Первик Айно

Баба-Мора и Капитан Трумм

Среди бурного моря возвышался небольшой островок. Со всех сторон его окружали скалы и подводные рифы. Вокруг пенились и бурлили волны. На острове росли кривые разлапистые сосны, под ними стлалась черника, на открытых местах цвел колючий шиповник.

В прибрежных камнях гнездились морские птицы. А еще на острове жили Баба-Мора и капитан Трумм.

Темными вьюжными вечерами Баба-Мора и капитан Трумм сидели у пылающего очага, попивали отвар шиповника и играли в путешествие вокруг света. Трумм то и дело напоминал Бабе-Море, что пора бы приняться за научную книгу.

— Совершенно верно, — каждый раз соглашалась Баба-Мора. — Завтра с утра и начну. Это будет замечательная книга.

Однако на следующее утро выяснялось, что прежде чем засесть за работу, надо переделать еще уйму дел. А за делами и не заметишь, как подкрадется вечер. Ведь зимний день недолог.

Когда вечером Трумм снова напоминал о книге, Баба-Мора по привычке отвечала: «Совершенно верно!» — и приносила на стол кружки и коробку с игрой в путешествие вокруг света. Во время игры Баба-Мора входила в жуткий азарт. Ей страшно хотелось выиграть. И потому нередко случалось так, что у Трумма на игральном кубике выпадали одна двойка за другой, а у Бабы-Моры — сплошные шестерки.

Однажды они как обычно уселись поиграть в путешествие вокруг света. На дворе трещал мороз. Была ясная лунная ночь.

С самого начала игры капитану еще ни разу не удалось заполучить игральный кубик, даже фишки у него не были расставлены на доске. А Бабы-Морины фишки почти все уже совершили путешествие вокруг света. И вот когда Баба-Мора в последний раз собралась выбросить шесть очков, за окном вдруг кто-то заскребся. Баба-Мора подняла глаза к окну и отвлеклась от игры. Таким образом на сей раз у нее выпало только три очка. Она огорчилась, но делать было нечего. Баба-Мора смогла продвинуться вперед лишь на три кружочка. Она сердито выскочила из-за стола, подошла к окну и выглянула на улицу. Там сидела нахохлившаяся от холода чайка.

— Иди в тепло, моя милая! — сказала Баба-Мора и внесла птицу в дом. — Ты спутала мне игру.

Наконец-то игральный кубик оказался у Трумма. Он несколько раз встряхнул его в ладонях, а затем кинул на стол. Кубик все катился и катился. Трумм с волнением следил за ним. Наконец кубик замер.

— Шесть! — радостно воскликнул Трумм.

Баба-Мора тут же забыла о чайке и, расстроенная, подошла к столу. Она посмотрела на Трумма, посмотрела на игральный кубик и нахмурилась. И кубик вдруг снова шевельнулся. Перевернулся на другой бок, немного прокатился и остановился на двух очках.

— Ну, кажется, удача совсем тебя покинула, — сказала Баба-Мора. — Зато кому не везет в игре, тому везет в любви.

Она схватила игральный кубик, выбросила столько очков, сколько ей было надо, и выиграла путешествие вокруг света.

— Я победила, — сказала она и, довольная, засмеялась.

Трумм обиделся.

— Дорогая моя Эмелина, — сказал он. — Ты мошенничаешь.

Он встал, сорвал с вешалки шапку и куртку, оделся и открыл дверь.

— Я пошел, — заявил он возмущенно. — Ни минуты не хочу оставаться под одной крышей с такой обманщицей.

Капитан решительно зашагал к берегу. Он задумал вернуться в город. В конце концов у него там свой большой и уютный дом. Но уйти он успел не слишком далеко, на душе у него заскребли кошки. Трумму расхотелось покидать свою любимую Бабу-Мору.

«Не к лицу старому человеку такая обидчивость, — подумал он. — Неужели мне трудно уступить Эмелине, если ее так радует победа в игре?»

Трумм повернул обратно. Лунный свет пробивался сквозь сосновые ветви, внизу лежали темные тени и светлые пятна. Капитан все шел и шел, пока не заметил, что идет очень уж долго. Давно бы пора оказаться на месте. Но домик Бабы-Моры все не появлялся, не видно было ни единого луча света, кроме холодного сияния луны.

Трумм прибавил шагу, чтобы поспеть домой до того, как Баба-Мора ляжет спать. Он почувствовал, что замерзает, да и ноги уже гудели от усталости.

А дома все не было.

Тут капитан понял, что он заблудился в лесу. Но так как в прошлом он был моряком, это его не слишком встревожило. Тот, кто когда-то мог определить курс корабля по звездам, сумеет и на земле при ясном небе найти путь к дому. Трумм отыскал сосну, ветви которой росли низко над землей, вскарабкался на нее, быстро нашел Полярную звезду и поспешно спустился вниз. Он не мог стоять на одном месте, что-то как будто толкало его вперед. На ходу он определил свое местоположение и вычислил в уме курс к дому Бабы-Моры. В ту сторону он и направился.

Утопая в сугробах, Трумм быстро миновал лес, затем занесенные снегом вырубки, снова лес и наконец заросли кустарника. Он очень торопился, словно кто-то гнался за ним. А дом все не показывался. В сердце Трумма стал заползать леденящий страх.

«Когда заблудишься, самое главное — не терять спокойствия, — сказал он сам себе и в тревоге поспешил вперед. — Надо идти прямо, нельзя отклоняться в сторону. Ведь скоро должно быть море. А от берега я уж найду дорогу домой».

Внимательно следя за мерцающими сквозь деревья звездами, Трумм мчался так, будто волки за ним гнались. Ему хотелось поскорее очутиться рядом с Бабой-Морой, у теплого домашнего очага. Однако он никак не мог добраться до берега. Лес становился все глуше, а сугробы все выше.

Трумм догадался, что дело неладно. Островок Бабы-Моры невелик, от берега до берега можно камнем докинуть. А он все идет и идет, час бежит за часом, но лес не кончается, берег не показывается, дома не видно.

Вконец отчаявшись, капитан уселся на пень, чтобы дать отдых уставшим ногам. И тут же вскочил. На сердце было тревожно, неведомая сила подталкивала его в спину, так что он не смог передохнуть и минуты.

Трумм снова тронулся в путь. Он больше не соображал, куда идет, только чувствовал, что не идти не может. Шатаясь от усталости, он спешил все дальше. Мороз пробирал его до костей, руки и ноги совсем закоченели. Глаза ничего не различали, уши заложило, холод сковал все внутри.

Баба-Мора сидела в это время дома и плакала.

— Вот так, бедная Морушка, обманули тебя и бросили, — всхлипывала она. — Ну и ладно! Не нужен тебе этот грубый и черствый Трумм! Пусть идет, коли хочет! Пусть идет, и поделом ему! Пусть идет, пусть уходит совсем!

Заголосив от обиды, Баба-Мора принялась колотить кулаками по доске от путешествия вокруг света, пока все фишки не скатились на пол. Затем ее сердце опять смягчилось, из глаз снова закапали слезы. Она полезла под стол собирать фишку.

— Несчастная, покинутая Морушка, — плакала она, ползая на четвереньках по полу. — Неужто кончилось твое недолгое счастье? Страсть к игре погубила тебя!

От слез в глазах у нее затуманилось, она не смогла найти ни одной фишки. Волосы у нее растрепались, глаза покраснели, нос распух от плача. Она все плакала и плакала, пока, сжавшись в комочек, не заснула тут же, на полу.

С первыми лучами рассвета Баба-Мора очнулась от своего беспокойного сна. Комната выстыла, Баба-Мора дрожала на полу от холода. Хотела развести огонь в очаге, но обнаружила, что кончились дрова. И пошла во двор за топливом.

Когда Баба-Мора брала из поленницы дрова, она вдруг почувствовала, что приближается Трумм. Баба-Мора выронила поленья и обернулась.

Издали и вправду приближался капитан Трумм. Он шел прямиком к Бабе-Море, лицо у него было иссиня-бледное, в глазах застыл страх, взгляд остекленел. Он все шел и шел, и ноги у него были как деревяшки, он ступал маленькими шажками и спотыкался. Не дойдя немного до Бабы-Моры, он неожиданно развернулся на сто восемьдесят градусов и, ничего, не видя перед собой, стал снова удаляться от дома.

— Трумм! Куда ты, мой родненький! — закричала Баба-Мора.

Но капитан не слышал ее. Как заведенный, он топал все дальше. Баба-Мора с ужасом смотрела на него. Растерявшись, она даже не сообразила броситься следом. И капитан исчез в лесу. Прошло немало времени, прежде чем Баба-Мора сумела взять себя в руки. Она стала подбирать рассыпавшиеся дрова. И тут опять услыхала шаги. Это снова появился капитан Трумм. Теперь чуть подальше от того места, где он недавно скрылся в лесу. Баба-Мора обрадовалась, швырнула дрова на землю и помчалась ему навстречу. И опять все повторилось.

Совсем немного не дойдя до дома, капитан тем же манером развернулся на сто восемьдесят градусов и стал удаляться.

Теперь только до Бабы-Моры дошло, что случилось.

— Ох я несчастная! — завопила она. — Это я тебя запутала! Ты попал в заколдованный круг, мой бедненький Трумм!

Она принялась шептать заговоры, чтобы вызволить Трумма из злосчастного круга. Но капитан, видно, так разогнался, что никак уже не мог остановиться. Только тупо шагал вперед. Лишь после того, как он в очередной раз приблизился по им же протоптанной тропе к дому Бабы-Моры, глаза его прояснились настолько, что он узнал это место и заметил перепуганную Мору.

