Памела Хенсфорд Джонсон

ОСОБЫЙ ДАР

1

Шел второй день осеннего триместра в Кембридже, где Тоби учился третий год. Погода стояла мягкая, солнечная, и трое молодых людей — Тоби Робертс, Боб Катбертсон и Эйдриан Стедмэн — расположились не берегу Кема, радуясь октябрьскому теплу. Тоби был, пожалуй, самый приметный из них; он сидел, поджав под себя скрещенные ноги, как заправский йог. На редкость гибкий, он иногда проделывал настоящий акробатический номер: сцепит ноги на затылке и превратится в этакое забавное большущее яйцо. Был он высокий, веснушчатый, и в чертах его грубоватость странным образом сочеталась с тонкостью; сверкающий свет дня высекал из его волос красноватые искры. Тоби исполнилось двадцать, Боб был старше его на полгода, а Эйдриан почти на два. Сын викарного епископа, ныне покойного, Эйдриан изучал богословие и собирался по окончании университета принять сан священника Высокой церкви[1]. Тоби его намерения не одобрял, но помалкивал. Он вообще привык держать свое мнение при себе.

Круглоголовый Боб занимался физикой. По происхождению он был шотландец, но родился и вырос в Шеффилде, где отец его работал мастером на сталеплавильном заводе. Он верил в себя и в свое будущее и не особенно щадил чужие чувства. Вот и сейчас Боб спросил Тоби:

— Ты ведь неравнодушен к Мейзи, а?

Тоби улыбнулся.

— Я ее толком не знаю. Но она симпатичная. Мы с ней встречались разок-другой в прошлом триместре, — сказал он, а сам подумал, что он-то знает о Бобе все, а Боб о нем — ровным счетом ничего.

Тоби изучал историю и пока не очень представлял себе, что его ждет: на диплом с отличием он, пожалуй, не потянет, так что, возможно, придется ему довольствоваться местом учителя. Вряд ли у него хватит литературного дарования на то, чтобы писать исторические труды.

— Что у тебя за книги? — спросил Эйдриан.

Тоби молча положил перед ним Мишле, потом Карлейля, потом Матьеза.

— Вот, смотри.

По Кему еще сновали плоскодонки. В чистом свете дня ярко блестели каменные шары над мостом, а за ним вставало здание колледжа — ничего более величественного ни Тоби, ни Бобу до приезда в Кембридж видеть не доводилось.

Эйдриан, сосредоточенно и сурово наморщив лоб, перебирал книги. Был он, как и Тоби, высокого роста, но смахивал на итальянца; заострившееся его лицо казалось аскетическим. Тоби подумалось, что он вообще не такой, как все, и девушкам должен нравиться каким-то вывихнутым. Зачем только он обрекает себя на безбрачие? Дурацкая, в сущности, затея: ведь он еще так молод…

— Карлейля я не читал, — прервал Эйдриан его мысли. — Что он собой являет?

— А знаешь, стоит, — после некоторого раздумья ответил Тоби. — Нечто вроде кинобоевика в великолепном цвете. Но в истории не силен. Вот Матьез — другое дело, у него и познания были куда обширнее.

— Пошли вечером в кино? — предложил Боб. Он нисколько не старался изменить свой выговор — сочетание шотландского и северного. Но как раз с ним у профессора Хиггинса трудностей бы не было. Тоби, с его мягким произношением жителя лондонской окраины, задал бы ему работу потруднее.

— Я — пас. Надо заниматься.

— А ты, Эйдриан?

— Как-нибудь в другой раз. Только не сегодня. По тому же самому, что и Тоби.

Боб был явно разочарован.

— Ты у нас головастый, — бросил Тоби. — Тебе зубрить незачем — не то что нам, простым смертным.

На самом же деле вечер он собирался провести не за книгами, а с Мейзи — поужинать с нею в кафе. Но не очень шикарном: такое ему не по карману. Впрочем, она девушка непритязательная.

— Ну что ж, надо снова запрягаться. — Боб поднялся и пошел, приземистый, коротковатый, и приземистая, короткая тень следовала за ним.

— Кстати насчет Мейзи, — вдруг сказал Эйдриан, и Тоби внутренне вздрогнул: вот чудеса, телепатия, да и только. — Моя мама довольно близко знакома с ее матерью. У нее, кажется, нечто вроде салона — бывают художники, писатели и всякая такая публика. Деньги там, видно, немалые. Мейзи тебе про нее рассказывала?

— Нет, говорила только, что она живет в Суффолке. Мейзи вообще не особенно о себе распространяется. (Тоби догадывался, что при этих словах Эйдриан подумал: «Ну, а сам-то ты?»)

Но Эйдриан сказал совсем другое:

— Знать бы, что станется с каждым из нас через пять лет…

Он частенько вот так перескакивал мыслью с одного на другое, без всякой видимой связи. Это неумение сосредоточиться мешало ему в занятиях, хоть он и относился к ним очень серьезно. На свой вопрос Эйдриан ответил сам:

— Надеюсь, что к этому времени у меня будет сносный приход, более или менее перспективный.

— И уж конечно, все принципы Высокой церкви будут там соблюдаться неукоснительно, — поддел его Тоби.

— Ну, в том смысле, какой ты в это вкладываешь, пожалуй, да. Обрядовая сторона имеет для меня большое значение.

Эйдриан не удержался и последние слова произнес тоном проповедника.

— Отец Стедмэн…

— Да, надеюсь в конце концов им стать. А ты, Тоби, в бога не веришь?

— Может, верю. А может, и нет. В сущности, сам никогда не мог разобраться.

Мысль о доме Мейзи уже засела у него в голове. Интересно, у миссис Феррарс и в самом деле «салон»? Вот бы поглядеть!

— А ты бы об этом поразмыслил, — проговорил Эйдриан с глубокой серьезностью. — Вера действенна. Молитвы помогают, это точно.

Тоби дружелюбно кивнул в знак согласия, хотя сам не молился с младенчества.

— Ну, а ты? Кем ты надеешься стать через пять лет?

— В тысяча девятьсот пятьдесят пятом… мне будет двадцать пять — цифра вполне солидная, если учесть, что на земле нам отпущено не так уж много… Понятия не имею.

— Будешь уже, наверно, женат.

— А ты — нет. Большая потеря. Для женщин, я имею в виду.

Эйдриан зарделся, словно юная девушка.

— Я в этом ничего не смыслю. А о чем не ведаешь, о том и не горюешь, я так полагаю.

Тоби промолчал. Что, если его все-таки пригласить в загородный дом Феррарсов в Суффолке? С кем там можно познакомиться? Он твердо верил, что полезные знакомства — это все. Как бы это сделать, чтобы Мейзи его пригласила? Надо будет обмозговать. Для начала можно пригласить Мейзи в дом его родителей. Но понравятся ли они ей? И мысленно он тотчас же грудью стал на их защиту: мать и отец ему дороги, он благодарен им за те жертвы, на которые они идут ради него. А все-таки ничего не поделаешь: всякий раз, возвращаясь в ЮВ-1[2], он испытывал примерно то же чувство, что Фанни Прайс, навещающая семью после долгого пребывания в Мэнсфилд-парке[3].

Как бы то ни было, действовать надо осторожно: он-то покуда в Мейзи не влюблен, а она, видно, начинает к нему привязываться всерьез. Интересно, умеет ли она применяться к непривычной обстановке?

На ладонь ему, сверкая кованой медью, лег палый лист.

— Хорош, — отметил Тоби вслух.

С Мейзи он встретился в маленьком кафе на Риджент-стрит. Она приехала на велосипеде из Гертона радостная, оживленная, и Тоби в который раз подивился, до чего она похожа на Фриду Лоуренс в молодости: такое же треугольное лицо, яркие глаза с прищуренными в углах веками, вздернутый нос, широкий рот, изогнутый улыбкой в два завитка, волосы тоже в завитках, золотистые — впрочем, сам Тоби упорно считал, что они золотые.

— Предпочел бы повести вас в «Клэридж», — сказал он.

— А мне здесь не хуже. — Она сидела против него, вся обратившись в слух. Но он только и спросил, как идут у нее занятия (Мейзи изучала английский язык и литературу и разделяла все idees reçues[4], что для девушки, в общем-то очень независимой, было довольно странно). — Помаленьку. Джордж Элиот просто чудо, верно?

Но Тоби не согласился: он всегда считал, что стиль у этой писательницы несколько тяжеловесный, а «Мидл-марч» такая тоска, спятить можно. Кэзобоны и Лидгейты еще ничего, но ведь в романе без конца мелькают разные второстепенные персонажи, и впечатление нарушается.

Мейзи была явно разочарована:

— Нет, вы это не всерьез!

И Тоби подумал: а случается ли, чтобы ей не понравился автор, если восхищаться им положено, или же запал в душу такой, кто переступил черту, за которую Мейзи и ей подобным заглядывать не подобает?

— Раз она вам нравится, я готов ее полюбить. Ну, а Диккенс?

— Диккенс — просто развлекательное чтение, — изрекла Мейзи презрительно.

Тоби улыбнулся и спросил, что она будет есть.

— Камбалу с хрустящим картофелем, — поспешно ответила Мейзи. И, помолчав, добавила: — Понимаете, в детстве мне их есть не доводилось. Потому я их так и люблю.

— А я люблю именно то, к чему привык с детства, — проговорил он осторожно. — Например, пудинг с мясом и почками.

Этим он сказал о себе многое — куда больше, чем говорил до сих пор. Что ж, посмотрим, как она отреагирует. Но Мейзи только кивнула в ответ.

Так-так, стало быть, она любит то, чего в детстве ей есть не доводилось. О себе она особенно не распространялась — как он и говорил Эйдриану, — но вообще-то болтала весело и оживленно, и завитки ее улыбки пленяли его. Ела Мейзи с аппетитом, лихо поливала камбалу уксусом, как будто привыкла к этому с малолетства, но он-то знал, что это не так.

— Красивое платье, — сказал он. Платье было из мягкой шерстяной шотландки неброских тонов. Интересно, сколько за него заплачено? В таких вещах он разбирался слабо.

— Пожалуй, чересчур теплое для бабьего лета. Мама будет жалеть, что упустила такую погоду — она сейчас отдыхает: решила, что осень будет холодная, и сбежала.

Тут Тоби наконец позволил себе задать вопрос:

— Отдыхает?

— Уехала на Ямайку.

Н-да, а вот его мать вообще не бывала за границей!

— Она очень устала. Все лето гости и гости, а ей это иной раз не под силу. Ну, а как идут занятия у вас?

Он стал рассказывать, а она ободряюще кивала.

— У вас все будет хорошо, — проговорила она со значением, словно имела на этот счет особую, секретную информацию.

Но тут Тоби стал самоуничижаться. Да нет, он высоко не метит. Получить бы приличный диплом, и ладно, на большее рассчитывать не приходится.

— А вот у вас все будет блестяще, — поддел он Мейзи. — Только отвечайте всегда как положено.

Она обиженно глянула на него, но потом улыбнулась, радушно и открыто.

— Но у меня, знаете ли, и своя голова есть.

— Притом чудесная. — Это была первая интимность, которую он себе позволил. — И мне очень нравится.

Явно польщенная, Мейзи отвела глаза.

— Да нет, ничего особенного. Так, память хорошая, и все.

Неоновые огни кафе слепили глаза. Из кухни доносился шум холодильника. Студенты — кто с приятелем, кто с девушкой — приходили и уходили. А Мейзи чувствовала себя здесь как дома. Судя по всему, она где угодно будет чувствовать себя как дома.

Мейзи между тем завела разговор о спектаклях, пластинках, фильмах. Он «Карусель» смотрел? Потрясающий фильм. До того захватывает! И вдруг, остановившись на полуслове, попросила:

— Пожалуйста, позвольте мне самой заплатить за себя. Я же лопала, как лошадь.

— Ну нет. Я человек старых правил.

Тоби жил на стипендию — в Кембридж он поступил после классической школы — и небольшую сумму, которую мог давать ему отец. И прекрасно этим обходился: тратил деньги очень осмотрительно.

Мейзи не настаивала, но посмотрела на свои часы.

— Просидели тут бог знает сколько, и я все время болтаю за двоих.

— И очень мило болтаете.

— Поздно уже… Мне пора.

— Если вы согласны дойти со мной до колледжа, я возьму свой велик и поеду вас провожать. Что ни говори, нас все-таки не держат под замком, взаперти, за глухой стеной, как вас, бедных девочек.

Толкая ее велосипед, он двинулся по Риджент-стрит, затем вверх по Петти Кьюри, где в витринах магазина «Хеффер» еще поблескивали в свете ламп глянцевитые обложки книг, потом — через Рыночную площадь (где, как на рыночных площадях всех городов, самый воздух был насыщен волнующим предвкушением чего-то приятного) на великолепную Кингс-пэрейд. Светила полная луна. В потоках бледного ее света поблескивала капелла Кингс-колледжа.

— Кто-то сравнил ее с перевернутой вверх ногами свиньей, — проговорил Тоби. — А по-моему, она просто чудо.

Черно-белое здание Университетского сената казалось больше, чем днем. На дороге за его задним фасадом не было ни души.

Прислонив велосипед Мейзи к тумбе, Тоби наклонился и поцеловал ее — в первый раз.

— Это не просто так, — сказал он. Мейзи возбужденно хихикнула и тут же смолкла; он так и не понял, как же она к этому отнеслась. Поцелуй был неожиданный и короткий, ответить на него она все равно не успела бы, но этот смешок несколько его озадачил: очень уж он не вязался со всем ее обликом — будто горничная какая-то, подумал он, хотя с горничными ему иметь дела не доводилось. Когда они ехали по Хантигдон-роуд к Гертону, он сказал:

— Славный был вечерок. Сходишь со мной еще куда-нибудь? В субботу, а?

Но Мейзи ответила, что в субботу не может: возвращается мать, и она хочет побыть с нею.

Когда они прощались у ворот колледжа, он уже больше не сделал попытки поцеловать ее. Именно тут к нему пришло решение: конец недели он тоже проведет в родительском доме.

2

Домой Тоби явился в пятницу под вечер, заехав предварительно в Лондонскую библиотеку. К его девятнадцатилетию родители наскребли нужную сумму и подарили ему пожизненный библиотечный абонемент, за что он был очень им благодарен. Выбрав в библиотеке пяток книг, он отправился к себе.

День был хмурый, дождливый, и свет фонарей двоился, отражаясь на мокром асфальте. Зеленные лавки радовали глаз, изливая на улицу все богатство своих красок — оранжевой, лимонной, ярко-зеленой: плоды ночи, затопленные дождем.

Прежде всего Тоби зашел к отцу. Витрина киоска была завалена сладостями в заманчиво ярких обертках, журналами и — для большего престижа — дешевыми книгами в бумажных переплетах, которые никто не брал. Они покрылись бархатистой патиной пыли, несколько их облагораживающей. Покупателей не было: заслышав звон колокольчика, отец вышел из внутренней комнатушки, где хранил запасы и время от времени отдыхал.

Мистер Робертс был высокий, плотный; карими глазами он напоминал сына, но этим сходство и ограничивалось: в грубоватом его лице никакой тонкости не было.

— А, вот и ты!

— Мама получила мое письмо?

— Да. И заклала в твою честь упитанного тельца.

Глянув на засиженные мухами часы, мистер Робертс сказал, что через пять минут можно закрываться.

— Ну, как ты, мальчик? — спросил он ласково.

Тоби — а он разговаривал с отцом совсем другим языком, чем с друзьями, — ответил, что держит хвост морковкой и трудится, не покладая лап, что твой бобр.

— Но пока еще, — добавил он, — рановато судить, сдюжу я или нет.

— Сдюжишь, старина. У нас с мамой на этот счет ну просто никакого сомнения.

От этой его уверенности Тоби стало не по себе. Правда, дело у него идет, но не ждут ли они от него слишком многого? Не хотелось бы их разочаровывать.

— Еще книг набрал?

— Да, с пяток. Тяжеленные — тонну тянут.

— Вернуть бы мне молодость, — слова эти прозвучали грустно, — я только и продавал бы что книги, книги, книги. Но в те годы прожить на это было нельзя.

Они подошли к домику с террасой на бледноватой, но благоприличной улице. От остальных домов его только и отличали что необычные занавески, свидетельствовавшие о незаурядном вкусе миссис Робертс: одинаковые на обоих этажах, кретоновые, со смелым узором — яркие гранаты на светлом фоне (при виде их кое-кто из соседей недоуменно поднимал брови). У калитки, по обе стороны которой тянулись мокрые кусты бирючины, блестевшие в свете уличного фонаря, Тоби замешкался. Так бывало в каждый приезд из Кембриджа: его страшил домашний запах. Грязью в доме не пахло, отнюдь — миссис Робертс во всем была великая аккуратистка. Нет, то был медленно рассеивающийся в узких коридорчиках смешанный застоялый дух еды, карболового мыла (мать до сих пор в него верила), скипидара и еще ветхости, что в общем-то непонятно — дом был построен не так давно, году в двенадцатом. И затхлости. Бывая у друзей, в домах куда более старых, Тоби поначалу удивлялся, почему там этого запаха ветхости нет, но потом решил: потому, что они просторнее. Привычное и мимолетное чувство отвращения причудливо переплелось в нем с искренней радостью при мысли, что сейчас он увидит мать. Они вообще были близки, а кроме того, его восхищало упорство, с которым она занималась живописью и всячески расширяла свой кругозор.

