раннего Возрождения.

129

Мурильо, Бартоломе Эстебан (1618–1682) – испанский живописец.

130

Ван Дейк, Антонис (1599–1641) – фламандский живописец, мастер портрета.

131

Тьеполо, Джованни Баттиста (1696–1770) – итальянский художник.

132

Да, господин (голл.).

133

Доброе утро, господин (голл.).

134

Спасибо (голл.).

135

К вашим услугам (голл.).

136

Доброе утро, госпожа и господин (голл.).

Content

Сидни Шелдон
Если наступит завтра

КНИГА ПЕРВАЯ

КНИГА ВТОРАЯ

КНИГА ТРЕТЬЯ

Примечания