— Эмелина, — выдохнул он. — Я всю ночь стремился домой, но мне пришлось совершить целое кругосветное путешествие, прежде чем я добрался до родного порога.

Пошатываясь, капитан подошел к Бабе-Море, чтобы помочь ей подобрать с земли дрова и отнести их в дом. Когда он ухватился за большое полено, послышался громкий хруст. Все десять пальцев капитана обломились и попадали в снег.

— Это еще что такое? — удивилась Баба-Мора.

— Ты ведь не сердишься, дорогая Эмелина? — с тревогой спросил Трумм. — Я насквозь промерз и легко ломаюсь.

— Да ну их, эти пальцы, — счастливым голосом произнесла Баба-Мора, — давай лучше порадуемся, что ты не потерял в лесу ноги. Что бы тогда с тобой было, бедняжка!

Она наклонилась, старательно выбрала из снега все пальцы и сунула их в карман передника. Затем осторожно повела Трумма в дом. Там она усадила капитана у холодного очага, принесла витую свечу, зажгла ее и, капая воском, стала приклеивать пальцы Трумма к рукам. Эта работа требовала большого внимания, потому что пальцы надо было приставлять в правильном порядке и к нужной руке.

Потом она принесла дров и развела в очаге огонь.

— А теперь внимательно слушай, что я тебе спою, — сказала она. — Только смотри не засни. Если задремлешь и перестанешь следить за моим пением, может случиться беда.

Баба-Мора запела.

Обычно она любила петь смешные и глупые песни. Сейчас она пела совсем иначе. Это была старая-престарая песня, и, к сожалению, без слов. Вместо слов в ней были какие-то странные звуки. Капитан почувствовал, что песня покалывает его, как иголками, проникает в голову и в тело и словно бы отдаляет его от всего света. Страхи и ужасы, мучившие его ночью, когда он плутал в заколдованном круге, куда-то пропали. Необычная, приятная истома охватила Трумма. Но вместе с тем его непреодолимо потянуло в сон. С огромным трудом он удерживал глаза открытыми. Все вокруг поплыло перед ним, вещи то раздваивались, то снова становились на места. Леденящая скованность исчезла, пальцы приросли к рукам, тело стало мягким и вялым. Капитан блаженно закрыл глаза.

И тут раздался жуткий грохот. Капитан Трумм плашмя свалился на пол.

— Вот недотепа! — сердито закричала Баба-Мора. — Я же говорила, не смей засыпать! Теперь тебе придется лежать в постели и принимать капли. Не у каждого настолько твердый характер, чтобы из него можно было изгнать хворобу одной только песней.

Баба-Мора уложила Трумма в постель и дала ему капли.

На улице завывал ветер и плясала метель. Постепенно замело и тропу, которую проложил капитан, путешествуя вокруг света. Лишь кое-где в лесу еще была заметна белеющая полоса.

Капитану Трумму пришлось довольно долго пролежать в постели.

В путешествие вокруг света они больше не играли. И когда капитан оправился настолько, что смог, опираясь на подушки, сказать Бабе-Море, что, дескать, пора приниматься за книгу, та не стала спорить. Она приготовила чернила, отливающие золотом и зеленью, нашла на полке среди иголок и ниток ручку и принесла на стол стопку бумаги. На столе тут же возник ералаш.

— Ну, — сказала Баба-Мора и положила перед собой чистый лист, — начинаю писать книгу. Но предупреждаю, что от нее может быть больше худа, чем добра.

— Как ты можешь говорить такое, — возмутился задетый ее словами Трумм. — Это никуда не годится. Разве умная книга может принести вред? Тот, кто читает умную книгу, и сам становится умнее. От хорошей книги бывает только добро.

Он долго рассуждал о том, какая прекрасная и безоблачная жизнь будет у людей, когда Баба-Мора закончит свою мудрую книгу. Он говорил так долго, что щеки его разрумянились и глаза счастливо заблестели. Баба-Мора с нежностью смотрела на Трумма, который полеживал под мягким одеялом, в чистой рубашке, и говорил так красиво.

— Ты отдыхай, — ласково сказала она, — и ни о чем не тревожься. Я сделаю все как надо. А ты набирайся сил, чтобы в тебе не осталось и следов того страха, что ты натерпелся тогда в лесу.

Баба-Мора обмакнула перо в чернильницу и написала:

ТРАВНИК

Книга о травах

и зельях лечебных.

Начала Баба-Мора с описания действия пара.

Пары, которые помогают от разных болезней головы. От болей во лбу и в затылке, от болезней волос, бровей и ресниц, от глазных болезней и болезней уха, горла и носа, от зубной боли и воспаления мозга и многого другого. Как готовить пары, как смешивать их и как использовать по отдельности. Правильно выбранный пар облегчит любой недуг. Одни пары надо вдыхать, на других сидеть, третьими окутывать больное место, одни пары следует использовать только для одежды, другие для постельного белья, третьи для всего помещения. С некоторыми парами растений надо обращаться очень осторожно, чтобы они не проникли куда не надо, не одурманили.

Время от времени Баба-Мора кидала в котелок, стоящий на раскаленных углях на столе рядом с Труммом, горстку каких-то семян и соцветий. Из котелка поднимался пахучий пар, исцеляюще действовавший на тело и душу капитана. Трумм, откинувшись на подушки, смотрел на пляшущие тени и прислушивался к негромкому бормотанию занятой работой Бабы-Моры. Радость и покой овладели им. Он с наслаждением чувствовал, как к нему возвращаются силы.

Как-то вечером, когда Баба-Мора писала свою книгу, Трумм, вдруг выскочил из постели. Он был страшно испуган.

— Эмелина! — закричал капитан. — Я забыл выключить утюг!

— Ну и что, — не отрываясь от пера, спокойно произнесла Баба-Мора. — Какой толк теперь-то волноваться? За это время твой дом давно уж сгорел.

И тем не менее Трумм не мог успокоиться.

— Я должен съездить в город, — сказал он. — Мои соседи не простят мне, если я не постою на родном пепелище. Меня и так считают человеком, который совершенно не заботится о том, что имеет.

Баба-Мора посовещалась сама с собой и пришла к выводу, что капитан уже достаточно оправился и они могут ненадолго покинуть остров.

Утром они надели коньки и покатили по замерзшему морю. Светило солнце, лед был гладкий и чистый. Пробежка разогрела кровь Бабы-Моры и капитана, и они неслись во весь дух. Расстояние сокращалось на глазах.

В городе выяснилось, что дом цел и невредим. А почтовый ящик битком набит письмами. Часть писем не поместилась в нем и лежала горкой на крыльце. Капитан открыл ключом дверь, и они внесли письма в дом.

— До чего же приятно после гонки на ветру оказаться в тепле! — довольно сказала Баба-Мора.

Трумм побледнел.

— Откуда тут тепло? — воскликнул он.

Зима-то была в самом разгаре, а печи не топились с осени.

Трумм побежал на кухню. Все было именно так, как он думал и опасался. Утюг оказался невыключенным. К счастью, в гладильной доске прогорела дыра, утюг провалился в нее и повис на шнуре, не доставая до пола и не касаясь доски. И вовсю пылал жаром, распространяя по дому приятное тепло.

Капитан подцепил раскаленный утюг сковородкой и поставил его на плиту остывать.

А Баба-Мора тем временем разбирала письма. Кроме нескольких новогодних открыток Трумму от его друзей, все остальные письма были адресованы Бабе-Море.

Уважаемая Баба-Мора!

Набравшись смелости, решился побеспокоить вас, потому что мой брат вот уже несколько лет как болен, но о врачах и слышать не желает, ведь врачи не понимают, что творится у него в душе, только и знают, что лечат. Я вам расскажу, что у него за болезнь. Днем мой брат стоит посреди комнаты, задрав вверх руки, и шумит. Ночью он лежит в ванне с водой и говорит, что он — бревно, которое надо сплавлять. Но в последнее время у него начинает лопаться терпение, он хочет поскорее оказаться на лесопилке. И мы теперь не знаем, что с ним делать. Не могли бы вы нам как-нибудь помочь, чтобы мой брат мог и впредь зеленеть и весело шуметь на ветру?

Глубокочтимая Баба-Мора!

Обращаюсь к вам в большой тревоге. Мой сосед мечтает съесть меня, и я больше не в силах его выносить. Я везде искал помощи, но напрасно. Моя единственная надежда — это вы. Не могли бы вы поворожить, чтобы мой сад разросся и стал давать много плодов, а его сад зачах и вымер? Деньги у меня имеются, это не проблема.

Дорогая Баба-Мора!

Я самый несчастный на свете человек, я никому не нравлюсь и никто никогда меня не полюбит, потому что лицо у меня широкое, как луна, и огромный безобразный рот. Только вы можете мне помочь и сделать счастливой. Иначе мне одна дорога — в море.

Уважаимая Бабамора!

Мы есть три виликих ученых интирисующиися травой шарилом. Это правда что трава шарило или ижовая трава могит открывать все замки. Где дабыть ету ижовую траву.

Дорогая Баба-Мора!

У моей бабушки паралич, и она совсем слепая. Папа говорит, что тут уж ничем не поможешь. А я думаю, что ты все-таки поможешь. Дорогая Баба-Мора. Мне очень грустно.

И так далее. У всех писем обратный адрес. Баба-Мора все читала и читала и раскладывала письма на две кучки. Одна получилась большая и высокая, вторая маленькая и низкая. Прочитав все письма, Баба-Мора сгребла в охапку кучку побольше, отнесла на кухню, запихала в плиту, разожгла огонь и поставила вариться гороховый суп.