Услышав, как муж поворачивает ключ в замке, миссис Робертс вышла им навстречу — маленькая, словно воробышек, женщина с небольшими, очень блестящими глазами. Она сжала сына в объятиях и расцеловала в обе щеки (можно было бы сказать, что она расцеловала его по-русски, если бы не то обстоятельство, что миссис Робертс ни одного русского в глаза не видела).

— Ты смотри, кто приехал! А мы и не чаяли увидеть тебя так скоро.

— Да вот, пришлось. Ну, как ты, мама? Что-то попахивает скипидаром — видно, ты вся в творческих исканиях.

— Нет, вы его только послушайте, — сказал мистер Робертс.

Живопись не была воскресным увлечением миссис Робертс. Она писала ежедневно в спальне для гостей, прислонив плиту сухой штукатурки к спинке стула.

Будь ее картины чуть-чуть получше, она, пожалуй, заслуживала бы сравнения с «бабушкой» Мозес[5], считал Тоби; да только где его взять, это самое «чуть-чуть», — до него столько световых лет!

— Грех жаловаться. Написала цветы, прямо из головы. — Она слегка его отодвинула. — Дай-ка на тебя поглядеть.

— Ты ж меня на той неделе видела. Я за это время не вырос.

Мать спросила Тоби, голоден ли он: она приготовила много вкусных вещей — его любимые блюда. Все пошли на кухню. В недолгий период процветания семейства Робертсов ее расширили, и теперь это была самая большая комната в доме. Стол был застелен клетчатой скатертью, как принято на континенте. Его украшала ваза с желтыми хризантемами, расставленными прямо-таки с японским искусством.

— Да, голоден. Как гончий пес. Кстати, есть ведь созвездие Гончих Псов. Кем же мне считаться, если я голоден, — псом из своры или звездой из созвездия?

— Ой, да отстань ты со своими остротами. До того востер, скоро сам о себя порежешься.

Мать действительно приготовила все любимые блюда Тоби. Правда, как-то раз, в доме у одного из богатых друзей, Тоби попробовал паштет из гусиной печенки, и он ему тоже пришелся по вкусу — впрочем, он не знал, доведется ли ему еще когда-нибудь это яство отведать. Домашние пирожки с мясом, коричнево-румяные и сочные, с пылу с жару; хрустящий картофель; пирог со свининой, тоже домашний (миссис Робертс была большой мастерицей по этой части); консервированная лососина (Тоби раз и навсегда отдал ей предпочтение перед свежей); компот из груш с корицей; апельсиновый кекс, покрытый сахарной глазурью; большущий, дымящийся чайник. У Тоби слюнки потекли. Как там ни повернется жизнь, подумалось ему, это всегда будет моя любимая еда… Знать бы все-таки, что сулит будущее… Вот фазанов как будто пробовать не доводилось — а вкусно, наверное…

— Ну, так, — сказала миссис Робертс. — Расскажи нам про Кембридж.

Но Тоби осторожно обошел эту тему:

— Всего неделя, как я уехал; ничего пока не произошло. Ничего нового, я хотел сказать.

— Там очень красиво, да? — спросила мать, смакуя это слово и как бы давая понять, что в ее жизни красоты не так уж много. В первый год своего пребывания в Кембридже он не очень охотно отвечал на ее расспросы, но она спрашивала его об этом снова и снова.

И, поразмыслив немного, он ответил:

— Пожалуй, да. Иной раз прямо за душу берет. Только я здорово вкалываю и потому мало что замечаю.

— Но ты и развлекаешься, да?

— Ну, конечно. Умеренно.

Он уже принялся за еду — аппетит у него разыгрался. В Кембридже он питался куда хуже, чем они думали, — узнай родители об этом, они пришли бы в ужас.

— Вкусно потрясающе!

Миссис Робертс смотрела на жующего сына с любовью почти жертвенной. Тоби покинет их… Говорит он по-прежнему примерно так же, как они, но вот голос у него… И тут в голову ей невольно пришел самый избитый оборот — у него уже голос истинного джентльмена.

— Ты сегодня и уедешь?

— Нет, переночую, если вы готовы меня терпеть. Нужно, чтобы все эти вкусности как следует улеглись в животе — что-то неохота бежать на поезд.

После трех чашек чая и шести сигарет, чувствуя, что ужин основательно «улегся», он предложил матери помочь ей с посудой. Но мать сказала — не надо; она привыкла считать, что мытье посуды не мужское дело, и супруг охотно поддерживал ее в этом убеждении.

— Посуда подождет. А вот картину мою я тебе покажу, если хочешь.

Они поднялись наверх. Композиция была смелая: на ярко-синем фоне — белые и желтые цветы в терракотовом кувшине. Меньше всего удался кувшин — не ощущалась фактура, и потом он почему-то не отбрасывал тени; но все-таки картина Тоби понравилась; он даже спросил, нельзя ли взять ее с собой в Кембридж — повесить в комнате. Миссис Робертс вспыхнула от удовольствия. Для нее это была наивысшая похвала.

— Вот только сперва дам вставить ее в рамку.

— Незачем. Я знаю в Кембридже хорошую мастерскую, там мне все сделают как надо.

Он почувствовал, как в нем поднимается нежность к матери. Какая она маленькая, легкая; это от нее он унаследовал рыжеватые волосы; она закалывала их в пучок — то ли по старинке, то ли по художнической причуде. Тоби знал: попросив картину, он обрадовал ее несказанно, и в нем шевельнулось то же чувство, что и в детстве, когда ему случалось порадовать мать каким-нибудь благоразумным поступком и лицо ее вдруг словно освещалось изнутри.

Домашний запах (кроме всепроникающей вони скипидара) больше не чувствовался — казалось, в доме распахнули все окна; но окна не открывали — у матери была слабая грудь, и она боялась сквозняков.

Хорошо бы ради нее так и оставаться ребенком, подумалось Тоби, но что поделаешь, всему свой срок. Ведомо ли сыновьям, что родители — даже самые любящие, самые ласковые — совершенно в них не разбираются?

— Видишь, что я читаю? — Мать с гордостью протянула ему «Анну Каренину» — старую, потрепанную, в бумажном переплете. — До чего же он людей знает, прямо жуть берет, — задумчиво проговорила она, тщательно выбирая слова.

— А которой из героинь ты себя воображаешь? — Он поддразнивал ее — именно так, как ей это особенно нравилось. — Анной?

Она дала ему тычка.

— Ты только представь себе меня — в черном бархате, с гирляндой анютиных глазок в волосах.

— Нет, в Анны ты не годишься. Ужасно жаль, но Анна определенно была полновата. У Толстого так прямо и сказано.

— А я кое-что предпочитаю забывать, вот и это тоже забыла. Полнота как-то портит Анну. А ты и правда повесишь мою картину у себя в комнате?

— Да, пусть все видят. Заберу ее в следующий раз. А то сейчас загрузился книгами.

Они снова спустились в кухню. В гостиной, как обычно в таких домишках, принимали посетителей не слишком близких — скажем, страхового агента.

Отец, сытый и ублаготворенный, дремал у затухающего камина. Мать принялась убирать со стола.

— Ну, хоть тут я могу внести свою лепту, — сказал Тоби, проходя следом за ней в посудомойню. На этот раз мать не противилась, и он понял, что ей еще о многом хочется с ним поговорить. Прежде всего она спросила:

— Питаешься ты как следует?

То был второй из ее неизменных вопросов.

— Но я же выгляжу сносно, правда?

— В самом колледже питаешься?

— Большей частью, да. Еда ничего, но нормирование еще, конечно, здорово дает себя знать.

— Будь у тебя чуть побольше денег, ты бы смог иной раз поесть в кафе, я так думаю. Ох, если бы мы могли тебе давать побольше…

Он улыбнулся, покачал головой.

— Там у вас, наверно, богачей порядочно, — начала она выспрашивать сына озабоченно и любовно; расспросы эти нисколько его не раздражали ведь он всегда мог уклониться от прямого ответа.

— Попадаются. Но очень многие живут на стипендию, как и я.

— И знатные есть?

— Опять-таки попадаются. Но их немного. Вот у моего друга Боба отец работает мастером на заводе в Шеффилде.

— Я думаю, ты и с девушками встречаешься?

Увлекшись расспросами, она даже не замечала, что он вытирает тарелки — обычно такое не допускалось.

— Сватовством решила заняться, а, мам?

Миссис Робертс сердито помотала головой: ну вот еще, просто ей интересно. Тоби ухмыльнулся про себя: вовсе не такая она простодушная и неискушенная, какой кажется, — уж не хочет ли она удостовериться в том, что его не тянет к мальчикам? Ну, на этот счет она может быть спокойна. И, перебрав в уме все, что он увидел и услышал в этот вечер в родительском доме, Тоби вдруг решился:

— Знаешь, может, скоро приведу к чаю одну девушку.

Мать встрепенулась:

— Кого?

— Мейзи Феррарс. Я тебе дам знать заранее.

— Надеюсь, она не из очень шикарных? Как бы мне не ударить перед нею в грязь лицом.

Теперь миссис Робертс не смотрела на сына: она с ожесточением оттирала с чайной чашки коричневый налет танина.

— А ты, мама, ни перед кем в грязь лицом не ударишь.

Раньше он говорил ей «мам», но последнее время слово это выговаривалось у него редко.

— Почем знать, может, люди считают тебя богаче, чем ты есть.

— Гордячка ты, вот кто. Нет, просто она очень славная. Только не подумай, что между нами что-нибудь серьезное. Не знаю даже, поедет ли она сюда.

Но мать уже снова сияла. Ведь это впервые после окончания школы он собирается пригласить кого-то к ним в дом.

— Ты так симпатично тут все оборудовала, — сказал он совершенно искренне. Простая синяя дорожка на лестнице, белые стены — все это отличало их дом от соседских, и он знал: сюда вложено немало ее труда. В каждой комнате — одна какая-нибудь обивочная ткань с красивым узором. Повсюду связанные из тряпичных жгутов коврики. Отец этого всего не замечал, а вот Тоби замечал. И раздумывал над тем, насколько иной была бы ее жизнь, родись она в другой среде. Ее тонкий вкус художника сказывался во многом, только не в одежде: одевалась она довольно убого. Во-первых, на наряды у нее оставалось слишком мало денег. Во-вторых, она вкладывала душу только в творения своих рук, а о собственной внешности заботилась мало.

К тому времени, когда они снова вернулись в кухню, мистер Робертс успел проснуться.

— Надо бы спрыснуть твой приезд, — сказал он, — Когда ты являешься, нам всегда охота выпить на радостях.

— Тогда мне лучше приезжать пореже, — сказал Тоби, глядя, как отец достал полбутылки виски. — Не то я вас разорю.

Мистер Робертс поставил на стол кувшин с водой и два стакана. Миссис Робертс не пила: то был единственный след воспитания, полученного ею в методистской семье. Просто говорила, что запах спиртного ей неприятен. Мужчины уютно расположились у камина, потягивая виски.

Уютно, подумал Тоби. Вот это точное слово. И что бы ему ни уготовила судьба, вряд ли он где-нибудь будет чувствовать себя так уютно, как тут, дома. Какой я есть, такой и есть. А вот надо ли это показывать другим — еще вопрос. Но сейчас его обволакивало тепло семьи, тепло камина, тепло виски, и он был доволен. Будет ли он доволен всегда, он и сам не знал, а в общем, какая разница? Тоби жил мгновением — теми радостями, какое оно могло ему дать.

У себя в спальне он сразу же заснул мертвым сном. Но до того, как закрыл глаза, успел заметить, что простыни пахнут лавандой. Как это похоже на мать — вот этот последний, завершающий штрих…

3

Друзья пили кофе в колледже, у Тоби в комнате. Час был поздний. Красавец Эйдриан по их просьбе толковал библейское изречение. «Грех не вменяется, когда нет закона»[6], но рассуждения его были настолько туманны, что ни Боб, ни Тоби ничего не могли понять. А кончив, Эйдриан сам признался:

— Все это, конечно, совсем не просто.

— Еще как непросто, черт подери, — беззлобно ругнулся Боб — А вообще-то все это дело далекого прошлого.

— Ты мне такого не говори, — вмешался Тоби. — Вся история — дело прошлого. В том-то и беда.

— Почему же беда? — удивился Эйдриан.

— Да потому, что невозможно разобраться, кто же говорит правду, — разве что решишься верить самоновейшим историкам. Они, как-никак, располагают всеми источниками.

— Нравится мне святой Павел, — задумчиво проговорил Эйдриан. — Хотя вообще-то он мало кого привлекает.

— А мне не нравится, — объявил Боб. — Он к птицам неласков. А что бы мы делали без них? — Тут он перевел разговор на политику. Речь зашла о событиях в Тибете.

— Боюсь, что тибетцам придется очень скверно, — сказал Эйдриан наставительно, с пастырской улыбкой.

— Ну, не знаю. Вряд ли им может быть хуже, чем теперь. Это надо же, пьют чай с маслом!

— Не могу с тобой согласиться, — возразил Эйдриан. — У некоторых нет ничего — ни чая, ни масла.

— Крепкая дисциплина в стране — вот что им нужно, всем этим ламам.

— А я не так верю в преимущества дисциплины, как ты.

Боб с Эйдрианом все спорили и спорили, и Тоби начал терять терпение. Ему хотелось разузнать о салоне миссис Феррарс, но спросить об этом Эйдриана никак не удавалось. Он встречался с Мейзи уже несколько раз, однако дело все еще не продвинулось дальше прощального поцелуя; нет, она, видно, не из тех, с кем можно запросто переспать. Но с неделю тому назад он поймал на себе ее взгляд, исполненный, как ему показалось, самой откровенной любви. А вот готов ли он к роману с ней? Тоби и сам не знал.

И вдруг Эйдриан выложил на стол свою козырную карту. (Он нипочем не пошел бы ею, если бы Боб не донял его спором о Тибете.)

— А я ездил на субботу и воскресенье в Хэддисдон.

— Где это — Хэддисдон? — спросил Боб.

— Почему вдруг именно ты? — вырвалось у Тоби, и этим он невольно выдал себя.

Лицо Эйдриана стало удивленное.

— Но я же тебе говорил, моя мама знакома с матерью Мейзи.

— Ну, и как там?

— Очень симпатично. Дом ее неизменно открыт для всяких литературных светил.

— А сама она что собой представляет?

После некоторого размышления Эйдриан ответил:

— Это личность.

Более подробные характеристики как-то не давались ему.

— Вот как, — бросил Боб без всякого интереса. Яркие личности не привлекали его: он предпочитал иметь дело с людьми заурядными.

А Тоби между тем раздумывал о своих друзьях. Боб сам по себе человек заурядный, но по прихоти случая у него талант к математике. Так что физик из него получится сильный. А вот Эйдриана заурядным не назовешь. Он добр по натуре: случая не было, чтобы он о ком-нибудь отозвался резко или презрительно, а такие люди попадаются не слишком часто. И потом, он очень религиозен, чем иногда, сам того не желая, ставит окружающих в затруднительное положение. Тоби снова подумал о том, до чего Эйдриан обеднит свою жизнь, приняв обет безбрачия. И ведь к такому решению он пришел не потому, что секс значит для него меньше, чем для других: просто он всецело захвачен одной-единственной идеей, это у него уже пункт помешательства; не исключено, что ради идеи он поведет свое суденышко на рифы. И какие же они будут, эти рифы? Отец Стедмэн, такой стройный в священническом облачении, кумир голодных прихожанок…

— Кого же ты видел в этом самом Хэддисдоне?

— Ну, Эдуарда Крейна, он там бывает постоянно.

Услышав это имя, удивился не только Тоби, но даже и Боб. Крейн считался самым знаменитым драматургом своего времени, одно время в театрах Вест-Энда шли сразу три его пьесы. Пьесы были коммерческие, но при всем том умные и глубокие Мода на него пока еще не прошла. Но не исключено, что такое вскоре может случиться. Вот будет жаль! И он с удовольствием вспоминал пьесу Крейна о Джоне Никольсоне и Индийском восстании. Как же она называлась? Броское какое-то название. «Библия и меч»? Что-то в этом роде.

— А кто еще там бывает? — спросил он.

Эйдриан назвал молоденького романиста, склонного к однополой любви; весьма популярного поэта, который умудрялся сбывать свои книги, и художницу, чья известность в ту пору росла.

— Впрочем, я ведь побывал там всего один раз, — добавил он — Широко мыслят, но и живут широко.

Тоби призадумался, как же это им удается? Его мать творит чудеса почти что из ничего, но в большинстве своем люди живут крайне скудно. Яйцо стало изыском. В совершенно ужасном омлете, который им дают на завтрак в столовой колледжа, яиц вообще нет. Тоби зевнул.

— Прошу прощения, но я должен пожелать вам доброй ночи, хотя самому мне особенно спать не придется. Нужно кончить распроклятый реферат о Калонне, тоска зеленая.

Эйдриан не сумел скрыть обиду. Вечно он засиживался у кого-нибудь в комнате и его выставляли. Времени он просто не замечал.

После ухода друзей Тоби действительно поработал и спать лег в три часа ночи. Наутро он прочел свою работу блестящему молодому дону[7], руководящему занятиями студентов-историков их колледжа, и тот сказал без обиняков:

— Несколько сонно написано, вам не кажется?

Звали дона Ноэл Хартфорд, и у него были все ученые степени, какие мыслимо получить к двадцати семи годам.