Затем она сказала Трумму:

— Похоже, нам придется на денек-другой задержаться в городе, мне надо осмотреть некоторых больных.

Баба-Мора велела капитану приглядывать за гороховым супом, взяла свою бездонную сумку и отправилась на визиты.

Сперва она решила навестить девушку, которая писала, что из-за некрасивого лица у нее одна дорога — в море. Бабе-Море такое ее намерение не понравилось.

Подходя к дому, где жила девушка, Баба-Мора еще издали услышала шум и веселые возгласы. Несмотря на мороз, все окна были распахнуты. Раздавались крики: «Горько! Горько!»

Баба-Мора вошла в дом и тотчас оказалась среди бурного свадебного застолья. Во главе стола сидели невеста с женихом. Разрумянившееся лицо невесты было широким, как полная луна, а рот от счастья — до самых ушей. Сидевший рядом жених не сводил глаз со своей красавицы-невесты.

«Уж ты-то в море не кинешься», — усмехнулась Баба-Мора, глядя на невесту, и собралась отправиться дальше по своим делам. Однако ее уже заметили. К ней приблизился солидный пожилой мужчина и пригласил к столу. Баба-Мора, правда, сказала, что она заскочила на минутку и вовсе не собирается садиться за стол, но ее уговаривали и приглашали с таким гостеприимством, а еда пахла так аппетитно и Баба-Мора так проголодалась, что она поддалась на уговоры.

— Только ненадолго, — предупредила она.

— Я дядюшка невесты, — представился ей мужчина, предлагая маринованную рыбу. — Вы, наверно, родственница жениха?

Баба-Мора отведала рыбы и сказала, что такого замечательного угря она в жизни не ела.

— Неужели? — обрадовался дядюшка. — Между прочим, это я сам поймал и замариновал. Вы должны попробовать еще и лосося моего копчения! И форель. И миног. И эту фаршированную щуку. И заливного судака.

Дядюшка подкладывал Море на тарелку рыбу всех видов, приготовленную самыми разными способами, и без конца рассказывал, как он поймал ту или иную рыбу и под каким соусом ее следует подавать. Баба-Мора не заставляла упрашивать себя дважды. Она отведала всего, что ей так любезно предлагали.

— Я вижу, вы первоклассный рыбак и великолепный кулинар, — сказала она, признательно улыбаясь.

— Неужели это заметно? — спросил польщенный дядюшка. — Но я еще и охотник! Попробуйте же мой рулет из зайчатины, копченый лосиный язык и жаркое из медвежатины.

Хотя Баба-Мора и собиралась уже уходить, но не смогла отказаться и от этих аппетитных кушаний. Дядюшка потчевал ее самыми разными праздничными блюдами, а когда Баба-Мора отведала еще и сладкого, дядюшка пригласил ее на танго. Она, правда, помнила о тех, кто нуждается в ее помощи, и о Трумме тоже, и о гороховом супе, который, наверно, давно уже сварился. Однако у нее было такое славное праздничное настроение, а танго так неодолимо влекло, что она не смогла устоять.

«Только один танец, — подумала она. — Негоже отказывать такому кавалеру».

Дядюшка оказался прекрасным танцором. Он крутил и вертел Бабу-Мору так, что у нее замирало сердце и все на свете вылетело из головы. Танцующая Баба-Мора была гибка, как тростинка, и легка, как мотылек, ритм танго отдавался у нее в висках и в ногах. Сейчас для нее не существовало ничего, кроме танго. Одна мелодия сменяла другую, и Мора с дядюшкой знай себе скользили по паркету.

Во время танца дядюшка склонился над Бабой-Морой, внимательно посмотрел на нее и сказал:

— Ваше лицо мне очень знакомо и напоминает о чем-то необыкновенном. Где мы встречались?

Неизвестно, как долго они бы еще танцевали, если б дядюшка не задал этого вопроса. Баба-Мора вдруг опять все вспомнила. И еще она заметила, что никто больше не танцует, все стоят вокруг и смотрят на них.

«М-да, — подумала Баба-Мора, — ежели я еще скажу им, кто я такая, то мне с этой свадьбы и вовсе не вырваться!»

— Мир тесен, — любезно ответила она дядюшке. — Не мудрено знакомое лицо встретить. Честно говоря, я и не родственница жениху.

Когда очередное танго кончилось и все восторженно зааплодировали, Баба-Мора попросила, чтобы дядюшка проводил ее на свежий воздух, потому что она умирает от жары. А на улице она сказала, что теперь ей надо непременно идти, потому как ее ждут неотложные дела. Дядюшка как только мог уговаривал ее остаться и даже пригласил поехать на следующий день поохотится на волков, но Баба-Мора сказала, что она не может смотреть, как убивают животных, а сейчас ей пора.

Прощаясь, Баба-Мора вынула из своей огромной сумки небольшой ларец и протянула его дядюшке.

— Пожалуйста, передайте это невесте, — попросила она.

Когда невеста открыла ларец, она увидела зеркало в старинной оправе и записочку. Невеста глянула в зеркало и рассмеялась. Затем она развернула записочку. «От Бабы-Моры» — значилось там. Невеста покраснела, спрятала записочку под скатерть и смущенно посмотрела на жениха.

— Мне бы так хотелось, чтобы у меня было узкое лицо, — сказала она и велела жениху поглядеть через ее плечо в зеркало. В нем отразилась вытянутая, как огурец, физиономия.

— Господи! — воскликнул жених. — Такую длиннолицую мымру в жизнь не пригласил бы на танец!

Долго они смотрели в зеркало, пока чуть со смеху не лопнули. И никто, глянув в зеркало, не мог оставаться серьезным. Все так развеселились, что невозможно и припомнить другую такую веселую свадьбу. И тем не менее невеста не посмела никому признаться, что зеркало подарила ей Баба-Мора. Ей было стыдно за свое глупое письмо.

На улице уже стемнело.

Баба-Мора, весело размахивая сумкой и пританцовывая на ходу, отправилась дальше. Несколько раз ей пришлось спросить у прохожих дорогу, и вот она наконец добралась до места.

— Я так ждала тебя, — сказала маленькая девочка. — Боялась, что не придешь. Бабушка спит, а папы и мамы нет дома.

Девочка провела Бабу-Мору в бабушкину комнату. Бабушка лежала в постели с закрытыми глазами и хрипло дышала.

— Она не может пошевелиться и ничего не видит, — грустно сказала девочка. — Ты вылечишь ее?

— Гм, — произнесла Баба-Мора, разглядывая бабушку. — Я не взяла с собой лекарства. Дай мне подумать.

Баба-Мора уселась в бабушкино кресло-качалку и, вовсю раскачиваясь, принялась думать. Девочка тихо сидела на скамеечке и большими тревожными глазами смотрела, как качается Баба-Мора.

Наконец Баба-Мора сказала:

— Давай-ка посмотрим на кухне, какие у твоей мамы есть пряности.

Они пошли на кухню, и девочка открыла шкафчик, где мама держала пряности. Там стояли баночки с перцем, солью, лимонной кислотой и ванильным сахаром. Баба-Мора, ворча, принялась переставлять их с места на место.

— Старый добрый чабрец в наши дни, кажется, в суп уже не добавляют. И майорана я не вижу. А где тмин? И ягоды можжевельника? И розмарин? И мяты нет. И семян настурции. И огуречной травы. Мама, похоже, кормит тебя одним перцем и содой. Бедное дитя.

Девочка покраснела и сказала, что тмин кончился у них совсем недавно и что у них есть еще лук.

— Хорошо хоть это, — ответила Баба-Мора. — Надеюсь, в таком случае у вас и чеснок найдется? О сушеных грибах и травяном чае, конечно, не стоит и спрашивать?

Чеснока не было, не было также ни сушеных грибов, ни травяного чая.

— Может, где-нибудь в шкафу завалялась заплесневелая корочка?

Однако в доме было чисто и сухо и плесени нигде не обнаружилось.

Баба-Мора совсем рассвирепела. Она вывалила на кухонный пол содержимое своей сумки. Чего там только не было! Недовольная, Баба-Мора принялась все запихивать обратно в сумку. Наконец на полу осталась лишь горстка сенной трухи и мусора. Баба-Мора рассортировала травяное крошево, положила несколько щепоток на стол. Остальное сунула себе в карман.

— Никогда не следует выходить из дому с пустыми руками, — сказала она. — Всегда надо что-то иметь при себе на всякий случай. Если б я еще догадалась захватить с собой мед, мы бы как-нибудь обошлись.

Маленькая девочка вся так и засветилась.

— Мед у нас есть! — воскликнула она и быстренько отыскала банку с медом.

Баба-Мора, бурча, понюхала мед. А затем велела дать ей две кастрюльки, разогрела на плите мед, добавила сенной трухи, помешала, процедила, остудила и получила золотисто-желтую мазь. В другой кастрюльке она сварила густую темно-фиолетовую жидкость.

— Может, сойдет, — сказала она.

Затем Баба-Мора отыскала в сумке птичье перо, обмакнула его в мазь и смазала бабушке глаза. И еще дала ей несколько капель жидкости.

Девочка, затаив дыхание, следила за действиями Бабы-Моры.

С бабушкой не произошло никаких перемен. Девочка так огорчилась, что заплакала.

— Терпение, детка, — сказала Баба-Мора. — Заболеть недолго, а вот чтобы вылечиться, надо время. Завтра я опять приду.

Баба-Мора изо дня в день навещала бабушку, чтобы дать ей капли и смазать глаза. И вот однажды бабушка вдруг четким голосом произнесла:

— Я вижу.

— Бабушка! — закричала девочка. — Ты правда видишь меня?

Бабушка села на краю постели, внимательно посмотрела на девочку и сказала:

— Как ты выросла за это время!

Потом она встала, достала из шкафа одежду, оделась и стала убирать постель.

— Давай, деточка, накрывай на стол, — велела она. — Гостью надо угостить хлебом с медом и молоком.

Баба-Мора с удовольствием раскачивалась в кресле-качалке и ждала, когда на стол подадут угощение.

Баба-Мора без конца бегала по больным, лечила, исцеляла и врачевала. И вот работа пошла на убыль.

Баба-Мора вылечила девять человек от падучей, десять от простуды и даже одного от проказы. Шестеро бывших глухих слышали теперь малейший шорох, а восемь бывших немых болтали дни и ночи напролет. Из слепых прозрело человек двадцать. Сорок бабушек и тридцать шесть дедушек стали опять здоровыми и бодрыми, как когда-то.

За это время Баба-Мора семь раз побывала на острове, чтобы привезти лекарств.

На улице ей нельзя было и показываться. Стоило ей где-нибудь появиться, как ее тут же окружала восторженная толпа, которая требовала, чтобы она предсказала им будущее и продемонстрировала свои колдовские штучки и фокусы. В конце концов Бабе-Море все это до смерти надоело.

— Тяжко становится в городе, — сказала она капитану Трумму. — Давай-ка вернемся домой.

Трумм не возражал. Он тоже соскучился по тишине и покою. Только ему хотелось напоследок сходить в гости. Дело в том, что накануне вечером он встретился с одним своим хорошим приятелем, бывшим одноклассником. Тот долгое время провел на чужбине и совсем недавно вместе с женою вернулся домой.

— Ладно, — согласилась Баба-Мора. — Пойдем в гости. Только ни в коем случае не смей говорить, кто я такая.

Хозяева приняли их очень хорошо и угостили кофе. Жена одноклассника напекла самых разных пирогов и печений по рецептам той дальней страны, где они побывали. Перебивая друг друга, хозяева рассказывали занятные истории о своих приключениях за границей и вообще о том, что они там видели.

— Мы даже познакомились с местным колдуном, — очаровательно улыбаясь, сказала хозяйка. — Вы не можете себе и представить, насколько серьезно местные жители относятся к колдовству!

Капитан Трумм обеспокоенно взглянул на Бабу-Мору. Но та лишь вежливо улыбнулась и заметила:

— Ах, как интересно!

— Мы оказались свидетелями того, как колдун пением и барабанной дробью вызвал дождь, — продолжал рассказ хозяин.

— И дождь пошел? — поинтересовалась Баба-Мора.

— Подумать только, и правда пошел! — воскликнула хозяйка и снова засмеялась. — Мы насквозь промокли.

— Между прочим, я записал на пленку одно охотничье заклинание, очень своеобразная песня, — сообщил хозяин.

— Сейчас услышите.

Он встал, отыскал пленку и включил магнитофон. Сначала были слышны негромкие удары барабанных палочек, затем к ним присоединился высокий стариковский голос. Трумм посмотрел на Бабу-Мору. Ее глаза на мгновение сверкнули. Она откинулась на спинку кресла и стала с интересом слушать.

Старик пел завораживающе, темп песни убыстрялся, а ритм становился все тревожнее.

Хозяйка дома подняла глаза к потолку и вдруг вскрикнула. Все в испуге уставились в потолок.

Да и было на что посмотреть.

Под потолком с легким шорохом кружило дюжины две упитанных фазанов. Ошеломленный хозяин вскочил с места.

Баба-Мора неприлично громко расхохоталась.

— И впрямь замечательный колдун! — помирала она со смеху.

А птицы все прибывали. Им уже и места не хватало. Некоторые опустились на вещи и на пол. Часть подлетела к Бабе-Море, и она стала угощать их из рук крошками.

— Выключи магнитофон! — закричала хозяйка.

Хозяин бросился к магнитофону и выключил его. Птицы забеспокоились и стали отчаянно бить крыльями. Хозяева со страхом смотрели на этот хаос. Баба-Мора едва заметно улыбнулась и тихонько запела. Птицы начали успокаиваться, скользнули к стенам и превратились в сказочный узор на обоях.

— Вот так история, — сказал хозяин дома, с недоверием разглядывая обои. — Мы много раз слушали эту пленку, но такого еще не случалось.

— Ну что вы, — хихикнула Баба-Мора, стараясь не смотреть на капитана. — Жутко весело было!

Они продолжали пить кофе и беседовать. Хозяева довольно быстро пришли в себя. Честно говоря, они были счастливы, что у них есть такая чудесная пленка и такие необычные обои.

Через некоторое время Баба-Мора почему-то заволновалась и стала с тревогой поглядывать на окно.

— Что с вами? — заботливо спросила хозяйка.

— Ничего, — ответила Баба-Мора, пытаясь скрыть беспокойство. Какое-то время это ей удавалось. А затем она вскочила и крикнула:

— Ну и недотепы!

И тут же вылетела за дверь.

Хозяева недоуменно смотрели ей вслед. Замечание Бабы-Моры немного огорчило хозяйку.

— И часто она так странно… ведет себя? — осторожно, чтобы не обидеть Трумма, спросила она.

— Да нет… не особенно… — пробормотал, заикаясь, капитан. — Но в последнее время у нее было очень много работы. Боюсь, она переутомилась.

Баба-Мора сбежала по лестнице на улицу. Продираясь сквозь толпу, она миновала два квартала, остановилась у какого-то восьмиэтажного дома и раскинула руки. И в то же мгновение с самого верхнего этажа прямо ей в руки свалился маленький толстенький мальчонка.

Разумеется, вокруг Бабы-Моры тут же собрался народ. Баба-Мора занервничала и помрачнела. Она сунула карапуза какому-то стоявшему рядом человеку и просто-напросто удрала с места происшествия.

Чуть позже, запыхавшись, она вернулась к друзьям Трумма.

— Мои нервы больше не выдерживают, — жалобно сказала она капитану. — События начинают как-то уж очень быстро сменяться, громоздиться одно на другое. Я не могу ни на чем сосредоточиться.

Хозяин и хозяйка понимающе улыбнулись.

— Вам необходим отдых, любезная, — сказала хозяйка. — Отдых творит чудеса.

— Сегодня же вечером возвращаемся на остров, — решительно заявила Баба-Мора.

Так они и сделали. С собой они взяли рундучок Трумма, куда он сложил все свои рисовальные принадлежности, все свои чистые носки и теплый шерстяной свитер.

Прошло время. Промчались с воем штормы и бури.

На остров Бабы-Моры явилась весна.

Весь остаток зимы Баба-Мора и капитан Трумм работали над книгой. А теперь дело застопорилось. Они больше не могли усидеть в доме. Весь остров был залит весенним светом, постепенно стало теплеть.

Однажды утром их разбудило непривычное курлыканье.

— Лебеди! — закричала Баба-Мора, вскакивая.

Трумм заметил, что ее глаза блестят, как у девчонки. И он тоже быстренько выбрался из-под одеяла.

Над островом Бабы-Моры кружили лебеди. Они заполнили весь берег, море и воздух. Некоторые, завидев Бабу-Мору, полетели ей навстречу, покачивая крыльями, они касались белыми длинными шеями ее лица и снова возвращались к заливу. Время от времени они опускались на волны, изгибали шеи и плавали там, гордые и прекрасные. Все вокруг отзывалось на их загадочные клики.

Капитан завороженно смотрел на лебедей. Он никогда не видел ничего подобного. Он даже не решался приблизиться к Бабе-Море, такими сказочными казались ему и она сама, и большие белые птицы.

Баба-Мора ходила среди лебедей, гладила их перья, что-то говорила им. Она не замечала, ступает ли она по песку или по камням, спотыкалась в прошлогоднем тростнике и шлепала по обжигающей весенней воде. Баба-Мора видела только лебедей.

Перелет продолжался несколько дней. Появлялись все новые и новые птицы, а те, что прилетели раньше, отправлялись на север, к местам своих гнездовий. С утра до вечера Баба-Мора и капитан Трумм не уходили с берега. Трумму казалось, что он на всю жизнь запомнит эти дни.

Капитан Трумм был коренным горожанином. Он родился в огромном каменном городе. Из города же он отправился в море, где вступил в пору зрелости. Корабли, на которых он плавал, заходили в порты больших городов. И, таким образом, Трумму ни разу не довелось пожить в деревне.

Трумм никогда не видел, как пробуждается природа. И теперь это весеннее пробуждение полностью завладело его чувствами. Первые желтые цветочки мать-и-мачехи, которые он обнаружил среди камней, привели его в восхищение. Ему хотелось вскапывать влажную пахучую землю. У Бабы-Моры в шкафах и на полках среди связок сухих растений и разных корешков завалялись какие-то семена. Довольно посмеиваясь, капитан разбросал несколько горстей семян на грядке.

Когда Трумм увидел первую бабочку, он совершенно ошалел и целый день, как мальчишка, носился за нею. Вечером он достал ватман и карандаши и стал рисовать. Черный карандаш он сразу отбросил в сторону, взял акварельные краски и гуашь. И знай себе малевал. Он рисовал вербные барашки и березовые сережки, бабочек и мошек, травинки и, конечно же, голубое небо и море. Капитан был буквально пьян от красок, весенних запахов и голосов. И больше ничего не видел и не слышал.

А Баба-Мора с каждым днем становилась все мрачнее.