— Ужасно сонно, — подтвердил Тоби. — Я умирал спать. В следующий раз напишу лучше.

После ленча он пошел в город и там сквозь витрину книжного магазина «Боуэс энд Боуэс» увидел Мейзи: как ни странно, она оглядывала стеллажи с детективами. Он заметил ее раньше, чем она его, и прикинул в уме, как к ней обратиться.

— Привет, малыш, — сказал он у нее за спиной. Ласковое это обращение прозвучало так, словно сорвалось у него с языка случайно.

Мейзи повернулась к нему. Ей бы хотелось сделать вид, что она интересуется книгами более серьезными, но было уже поздно.

— Поймана на месте преступления, — сказал Тоби. — А я-то думал, детективы нечто для тебя совершенно запретное.

Мейзи ответила не сразу. И пока она подыскивала слова, Тоби отметил про себя, что она на редкость хорошенькая.

Наконец Мейзи бросила с вызовом:

— Вообще-то детективы принято ругать! Но должна же я время от времени давать себе роздых! И потом, я их люблю, — добавила она с расстановкой.

— К чему столько экспрессии? Это лишнее. Я тоже люблю детективы.

Подпрыгнув, она сняла с полки один из романов Джона Диксона Карра и пошла с книгой к кассе. Тоби двинулся за ней.

— Самая пора выпить кофе с булочкой, а?

Мейзи заколебалась было, потом сказала:

— Спасибо. Вообще-то я могу не возвращаться до самого обеда, и рефераты свои я уже почти кончила.

— Тогда мы могли бы завернуть в кино, прямо сейчас.

На это она согласилась тотчас же.

— С удовольствием. Только условие: за свой билет я плачу сама.

Он заартачился.

— Значит, кино отменяется, — объявила Мейзи.

Переубедить ее он так и не сумел, хоть это ему не нравилось. Не нравилось и то, что у нее своя машина — правда, в Кембридже она ездила на велосипеде. У него-то самого были только водительские права. Экзамены он сдал на всякий случай, а вдруг все-таки произойдет чудо, и в один прекрасный день он обзаведется собственной машиной!

Уже наступил ноябрь, и погода стояла прохладная. На Мейзи был костюм из яркого, но плотного твида — тяжеловатого для ее хрупкой фигурки, как решил Тоби. За кофе они обсудили, на какой фильм пойти, и остановили свой выбор на «Расёмоне». Тоби понимал, что транжирить время никак нельзя: реферат о Калонне возвращен ему для основательной доработки; но очутиться в полумраке кино рядом с Мейзи было так заманчиво!

В зале он едва различал ее тонкий профиль. Тоби смотрел на нее, она — на экран. Прошло добрых полчаса, прежде чем он решился закинуть руку ей за плечи. Мейзи не отстранилась, хотя по-прежнему на него не смотрела, но он почувствовал, что она вся дрожит. От ее свежевымытых волос, от твида шел приятный запах. Сидели они в последнем ряду — Тоби позаботился об этом. Вскоре он взял ее за подбородок и осторожно повернул к себе лицом. Поцеловал. Она ответила с пылкостью, которая отчасти передалась и ему.

— Милая…

Мейзи слегка отодвинулась, но руки не отняла.

Какая же она прелесть, подумал Тоби. И больше он уже не видел свирепых японских лиц на экране. Хэддисдон. Интересно, какой он? Каким его ни представишь себе, все равно он окажется совершенно другим. Вообще, что ни пытаешься вообразить, все на деле оказывается совсем иным. Дом, должно быть, в стиле Тюдор. Наполовину деревянный. Мать Мейзи — красивая, сухопарая, в изысканном туалете, подобающем хозяйке поместья… Гости… Ну, правда, представлять себе, как выглядят Эдуард Крейн и юный романист, ему не пришлось: их снимки он видел в воскресных газетах.

…Когда они вышли на темнеющую улицу, под мелкий дождичек, Мейзи была очень взбудоражена.

— Я страшно опаздываю. Придется, пожалуй, взять такси. Сюда я ехала автобусом, так что не разорюсь.

Они перешли Рыночную площадь, и на стоянке такси Тоби снова бегло поцеловал ее.

— Будь здорова, храни тебя бог.

Такси. Она может на них разъезжать. Он смотрел на задний фонарь, пока машина не скрылась за поворотом.

И тут до него дошло. Надо работать. И не только сегодня вечером, а постоянно, изо дня в день. Стать кем-то. Ведь еще не поздно. Спрошу у Хартфорда: если взяться за дело основательно, на что можно рассчитывать? А если кое-какие предметы и будут нагонять тоску, надо себя перебарывать. Будь у меня такие способности, как у Боба… Но их нет. И все равно надо приналечь на занятия, хотя бы ради отца с матерью, а если это принесет какие-то дополнительные блага — что ж, чем больше, тем лучше.

Он шел к себе в колледж, не замечая дождя, наполовину влюбленный — нет, чуть больше, чем наполовину. Странное это было чувство — такого ему испытывать не доводилось, хотя до Мейзи у него были кратковременные связи с девушками. Но тут что-то другое — не то чтоб совсем другое, а все-таки… Хэддисдон. Собственная машина… Э, риск — благородное дело!

Наутро он позвонил ей и пригласил к своим родителям.

— Дом у нас не очень шикарный, но есть в нем свои прелести. И мама будет тебе рада.

Он никак не ожидал, что она согласится с такой готовностью. Мейзи оговорилась только:

— Но не раньше, чем через две недели. До тех пор мне никак нельзя уезжать.

(А почему, собственно, нельзя?)

— Значит, через субботу? Приезжай к чаю, а потом мы с тобой куда-нибудь сходим.

Тоби знал, что в Лондоне у нее родственники — тетка и замужняя сестра, так что переночевать есть где — это не проблема.

— Договорились.

Он пообещал, что подробности они обсудят дополнительно.

— Будь здорова, малышка.

— И ты тоже.

Матери Тоби написал только через неделю. Трудно ему далось это письмо.

«Я говорил тебе, что, может быть, приведу в гости одну девушку. Что, если мы приедем в субботу к чаю, а? Хорошо бы показать ей несколько твоих картин, ты их подготовь. Да, имей в виду: ест она, как птичка» (Вот это уже была явная ложь.) «Так что роскошного чая не устраивай, хотя сам я от него бы не отказался. Примерно в половине пятого, идет? Может, сандвичи — она любит огурцы, а ты их нарезаешь мастерски — и какой-нибудь пирог. Больше ничего не нужно, так что мы вас не объедим и не обопьем». Он представил себе, как возмутит отца эта просьба — подать столь жалкое, по его понятиям, угощение, — но вместе с тем Тоби знал, что мать все поймет как надо. Недаром она в молодости была служанкой в богатом лондонском доме. И он поспешил поставить заплатку: «Пожалуйста, не накрывай в гостиной, если только не сочтешь это обязательным. Кухня куда симпатичней. В глазах Мейзи это нас не уронит. Она очень славная и простая. Дело, видишь ли, в том, что после чая я куда-нибудь ее поведу, так что плотно заправляться она все равно не станет». (А не пережал ли он? Пожалуй, нет. В самый раз.) «Пусть все будет мило, приятно — ты только не суетись. Она и сама не из суетливых. Чтобы тебя порадовать, сообщаю, что тружусь прилежно, день и ночь шагаю к намеченной цели. Хартфорд считает, что я получу более или менее приличный диплом, если буду упорно его добиваться».

(В ученых степенях мать разбиралась слабо: получил бы сын хоть какую-нибудь, все равно какую, — чтобы после его фамилии можно было ставить заветные буквы[8].)

«Только пыль, пыль, пыль от шагающих сапог», — приписал Тоби. Мать поймет, откуда это. Она всегда любила Редьярда Киплинга (даже в ту пору, когда он был непопулярен) и говорила об этом с некоторым вызовом. Многие его стихи знала наизусть. «Так что не взыщи, если я заявлюсь домой весь пыльный, с песком в волосах, изнуренный долгим переходом. Напиши, как тебе этот мой план? Годится?

Самый нежный привет тебе и папе».

Он понимал, что отказ от «роскошного чая» очень ее огорчит. Она так его любит, и нет для нее большего удовольствия, чем приготовить для него великолепный чай или обед на свой собственный вкус. По его письму мать догадается, что Мейзи из другого круга, более высокого, чем они сами, и будет держаться несколько настороженно и скованно. Это ему вовсе не улыбалось — так приятно, когда она бывает самой собою, но что тут поделать? Привыкшие к родительской любви дети неизбежно ранят родителей — причем все, даже самые любящие; что ж, он постарается ранить их как можно меньше.

Что бы там Мейзи ни говорила о своем пристрастии к простой пище, устраивать для нее «роскошный чай» нельзя. Ой, кого я, собственно, дурачу, мелькнуло у него в голове. Может, вообще никого. Он чуть было не изорвал письмо, но потом решительно встал, вышел на улицу и бросил его в почтовый ящик.

Тоби мыслил трезво и был настолько дальновиден, что понимал: если он когда-нибудь обзаведется семьей, ему в свою очередь придется сносить от детей такие же обиды. Не щадил других, так и сам не жди пощады; так случается с каждым. Откуда ему это известно, и сам не мог бы сказать, но откуда-то все-таки известно…

Ответ от матери пришел с первой же почтой — исполненный достоинства, но и с некоторым холодком — впрочем, едва приметным, как легчайший налет инея на листьях садового лавра.

«Мы оба рады будем познакомиться с твоей приятельницей. Конечно, пускай все будет, как она хочет, но мы с отцом считаем — не дело это. Правда, может, она привыкла к огурцам. Если твое такое желание, мы готовы хоть обдирный хлеб с маслом подать, пожалуйста. Но только не в кухне, сделай милость. Я в гостиной все устрою как следует, и зябнуть вы там не будете. Иногда там бывает сыровато и холодно, но я за два дня начну протапливать.

Рада, что ты хорошенько взялся за ученье. Я знаю, ты всего добьешься, стоит тебе только захотеть. Пишу я сейчас совсем новое: улица, детишки идут в школу. Покажу тебе и твоей приятельнице, если ты уверен, что она надо мной не посмеется».

Что ж, ответ лучше, чем он ожидал. Тоби почувствовал укол совести. Но ведь он решил пойти на риск, так? В нем шевельнулось недоброе чувство к Мейзи: а вдруг она и вправду станет презирать его родителей? Да нет, на нее непохоже. Она такая цельная, такая милая. И потом — Хэддисдон: этакую рыбищу поймать на плотвичку…

Когда Мейзи ввели в гостиную, у нее вырвался восхищенный возглас:

— Какая прелесть!

Комната и вправду была прелестная. Белые с розоватым отливом стены (миссис Робертс красила их сама), темно-синий ковер с частым узором из сплетенных роз. Занавеси, подбитые розовым сатином. Темно-зеленый гарнитур — три кресла и диван. На стенах — два натюрморта работы миссис Робертс: цветы.

— Рада, что вы ее одобряете, — бросила миссис Робертс.

Возможно, этого говорить и не следовало, но Мейзи ответила именно так, как нужно:

— А кто же может такое не одобрить?

В гостиной было тепло: мать сдержала свое обещание насчет двухдневной топки. Но никаких следов приготовления к чаю.

— Дора — мастерица украшать дом, — неторопливо и солидно пояснил мистер Робертс. — Она и меня в это дело втягивает.

— Это вы рисовали? — спросила Мейзи, взглянув на картины.

Мать Тоби кивнула.

— «Невзрачные творенья, но мои»[9], — с некоторый торжественностью произнесла она невесть каким образом запавшие ей в память слова. — Покажу вам потом мою последнюю, если хотите.

Мейзи сказала, что очень хочет.

Миссис Робертс вышла в кухню.

— Так-так, — проговорил мистер Робертс. — Ну, а вы что изучаете?

— Английский язык и литературу, — ответила Мейзи.

— А я-то думал, вы уже знаете английский. — И он рассмеялся.

— Это дело куда сложнее, чем ты думаешь, — вставил Тоби.

Казалось, Мейзи чувствует себя у Робертсов как дома. Она и везде будет как дома, подумал Тоби. Они втроем дружески болтали, пока не появилась миссис Робертс с двумя новыми своими приобретениями: сервировочным столиком на колесиках и заставленной до отказа подставкой для кексов. Увидев все это, мистер Робертс был явно поражен.

Мейзи поглощала угощение с таким аппетитом, что Тоби с его предсказаниями был посрамлен: она съела полдюжины сандвичей с домашним вареньем — на белом хлебе и на обдирном, попробовала оба кекса. Тоби заметил в глазах матери веселые искорки.

За чаем Мейзи спросила мистера Робертса, далеко ли от дома он работает; в свои вопросы она всегда вкладывала самый прямой смысл, вот и сейчас ясно было, что она вовсе не старается что-то выведать.

— У меня газетный киоск, — ответил он, явно удивленный тем, что Тоби еще не сказал ей этого. — Газеты, сладости, сигареты и все прочее.

— Будь у меня такой киоск, я бы только и делала, что читала газеты, жевала сладости и курила сигареты. Мне всегда казалось, что быть киоскером очень заманчиво.

— И живо вылетели бы в трубу, — подхватил мистер Робертс. Потом, видя, что она кончила есть, спросил: — Вы курите? — и протянул ей пачку сигарет «Плейерс».

— Больше, чем следовало бы. Спасибо.

— А мне нравится, когда девушка компанейская и не прочь выкурить со мной сигарету.

— Осторожней, Мейзи, курите поменьше, — сказала миссис Робертс. — А то еще наживете что-нибудь худое.

Губы Мейзи изогнулись в завитках улыбки.

— Так ведь нам всем в конце концов этого не миновать.

— Но уж если это суждено, то пусть случится как можно позже. Так я считаю, — возразила миссис Робертс.

Потом она повела всех наверх показать свою новую картину и, покуда они смотрели ее, машинально вытирала руку о платье. Она нервничала; тревожило ее не то, что скажет Тоби, а что скажет Мейзи, — а почему, она и сама не знала. На картине вытянувшаяся крокодилом толпа школьников в ярко-зеленых блейзерах переходила серую улицу, над которой нависли густеющие, набухшие влагой тучи. Сценка эта отдаленно напоминала Лаури, но было в ней и нечто очень самобытное, личное, что миссис Робертс бессознательно стремилась выразить. Тоби почти сразу же похвалил работу матери и поздравил ее с удачей. Мейзи помолчала. Потом повернулась к миссис Робертс:

— Просто чудесно! До чего вы талантливы! Где вы учились?

— В жизни меня никто ничему не учил. Я же понимаю, это грубая работа. Фигуры-то неправильные.

— А можно мне посмотреть еще что-нибудь из ваших вещей?

Миссис Робертс принесла еще пяток картин и, пока они их рассматривали, стояла чуть поодаль. Ее потемневшее лицо выражало подозрительность; Мейзи и этими картинами восхищалась, а все-таки то и дело посматривала на уличную сценку. По тому, как она ее разглядывала, Тоби понял: девушка знает толк в живописи.

— А ты разбираешься в картинах, — сказал он.

Она посмотрела на него открыто и прямо.

— Немножко. У нас есть дома несколько. Мама их коллекционирует.

— Поди, все Рембрандты и Тёрнеры? — спросила миссис Робертс, и оттого, что она нервничала, вопрос прозвучал как-то язвительно.

— Нет, не такого класса, — ответила Мейзи очень серьезно. — Но есть и хорошие. Мы обе ходим в галереи, где картины выставляют на продажу. А почему вы не выставляете своих?

— То есть как? Вы хотите сказать, вот это — на выставку? — Миссис Робертс явно была ошарашена. — Да я понятия не имею, как к этому и подступиться. Вот и Тоби тоже. — Она торопливо составила картины, повернула их к стене. — Нет, вы меня просто разыгрываете, не иначе.

Но Тоби видел, что мысль эта уже запала матери в душу. Ему вдруг пришло в голову, что ведь это первый раз на его памяти по возвращении из Кембриджа в нос ему не ударил обычный сложный домашний запах; пахло только скипидаром, да и то чуть-чуть. Похоже, мать проветривала все комнаты несколько часов подряд.

Вскоре молодые люди собрались уходить: у них были билеты в «Нью тиэтр» на «Генриха IV». Прощаясь с Мейзи, родители Тоби выразили надежду, что она опять к ним приедет.

— А вы меня пригласите, пожалуйста, — попросила Мейзи.

Тоби понял, что вечер удался на славу и что с Мейзи будет удаваться все.

После театра, садясь в такси, которое должно было отвезти ее к сестре в Челси, Мейзи сказала:

— Спасибо. Я получила большое удовольствие. И родители твои мне понравились.

— А ты им.

— Ой, хорошо бы. Есть за мной такой грех: если я кому-нибудь не нравлюсь, для меня это просто непереносимо.

— Поехали, поехали, — поторопил ее угрюмый таксист.

И, уже сев в машину, Мейзи крикнула:

— Непременно приезжай к нам в Хэддисдон!

4

К большой своей досаде, Тоби узнал, что в Хэддисдон ему удастся попасть, по всей вероятности, не раньше весны. Оказывается, в зимние месяцы дом Аманды Феррарс открыт только для родни и кое-кого из старых друзей. Более широкий круг гостей хозяйка приглашает, когда становится тепло: она любит устраивать приемы в саду, если позволяет погода.

— А это, — добавила Мейзи, — бывает реже, чем ей бы хотелось.