— Ну, — не выдержала она наконец, — похоже, я значу для тебя не больше, чем воздух.

— О-о! — мечтательно протянул капитан. — Ты чувствуешь, как пахнет воздух? От запахов влажной земли и лопающихся почек у меня с утра до вечера туман в голове.

— М-да, — буркнула Баба-Мора. — Насколько мне помнится, так тут было каждую весну.

Весна входила в свои права, восторги Трумма не убавлялись, а Баба-Мора хмурилась все больше и больше.

Когда подошла пора перелесок, калужниц и анемонов, капитан, как пригвожденный, дни напролет сидел в рощице и даже обедать не являлся. Баба-Мора совсем посмурнела.

— Интересно, что за думы такие ты высиживаешь в чащобе? — спросила она у капитана.

— Дорогая Эмелина, — виновато ответил капитан, — я думаю тебя нарисовать.

И Трумм стал рисовать Бабу-Мору. Вокруг нее он изобразил лебедей с распростертыми крыльями и голубые перелески. У ног ее он выписал белый прибрежный песок, усыпанный розовыми ракушками, и зеленые водоросли. Желтоватые щеки Бабы-Моры он осветил ярким светом вечерней зари, так что лицо ее зарделось как маков цвет.

Бабе-Море портрет очень понравился. Она то и дело подходила взглянуть на него, а в зеркало вовсе перестала смотреться.

Как-то утром она вдруг заявила Трумму.

— До тебя, кажется, до сих пор не дошло, что твоя жена — старая колдунья?

— Я знаю, что моя жена колдунья, — ответил Трумм. — Ну и что?

Баба-Мора горестно вздохнула:

— Ты даже не видишь, какая я на самом деле. Ох, я вроде околдовала тебя и волшебством удерживаю на острове.

Весь день Баба-Мора была не в духе.

На следующее утро капитан в восторге подбежал к Бабе-Море.

— Иди посмотри! — крикнул он.

Вид у капитана был не от мира сего и такой счастливый, что Баба-Мора не споря пошла за ним.

Трумм привел ее к своей грядке. Из каждого брошенного в землю семечка проклюнулся росток.

— Ты погляди, все семена взошли! — не мог нарадоваться Трумм.

— Ну и что, — созерцая грядку, сказала Баба-Мора. — Это ж лопухи. Ты слишком густо их посеял, у лопухов вырастают очень большие листья.

Трумм присел на корточки и бережно потрогал каждое растеньице.

— Это я вдохнул в них жизнь! — торжествующе воскликнул он. — Я вынул из темного шкафа семена и вынес их к свету и влаге. Благодаря мне они ожили! Ведь я же совершил чудо!

— Ну, — недовольно буркнула Баба-Мора, — ты и впрямь чудодей.

В этот день Баба-Мора хлопала дверьми и окнами и расшвыривала все, что попадалось ей под руки. А Трумм сидел в огороде и малевал своих лопушат. Вечером, сметая в кучу побитые вещи, Баба-Мора капризно заявила:

— Похоже, мне пора лететь по моим колдовским делам.

У Трумма голова была забита совсем другим, и он лишь пробормотал в ответ:

— Да-да, моя дорогая Эмелина.

— Может, мне не стоит и возвращаться? — нерешительно спросила Баба-Мора.

Но капитан ее не слышал.

— Ты видела, насколько они подросли за сегодняшний день? — восторженно спросил он.

Баба-Мора была оскорблена до глубины души. Значит, лопухи для Трумма важнее, чем она! Глотая слезы, Баба-Мора надула воздушный шар и поднялась в воздух. У нее не было никакой охоты заниматься колдовскими делами. Она не замечала направления и силы ветра. И ветер нес ее куда хотел. Баба-Мора не замечала вообще ничего, только время от времени она кричала в морской простор о своей обиде.

Шар долго летел над водой. Ветер затащил Бабу-Мору в тяжелые дождевые облака, и она вымокла до нитки.

— Пусть я простужусь, пусть у меня будет воспаление легких, — обиженно бубнила она. — Вот тогда Трумм увидит.

Неожиданно вокруг засверкали яркие молнии. Воздух задрожал от ударов грома.

— До чего же славная гроза! — завопила Баба-Мора, пытаясь перекричать гром. — И поделом Трумму, если меня убьет молнией!

От грозы у Бабы-Моры полегчало на душе. Когда буря утихла, настроение у нее было почти мирное. Она снова стала замечать, где летит. Внизу простирались пустыри, заваленные золой, и горы шлака. Бабе-Море показалось, что от них исходит необъяснимая печаль, созвучная ее душевным мукам.

— Бедная Морушка, — с тоской произнесла она. — На эти мертвые зольные пустоши ты и прилетела, чтобы умереть. Как же бедненький Трумм будет плакать по тебе!

Поодаль длинные трубы выплескивали в ночную темноту свое огненное дыхание.

— Вот и предназначенный тебе костер, — сказала Баба-Мора и направила шар в сторону труб.

Она зацепилась за самую высокую трубу. Из нее валил ядовитый дым, в котором плясали огненные искры. Время от времени в воздух взвивались алые языки пламени.

Баба-Мора в последний раз набрала в легкие воздуха и крикнула:

— Прощай, мой Трумм!

Затем сунула голову в густой смертоносный дым. Вскоре она почувствовала, что ей нечем дышать. Она вытащила голову из трубы и еще раз вдохнула свежего воздуха. Ее волосы обуглились и потрескивали. Веревки, которыми она была привязана к воздушному шару, перегорели, из шара со свистом вышел воздух, а пустая оболочка свалилась в бездну. Баба-Мора, зацепившись платьем за острые края трубы, повисла в воздухе.

— Бедная Морушка, — сказала она. — Если бы Трумм тебя увидел сейчас, он бросил бы рисовать свои лопухи.

Из трубы вырвался новый язык пламени и обдал ее нестерпимым жаром. Одежда занялась огнем. Дым поглотил Бабу-Мору, жизнь была готова покинуть ее в любую секунду. Баба-Мора переползла через край трубы, чтобы кинуться в напиравший снизу ядовитый дым.

— Вот и пришел твой конец, Морушка! — воскликнула она. — И как только Трумм сумеет все это пережить!

От горя из глаз Бабы-Моры покатились крупные слезы. Ее сердце смягчилось, обида стала отступать. Но она уже висела внутри трубы и могла в любое мгновение сорваться в огненную бездну. Сознание помутилось. Бабу-Мору охватили жуткая усталость и слабость.

— Так и впрямь можно изжариться, — прохрипела она. — И никто никогда не узнает, куда ты подевалась. Ох, мой бедненький Трумм, не могу же я уйти от тебя таким образом! И чего только меня понесло в эту трубу!

Баба-Мора хотела было поубавить пламя и отогнать дым, но ее безвольные губы отказывались повиноваться, и она смогла пробормотать только какие-то ничего не значащие пустые слова. Волшебная сила покинула Бабу-Мору. Огонь и дым ей не подчинялись, только плотнее окутывали ее.

— Невозможно, чтобы жизнь прекратилась! — прошептала изумленная Баба-Мора. — Такого не может быть.

Почти бессознательно она стала выбираться из трубы. Теперь это было не так-то просто, потому что ноги и руки ее ослабели, голова кружилась, а сердце готово было вот-вот остановиться. Легкие были полны ядовитых газов, все тело покрылось ожогами. Но Баба-Мора была очень живучей. Ее руки нащупали раскаленную лесенку, встроенную в трубу. И по этой лесенке она еле-еле, с огромнейшим трудом, выкарабкалась наверх. Лесенка шла и по наружной стороне трубы. Баба-Мора, теперь уже ничего не соображая, шажок за шажком, стала спускаться вниз. Порой она теряла сознание, но ее цепкие пальцы впивались в скобы, как птичьи лапы, и она не падала. Лишь у самой земли ее руки разжались, и она замертво свалилась на кучу золы.

На следующее утро Трумм и не заметил, что Бабы-Моры нет. Потому что с первыми лучами солнца он тайком прокрался с карандашами и бумагой к грядке с лопухами. И просидел там дотемна, вдохновенно и без всяких помех выписывая каждый стебелек, каждый листик, каждый черенок и каждую прожилку. Только когда стемнело, он собрал свои рисовальные принадлежности и пошел домой.

На море поднялся ветер. Дверь дома хлопала под его порывами так громко, что было слышно даже в лесу.

«Куда это Эмелина запропастилась, что и дверь не может закрыть?» — подумал капитан. От голода у него урчало в животе, и Трумм уже издали стал принюхиваться, не пахнет ли обедом. Однако дым над трубой не вился, свет в окнах не горел. С тревожным криком пролетела чайка. Трумм, недоумевая, вошел в дом. Там было пусто и холодно, как в погребе.

Только теперь, будто сквозь туман, Трумму припомнилось, как Баба-Мора грозилась уйти насовсем.

В растерянности Трумм развел огонь, поставил вариться суп. Он поел сам и предложил чайке. Но чайка от еды отказалась, только жалобно кричала.

А ветер на море все крепчал. На душе у капитана становилось все тревожнее. Он думал о Бабе-Море, попавшей в бурю, о всех кораблях в бушующем море. В конце концов он надел свой теплый шерстяной свитер и отправился на берег. Надо было разжечь костер, чтобы Баба-Мора нашла путь к дому и чтобы случайные корабли заметили сушу и не налетели на камни.

Буря бушевала всю ночь, следующий день и еще одну ночь. Обе эти ночи капитан провел на берегу, и все это время он жег большой костер.

Только на следующее утро в утихшем море что-то показалось. Это была небольшая потрепанная штормом яхта. Ветер гнал ее к острову. Два паренька — один бородатый, другой долговязый — пытались провести суденышко меж камней к берегу.

Когда яхта ткнулась носом в песок, капитан увидел, что в ней лежит девочка с волосами цвета спелого ореха. Глаза у нее были закрыты, а лицо белее снега. Рядом валялось несколько гитар, залитых водой.

— Шторм измотал нашу сестренку, — сказал бородатый, — а яхта наскочила на камни и получила пробоину. Не приютишь ли ты нас, пока наша сестра поправится и мы починим яхту, чтобы плыть дальше?

— Что за вопрос, — ответил Трумм и помог перенести девочку к костру. Парни вылили воду из инструментов и озабоченно постучали по размокшим корпусам. Дерево глухо отозвалось в ответ.

— Можно ли будет теперь на них играть? — удрученно произнес долговязый.

Капитан потрогал закоченевшую руку девочки, коснулся ее лба.

— Вашу сестренку надо скорее перенести в тепло, — сказал он парням. — Идемте.

Дома Трумм уложил девочку, накрыл ее одеялом и приготовил отвар шиповника. Девочка не могла даже глотка сделать. Зато парни от чая согрелись. А когда они съели еще и позавчерашний суп Трумма, они совсем сомлели и свалились тут же, у очага, даже не отцепив размокшие гитары. Трумм осторожно взял инструменты и отнес их во двор сушиться. Затем стал приводить в чувство девочку.

Если бы Баба-Мора была дома! Без нее Трумм был совсем беспомощным. Капитан отыскал рукопись Мориной книги и принялся ее изучать. Поскольку Баба-Мора не продвинулась дальше паров, Трумм решил приготовить целебный пар. Сомневаясь, тот ли он выбрал рецепт, капитан стал искать нужные травы. От усердия он весь взмок. Ведь и он устал до смерти, пока поддерживал костер и ждал Бабу-Мору. Но сейчас не время было отдыхать.

Наконец травы оказались в котле. Теперь следовало довести воду до кипения и наполнить паром комнату. Трумм слегка опасался, получится ли нужный пар, но ведь бедняжке следовало как-то помочь.

Когда Трумм вдохнул пар, он сразу почувствовал себя легко и беззаботно, точно пташка небесная. Ни до чего ему больше не было дела — ни до Бабы-Моры, ни до этих ребят, потерпевших крушение. Да и вся эта история начала веселить его. Посмеиваясь, капитан уселся на пол у очага и с неподдельным интересом стал ждать, что будет дальше. А пар все поднимался над котлом и вскоре дополз до девочки.

Девочка тихо чихнула. Вскоре щеки ее порозовели и она открыла глаза. Улыбаясь про себя, она приподнялась, села на постели и огляделась по сторонам. Заметив Трумма, она громко рассмеялась. Трумм, сверкая зубами, тоже захохотал.

Пар наполнил уже всю комнату и стлался по самому полу. Теперь расчихались и братья, храпевшие на полу. Поначалу они никак не могли проснуться и смеялись во сне. Но вскоре открыли глаза и вскочили.

Усталости и тревог как не бывало. Капитану показалось, будто он мальчишка, его так и распирало веселье. И тут началось что-то невообразимое. Они плясали, пели, орали, хохотали вовсю. Когда вода в котле совсем выкипела, а огонь в очаге стал угасать, девочка закричала:

— Сделай еще такого пару!

Трумм снова налил в котел воды, подбросил дров в очаг, отыскал нужные травы, и все началось сначала. Днем и ночью клубы пара наполняли домик Бабы-Моры, так что в конце концов закапало с потолка и все, что было в доме, насквозь промокло, будто теплый дождик прошёл. Постель насквозь пропиталась водой, с подушек и одеял текло. Толстый мягкий ковер на полу хлюпал под ногами и брызгал водой, стоило на него лишь ступить. С полок и со шкафов струилась вода. Листы Мориной рукописи плавали по всей комнате. Все высушенные травы намокли. Картонная коробка, в которой Баба-Мора хранила споры грибов, расклеилась, все споры высыпались. И вскоре повсюду стали расти грибы.

Капитан и ребята тоже насквозь промокли от пара и пота. Волосы у них растрепались, глаза от долгого бдения ввалились, лица осунулись. Чумазые, как черти, они скакали в облаках пара, хохотали и что-то выкрикивали. Им не хотелось ни есть, ни спать. Они вообще ни о чем больше не думали. Капает — ну и ладно, пусть течет, пусть все мокнет! Пусть расползается плесень и растут грибы, это их только смешило.

Они совсем свихнулись.

Но вот кончились дрова, а поскольку никто не был в состоянии наколоть новые, в насквозь промокшем доме наступил наконец покой. Пар начал рассеиваться, и они, обессилев и обезножев, свалились тут же на полу среди грибов и забылись тяжелым сном.

Когда Трумм разлепил наконец глаза и огляделся по сторонам, он пришел в ужас. Бабы-Моры все еще не было. Повсюду буйно росли грибы. Подберезовики и боровики, горькушки и сыроежки, волнушки и свинушки, сморчки и шампиньоны, лисички и рыжики, валуи и опята и много еще всяких других грибов, названий которых Трумм не знал. И среди грибов на полу спали потерпевшие крушение незнакомцы, бледные и изможденные.

— Что же я натворил! — пришел в отчаяние Трумм. — Ведь я хотел только добра!

Трумм встал, открыл окна и двери. Легкий весенний ветерок пронесся сквозняком по заросшему грибами дому. Почувствовав свежий воздух, медленно открыл глаза бородатый. Другие даже не шевельнулись.

Капитан и бородатый вышли во двор на яркое весеннее солнышко. Стоял теплый послеполуденный час. За лесочком тихо шумело море. Вовсю заливались птицы.

Парень озабоченно осмотрел гитары, которые Трумм развесил на дворе. Гитары негромко тренькнули, все они хорошенько просохли, только были совсем расстроены. Бородач стал их настраивать. Звуки струн разбудили долговязого и девочку.

— Ну и замечательный пар был у тебя! — сказала девочка. — Мне от него так легко стало!

Потерпевшие крушение рассказали капитану, как они, поддавшись зову сердца, покинули отчий дом и отправились путешествовать по белу свету, чтобы песнями и музыкой утешать людей в беде и веселить их сердца.

Трумму все это пришлось по душе. Он рассказал ребятам о Бабе-Море и об ее ученой книге, которая тоже должна принести людям немало добра.

— Но сама Баба-Мора улетела куда-то, я и не знаю, что с ней теперь, — грустно закончил свой рассказ Трумм.

— Она скоро вернется, вот увидите! — поспешно сказала девочка, потому что она не выносила, когда кто-то печалился. Музыканты стали утешать Трумма как могли, и ему стало легче.

— Надо осмотреть лодку, — сказал наконец долговязый. — Я слышу зов далеких просторов.

Их суденышко было сильно потрепано бурей. Нужно было поставить заплаты на парус, заменить мачту, заделать пробоины. Работы хватало, а они еще недостаточно окрепли от долгого веселья, так что пришлось попотеть. Но понемногу дело все-таки продвигалось.

Вечером, после ремонта яхты, капитан принялся выскребать дом, собирать грибы и сушить у огня рукопись, которая была вконец испорчена. Страницы размокли, чернила размылись. Не уцелело ни единого слова. Опять у Трумма стало тяжело на душе. Теперь-то он понимал, что должен был больше внимания уделять Бабе-Море, а не сидеть день-деньской в лопухах. Но Бабы-Моры не было, а были одни неприятности.

Музыканты же знай себе бренчали на гитарах и пели хорошие песни, чтобы как-то утешить Трумма.

Прошло еще несколько дней. Яхта была отремонтирована, потерпевшие крушение подняли паруса и, подгоняемые свежим ветром, покинули остров. Трумм, стоя на берегу, махал им вслед. Голубое море сверкало на ярком солнце, а за ним простирался огромный мир.

Ветер был попутный. Суденышко весело скользило по волнам. За кормой оставалась прямая, расширяющаяся к берегу полоса, и в самом ее конце надежным убежищем лежал островок Бабы-Моры.

Трумм дал мореплавателям с собой целый котел грибного супа. А в мешочке, привязанном к поясу девочки, лежали травы для пара, которые она тайком, чтобы парни не знали, взяла с собой.

К вечеру путешественники встретили в открытом море большое, тяжело груженное судно. Их заметили, застопорили ход и крикнули в рупор, что хотят поговорить с музыкантами.

Яхту со всем, что на ней было, подняли на борт судна. И только тогда парни и девочка покинули свой кораблик.

Капитан пригласил их к себе.

— Мы оказались в районе подводных рифов, — сказал он. — Не могли бы вы помочь нам выбраться отсюда?

Бородач ответил за всех, что и они в этих местах впервые, однако со своей легкой яхты, которая не слишком глубоко сидит в воде, они не заметили никаких рифов.

— М-да, — протянул капитан. — Значит, от вас нам помощи ждать не приходится. Его лицо помрачнело. В тревогу погрузилась и вся команда, когда узнала, что парни и девочка ничего не могут им посоветовать.

Капитан предложил музыкантам поужинать и переночевать на большом судне, а на следующий день продолжить путешествие на своей яхте. Музыканты с благодарностью приняли приглашение.

Настроение у всех было подавленное. Музыканты попытались песнями и музыкой развеять печаль моряков, но толку от этого было мало.

И тогда добрая девочка решила использовать последнее средство, чтобы поднять дух моряков. В сумерках она проскользнула на палубу, нашла укромное местечко и развела огонь, на который поставила котелок с травами. Вскоре судно окутали клубы пара.