Между тем Тоби все больше и больше привязывался к девушке. У нее было редкое свойство — она внушала людям симпатию. А как прекрасно она держалась у него в доме — если только тут вообще уместно слово «держаться»: ведь оно предполагает некую заранее продуманную линию поведения, а Мейзи — сама непосредственность. Он много думал о ней, старался почаще приглашать куда-нибудь — насколько это позволяли его возможности. И ясно понимал: надо узнать точно, на какой диплом он может рассчитывать. С этим вопросом он обратился к Хартфорду.

— Ну что ж, — рассудительно начал Хартфорд и, протянув к огню худые длинные ноги, жестом предложил Тоби коньяку. То была не беседа с воспитательной целью, а консультация и, стало быть, случай особый. — Если вы и впредь будете заниматься так же упорно, как в последний месяц, и на будущий год не потеряете темпа, можно считать, что перспективы у вас неплохие, я бы сказал где-то посередке между умеренными и блестящими. — Тоби явно был ему по душе, хотя знал он о нем мало — разумеется, ему было известно, из какой среды вышел его ученик, но не более того. Понимал он и то, что Тоби честолюбив, но куда приведет его честолюбие или хотя бы к чему он сам стремится — об этом Хартфорд не имел представления.

— Если сумеете перебороть себя и одолеть такие вопросы, которые наводят на вас тоску…

— Взять хоть Калонна!

Тоби позволял себе некоторую вольность в обращении с Хартфордом — ведь между ними было всего несколько лет разницы.

— …вот именно, и перестанете чересчур увлекаться чисто романтическими сторонами проблемы, все будет хорошо. Французская революция — это вам не только Диккенс[10] и Çа ira[11].

— Вам никогда не бывает скучно, доктор Хартфорд?

— Довольно часто. Но поддаваться этому — непозволительная распущенность: все равно что слишком много пить или слишком много спать. Перебарывать себя даже интересно, поверьте мне. Когда удается одолеть трудный вопрос, понять его в должном контексте, испытываешь большое удовлетворение. Даже самым выдающимся романистам порою надоедали их персонажи, и им приходилось себя перебарывать. Ну, не Толстому, конечно, — тот вообще величайшее и непостижимое исключение из всех правил. Налейте себе коньяку, а? Что-то не хочется вставать. У вас бывает лень душевная, и только порой, а у меня — лень физическая, притом постоянная.

Хартфорд был холост и жил в колледже, но все знали, что он собирается жениться и ведет переговоры о покупке дома на Чосер-роуд.

— Чем бы вы хотели заниматься, Тоби?

— Пока не знаю. А другие знают?

— Те, кто метит высоко, обычно знают. Во всяком случае, в большинстве. У некоторых из них цель одна — взлетать все выше и выше, а куда их в конце концов занесет, — это им все равно.

— Ну, я-то высоко не мечу. Но я знаю твердо: мне нужно зарабатывать на жизнь. Вы были ненамного старше меня, когда написали первую книгу.

— Незрелую, преждевременную. И все же, должен признаться, она свою роль сыграла.

Тоби глядел на него с таким нетерпеливым, глубоким интересом, что Хартфорд, словно загипнотизированный его взглядом, дал разговору уйти в сторону: стал рассказывать о начале собственного пути. Поговорить о себе с Тоби было приятно: у него был особый дар — он так умел слушать!

— Ну, где мне с вами равняться, — сказал Тоби, когда Хартфорд кончил.

— А почему же нет? Пусть не сейчас, пусть потом. Стиль у вас недурен. Слушайте, ко мне скоро должен прийти студент. А вы действуйте в том же духе, и если я чем-нибудь смогу быть вам полезен, сделаю все возможное.

Но после этой приятной, успокоительной беседы Тоби ждал разговор совсем другого свойства. Он еще раньше условился с Бобом Катбертсоном, что зайдет к нему за сорок пять минут до обеда и они пойдут в столовую вместе. Боб сидел, опустив плечи: стиснутые кулаки зажаты между коленями, глаза — затравленные.

— Что с тобой стряслось?

— Обрюхатил девчонку.

Тоби задал сам собою напрашивающийся вопрос:

— Ты уверен?

— В том, что обрюхатил, или в том, что это я?

— И в том, и в другом.

— Вполне.

Тоби сел.

— Расскажи-ка мне все. То есть если хочешь, конечно.

История оказалась донельзя банальная. Девушка работает в магазине тканей, и Боб подцепил ее, когда покупал носовые платки. Зовут ее Рита Чемпиен, ей девятнадцать лет, и он у нее первый. Как на грех, добавил Боб, отец у нее полицейский. Услышав это, Тоби с трудом сдержал улыбку.

— И что же ты собираешься делать?

— А что я могу поделать? У нее уже два месяца. Перепробовала все: и с лестницы прыгала, и джин пила, и горячие ванны принимала, и таблетки глотала — никакого толку.

— Она хочет, чтобы ты на ней женился, — сказал Тоби, и прозвучало это отнюдь не вопросительно, то была констатация факта.

— Если б ей только удалось от этого избавиться! Ну как я могу на ней жениться? Ведь мне бы пришлось бросить учебу и пойти работать. Ничего другого не остается.

— Нельзя тебе бросать. Сдашь в будущем году выпускные, а уж потом сможешь зарабатывать как следует.

Вид у Боба был такой, словно он вот-вот расплачется. Тоби достал из шкафа пиво, налил ему.

— Слушай, Тоби, ты не знаешь, к кому с этим обратиться?

— Не по моей линии. Могу осторожно поспрошать кое-кого.

Но кого же, собственно? В узком кругу его друзей беспутство было не в чести.

— Значит, подпольный аборт, — сказал Боб с горечью. — Сплошная мерзость, антисанитария, опасность.

— А если не это, что тогда? Сам подумай.

И тут пришел Эйдриан. Вид Боба испугал его.

— Что случилось? Я врезался в какой-то разговор?

— Вы уж не взыщите, отец Стедмэн, — сказал Боб, и в голосе его было еще больше горечи, чем раньше, — нам бы сейчас очень не повредили пастырские наставления.

— Пока я не вправе никого наставлять, — ответил Эйдриан просто. — Но может, ты скажешь, в чем дело?

Боб был явно не в силах говорить, так что пришлось Тоби рассказывать всю историю.

Вправе был Эйдриан наставлять других или не вправе, но именно этим он и занялся.

— Ты, разумеется, должен на ней жениться, — сказал он.

— Ну, понес поповскую ахинею, — буркнул Боб уже обычным своим тоном. — Нам необходимо от этого избавиться, вот какое дело.

— Но это было бы убийство, — объявил Эйдриан.

— Нельзя ли без громких слов? Пока это даже не живое существо.

— А по-моему, живое — с той секунды, как оно зачато. Кстати, это установлено точно?

— Она проверялась. Делали пробу на кроликах.

— Аборт запрещен законом. Но даже если бы и разрешался…

— Кончай. Как я могу жениться?

— Хотя бы для проформы…

— Но кто будет содержать ребенка?

— Это же твой ребенок!

— Знаю, — сказал Боб с неожиданной трезвостью. — Думал об этом. Но это не меняет дела.

— Допустим, вы сможете от него «избавиться», как ты выражаешься. Избавиться от живой души. Почем ты знаешь, кем бы этот ребенок стал, если б ему дали родиться?

— Кретином, с вашего позволения.

— А вдруг — ну, например, Эйнштейном. — Эйдриан назвал это имя обдуманно, памятуя о дарованиях самого Боба.

— Да брось ты.

— Никто из нас не имеет права лишать человека жизни.

— Он же еще не живой.

— Ничего подобного. Живой, и даже очень.

Они помолчали. Потом Тоби сказал:

— Спустимся-ка лучше в столовую.

— Мне кусок не полезет в горло, — возразил Боб.

— Ну, а я не могу позволить себе такую роскошь — пропустить обед. И тем временем я пораскину мозгами.

И Тоби ушел, предоставив Бобу выслушивать наставления Эйдриана и спрашивая себя, долго ли Боб сможет их выдержать.

Ему было жаль друга. Вообще-то история банальная, но от этого не легче. Боб по натуре человек честный: он уверен, что должен поступить именно так, как говорил, — пойти работать, даже если из-за этого рухнет его научная карьера в Кембридже. Рассчитывает, что с такими оценками, какие он получил за первую часть курса обучения, ему удастся найти место учителя. Но ведь это было бы куда ниже его истинных возможностей! Интересно, что являет собой эта девица? Тоби представил себе вульгарное, худосочное создание с крашеными волосами.

…Фарфор и стекло посверкивали в свете люстр и бра, на стенах мягко блестели портреты прежних ректоров колледжа и прославленных покойников; сев за длинный стол, Тоби увидел входящего Эйдриана — тот был подавлен, удручен, но не подошел к нему, сел поодаль.

Во время обеда к Тоби пришло решение. Из столовой он снова отправился к Бобу и застал его в прежней позиции: сидит на стуле, но теперь еще и руки его, по-обезьяньи длинные, свисают чуть не до полу.

— По-моему, я кое до чего додумался, — сказал Тоби. — Тебе надо поговорить с Маркемом. (Это был наставник Боба.)

— А что он может сделать?

— Он старик дошлый. Для таких вот случаев его и держат.

Боб считался с мнением Тоби, верил ему. Ему вообще верили, хотя основания для этого были не всегда.

— Ну, если ты так считаешь…

— Ты Риту любишь?

— Пожалуй, да. Девчонка смазливая, не хуже других, но умишка ни на грош.

— Ну, может, у нее просто ум не такого склада, как у тебя. Вообще-то редко у кого из девушек бывает твой склад ума. Значит, я думаю так. Думаю, надо тебе с ним потолковать.

Поднявшись со стула, Боб споткнулся: он добрел до шкафа и налил себе еще пива. Предложить пива Тоби он забыл, но тот сам о себе позаботился.

— Завтра схожу, — сказал Боб.

— Никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. Сейчас только четверть десятого. Сходил бы узнал, может, он сразу тебя примет.

— Черт возьми, да я еще ничего не продумал.

— Я же сказал: не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня.

Боб вышел из комнаты позвонить. А вернувшись, сообщил:

— Он нас примет прямо сейчас.

— Нас? Я-то буду просто в качестве бесплатного приложения.

— Мне понадобится поддержка. Он может мне башку снести напрочь.

— Кто, Маркем? Да он мухи не обидит.

— Ну, все равно. Если только ты в силах — двинулись.

И они пошли к наставнику Боба. Маркем, низенький тучный лысый человечек, встретил их приветливо и вместе с тем настороженно.

— Вы ведь знаете Тоби Робертса, — сказал Боб.

— Знаю, конечно, хотя пути наши скрещиваются довольно редко. Присаживайтесь оба. Ну, что у вас за беда?

Когда Маркем узнал, что произошло, грузное тело его сотряс глубокий вздох — и во вздохе этом была бездна житейской мудрости.

— И что же вы собираетесь предпринять?

— Если она не скинет, придется мне, пожалуй, жениться. А это значит, что моей научной карьере крышка.

Из бутылки, стоявшей по правую руку от него, Маркем налил себе стакан портвейна, но молодым людям выпить не предложил. В те годы это еще не было принято. Свой ответ Маркем обдумывал долго — он вообще не любил высказывать чересчур поспешные суждения. Наконец он произнес:

— Что ж, давайте разберемся во всем по порядку. Вы получаете стипендию. Родители не смогут давать вам больше? На них рассчитывать можно?

— Нет, — ответил Боб, слабо улыбнувшись. — Нас у них семеро. Причем четверо моложе меня.

— А на семью молодой женщины?

— Понятия не имею.

— Может, я смогу вам кое-что подкинуть. Не очень много, но безусловно, кое-что наскребу.

— Я не могу допустить, чтобы вы…

— Придется вам принимать любую помощь, от кого бы она ни исходила. Вам никак нельзя сейчас вот так взять и все бросить. Да никто вам этого и не позволит: лично я, безусловно, такого не допущу. В будущем году вы, по-видимому, сможете ей предложить кое-что посущественней. Но ни в коем случае не следует — повторяю, не следует бросать учебу. Это было бы безумием. Ну, вот что: сейчас ступайте домой, а завтра мы с вами опять поговорим. А вы, Робертс, смотрите, чтобы он не свалял дурака, и втолкуйте ему, что это еще не конец света.

Молодые люди пошли через дворики колледжа обратно к себе — они жили в одном подъезде. На небе одна за другой появлялись звезды, и деревья слабо поблескивали в их свете. Ночь впивала аромат листвы.

— Это он серьезно? — спросил Боб. — Если б он смог меня выручить, я бы потом с ним расплатился.

— А он и не откажется. Он же не Санта-Клаус, в самом деле.

— Слушай, а странное дело, скажу я тебе. Старина Эйдриан дико на меня обозлился, но ведь кое-что он усек правильно. Я имею в виду не всякую там ахинею, а дело. Ребенок-то мой. Мой. Месяцев через пять он уже будет брыкаться. Тут есть над чем поразмыслить. В общем, я решение принял — хоть и молю небо, чтобы пронесло. Как бы то ни было, сегодня я буду спать лучше.

Назавтра после закрытия магазинов Тоби столкнулся в городе с Бобом и его девушкой. Она оказалась совсем не такой, какой он себе ее представлял, — ее вполне можно было принять за студентку. Небольшого роста, даже чуть пониже Мейзи, полноватая, в простом сером пальто, в ярком шарфике. Лицо — смуглое, нежнокожее, с довольно резкими чертами, прямые темные волосы на концах подвиты внутрь «под пажа» — такая прическа все еще была в моде.

— Рита, это Тоби. Тоби — Рита.

— Рада с вами познакомиться, — сказала она тихим голосом благовоспитанной девушки.

— Нам задерживаться нельзя, — вставил Боб. — Мы идем в «Артс тиэтр».

Так что поговорили они всего минуту, не больше.

— Ну, пока, — сказала Рита, приветственно подняв руку.

Тоби постоял, глядя им вслед.

Что ж, могло быть хуже, гораздо хуже, подумал он. А если б такое случилось с ним самим? Его мороз подрал по коже. Будущее расстилалось перед ним, прекрасное в своей неизведанности. Оказаться связанным по рукам и ногам в двадцать лет с небольшим — нет, это было бы невыносимо; разве только если знать совершенно точно, что будешь с тою, с кем сможешь такую жизнь вынести. И до чего ж это непохоже на практичного, осторожного Боба — так глупо влипнуть. Как это вышло? Видно, не принял мер предосторожности. Может, положился на нее, а она подвела. Или же поддался желанию (вот это куда вероятнее) и решил, что в первый раз ей ничто не угрожает. А может, это было и не один раз? Нет, думать такое о Бобе нет оснований. Боб, скорей всего, подождет — может, все образуется, а уж если другого выхода не будет, женится на ней. Он человек с повышенным чувством ответственности. Тоби убедился в этом, когда ездил с ним в Шеффилд и познакомился с катбертсоновской оравой.

Бракосочетание Боба и Риты состоялось в городском регистрационном бюро перед самым началом рождественских каникул. Возле церквей уже стояли украшенные елки и ящики для пожертвований, во всех витринах были разбросаны комочки хлопка — имитация снега, — и, хотя еще не было и полудня, любители песнопений уже горланили «Тихая ночь, святая ночь». Тоби терпеть не мог эту слащавую тевтонскую мелодию. По улицам Кембриджа сновали толпы людей, все тащили набитые рождественскими подарками сумки, и из каждой, словно верхушка рога изобилия, торчал рулон глянцевитой оберточной бумаги. Тоби не любил этой благостной рождественской картины: из года в год одно и тоже; так и кажется, что с прошлого рождества минуло каких-нибудь полтора месяца. Вот и родители его опять готовятся к этому осточертевшему празднику и тратят куда больше, чем могут себе позволить. Только бы они не заставили его и на сей раз есть пудинг, а то от него неизменно портится желудок. Снова в каждом соседском домишке будет виднеться елочка, украшенная стеклянными шариками, свечками, канителью и всем прочим…

Нельзя сказать, чтобы бракосочетание прошло весело. Присутствовали Тоби с Мейзи (они уже считались «прочной» парой); полицейский, рослый хмурый человек, и его жена — нервная, трепещущая от волнения; мать Боба, такая же круглоголовая, как он сам (ее явно раздирали противоречивые чувства: умиление и досада), и Маркем, который провел ряд финансовых переговоров и доложил сто фунтов из своего кармана, чтобы все было как полагается. Отец Боба не смог отлучиться с работы — так он, во всяком случае, просил передать. Одна только Рита держалась непринужденно. На голове у нее была шапочка из белых матерчатых цветов, такие же цветы были приколоты к лацкану жениха. Церемония регистрации показалась Тоби удручающе поверхностной.

После регистрации был ленч в кафе «Дороти», где подавались только безалкогольные напитки. Атмосфера была довольно напряженная. Хотя Тоби, Мейзи и Маркем усердно старались веселиться, единственным, кто веселился от души, был сам Боб. Как только он надел Рите на палец кольцо, его словно подменили. Боба наполняло гордостью сознание, что он женится. Что он станет отцом. Рита была ни весела, ни печальна, участвовала в общем разговоре, и только.