И разом отступили все заботы.

— Чего мы хнычем! — воскликнул капитан. — Ребята, полный вперед, сколько можно болтаться у рифов!

Корабль полетел как стрела. Он мчался сквозь тьму, позади оставался пенистый след, а команда веселилась и вопила от восторга. Поднялся сплошной тарарам. Моряки скакали в облаках пара, музыканты играли на гитарах и орали песни. От воплей и криков звенели волны. Моряки поздравляли друг друга с тем, что их судно так лихо мчится меж рифами. А капитан уже и на ногах не стоял. Он то и дело становился на голову и время от времени сам себе гордо пожимал руку. Некоторые матросы ползали на четвереньках и пугали друг друга звериным рыком, но никто никого не боялся, потому что все это было ужасно смешно. Штурман разлегся на столе с картами, а рулить стал ногами. Он пел песню и под ее ритм вращал штурвал. Судно пошло зигзагами, и от резкой перемены курса все матросы попадали на палубу. От смеху держась за животики, они перекатывались там с боку на бок.

Вдруг раздался страшный удар. Судно разом остановилось.

— Мы сели на рифы! Мы сели на рифы! Спасайся кто может! — в восторге заорал капитан.

Не переставая веселиться, матросы спустили спасательные шлюпки и попрыгали в них. Теперь им предстояла ночная увеселительная прогулка к ближайшему порту. К утру они и добрались до него — промокшие, замерзшие, перепуганные.

Брошенный нефтевоз стал быстро погружаться на дно. Из пробоины, словно из бездонного источника, полилась вонючая вязкая нефть. Громадным пятном она растекалась все дальше и дальше по поверхности моря.

Когда Баба-Мора пришла наконец в сознание, она никак не могла взять в толк, как долго она провалялась в золе. Может быть, час, может быть, сутки, а может, и целую неделю. Во всяком случае кругом было темно и шел дождь.

Все ее тело болело и буквально горело от ран. Кровь была отравлена ядом и газами, перед глазами плясали огненные круги.

— Да ты просто сумасбродка, вот ты кто! — сказала она себе. — Чуть что не по тебе, кидаешься прямо в огонь.

Баба-Мора знала: где-то тут неподалеку должен быть ее воздушный шар. Только хватит ли у нее сил надуть его снова? Надо взять себя в руки. Она подумала о Трумме, и это придало ей сил. Бедняжка Трумм, как он там один? Баба-Мора чувствовала — с ним приключилось что-то неладное.

Шар был в общем-то цел. Кое-как Бабе-Море удалось его надуть. Но шнуры и веревки совсем обгорели. Баба-Мора разорвала на лоскутки свое пострадавшее в огне платье и привязалась к шару. Теперь можно было осторожно подняться в воздух.

Под проливным дождем Баба-Мора поплыла над зольными отвалами.

— Проклятая мертвая зола! Живой тебе Баба-Мора не дастся! — хрипло кричала она.

Прошло немало времени, прежде чем засыпанные золой пустыри и горы шлака остались позади. За ними пошла голая земля, а потом началось болото с кривыми сосенками и маленькими озерами. Баба-Мора вздохнула с облегчением. Теперь она была спасена. Она опустилась на островок с небольшим озерцом и уткнулась лицом в мягкий мох. Повсюду краснела крупная прошлогодняя клюква. Задыхаясь, Баба-Мора стала хватать ягоды прямо губами и почувствовала, как к ней возвращается жизнь. Она поползла по вереску и багульнику, выкапывая ногтями из земли какие-то корешки. Затем разжевала их и наложила на раны. Боль тут же начала утихать. На берегу озерца она нарвала охапку прошлогодней травы и мха, устроила себе ложе среди еловых ветвей, укрылась пустым воздушным шаром и провалилась в глубокий сон.

Когда она наконец проснулась, на голубом небе сияло теплое солнышко. Баба-Мора чувствовала себя здоровой и бодрой. Только небольшая слабость еще оставалась, а кроме того, Баба-Мора была вся в саже и пепле, волосы у нее коротко обгорели. Одежда тоже обгорела, висела на ней редкими клочьями.

Баба-Мора вскочила и с шумом плюхнулась в бездонное болотное озеро. Вода была темная, точно деготь, и очень холодная. Баба-Мора плавала долго и с удовольствием. Затем она отмылась от сажи, выстирала то, что осталось от одежды, и развесила сушиться на сосенку. Вокруг щебетали птицы. Мурлыча песенку, Баба-Мора стала собирать с кочек прошлогоднюю клюкву и бруснику.

И вдруг ее кольнула в сердце тревога. Перед ее взором возник Трумм. На его отчаявшемся лице сверкали слезы.

Капитан Трумм беспомощно стоял на берегу.

Вокруг островка Бабы-Моры колыхалась черная вонючая нефть. Везде, куда только доставал взгляд, была нефть, нефть, нефть.

Над нефтяным морем кричали и стонали чайки. Что-то необъяснимое притягивало их к маслянистой воде. Будто заколдованные, опускались они на волны, нефть тут же впитывалась им в перья, склеивала их, так что становилась видна голая синеватая кожа. Вода просачивалась сквозь перья, и птицы сразу насквозь промокали, замерзали, теряли силы, заболевали. Часть птиц беспомощно ежилась на прибрежных камнях, часть замертво болталась в черной нефти, и волны время от времени выбрасывали их на песок. Одну за другой. Весь берег был усыпан маслянистыми промокшими птичьими тушками. Это была чума. Нефтяная чума.

Капитан не мог смотреть на птиц. Сердце его сжималось, а все новые и новые прекрасные, полные сил птицы — клуши и крачки, чирки и чегравы, утки и чайки, — завороженные злой силой, окунались в смертоносную нефть. Нефтяная чума съедала их буквально у Трумма на глазах, а он не мог ничего поделать. Он пытался отогнать птиц подальше, бегал по берегу, кричал, хлопал в ладоши, кидался камнями. Но ничего не помогало, нефть колыхалась вокруг острова, а птицы словно с ума посходили.

— Эмелина, ну почему ты нас покинула? — как малое дитя заливался слезами большой и сильный капитан. Слезы катились по его лицу, перед глазами плыл туман.

И вдруг над морем и островом разнесся пронзительный, резкий свист. Кружившие над маслянистой водой птицы испуганно шарахнулись в сторону. Будто неведомая сила приподняла их, подбросила вверх, сбила в стаю, и они улетели.

Трумм тоже вздрогнул от этого свиста. Его сердце наполнилось радостью. Это свистела его любимая Эмелина! Вот и сама она показалась над скалами, повиснув на воздушном шаре. Трумм поспешил к падающей с неба Бабе-Море.

Вся ободранная, вся в ожогах, но все-таки это была его Баба-Мора!

— Ну, — сказала она вместо приветствия, — распустили тут нефтяную заразу! Танкер с нефтью налетел на рифы, какая-то девчонка лишила моряков разума, опьянила их паром. Бедный мой Трумм, ну и натворил же ты бед, пока меня не было!

Капитан ничего не смог ей ответить. Только сердце его наполнилось свинцовой тяжестью.

Баба-Мора отправилась взглянуть на больных и безжизненных птиц.

— Тут не помогут заговоры ни от огня, ни от воды, ни от воздуха, — бормотала она. — И старые добрые заговоры от чумы тоже не годятся. Придется придумывать новые.

Она подобрала полумертвую, насквозь пропитавшуюся нефтью птицу и задумчиво подула ей на перья, продолжая что-то бормотать. Время от времени она замолкала, словно прислушиваясь к своим мыслям.

Поначалу ничего не произошло. Птица тяжелым грузом лежала в руках у Бабы-Моры, безжизненно свесив крылья. Но постепенно от дуновений Бабы-Моры нефть стала собираться в капли. Капли скатывались на песок. Вот перья снова распушились. Баба-Мора погладила птицу по грудке, по спинке. Вялое тельце ожило. Птица взъерошила перья, встряхнулась. Глаза у нее вновь заблестели.

Баба-Мора подняла птицу над головой и что-то крикнула.

Расправив крылья, птица взлетела. Она поднималась все выше и выше в голубое небо и затем исчезла в той стороне, где начиналась чистая вода.

Трумм завороженно смотрел птице вслед.

А Баба-Мора взяла в руки новую птицу и принялась дуть на нее.

Капитан поспешил ей на помощь. Он подносил покрытых нефтью птиц. Их было ужасающе много, вся округа была заполнена ими, и, прикасаясь к каждой следующей птице, Трумм ощущал резкий укол в сердце.

А Баба-Мора все дула и бормотала, бормотала и дула. Вскоре скатывающиеся на песок капли превратились в целую лужу. Бабе-Море пришлось взобраться на камень. Теперь капитан не мог подойти к ней с новыми птицами. Баба-Мора поменяла место. Вскоре весь берег покрылся маслянистыми лужами.

К утру Баба-Мора от усталости едва держалась на ногах. Собственное бормотание клонило ее в сон. Глаза закрывались сами собой. Чтобы отогнать сон, она стала петь. И даже не заметила, как своим пением превратила крачку в альбатроса. Раскинув мощные крылья, альбатрос пропал в небе.

— О Господи! — испуганно прошептала Баба-Мора. — Так я спросонья бог весть чего натворю!

Чтобы прогнать сон, она велела капитану пойти сварить крепкого кофе.

Дни бежали один за другим. И вот наконец все птицы стали снова чистыми, здоровыми и бодрыми.

А море все еще было покрыто густым слоем нефти.