Молодожены договорились, что на каникулы Боб домой не поедет, а проведет их у Чемпиенов; затем им с Ритой предоставят просторную спальню в глубине дома, и там они поживут, пока не смогут устроиться получше. Ну и тощища, подумал Тоби, страшное дело. Но сам Боб, с тех пор как решение было принято, выглядел вполне счастливым. А что касается Риты, то, хоть Боб и отзывался об ее уме пренебрежительно, Тоби находил, что держится она тактично; как бы далеко Боб ни пошел, она не повиснет на нем камнем. Тоби и сам не мог бы сказать, нравится она ему или нет, но некоторое уважение она внушает, это бесспорно.

— А теперь, может, пойдем в пивной зал, — без особого энтузиазма предложил папаша Чемпиен, после того как ленч был окончен и счет оплачен. — Надо бы отпраздновать это дело как следует.

Пивные вот-вот должны были открыться. Они пошли в «Красного льва»; мужчины пропустили по нескольку кружек пива, дамы — включая Мейзи — выпили джину с тоником, и от него у миссис Чемпиен вдруг развязался язык.

— Не так-то часто выдаешь дочурку замуж, — объявила она, и это была первая сентиментальная сентенция, изреченная кем-либо из участников церемонии.

— Надеюсь, тебе не придется выдавать меня замуж слишком часто, — пошутила Рита.

— Только посмей, живо схлопочешь у меня, — подхватил Боб. — Это я тебе гарантирую.

Нет, если я когда-нибудь женюсь, решил Тоби, на моей свадьбе все будет по-другому.

— Славная у вас шляпка, Рита, — сказала Мейзи, просто чтобы сказать что-нибудь приятное.

— От Джошуа. Вам нравится?

— А мне в вас все нравится, — сердечно ответила Мейзи, и Рита радостно вспыхнула — она не привыкла к таким комплиментам, да еще чтобы их делали в глаза.

Но в целом процедура была весьма тягостная, и Тоби с Мейзи обрадовались, когда представилась возможность уйти.

— Эйдриан такой свадьбы не одобрил бы, — сказал Тоби. — Даже учитывая всю ситуацию.

— А что, ей надо было быть в белом, по всей форме?

— Ну, против этого он, пожалуй бы, возразил. Он у нас в некотором роде пурист, Эйдриан.

— Откровенно говоря, все было довольно уныло.

— Надеюсь, на твоей свадьбе или на моей, — объявил Тоби (он умышленно не сказал «на нашей»), — будет несколько оживленней.

Но сейчас он особого оживления не испытывал. Мысль о будущем ребенке давила на него тяжелей, чем на Боба.

А вот Мейзи, как и всякую женщину, свадебный обряд взбудоражил. К тому же джин с непривычки ударил ей в голову: прощаясь с Тоби, она крепко его обняла.

— Кажется, я тебя люблю.

Тоби не растерялся.

— Дай тебе бог здоровья, малыш, — здоровья и долгой — долгой жизни, — ответил он уклончиво. Но любящее сердце ждет только прямого ответа, и он это знал.

5

Во время каникул Тоби получил от Мейзи письмо и удивился. Вообще-то они не переписывались — может быть, потому, что сам он ни разу не написал ей. Мейзи выражала желание вновь побывать у его родителей: у нее наметились кое-какие планы насчет картин миссис Робертс, и она произвела разведку, пока еще очень предварительную. Все рождество она пробыла в Хэддисдоне, а теперь гостит у одних друзей неподалеку от Кембриджа, где ей надо было кое-что уточнить. «Можно, я приеду? Я на машине, и, если твоя мама разрешит мне увезти пяток картин, это поможет делу».

— Что она имеет в виду? — спросила миссис Робертс, явно взволнованная — Хоть бы узнать поскорее, о чем речь, я просто дождаться не могу.

— Но Мейзи же ясно дает понять: пока все это вилами по воде писано. Ты скажи, когда ей приехать. Назови любой день, все равно какой.

— Пожалуй, лучше в будни, — задумчиво ответила мать. — Если дело обстоит именно так, как я думаю, все это только взвинтит папу. Тоби усомнился в том, что отца что-то может вывести из равновесия. Но миссис Робертс возразила на это, что знает его лучше, чем сын.

— Пригласи ее на вторник, вот так. Ко второму завтраку. И уж завтрак будет настоященский. Теперь-то я знаю доподлинно, какой у этой девчонки аппетит.

Мейзи приехала в «фольксвагене», и при виде его Тоби кольнула зависть. В дом она вошла с таким видом, словно бывала у Робертсов постоянно. Щеки у нее разгорелись от холодного январского воздуха.

— Надеюсь, я вам не помешала?

Миссис Робертс поспешила ее заверить, что нет, не помешала. На сей раз стол был накрыт на кухне, и хозяйка принесла свои извинения по этому поводу.

— А по-моему, здесь очень уютно. Я вообще предпочитаю есть на кухне. Дома обычно только там и завтракаю — мама считает, что я встаю слишком поздно.

— Кто рано ложится и рано встает[12]… — машинально проговорила миссис Робертс, всецело поглощенная мыслью о том, что же собирается ей сообщить Мейзи.

Но Мейзи ни о чем таком не заговаривала, пока они не покончили с завтраком и не принялись за чай. (Накануне Тоби дал понять матери, что лучше было бы подать кофе, но она объявила, что не может потакать ему во всем и что кофе варить не умеет. Тоби знал, что кофе она варит прекрасно — как, к слову, и все остальное, — но решил: мать просто хочет продемонстрировать свою независимость пусть даже на такой мелочи.)

Но вот наконец Мейзи заговорила:

— Миссис Робертс, я кое-что поразведала насчет ваших картин, но если вы считаете, что я сую нос не в свое дело, пожалуйста, скажите мне прямо.

Оказывается, она навела справки в Кембридже, в картинной галерее над магазином на Рыночной площади, где время от времени устраивают небольшие выставки — главным образом местных художников. Иной раз какая-нибудь из картин находит покупателя, но по большей части они остаются нераспроданными. Владелец галереи — человек со средствами, и это его хобби. То, что ему рассказала Мейзи (а он, по-видимому, хорошо знал и уважал ее), его заинтересовало, и он выразил желание посмотреть несколько картин миссис Робертс, чтобы решить, стоит ли ему их выставить. Никаких обещаний он, естественно, заранее дать не может.

— Нужно показать ему картин десять, не меньше, — обратилась Мейзи к миссис Робертс. — Но если бы вы дали мне с собою хотя бы шесть, он уже мог бы получить довольно точное представление о том, что вы делаете. Вы много успели написать после того, как я у вас была?

Внезапно появившийся у нее апломб позабавил Тоби. Роль посредницы явно доставляла ей удовольствие, а вместе с тем это было дело, и он сразу понял, что она не оплошает: до сих пор она держалась с миссис Робертс почтительно, как и подобает гостье держаться с хозяйкой дома, но сейчас почтительность уступила место деловитости.

— От ваших слов у меня голова пошла кругом, я как-то не могу собраться с мыслями. Да, за это время я написала еще две уличные сценки и сценку в парке. Но писала-то я, конечно, не в парке. Просто по памяти, из головы.

— Разрешите взглянуть на них?

— Но ведь ничего из этого не выйдет, а? — сказала миссис Робертс, и вопрос ее прозвучал печально.

— Не знаю, — ответила Мейзи. — Я пока просто провожу рекогносцировку.

И миссис Робертс в полном смятении повела ее наверх показывать картины. Она и в самом деле потрудилась изрядно. По размеру картины были разные, и каждая привлекательна на свой лад. Присев на корточки, Мейзи долго рассматривала их с видом профессионала — то хмурилась, то улыбалась. Наконец она поднялась.

— Если он решит их выставить, вам нужно будет на каждой вещи указать цену.

— Вы хотите сказать, мне за них заплатят? — Миссис Робертс была ошарашена.

— Конечно, если только они будут проданы; но при этом галерея удержит пятнадцать процентов комиссионных.

— Да я ни малейшего понятия не имею, сколько за них просить!

— Ну, грубо ориентировочно так: за небольшие — по десять фунтов, за уличные сценки — по тридцать. Не отдавать же их задешево. Цена сама по себе уже производит впечатление на покупателя.

— Тридцать фунтов!

— В общем, послушаем, что скажет мистер Дриффилд. — И Мейзи улыбнулась своей внезапной, милой улыбкой. — Может быть, у нас ничего не получится. Вот и выйдет, что я вас только зря обнадежила. Но попытаться стоит, правда ведь? А если все-таки не получится, вы не будете на меня в обиде?

— В обиде? Да я не знаю, как вас и благодарить за все, что вы уже сделали для меня.

Тоби даже не предполагал, что у матери есть такие честолюбивые мечты — а может, они появились только сейчас, и это Мейзи их пробудила. Он понимал, что девушка взяла на себя хлопоты не только из любви к живописи — главным образом, из желания его порадовать. Она открыто выказывала расположение к миссис Робертс — даже коснулась в безотчетном порыве ее руки. Миссис Робертс невольно отпрянула, но не потому что Мейзи была ей неприятна — напротив, та пришлась ей очень по душе, — а потому, что не привыкла к открытому проявлению чувств со стороны людей не близких. Потом до нее дошло, какое впечатление это может произвести на Мейзи, и она заставила себя на секунду положить ладонь девушке на руку.

Вскоре Мейзи сказала, что ей пора: темнеет сейчас рано, а ей не очень улыбается вести машину в полутьме. Тоби снес вниз шесть отобранных картин, разместил их на заднем сиденье.

Когда он вернулся в дом, мать сидела, сложив руки на коленях и уставившись перед собой застывшим взглядом.

— Очень-то ты не надейся, — сказал он. — Скрести пальцы улиткой — от сглаза.

— Подумать только, чтобы кто-то строил такие планы — для меня!

— Ты того заслуживаешь!

Он пошел наверх к себе в спальню поработать, но ему трудно было сосредоточиться. Что ж, матери, как видно, предстоит недолговременный период известности, для нее непривычной. Надо надеяться, что, если о ней заговорят — а вообще-то вряд ли слава ее будет шумной, вернее всего, дело ограничится заметочкой в кембриджской газете, — его лично это никак не коснется. Не хотелось бы, чтоб его частная жизнь стала достоянием посторонних.

Когда он приехал в Кембридж, Мейзи встретила его на вокзале: он постоянно ездил одним и тем же поездом. Она была так взбудоражена, что едва смогла овладеть своим голосом.

— У нас будет выставка! Дриффилд увидел картины и загорелся — насколько он вообще может загореться. Он хочет получить не меньше десятка, а по возможности и больше.

— Ну, это замечательно. Ты просто замечательная.

— Но выставит он их не раньше начала марта. Да ведь и сделать еще предстоит многое. Вернисаж устроим в наилучшем стиле, я об этом позабочусь. Вино и сыр, представители прессы — сколько их удастся согнать.

А Тоби подумал, кто же будет за все это платить. Может, Мейзи собирается? А может, она уже и дала какие-то деньги? Он совершенно не знал этой механики.

— Надо это дело отметить, — сказал он. — Как ты считаешь?

И предложил пойти в итальянский ресторанчик; он понимал — это ему не по карману, ну да ничего, можно будет сэкономить на чем-нибудь другом.

Они распили графин кьянти, и за вином Мейзи передала ему слова Дриффилда: он считает, что миссис Робертс — примитив, и очень интересный. Расспрашивал про нее — как она начала писать, в каком возрасте. Полагает, что одну, а может, и две картины удастся продать. (Стало быть, этот самый Дриффилд уже получил от нее некоторую сумму, подумал Тоби, и мысль эта его резнула. Ему вовсе не хотелось одолжаться у Мейзи, пусть даже не прямо, а косвенно: ведь брать деньги — значит обязываться, а он старательно уклонялся от каких бы то ни было обязательств.)

— Приедет моя мама, — говорила между тем Мейзи, — смею думать, что и Эдуард тоже, а ты собери всех своих. Ой, я просто дождаться не могу этого дня. Кстати, мамин «сезон» еще по-настоящему не начался, но, я думаю, лучше тебе побывать в Хэддисдоне, не откладывая. Большого общества там сейчас нет, но ведь самое главное — это мама.

Сердце у него подпрыгнуло, на миг он позабыл обо всех своих сомнениях.

— Я с удовольствием!

Проводив Мейзи до колледжа, Тоби попрощался с ней особенно нежно. Вернувшись к себе, он открыл окно. Зимняя ночь была на редкость мягкой, а в Лондоне во время каникул бывать на воздухе ему доводилось довольно мало. Сделав все, что наметил — он теперь занимался упорно и много, — Тоби лег в постель и стал глядеть на листву, трепещущую в ярком голубоватом свете луны. И тут он впервые позволил себе задуматься над тем, хотелось ли бы ему жениться на Мейзи (если бы это было возможно). Никогда еще ни одна девушка не нравилась ему так, как она, это бесспорно. Вообще он уже достаточно взрослый, чтобы думать о таких делах, хотя и слишком молод, чтобы на них отважиться. Но ему неприятно было представлять ее себе в роли щедрой благотворительницы, этакой леди Баунтифул[13], — а она, несомненно, эту роль разыгрывает; впрочем, Тоби смотрел на вещи трезво, а потому не исключал того, что где-то в недалеком будущем ему и впрямь может понадобиться щедрая поддержка. Пожалуй, лучше не спрашивать Мейзи вот так в лоб, что именно она сделала, чтобы устроить эту выставку. Если на нее насесть и она признается, что действительно выложила деньги (а он все больше и больше утверждался в этой мысли), ему придется отменить все дело; а это было бы ужасным разочарованием и для его матери, и для самой Мейзи. Нет, о таком даже помыслить невозможно. Лучше помалкивать до поры до времени и ждать, а там видно будет. Пусть считает, что он несмышленыш. И потом, впереди у него Хэддисдон.

К рассвету наверняка похолодает. Тоби встал и закрыл окно, затем снова улегся в постель и уснул.

6

В феврале его пригласили в Хэддисдон на субботний ленч. Мейзи собиралась уехать домой в пятницу вечером, а Тоби предложила добраться поездом до Садбери, она его там встретит и подвезет. День был солнечный и пронзительно-холодный, кое-где, словно скупо рассыпанный на рождественских декорациях, посверкивал иней. С утра он стал ломать себе голову над тем, что надеть. Это же поместье. Как одеться, когда едешь за город? Впрочем, у него только и было, что пара фланелевых брюк, две пары синих джинсов да два шерстяных свитера, свалявшихся от многократной стирки. Раздумывал он об этом еще ночью, лежа без сна, хотя вообще-то бессонницей не страдал и не имел привычки тревожиться по пустякам.

Словом, мысленно перебрав свой гардероб, Тоби остался им недоволен. Желтый свитер уже не первой свежести, зеленый не имеет вида. Остается синий костюм, который он надевал на экзамены и по торжественным случаям. Пока Тоби брился, он в который раз попробовал представить себе Хэддисдон. Дом в стиле Тюдор, характерные трубы; широкая зеленая лужайка, полого спускающаяся к дороге. Все строения — из розового кирпича. Он представил себе даже павлинов на лужайке, хоть и знал, что их редко кто держит: они так неприятно кричат; когда в одном из кембриджских колледжей завели павлинов, вокруг этого поднялась большая шумиха.

За окном вагона открывалось приятное глазу зрелище. Утренний иней сошел, и поля были спрыснуты росой. Проехали Хейверилл, Сток, Клер, Кавендиш. Он уже почти на месте. И вдруг Тоби овладела несвойственная ему нервозность. За свои манеры он не беспокоился: знал, что держать себя в обществе сумеет; у него уже был изрядный опыт по этой части. Тревожила его мысль о миссис Феррарс (она представлялась ему по-королевски величественной, в свободном развевающемся одеянии) и о людях, которых он у нее встретит. О самой Мейзи он почти не думал.

Но вот и Садбери. Мейзи поджидала его с машиной. На ней был большой шотландский берет, показавшийся ему до странности старомодным; в нем она еще больше походила на Фриду Лоуренс. Как обычно, Мейзи была очень оживлена и приветлива.

— Ехать всего три мили, — сказала она. — Ты проголодался? Я — да.

Внезапно показались ворота, машина покатила по дуге подъездной дороги, и Тоби увидел дом.

Какой там Тюдор! Современной постройки большое здание из белого камня, притягивающего белый свет. Дом изысканно красивый, но в каком он стиле, Тоби понять не смог (он вообще не разбирался в архитектурных стилях). Длинный, двухэтажный, с боков — закругленные каменные стены, которые можно принять за флигели. Дверь красного дерева меж парных пилястров, а над нею изящное веерообразное окно. Все это он увидел лишь мельком, и ему остро захотелось выпить для храбрости.

Им открыла женщина в белом комбинезоне — судя по всему, экономка.

— Вот и мы, Сьюки, — обратилась к ней Мейзи. — Это мистер Робертс. А мама где?

Но ответ на этот вопрос не потребовался.

Навстречу им стремительно шагала рослая женщина в твидовом костюме, смуглая, с крупными чертами лица, черные волосы заколоты на затылке в большой пучок.

— Тоби! — воскликнула она. — Добро пожаловать. Поездка была приятная?

— Очень. Но довольно короткая: от Кембриджа до вас не так уж далеко, не правда ли?

— Мне она всегда кажется бесконечной. Входите скорее, Мейзи покажет вам, где вымыть руки. А потом мы все выпьем хересу и возвеселимся. Ведь вы человек веселый. Я хочу сказать, по натуре. Я такие вещи улавливаю сразу.

Как бы это половчее к ней подойти? Наверное, считает себя ясновидящей, подумал Тоби. Более неподходящей матери для Мейзи невозможно было себе представить. Интересно, как выглядел ее муж. Может, здесь есть его портрет или хотя бы фотография. Об интерьере дома представление у него было пока смутное — он успел только заметить, что комнаты здесь светлые, с высокими потолками. Все сияет белизной, на стенах — картины в ярких тонах.

В ванной он пробыл недолго, и она ему очень понравилась. Устланный ковриками пол; пластиковая занавеска, отделяющая душ, немыслимой мягкости полотенца; мыло с чудесным запахом. Он с удовольствием пробыл бы тут целых полчаса.

Экономка, ожидавшая Тоби внизу, у лестницы, проводила его в гостиную. Там были только Мейзи с матерью.

— Так вот, Тоби, — начала миссис Феррарс, — я знаю от Мейзи все и про вас, и про вашу маму. Так что можно обойтись без вступительных фраз, правда ведь? — Она подошла к столику с напитками. — Что вы предпочитаете, херес?

Хереса Тоби не хотелось, он с удовольствием выпил бы пива. Но сказать об этом было неудобно (а ведь пиво, по всей вероятности, в доме водится!). И он согласился на херес.

Пока миссис Феррарс наливала вино, Тоби успел осмотреться. Просторная комната, два великолепных окна выходят в тенистый сад; может быть, сад так велик, что его не охватишь взглядом. (Впрочем, в его воспаленном воображении все принимает сейчас сильно преувеличенные размеры — это Тоби понимал, и потому решил, что охватить сад взглядом все-таки можно.) На стене — превосходная картина, не исключено, что Констебль.

— Я знаю о вас все, — повторила миссис Феррарс, подавая ему бокал. Но всего она, конечно, не знала. — Почему бы вам не написать книгу о Сен-Жюсте? — спросила она неожиданно. — Напишите как-нибудь непременно. Интересная личность. «Никакой свободы врагам свободы». Насколько я знаю, о нем писали мало — правда, в моем образовании есть существенные пробелы.

— Для этого надо сперва набраться побольше опыта, — ответил он. — Ведь пока я историк начинающий.

— Начать никогда не поздно. А вам лично Сен-Жюст по душе?

— Интерес он у меня вызывает. Но смогу ли я проникнуться к нему симпатией, не уверен.

Она трижды кивнула очень серьезно.

— Хорошо сказано. Стало быть, воздержимся от поспешных суждений, так?

— Я пока вообще недостаточно подготовлен, чтобы иметь суждение на этот счет, — сказал Тоби и подумал; а может, она просто дура? Что ж, такого рода дуры его вполне устраивают.

— Нет, вы непременно должны за это взяться, непременно. В дальнейшем можете и изменить свою точку зрения. Главное — начать. А, вот и Эдуард, — воскликнула она, завидев входящего в комнату высокого седого человека. — Эдуард, скажите, должен Тоби Робертс написать книгу о Сен-Жюсте, как вы считаете? Эдуард — Тоби, — только и сказала она, представляя их друг другу.

Эдуард Крейн поцеловал ее и Мейзи. Потом обменялся рукопожатием с Тоби.

— А вы собираетесь писать о Сен-Жюсте? Ну, что ж. Не вижу, какие тут могут быть возражения.

Держался он с подкупающей простотой, но глаза за толстыми стеклами очков смотрели проницательно, остро.

— Вам хереса, Эдуард?

— Вы же знаете, Аманда, хереса я не пью. Вышел из этого возраста. Шотландского виски, пожалуйста — И он тяжело опустился на диван рядом с Тоби.

— А вы и в самом деле любите херес? — спросил он.

Тоби не знал, что ответить — он уже успел наполовину опорожнить свой бокал, — и лишь неопределенно хмыкнул. Потом сказал с застенчивостью, отчасти искренней:

— Я восхищаюсь вашими пьесами, сэр. По возможности стараюсь не пропускать ни одной.

— Благодарю вас. Впрочем, едва ли ими будут восхищаться долго. Ведь у них есть начало, середина и конец, и для их исполнения нужна самая обычная сценическая площадка. — Он повернулся к Мейзи. — Как дела?

— Занимаюсь, но в меру. Не так, как Тоби, до него мне далеко.

— Смотрите, Тоби, не переусердствуйте, — сказал Крейн. — Во всем следует соблюдать умеренность.

— Но если соблюдать умеренность, моего курса, пожалуй, не одолеешь.

Крейн внимательно оглядел его.

— Я и сам преподавал когда-то в Кембридже. А вы не знали? Так вот, накануне экзамена я обычно отправлял своих молодцов на реку. То, чего они не усвоили раньше, за один день все равно не выучить, а хвататься за книги в последнюю минуту бесполезно — только рискуешь позабыть то, что знал.

— И все они, наверное, следовали вашему совету.

— Некоторые — да, а некоторые хотели во что бы то ни стало наверстать упущенное; сидели за книгами весь день напролет, да еще прихватывали часть ночи и на экзамен являлись смертельно усталые, издерганные. Кстати, мне рассказывали о картинах вашей матушки. Я хотел бы прийти на вернисаж.

— Она будет очень рада, и я тоже. Такая честь — мы оба будем даже как-то подавлены.

— Да полно вам, кого и чем я могу подавить? Разве что чисто физически — своим весом.

Аманда рассмеялась.

— Право, Эдуард, можно подумать, что вы Майкрофт Холмс[14]. А в вас и семидесяти килограммов не будет.

— Да, но у меня кость узкая. Ну, как там Клэр, есть от нее какие-нибудь вести?

— Она во Флоренции. А к нам приедет весной.

Тут появилась горничная и сказала, что ленч подан.

Они перешли в овальную столовую, тоже очень уютную: посреди комнаты — овальный стол, на белой скатерти сверкают фарфор и хрусталь. Тоби заметил, что у каждого прибора стоят фужер, бокал и рюмка.

— Сегодня, Тоби, мы завтракаем в узком кругу, — сказала миссис Феррарс. — Но вы непременно приезжайте, когда соберется более разнообразное общество. Кстати, когда здесь бывает Эдуард, ленч подается на его вкус, так что мне остается надеяться, что вкусы ваши совпадают.

Снетки. Суфле гран-марнье. Рейнвейн и кларет. А затем еще и портвейн — его подали к кофе, который пили тут же, за столом. На Тоби все это произвело сильное впечатление. Его удивило только, что между переменами миссис Феррарс курила — а он-то полагал, что знатоки за едою не курят.

Беседу за столом направляла хозяйка. Какого мнения Тоби о книге такого-то? А такого-то? А такого-то? Речь шла о романах, только что вошедших в моду. Тоби ответил, что, к сожалению, не в курсе последних новинок в литературе — времени нет, грызет гранит науки.

— Но вы непременно должны выкраивать для этого время! Быть на уровне совершенно необходимо, отставать никак нельзя, правда, Эдуард? — настаивала миссис Феррарс.

— Не знаю, — медленно проговорил Крейн. — Как посмотришь, что они все трое пишут… На мой взгляд, лучше уж отстать.

— Насмешник Эдуард, — бросила она невозмутимо. — А сам, наверное, ни единой строчки не прочел. Как бы то ни было, все они будут у меня здесь в мае. Так что же вы все-таки читаете?

— Достоевского — более или менее постоянно.

— А знаете, — глаза у нее расширились, — он меня ужасно пугает. Обожаю его, но всякий раз чувствую себя словно ребенок, которого страшит темнота.

— Что ж, — вставила Мейзи. — Должно быть, именно на это он и рассчитывал. Иначе зачем бы ему было забираться в такие дебри?

— А вы, Эдуард, по-прежнему каждый год перечитываете Пруста? — спросила миссис Феррарс.

— Как правило, да. Если только не пишу в это время сам. Его манера заразительна, и этим он опасен. Прилипчивый писатель.

— А Достоевский разве нет? — неуверенно спросил Тоби.

— Для моего жанра — нет. Вообще-то некоторые писатели как корь. Будь я романистом, я просто не осмелился бы читать Джеймса Джойса — впрочем, слишком многие романисты им зачитываются.

— А вот Джейн Остин вовсе не прилипчива. Для этого она чересчур совершенна, — объявила Мейзи.

— Рад, что ты по крайней мере не назвала ее «мисс Остин» Ведь те, кто так величают ее потому, что высоко чтут — можно сказать, ставят выше всех других писателей, — почему-то не говорят же «мистер Шекспир».

— Эдуард, вы негодник, — бросила Аманда Феррарс, впрочем вполне миролюбиво, скорее по привычке.

Они вернулись в гостиную. Погода испортилась, а с нею и настроение Аманды. Тоби сразу подметил это и заключил, что оно подвержено внезапным перепадам. Большой кедр на лужайке вдруг словно выцвел под налетевшим ветром.

Крейн подсел к Тоби и попытался вызвать его на откровенность, однако откровенничал Тоби редко. Он отвечал вполне вежливо, но заставить его разговориться было не так-то просто.

— Что-то скучно становится, — заметила Аманда. — Эдуард, скажите что-нибудь остроумное.

Крейн повернулся к ней.

— Но я вовсе не остроумец. Разве что в том смысле, как это понималось в семнадцатом веке; впрочем, теперь такого остроумия не признают.

Видно было, что он относится к хозяйке дома с уважением, но помыкать собой не позволит. Как ни говори, из всех ее львов он самый знаменитый и рычать по заказу не собирается — а может, и вообще никогда не рычит.

— Мама, — встрепенулась Мейзи. — Ты хочешь заставить Эдуарда прыгать через обручи? Но он не из таких.

— Итак, на что вы можете рассчитывать? — спросил Крейн, обращаясь к Тоби.

— На приличный диплом. Не более того.

— А писать не собираетесь?

— Пожалуй, я не прочь попробовать свои силы.

— Но вы понимаете, что это значит? Регулярно, изо дня в день, столько-то часов отсиживать зад. И не ждать вдохновения, потому что оно не приходит никогда. Троллоп такие вещи понимал и говорил о них прямо, а его за это презирали.

— Но Тоби и так работает очень регулярно, изо дня в день, — сказала Мейзи. Ей до того хотелось выставить его перед всеми в наилучшем свете!

— А вообще-то идея насчет Сен-Жюста неплоха, как во всех идеях Аманды, в ней что-то есть.

Тоби вдруг почувствовал благодарность к этому человеку за его заботливость и участие.

— Раз вы так считаете, я попробую, — пообещал он. — Только не сейчас.

— Вот видите, я «запускаю» людей, — объявила Аманда. Настроение у нее явно поднялось. — Не вздумайте это отрицать.

— А я и не отрицаю, напротив, — возразил Крейн.

— Надеюсь, мне удалось «запустить» и вашу маму, Тоби. Только, разумеется, сперва я должна посмотреть ее картины.

— Ее будет трясти от страха, когда вы станете их смотреть, — сказал Тоби, и Крейн метнул на него острый взгляд.

— Почему? — спросила Аманда, явно довольная. — Разве я нагоняю на людей страх?

Но Тоби увильнул от прямого ответа:

— Ну, может, на некоторых… — сказал он, и Крейн снова посмотрел на него.

— Но только не на вас! — бросила Аманда, подавшись к нему.

— А мне бы и не хотелось, чтобы вы считали, будто я боюсь вас. Вы очень добры ко мне, — сказал Тоби. — И потом — не знаю, удобно ли говорить об этом, — но ленч был просто чудесный.

— Смотри-ка, Эдуард, у вас с Тоби много общего! — воскликнула Аманда. — Нет, говорить об этом вполне удобно. Просто не понимаю, какой смысл продумывать до тонкостей завтрак или обед, если люди не получают от них удовольствия. Тоби, выражаю вам свое одобрение.

И Тоби невольно почувствовал себя польщенным. Впрочем, он вовсе не жаждал, чтобы одобрение ее было чересчур горячим — ведь вообще-то он еще не решил насчет Мейзи окончательно. Теперь он ясно понимал: и сама Мейзи, и ее мать принадлежат к числу имущих. По его понятиям, они богачки. Но зачем связывать себя раньше времени? Ведь ему еще предстоит завоевать мир! Тоби поблагодарил хозяйку и сказал, что ему пора ехать.

— Но это невозможно, — возразила Мейзи. — Поезд будет только в пять. Давайте сыграем в буриме.

До этого он и понятия не имел, что она питает пристрастие к салонным играм. Но, по счастью, не растерялся — что ж, он тоже в грязь лицом не ударит.

— Я не мастак по этой части, — объявил Крейн. Потом протянул Тоби бумажку с такими словами:

топор

нож

ложь

укор

Тоби взял ее и быстро написал:

На телку обрушил я топор,

А уж потом взялся за нож.

Право же, это совсем не ложь;

Вопль ее — вечный мне укор.

Потом пустил свой опус по рукам, и он вызвал шумное одобрение.

— Бойня, — сказал Крейн. — Что ж, очень складно. А я-то думал, что загнал вас в угол.

— Да он сокровище! — Аманда так и сияла.

В буриме они играли до самого чая, и Тоби немножко выдохся. Но все-таки чувствовал, что все идет хорошо: он пускает в Хэддисдоне корни. Такого рода игры ему по плечу — и всякий раз, как понадобится, он будет на высоте.

После чая — весьма обильного — он поднялся, чтобы попрощаться, и тут Крейн сказал ему:

— А вы далеко пойдете.

— Благодарю вас, сэр.

— Ценю столь несовременную учтивость, но здесь я просто Эдуард.

— Спасибо, мистер Крейн, — ответил Тоби, — пока я не могу называть вас по имени, как-то не выговаривается.

Он и сам понимал, как обаятелен в этой своей почтительности.

— Надеюсь, скоро сможете.

Волшебный день подошел к концу Тоби поблагодарил хозяек и откланялся.

— Еще увидимся, — сказал Крейн.

Тоби понимал, что это успех. Мейзи отвезла его на станцию, и тут он поцеловал ее — более долгим поцелуем, чем собирался.

— Все было чудесно. Мне нравится твоя мама.

— А мне твоя.

— И еще мне нравится Эдуард Крейн. Внешне я таким его себе, в общем, и представлял, но как человек он куда симпатичней, чем я думал, и не такой замкнутый.

Подошел поезд-тихоход, который отвезет его в Кембридж мимо реки и прелестных деревушек. Тоби махал Мейзи до тех пор, покуда она не скрылась из виду.

7

В последующие две недели Мейзи занялась делами миссис Робертс вплотную. Они обменялись письмами. Мейзи дважды приезжала к Робертсам, оба раза одна, без Тоби (он и вправду трудился не покладая рук), и во второй раз вернулась с победой — привезла с собой еще пять картин три — на холсте, две — на сухой штукатурке, она доставила их прямо в галерею и сказала Тоби, чтобы он при первой возможности сходил посмотреть.

— Потом нам надо будет отвезти все картины багетчикам, чтобы их как можно скорее вставили в рамы. Филлипсы — очень славные люди и берут недорого.

Все это было Тоби крайне неприятно. Нечего ей вмешиваться в сугубо личные дела его матери — пока он сам не решит, что у нее есть на это право. Беспокоил его и разговор о рамках. Он прекрасно понимал, что мать об этом вряд ли подумала, стало быть, Мейзи намерена все расходы взять на себя. А такого позволять ни в коем случае не следует. У него кое-что отложено, если говорить точно — пятьдесят фунтов тринадцать шиллингов и четыре пенса, они и пойдут на рамки, вот так. Он объявил ей это незамедлительно, весьма решительным и уверенным тоном. И от этой его решительности она растерялась.

— Тоби, но столько денег не потребуется. Мы хотим, чтобы рамки были самые простые, узенькие, деревянные — белые или вообще некрашеные. Взгляни на картины, и тебе все станет ясно.

Он пошел с ней в галерею и, увидев новые работы матери, в самом деле был потрясен. Так же, по-видимому, как и владелец галереи. Тот сразу объявил:

— Ваша матушка — поразительная художница.

Миссис Робертс прислала две сценки в парке, одну уличную сценку и два натюрморта — цветы; тут мать пустилась на хитрость, понимая, что вазы или чаши ей как следует не выписать, она дала их лишь намеком, а все внимание сосредоточила на цветах. Получилось несколько необычно, но сильно. Вообще работоспособность у миссис Робертс была редкостная: картину она писала за два дня, не больше, а иногда и за один. Вот и сейчас она пообещала Мейзи написать за неделю еще три. Всего, значит, их будет четырнадцать. Тоби подумалось, что сценки в парке, уже виденные им, вдруг приобрели странное свойство: сперва они бросаются в глаза, а потом их почему-то перестаешь замечать. Интересно, придется ли матери по вкусу, если ей нацепят ярлык примитива — она и слова этого, пожалуй, не знает, потому что теперь его употребляют неверно. Мысль о выставке не только подхлестнула ее творчески (она стала писать еще самобытнее и талантливей), но и разожгла в ней честолюбие. Знать бы, как отнесется к этой затее отец…

— Завтра я заеду, — обратилась Мейзи к Дриффилду, — и отвезу все это багетчикам. Эффектные рамы нам ни к чему — они будут только отвлекать внимание от самих картин.

Дриффилд почтительно согласился с нею.

Когда они снова вышли на улицу, Тоби заставил Мейзи пойти с ним в кафе, хотя она и отказывалась, ссылаясь на то, что у нее нет времени.

— Да и откуда тебе его взять? Слишком много ты его тратишь на мамины дела. Пожалуйста, не сочти меня неблагодарным, но если так будет продолжаться, ты завалишь выпускные.