— Теперь надо сделать грабли, — сказала Баба-Мора.

Они отправились в лесок, чтобы смастерить ручку для граблей. Ни одно деревце Бабе-Море не подходило. Сосна ломалась, ветла гнулась, осина была слишком хрупкая, береза слишком тяжелая. Подошла только ель. Баба-Мора выбрала несколько молодых гибких елок, срезала их ножом, ошкурила, а затем стала составлять из них рукоятку. Ведь рукоять надо было сделать очень длинную.

Баба-Мора как следует обмотала сращенные места. При этом она даже заговоры шептала, чтобы рукоять не отказала во время работы.

Ручка получилась красивая, гладкая и ровная.

Хребет она сделала из рябины, упор из можжевельника.

Затем стала вбивать зубья.

В середину — акулий зуб. Рядом с акульим зубом — кость из крыла глухаря, а с другой стороны — кабаний клык. По краям она вставила прабабушкину серебряную булавку и старый железный гвоздь, вынутый когда-то из остова потонувшего корабля и прошедший всякие глуби и воды.

Баба-Мора трудилась без передышки, и вскоре все зубья оказались на положенных местах. Грабли были готовы.

Тогда Баба-Мора привязала себе на спину воздушный шар и взлетела над морем.

— Каждой вещи свое место, — сказала она. — Что из земли вышло, то рано или поздно должно снова в нее вернуться.

Рукоятью Баба-Мора проткнула в морском дне несколько глубоких дыр и стала граблями сгонять в них нефть. Но стоило очиститься небольшому клочку воды, как туда сразу же стекалась новая нефть. Баба-Мора скребла и сгребала, так что нефть и вода поднимались фонтанами. При этом она внимательно следила за тем, чтобы вместе с нефтью в дыры не попала какая-нибудь рыбешка или краб, не пропала во тьме под островом. Работа была не из легких. Нервы Бабы-Моры были напряжены до предела. И когда к ней неожиданно подлетела чайка, Баба-Мора так испугалась, что нечаянно отломила граблями большой кусок валуна. Осколок величиной с доброго медведя бухнулся в воду, маслянистые брызги полетели во все стороны. Чайка проворно взвилась вверх.

— Ах ты дуреха, — принялась ругать Баба-Мора чайку, — чуть не заразилась нефтяной чумой!

Затем она снова углубилась в работу и больше ничего вокруг не замечала.

Наконец море очистилось. Чистым был песок у берега, чистыми были все камни и заросли тростника. Весело плескались рыбы, в чистой воде сновали птенцы.

Все было как прежде, только сама Баба-Мора изменилась.

Она и всегда-то была худая, а теперь от нее остались кожа да кости. В огне она почти лишилась волос. Обгоревшие лохмотья были мокры от пота и к тому же насквозь пропитались нефтью.

— Ну, Морушка, — печально сказала Баба-Мора сама себе, — теперь все довольны, только ты одна ободранная и грязная, как старая карга.

Не хотелось ей в таком виде появляться перед капитаном.

Она отправилась вдоль берега. Чистое взморье радовало взгляд. Прозрачные волны с тихим плеском набегали на белый песок. Море сверкало на солнце. Негромко шумели сосны. Радостно заливались в поднебесье птицы.

На Бабу-Мору снизошел блаженный покой. За свою жизнь она спасла немало всякой живности, но ни разу еще не чувствовала такой радости. Ну и что же, что сама она замызгана и ободрана, зато море снова прозрачное и птицы чистые.

Баба-Мора повернула к дому. На сердце у нее было светло и покойно. На плече она несла грабли, над ее головой парила чайка. Глаза на исхудалом, чумазом лице так и сияли.

Из трубы над крышей поднимался легкий дымок. Капитан занимался домашними делами. Баба-Мора прислонила грабли к стрехе и устало вошла в дом. Ее ждал накрытый стол.

— Ну, — сказала Баба-Мора, — поглядим, что будет. Нефти под моим островом никогда еще не было. Но одно я скажу — надоели мне эти вечные ссоры и распри.

— Мне тоже, дорогая Эмелина! — искренне сказал капитан.

— Ты только подумай, к чему это привело. А если бы я сдуру и впрямь погубила себя?

— И дался мне этот пар, — вздохнул капитан.

— Эх, если б не бросила я тебя здесь одного, — сказала Баба-Мора.

— Это я виноват, — сказал Трумм.

— Я не смела так запутать тебя в лесу…

— А что тебе оставалось, если я будто с цепи сорвался?

— Ох, если б я не мухлевала, когда мы играли в путешествие вокруг света! — сказала Баба-Мора. — С обмана все и началось. Давай уж относиться друг к другу по-доброму!

— Я согласен! — серьезно сказал капитан. — Но я еще должен сознаться, что водой смыло все буквы в твоей книге. Остались лишь чистые листы.

— Да ладно, — сказала Баба-Мора. И слава богу. Сплошная морока была с этой книгой.

— Как же так, дорогая Эмелина? — удивился Трумм. — А как же с наукой и человечеством?

— Неужели ты не понимаешь? — сказала Баба-Мора. — С волшебными травами и вообще с колдовством дела обстоят так, что если для чего-то это полезно, то для другого может обернуться во вред. Даже я не могу каждый раз знать наперед, как все кончится. Да я бы не ведала ни минуты покоя, если бы люди знали о травах все то, что знаю я, старая колдунья.

— Да, — печально согласился Трумм, — когда ты так говоришь, все вроде правильно. Но ведь надо что-то делать, чтобы все было хорошо!

Баба-Мора ласково улыбнулась опечаленному капитану и подошла к очагу. Там стоял приготовленный Труммом обед. Баба-Мора приподняла крышку и заглянула в кастрюлю.

— Ну вот, — довольно сказала она, — именно грибного соуса мне и хочется после всех этих передряг!

Баба-Мора умылась, надела чистое платье и посмотрелась в зеркало.

— Для моих волос пришлись бы очень кстати корни лопуха, — сказала она.

— У моих лопухов за это время, должно быть, выросли порядочные корни, — печально заметил Трумм.

— Верно, — улыбнулась Баба-Мора. — Я совсем забыла о твоих лопухах.

Они сели обедать. Грибной соус был очень вкусный, но Трумм, несмотря на все похвалы, оставался печальным.

— Зачем ты смеешься надо мной, Эмелина? — произнес он, когда Баба-Мора сказала, что таких вкусных грибов она в жизни не ела.

А когда Баба-Мора предложила ему в конце концов капель, чтобы поднять настроение, Трумм совсем обиделся.

— Так ведь тоже нельзя, — сказал он. — Чуть я что напортачу, ты сразу же исправляешь. У меня горько на душе, а ты предлагаешь сладкое лекарство. Нет уж, дай мне самому поломать голову, самому решить, что мне, капитану Трумму, делать.

— Ты мог бы побольше рисовать, — предложила Баба-Мора. — На твои картины иногда приятно посмотреть.

— Плохой я художник, — грустно сказал Трумм. — В моих картинах нет жизни, а иногда они врут. Ты и сама это знаешь. Что бы я ни делал, во всем я обманываюсь. Мое сердце жаждет чего-то настоящего.

И капитан Трумм впал в великую тоску. Он беспокойно бродил по острову, смотрел на море и все хандрил.

Баба-Мора поглядывала на него со стороны, сердце ее сжималось от сострадания к капитану.

Это были тяжелые дни.

Как-то утром капитан проснулся поздно. Баба-Мора уже возвращалась откуда-то. Щеки ее разрумянились, одежда пропахла морским ветром и морем. В руках у нее был большой букет шиповника.

— Смотри, — сказала она, — шиповник зацвел!

Она поставила цветы в воду и села на край постели рядом с Труммом.

— Может, тебе хочется снова пойти в море? — спросила она. — Я могу сделать тебя опять молодым, если желаешь.

— А себя? — спросил Трумм.

— Нет, ответила Баба-Мора. — Я останусь старой колдуньей. Порой я и такая нужна.

— Но ты хотя бы подождешь, пока я опять состарюсь? — спросил капитан.

— Нет, — ответила Баба-Мора. — У тебя испортился бы характер, если бы ты все время знал, что тебя ждет на склоне лет старая колдунья.

Капитан задумался.

— В таком случае я никуда не поеду, — сказал он наконец. — Я уже не мальчишка. Да, честно говоря, мне вовсе и не хочется снова стать им. Я уже достаточно потопил кораблей.

Баба-Мора позвала Трумма на улицу. Там его ждал сюрприз. Среди кустов шиповника стояли на солнце два хорошеньких улья. Баба-Мора ранним утром привезла их с Большой земли.

Капитан подошел к ульям и стал смотреть, как суетятся пчелы, как они летят к шиповнику и, нагруженные нектаром и цветочной пыльцой, спешат обратно к ульям.

— Давно уже собиралась завести пчел, — сказала Баба-Мора. — Пчелы — очень умные создания. Им известно лекарство от девяти болезней. Только хлопот с ними много.

— Я сам ими займусь, — сказал капитан, и в его голосе послышалось какое-то облегчение.

— Но для них надо сеять медоносные травы, — сказала Баба-Мора. — Здесь на острове пчелам в общем-то и поживиться нечем.

— Я посею! — воскликнул Трумм. — Я всю жизнь мечтал сеять именно медоносные травы для пчел, как же я сам об этом не догадался! Вся моя жизнь чуть было не прошла впустую.

И счастливый Трумм обнял свою Бабу-Мору и поцеловал ее.

Было дивное летнее утро. Весь воздух над островом был наполнен золотистым жужжанием.

Content

Первик Айно Баба-Мора и Капитан Трумм