Мейзи недоуменно подняла брови и спросила, почему он с ней так суров.

Он снова заговорил о рамах.

— Слушай, я в таких делах совершеннейший профан. Но у меня есть пятьдесят фунтов, и я намерен их выложить, если только этого хватит, и давай-ка без споров, малыш.

— Но столько денег не потребуется, — возразила Мейзи и тут же послушно добавила: — Впрочем, раз ты решил платить сам, будь по-твоему. — Вид у нее был покорный, но, как ему было известно по опыту, это вовсе не означало, что она готова подчиниться. — Я скажу им, чтобы счет послали тебе.

Что ж, может, она и намерена договориться с багетчиками у него за спиной, но уж об этом ему и словом не обмолвится, а раз так — пускай. Как бы то ни было, большую часть расходов он покроет сам.

Тут Мейзи сказала, что в ближайшие дни картины посмотрит Аманда.

— Мама может быть в этом деле очень полезна, но должна тебя предупредить, если они не взволнуют ее, она палец о палец не ударит. — Мейзи усмехнулась. — Вот видишь, я тоже могу быть суровой, когда захочу.

— Суровая киса, — сказал Тоби.

Вскоре он получил от матери письмо.

«Твоя Мейзи — очень славная девушка и очень добрая. Но мне бы не хотелось доставлять ей хлопоты. Папа тоже считает, что это ни к чему. По правде сказать, сдается мне, вся затея ему не по душе. Он боится, что я переоценю свои силы, а потом разочаруюсь. А тут еще история с деньгами. Во что станут эти рамки? Мне как-то не верится, чтобы хозяин галереи заплатил за них из своего кармана».

Нет, подумал Тоби, хозяину платить не придется — ни за рамки, ни за вино и сыр для вернисажа, ни за отпечатанные в типографии пригласительные билеты, ни за рекламу — что бы там для нее ни потребовалось. Эх, жаль, что он совершенно несведущ в такого рода делах. Но мать надо успокоить; и он написал ей, что у него кое-что отложено и о рамках он позаботится сам.

На это она возразила — даже довольно сердито, — что у нее тоже кое-что отложено, о рамках позаботится она. Тоби ответил сдержанно: в таком случае он возьмет на себя часть расходов, а, если ей хочется, за остальное пусть платит она. Вообще он понятия не имеет, во что это обойдется (сперва он написал «все это», но потом слово «все» вычеркнул).

На следующей неделе в пятницу, как и было договорено, галерею почтила своим присутствием Аманда. Тоби вместе с Мейзи встречал ее у дверей и видел, что прибыла она в своей собственной машине с шофером. На Аманде был ярко-красный костюм с меховым воротником и весьма экстравагантная шляпка в тон.

— Ну так, mes enfants[15], — сказала она. — Показывайте.

Дриффилд, который вообще-то знал, кто она, встретил ее, словно вдовствующую королеву.

Он почтительно выносил одно полотно за другим, и, к ужасу Тоби, каждое она встречала хмурым взглядом. Потом она попросила Дриффилда расставить их все вдоль стены и, опустившись на корточки, принялась их разглядывать. Ее выпуклые глаза блестели.

— Да, — проговорила она. Потом: — Да и еще раз да, это талант, хоть и необычный. — Она вдруг повернулась к Тоби. — Считайте, что вас тут нет. Я не могу исходить в своих оценках из личных отношений. — В голосе ее были покаянные нотки, и это напугало Тоби еще больше. Ему казалось, что она рассматривает картины бесконечно долго. Наконец Аманда повернулась к Дриффилду и проговорила кокетливо-детским голоском: — Можете прикрепить красную звездочку сюда. И вот сюда. Для почина.

Это означало, что она покупает одну из уличных сценок и сценку в парке — по тридцать фунтов за каждую. Дриффилд просиял. А Аманда вновь принялась рассматривать картины. — И еще — вот этот натюрморт, цветы. Имей в виду, — обратилась она к Мейзи, — что плачу за него не я. Платит Эдуард. Это будет хорошо смотреться в его квартире — там вообще не те картины, какие нужны. И я заставлю его постепенно их сменить.

— Миссис Феррарс… — начал было Тоби, совершенно оглушенный.

Но Аманда не дала ему договорить.

— Неужели вы думаете, я купила бы работы вашей матери, если бы они того не стоили? — набросилась она на него. — Я благотворительностью не занимаюсь. Да люби я вас больше всего на свете, — добавила она с неожиданной сентиментальностью, — все равно я бы не купила вещи, которая мне не нравится, даже рискуя уязвить вас этим до глубины души. Просто не смогла бы.

Был в ее голосе призвук тщеславия, но в то же время и полнейшей искренности. Она и в самом деле ни за что на свете не купила бы плохой картины — разве что художник пропадал бы от нужды, но даже и в этом случае ничто не заставило бы ее повесить купленную картину у себя в доме.

Наконец Аманда со стоном поднялась.

— Ноги затекли, — пояснила она.

Дриффилд на радостях пригласил всех выпить.

— Я бы с превеликим удовольствием, — сказала Аманда, — но неудобно заставлять шофера ждать. — Она потрепала Мейзи по плечу. — Если вы с Тоби находите, что тут есть, что спрыснуть, ступайте и спрысните.

— Конечно, спрыснуть следовало бы, шутка сказать, — вставил Тоби, — но я считаю, Мейзи надо поскорее вернуться в колледж и засесть за книги. Она и так немало для нас потрудилась.

— Для кого это для «нас»? Ах, для вас и вашей мамы… Мне бы хотелось с ней познакомиться. Ну, познакомимся на вернисаже. Мистер Дриффилд, ведь он пройдет успешно, да? Дайте мне только знать, если я могу еще что-нибудь сделать.

Она стремительно вышла, и Тоби вдруг почувствовал острую ненависть к ней: распоряжается ими обоими — и им, и матерью, — а сама ни в чем, ни черта не смыслит. Но потом его захлестнуло теплое чувство к Аманде и стало стыдно за минутную вспышку.

— Ты терзаешь себя, — сказала Мейзи, когда Аманда уехала. — А зря. Мама никогда не делает ничего такого, о чем могла бы потом пожалеть. И мы обязательно это дело отпразднуем!

На другой день случилось небывалое: Тоби получил письмо от отца.

«Дорогой сын,

я маленько беспокоюсь за нашу маму. До того она переживает из-за этой самой выставки, прямо боюсь, как бы не свалилась. Заработалась совсем — и как только глаза выдерживают, не знаю. Хорошо ли у нее выходит — судить не мне, да только я все думаю: понимает ли твоя Мейзи, что затеяла? Ведь маме придется теперь водить знакомство с разными важными и шикарными господами, а она с такими сроду не зналась — вот только когда была в служанках, но это совсем другое дело. Она мне не очень-то много рассказывает, но я так понимаю, тут потребуются кое-какие расходы. Вот мне и желательно бы знать, какие именно. Кому-то надо же и о деле подумать. Мне твоя Мейзи по душе, девушка она, по-моему, хорошая, только сама не понимает, какую заварила кашу. А какое твое мнение, получаются у мамы эти ее картины или нет? Ты-то, наверное, в этом разбираешься. Может, мое беспокойство и напрасное, но только оно меня точит.

Остаюсь любящий тебя папа».

Тоби постарался ответить как можно дипломатичней, упомянул между прочим, что никаких расходов не предвидится; это, пожалуй, было неосторожно с его стороны, но он просто не мог придумать, как вывернуться иначе. Сообщил отцу, что, по мнению людей понимающих, картины у матери хорошие, да и сам он считает, что как бы там ни было, а ей надо попытать счастья. «Ты тоже приезжай на выставку, если сможешь ненадолго оставить киоск». (Ведь так или иначе, решил Тоби, все они скоро узнают его подноготную, и терять ему нечего.) «Никакой каши Мейзи не заварила. Она понимает, что к чему, и, если бы не была уверена, что дело выгорит, не стала бы ничего затевать, чтобы маме не пришлось разочаровываться. Несколько картин уже продано — в общей сложности на семьдесят фунтов».

Отправив письмо, он пошел к Бобу выпить чаю — вот уже недели две они виделись лишь мельком, на ходу, и Тоби толком не знал о его житье-бытье. Боб оставил за собой комнату в колледже и много работал в лаборатории, а вечерами шел в дом Чемпиенов.

У Боба он застал Риту и Эйдриана. Ритина беременность пока была незаметна — только налилась грудь да слегка располнела шея. Хорошенькая, женственная, она ловко управлялась с треснутыми чашками и щербатым коричневым чайником из холостяцкого хозяйства Боба.

— Да-а, не часто вы здесь показываетесь, — упрекнула она Тоби.

— Но и вы тоже. Как самочувствие?

В ответ Рита пустилась в подробности весьма интимного свойства — застенчивостью она не отличалась. А он, Тоби, еще считал ее умной! Нет, она просто хитрая, вот это будет точнее. Эйдриан очень смутился — так бывало всякий раз, как кто-нибудь упоминал, хотя бы косвенно, о чем-то имеющем отношение к сексу. Тоби догадывался, что проблемы эти вовсе ему не чужды, но самая мысль о них вызывает у него страх.

Потом Рита столь же откровенно заговорила об их финансовых затруднениях.

— Впрочем, если у Боба будет полный порядок с выпускными…

— Будет, — заверил ее Эйдриан.

— …нам станет легче. Он сможет получить работу.

— Думаю, вскоре он получит научную работу в университете, — подхватил Эйдриан. — Ему это на роду написано.

— Чего зря болтать раньше времени, — смущенно отмахнулся Боб. Он-то совершенно точно знал, на что может рассчитывать, но боялся сглаза.

— Это было бы замечательно! — воскликнула Рита. Самой ей такая возможность не приходила в голову, а Боб считал, что говорить об этом пока не следует. — Ну, а у вас как дела, Эйдриан? — И она метнула на него взгляд из-под опущенных ресниц.

— У меня? Одолеваю очередные барьеры. Но планы мои не изменились.

— Боб называет вас за глаза «отец Стедмэн». Ой, господи, может, я зря проболталась?

— Почему же, таковы мои безудержно честолюбивые замыслы, и вы просто сказали о них во всеуслышание, — ответил Эйдриан и поглядел на нее без улыбки.

— Я уверена, вы добьетесь всего, чего хотите. Правда, Боб?

— Думаю, да, — подтвердил Боб.

— А вы Тоби? Что вы молчите? До чего скрытный — форменная устрица.

Держалась она довольно бесцеремонно — то была бесцеремонность хорошенькой женщины, весьма в себе уверенной.

— У меня безудержного честолюбия нет. Доползти бы как-нибудь до финиша, и все.

— Вот я себе представила: вы священник, — задумчиво сказала Рита, обращаясь к Эйдриану — Да мы тогда и заговорить с вами не посмеем!

— Но священники для того и существуют, чтобы с ними говорили. И люди иногда с ними все-таки разговаривают.

— А я бы не решилась — из страха. Все время чувствовала бы себя грешницей или вроде того. Отец с матерью посещают церковь не особенно усердно.

— Боюсь, что в этом они не отличаются от подавляющего большинства, — сказал Эйдриан. — Единственное, на что можно надеяться, — это заронить в душу интерес к религии, заставить их задуматься.

Он передал свою чашку Рите, и она налила ему еще чаю.

— Вы и в самом деле во все это верите? — спросила она с любопытством и глянула ему прямо в глаза. — Извините, если я говорю что-то не то.

— Само собой, верю. А иначе зачем бы мне все это?

— Ну, а Боб не верит ни во что.

— Прекрати. Если ты хочешь подразнить Эйдриана, лучше кончай. Все равно у тебя ни черта не выйдет.

Рита перевела взгляд на Боба.

— Подразнить? Не будь дураком. Просто я хочу во всем разобраться. Вы ведь не считаете, Эйдриан, что я вас дразню?

— Нет. Но если б даже и дразнили, я ничего не имел бы против.

Рита налила Тоби еще чаю.

— А вы верующий?

— Вот этого я никогда никому не говорю, потому что пока и сам не знаю. Может, когда-нибудь потом у меня появятся веские основания для веры.

Она рассмеялась громким смехом зрелой женщины.

— Веские основания, надо же! Как вы интересно выражаетесь.

Но все ее внимание было направлено не на него, а на Эйдриана, и открытие это заставило Тоби насторожиться.

— А что вам Мейзи говорила — картины вашей мамы будут показывать на выставке, да?

— Похоже, что так, — подтвердил Тоби. — Господи, был бы только успех, пусть даже самый скромный.

Немного поговорили о предстоящей выставке. Потом Рита объявила:

— Ну, из разговоров чепчика младенцу не сошьешь, — и, многозначительно улыбнувшись, встала, чмокнула Боба в лысеющую макушку. — Не задерживайся, милый. Я сделаю картофельную запеканку с мясом.

— Ради этого особенно торопиться не стоит, — бросил Боб довольно резко. — Запеканка подождет. Когда смогу, тогда и вернусь. Ну, мне пора в лабораторию.

Рита ушла, почти сразу после нее ушел и Боб.

— Ты человек мудрый, — сказал Тоби Эйдриану (хотя вовсе этого не считал). — Как, по-твоему, у них обстоят дела?

— Трудно сказать. Ведь это только самое начало.

— А ты ей нравишься.

— Бывает. Иногда я нравлюсь женщинам, — просто, без малейшего тщеславия ответил Эйдриан. — А мне им дать нечего.

— Вот я бы безбрачия не выдержал, — сказал Тоби.

— А я думаю, что выдержу. Но если мне такая жизнь окажется не под силу, видимо, можно будет это переиначить. — Эйдриан улыбнулся, показывая, что это маловероятно. — В конце концов, всего на свете не предусмотришь. Но я не хочу, чтобы меня хоть что-нибудь отвлекало от моего прямого дела. То есть когда я уже буду этим делом заниматься.

— Все у тебя будет в порядке, — тепло проговорил Тоби. — Получишь именно то, чего тебе хочется.

Видя, что Тоби слушает его сочувственно, Эйдриан еще минут двадцать распространялся о своих планах. Потом они собрались уходить.

— Вымою-ка я посуду, — строго сказал Эйдриан. — Боб никогда об этом не позаботится, а как подумаю, что он вернется сюда и стол будет заставлен грязными чашками, делается не по себе.

И он действительно перемыл посуду, после чего друзья разошлись по своим комнатам.

8

По мере того как приближался день открытия выставки, в душе у Тоби росли одновременно и благодарность к Мейзи, и озлобление против нее. Он знал, как чутко она улавливает малейшие оттенки его настроений, и потому решил вообще никак их не проявлять. Хотя здравый смысл и подсказывал Тоби, что Мейзи может дать ему невероятно много и что она уже сейчас по уши в него влюблена, самая мысль о том, что его «захомутают», была просто невыносима. Столь же невыносимо было думать, что «захомутают» и мать. Острое чувство классовой принадлежности разрывало его душу надвое; особенно он ощетинивался, когда дело касалось матери. Впрочем, договорившись с Мейзи, что заплатит за рамы сам, он уже не позволял себе задумываться над тем, какие могут потребоваться расходы помимо платы багетчикам: попросту запретил себе об этом думать.

Сознание его словно раздвоилось. С одной стороны, он отдавал себе отчет в том, что будет еще немало принимать от Мейзи (и тем приносить ей радость); с другой стороны, он опасался, что его заманивают в ловушку.

А Мейзи была так счастлива, она радовалась предстоящей выставке всем сердцем — и миссис Робертс тоже. Не мог же он допустить, чтобы их сияющие лица омрачила малейшая тень. И успокаивал себя тем, что когда-нибудь потом, может, и полюбит Мейзи по-настоящему. А собственно, почему не сейчас? И Тоби пытался подвести под это логическую базу: ведь пока он ничего не может ей предложить. Да и слишком он еще молод, чтобы брать на себя серьезные обязательства.

До открытия выставки оставались считанные дни. Мейзи сказала ему, что на вернисаж придут друзья ее матери, человек пять, и что она написала нескольким художественным критикам, которых знает лично. Предупредила она и местную прессу.

— Послушай, — сказал Тоби, — я бы предпочел, чтобы обо мне газеты не упоминали ни единым словом.

— А почему о тебе запрещается писать? — спросила она с любопытством. — Что ты имеешь против? Ведь ничего дурного о тебе сказать нельзя?

— Право, не знаю. Но всякий раз, как вижу раковину, думаю: вот мой дом.

— Надо из этой раковины вылезти, — сказала Мейзи твердо. — Ведь в конце концов придется же тебе с нею расстаться.

— Придется, малыш?

— Думаю, что да.

Вернисаж предполагалось провести между шестью и восемью вечера. Миссис Робертс должна была приехать в Кембридж двенадцатичасовым поездом, где-нибудь позавтракать с Тоби, посмотреть колледж и прийти в галерею пораньше, чтобы походить по выставке одной. А после открытия она пообедает с Тоби, Мейзи и миссис Феррарс и последним поездом уедет в Лондон. Тоби предпочел бы, чтобы мать переночевала в гостинице, но ему это было не по карману, а позволить, чтобы за номер уплатила Мейзи, — ну нет, черта с два. Хоть бы мать от всего этого не растерялась. Вот отец наверняка бы растерялся, но он заявил, что приехать не сможет — никак нельзя оставить киоск без присмотра. В солнечный, ветреный день Тоби встретил мать на вокзале. И сразу понял — за ее душевное состояние он опасался зря. Едва она вышла из вагона — в новом синем пальто и маленькой шляпке в цвет, — как он уверился, что мужество ей не изменит.

Он поцеловал мать.

— Вид у тебя потрясающий. Это что — обновки?

— Да. Мейзи выбирала их в магазине вместе со мной. Рада, что они тебе нравятся.

До центра ехали на такси. Глядя на разворачивающийся перед ними город, миссис Робертс вздохнула:

— Какой ты счастливчик, что живешь здесь. Будь у меня возможность поселиться в таком красивом месте…

— Все равно ты не добилась бы большего, чем сейчас.

— Семьдесят фунтов, — произнесла она мечтательно. — Вот сколько я уже выручила.

— И выручишь еще, у тебя купят и другие картины.

На Кингс-пэрейд Тоби отпустил такси. Миссис Робертс задохнулась от восторга. Башенки капеллы казались темными на фоне ярко-голубого неба.

— Кембриджская лазурь, — сказала она.

На ленч они пошли в «Медный чайник». Растерянной миссис Робертс не выглядела, но от возбуждения ей кусок не шел в горло.

— Подумать только, наконец-то я в Кембридже вместе с тобой!

— Ну, брось, что, я тебя не пускал сюда, что ли? Вполне могла приехать и раньше.

— Все как-то не удавалось выкроить время. И потом… Я думала, что ты не захочешь знакомить меня со своими друзьями.

— Не самоуничижайся, — ухмыльнулся Тоби. Но в глубине души он знал, на самом деле она вовсе не столь низкого мнения о себе.

Через дворики своего колледжа он вывел ее на южный берег Кема. Множество нарциссов танцевало на ветру, и, хотя воздух пах морозцем, на реке было полно юношей и девушек. На мгновение миссис Робертс потеряла дар речи. Потом сказала с оттенком зависти:

— И подумать только, что все это — твои владения!

— Когда живешь здесь постоянно, многое перестаешь замечать.

— Мне кажется, я могла бы это нарисовать. Ну, не здания, конечно. А вот это — река и цветы, и люди лежат на траве. И как они только могут в такую холодину! Но молодежи хоть бы что, она холода не боится.

— У них на костях побольше мяса, чем у тебя, — возразил Тоби и вдруг понял: она потому не теряет присутствия духа, что уже получила признание как художница. Пусть еще не очень прочное признание, все равно у нее теперь есть почва под ногами. Вот и сейчас в ней чувствуется уверенность творца.

Под порывами ветра листва на деревьях девалась беловатой и серой. По реке шла мелкая-мелкая волна, слабенькая, словно волна хлопка.

— Как мне приятно сознавать, что ты учишься в Кембридже, — сказала миссис Робертс. — Ты ведь рад, что мы постарались тебе в этом помочь, да? Ну конечно, ты и сам немало для этого потрудился.

— Очень рад.

И Тоби накрыл ладонью ее руку.

Потом он обошел с матерью свой колледж, и снова она занемела от восторга. Когда-то миссис Робертс была служанкой у богатых людей, и дом у них был красивый, но не было в нем красоты и величественности официального здания. Медленно брела она по столовой, дивясь портретам на ее стенах, сверкающим окнам, серебряным приборам на зеркально-гладких столах.

— Сколько же тут всего приходится полировать и чистить, — шепотом проговорила она, стараясь ступать как можно тише.

— Пожалуй, жизнь в университете всех нас избалует, и мы это остро почувствуем, когда окончим.

Мать наконец-то приехала, она с ним, и он понял, до чего сильно любит ее. Ему стало совестно: как же это он не пригласил ее раньше?

Он повел ее к себе, и тут инстинкт хозяйки взял в ней верх над всеми прочими чувствами. С гордостью поглядев на свою картину, висящую на стене, она сразу же перешла к делам практическим.

— Разве у тебя не должны убирать?

— По идее должны.

— Грязища ужасная. Корзину для бумаг не выносили уже сколько дней! А по углам пыли-то, пыли!

— По мне и так сойдет.

— И за что им только деньги платят!

Тоби ответил, что понятия не имеет, но его лично все тут устраивает.

— А впрочем, наверно, потому-то мне так приятно иногда приезжать домой.

Стоило ему произнести слово «иногда», как он пожалел об этом, но мать, видимо, пропустила его мимо ушей — она обрадовалась при виде вещей, которые заставила его захватить с собой из дома: простое яркое покрывало на кровати, яркие подушки, толстый теплый коврик.

— Ну, раз тебе тут по душе…

— Очень даже.

Чай заваривал он сам: пусть она отдыхает.

— Ты же у меня в гостях, мам.

Вот и снова с языка у него сорвалось «мам» — так он называл ее в детстве.

Пришли Боб и Эйдриан. Мать с величавым видом подала им руку. Тоби это забавляло, и вместе с тем он ею гордился.

— Сегодня у вас большой день, миссис Робертс, — сказал Эйдриан торжественно. — Мы все так ждем этого события.

— Народу соберется довольно много, — объявил Боб. — Мы все, друзья Тоби, явимся как один.

К пяти часам, как было условлено, Тоби привез мать в галерею. Но она и тут не проявила ни малейшей нервозности, просто была очень оживлена. Дриффилд встретил их у порога.

— Миссис Робертс! Очень рад с вами познакомиться. Мне одного хочется — чтобы вы были довольны тем, что нам удалось сделать. Поверьте, мы сделали все, что в наших силах, но если вы захотите что-нибудь изменить — что ж, время еще есть.

Миссис Робертс держалась все так же величаво. Медленно прохаживалась по залу, радуясь звездочкам, прикрепленным к трем картинам. Нет, ничего менять она не собирается.

— Вы оригинальный художник, миссис Робертс, — заявил Дриффилд. — Мы гордимся тем, что нам выпала честь первыми показать публике ваши работы.

Между тем посреди зала установили большой стол, накрыли его белой скатертью и уставили бутылками.

— Может, выпьете стакан вина, — предложил Дриффилд, — подкрепитесь перед предстоящим испытанием: придут несколько критиков.

— Спасибо, — ответила она. — Пока рановато. А критики — что ж, что написала, то написала, лучше мне все равно не сделать.

На мгновение она задержалась перед уличной сценкой — той, где вереница школьников, напоминающая крокодила, переходит на другую сторону, — и слегка нахмурилась. Потом снова обошла зал, явно позабыв и о сыне, и о Дриффилде. Тоби отметил про себя, что мать порозовела и от этого кажется хорошенькой — а раньше он никогда не находил ее привлекательной внешне.

Без десяти шесть прибыла Аманда — лицо у нее было грубоватое, но в ярко-красном костюме она казалась ослепительной; ее сопровождала Мейзи и трое мужчин — один очень высокий, широкоплечий, лет пятидесяти, со светлыми глазами и темной вьющейся шевелюрой, чуть тронутой сединой; второй — угрюмый, худенький и малорослый, как мальчик, с изящной головкой, чем-то напоминающей змеиную, и в розовом галстуке бабочкой; третьим был Эдуард Крейн.

— Тоби! — воскликнула Аманда. — Встречайте гостей! Идрис, это Тоби Робертс. Лорд Ллэнгейн. Питер Коксон. С Эдуардом вы знакомы. А теперь ведите нас к своей замечательной маме.

Мейзи уже успела подойти к миссис Робертс и расцеловаться с ней. Тоби был удивлен: обычно мать не была склонна к такого рода публичному проявлению чувств — разве что по отношению к близким.

Видя, что все прибывшие направляются к ней, она торжественно двинулась к ним навстречу, покинув Мейзи, с которой ей было так спокойно, и протянула Аманде руку.

— Я знаю, как вы добры ко мне.

— Добра?! — воскликнула Аманда. — Я попросту выгодно помешаю деньги, вот и все. Ну, большой вам удачи!

И она представила матери Тоби своих спутников.

Миссис Робертс сохраняла полное самообладание. Может быть, ей и раньше доводилось видеть лорда, но, безусловно, не так близко; однако она протянула Ллэнгейну руку как ни в чем не бывало и спокойно выслушала его похвалы. Несколько больше смутил ее молодой человек со змеиной головкой, который тут же стал изливать ей свои восторги. А вот с Крейном она сразу же почувствовала себя легко и просто.

— С Тоби я знаком, — сообщил он, — а теперь рад познакомиться с вами.

— Понимаете ли, уважаемый мистер Дриффилд, — сказала Аманда, мы явились до того, как сюда нахлынут посетители: хочется осмотреть все спокойно, с толком.

И они принялись разглядывать картины так, как это обычно делается на закрытых осмотрах, — молча, с видом знатоков, приобщенных к великой тайне искусства.

В ответ на настойчивое предложение Дриффилда они выпили вина — все, кроме миссис Робертс, которая ограничилась стаканом томатного сока.

В двадцать минут седьмого, когда Тоби уже опасался, что провал неминуем, зал стал понемногу заполняться. Пришли Боб с Ритой, Эйдриан с двумя приятелями из духовных. Несколько подружек Мейзи — казалось, она знакома со всем светом. Потом подоспели лондонский критик, которого она встретила очень радостно, и репортер местной газеты. Еще какие-то друзья Аманды. Несколько студентов — не исключено, что этих привлекла возможность выпить. И наконец — буйно, словно боясь застрять в дверях, — вломилась толпа людей совершенно неизвестных; Тоби, во всяком случае, их не знал. Скоро картины нельзя было разглядеть за спинами посетителей.

Миссис Робертс спокойно стояла в уголке. Эдуард Крейн подошел к ней, подал стул.

— Расхаживать по выставке вы явно не собираетесь, поэтому устраивайтесь поудобнее, — сказал он. — Вы как-никак виновница торжества.

Она бегло улыбнулась ему и села, составив вместе маленькие туфли и чинно сложив руки на коленях.

— Как приятно дать отдых ногам, — сказала она сыну.

Дриффилд сновал между посетителями, и она видела, что он доволен. Вот красная звездочка появилась еще на одной картине, потом на другой. В зале уже было накурено, становилось жарко. Тоби заметил, что вино пьют вовсю, но сам только пригубил его: надо сохранять ясную голову.

Трудно было сказать, кто же тут исполняет роль хозяина — уж во всяком случае, не Дриффилд: то ли Аманда, то ли Мейзи.

В четверть восьмого, когда часть посетителей потянулась к выходу, вошел еще один художественный критик — очень высокий, в очках (Тоби узнал его по снимку, который видел в воскресной газете), и сияющая Аманда тут же им завладела. Он подошел к столу, налил себе вина и стал неторопливо переходить от одного полотна к другому. Обойдя зал, он подтащил к миссис Робертс стул, присел рядом и представился. Фамилия его была Поллок.

Впервые за все время она явно разволновалась.

— Я вашу фамилию знаю, — сказала она.

— А вашу, полагаю, узнает гораздо больше народу, чем мою.

— Это мой сын Тоби, — сказала миссис Робертс, просто чтобы что-нибудь сказать.

Поллок начал деликатно и тактично ее расспрашивать. Как она начинала? Давно ли пишет? Считает ли, что на нее оказали влияние другие художники? Какие именно? Чьей живописью она особенно восхищается?

Мейзи подошла поближе и прислушалась к беседе, вся светясь радостью.

Миссис Робертс ответила, что вообще-то в искусстве разбирается слабо. Читала несколько рецензий художественных критиков, но так и не поняла, что им на самом деле нравится, а что нет.

— Мало ли кому что нравится, вы на это не смотрите. Вам надо и дальше идти своим путем, — сказал Поллок.

Славный человек!

К Тоби подошел Ллэнгейн.

— Чрезвычайно интересно. Правда, я в этих делах смыслю мало, но миссис Феррарс умело меня направляет. Полагаю, вы бывали в Хэддисдоне?

Тоби ответил, что побывал.

— Хорошо у них. А с моей Клэр вы там не встречались?

— По-моему, нет. (При нем только раз упомянули это имя.)

— Мы живем близ Глемсфорда, это рукой подать от Хэддисдона. Право же, я в истинном восхищении от работ вашей матушки.

Но ни единой картины он не купил.

Симпатичный критик встал и откланялся.

— Ну, если уж тут мы не получим положительной рецензии, это конец света, — возбужденно проговорила Мейзи. — Правда, статья может вылететь, если потребуется место для другого материала, — добавила она на всякий случай, просто чтобы не сглазить.

Подошел фотокорреспондент местной газеты, чтобы сделать снимок миссис Робертс. Та снова заволновалась, хотела встать.

— Сидите, сидите, — попросил он. — Первый снимок сделаем вот так, сидя. Потом — стоя, возле какой-нибудь из картин.

Она без звука выполняла все его указания. Затем он снял несколько оставшихся посетителей, беседующего с Амандой Тоби (хотя тот предпочел бы остаться незамеченным) и Мейзи с Ллэнгейном. Потом к миссис Робертс обратился репортер местной газеты и стал буквально вытягивать из нее нужные ему сведения — отвечала она коротко и односложно.

Зал уже почти опустел, и тут обнаружилось, что проданы еще две картины, небольшие. Всего, стало быть, семь из четырнадцати.

— Ну что ж, — сказал Дриффилд. — Я считаю, это успех. Примите мои поздравления, миссис Робертс.

Когда отбыла пресса, к миссис Робертс вновь вернулось безмятежное спокойствие.

Тут к ней устремилась Аманда:

— Миссис Робертс, вы, наверное, уже на пределе сил, да и пообедать хотелось бы без спешки.

Словно в полусне Тоби с матерью и Мейзи попрощались с остальными, после чего Аманда увлекла их за собой. Все четверо сели в машину.

— Вам надо пообщаться с Питером, — сказала она Тоби (Питер был тот самый молодой человек со змеиной головкой). — До чего блестящ, просто ослепителен. Вы, конечно, читали его роман?

— К сожалению, нет. Но прочитаю.

— Вот и прекрасно. Надо приучаться всегда идти в ногу со временем.

Шофер привез их в гостиницу «Университетский герб», где Аманда заранее заказала столик в ресторане.

— Ну что ж, прямо сейчас и пообедаем, хорошо?

Через большой, мрачный, как пещера, холл они прошли в зал.

— Миссис Робертс, дорогая, ваше место рядом со мной. Вы понимаете, что к вам пришел успех? Дриффилд вам это объяснил? Я считаю, что по такому случаю следует выпить шампанского, правда, Мейзи?

— Очень жаль, но я не пью, — робко ответила миссис Робертс.

Сейчас, в узком кругу, она позволила себе выйти из роли художника-творца. И к тому же она устала предельно.

— Мама, но, может, в честь такого чрезвычайного события ты все-таки позволишь себе выпить глоточек?

— Меня только развезет.

Аманда просияла от удовольствия, словно услышала невесть какую мудрость.

— Не развезет. Это я вам точно говорю, а я никогда не ошибаюсь, правда, Мейзи?

— Никогда и ни в чем, — ответила Мейзи, опьяневшая от того, что Тоби тут, рядом.

Официант принес шампанское, выпили за здоровье миссис Робертс, к удивлению Тоби, мать тоже выпила — половину бокала.

— До чего же вкусно! — воскликнула она.

— Еще бы, мама, — после неизменного чая и какао.

— Ей-богу, это смешно, но я обожаю какао, — сказала Аманда. — Наверное, потому, что оно всякий раз возвращает меня в детство. А ведь сейчас редко кто его пьет.

— Все дело в том, как его заваривать, — объявила миссис Робертс, возвращаясь на привычную стезю домашней хозяйки. — Никак нельзя, чтобы молоко закипало — а то будет пенка.

Обед был очень обильный. Миссис Робертс — опять-таки к удивлению Тоби, который весь вечер только и делал, что удивлялся, — ела с большим аппетитом. Должно быть, просто от того, что испытывала неимоверное облегчение. К тому же за ленчем она куска не могла проглотить.

— Ну так, — сказала Аманда. — Завтра будет сообщение в местной газете, а в конце недели, бог даст, появятся две-три рецензии в столичных.

— Я думаю, вы сами понимаете, как мы вам благодарны за все, что вы для нас сделали, — сказал Тоби.

— Я? — удивилась Аманда. — Да я бы палец о палец не ударила, если бы дело того не стоило. Благодарите Мейзи — всю подготовительную работу провела она.

— Спасибо вам обеим, — сказала миссис Робертс. — Это самый счастливый день в моей жизни — с тех пор… — Она замешкалась. — Ну, словом, с рождения Тоби.

Молодые люди терпеть не могут, когда говорят о днях их младенчества, и Тоби передернуло.

Наконец пришло время уходить.

— А вы все-таки не хотели бы переночевать в Кембридже? Может быть, останетесь? — просительно сказала Аманда. — Я могу получить в этой гостинице номер для вас, и утром вы позавтракаете не спеша, в свое удовольствие. Ведь вы, наверное, еле держитесь на ногах.

— Нет, спасибо, мне никак нельзя. Стэн — это мой муж — с ума сойдет от беспокойства.

— Так позвоните ему.

— У нас нет телефона.

— В таком случае вы возродили утраченное ныне искусство переписки — хвала вам!

— Тоби и вправду пишет очень милые письма, — подтвердила миссис Робертс.

Они отвезли ее на вокзал, и Тоби вышел с матерью на перрон, уговорив Мейзи и Аманду не ждать его.

— Ну, ты довольна? — спросил он миссис Робертс. — По-моему, все было очень здорово. И я горжусь тобой. Да и выглядела ты так мило.

— Мейзи — она все делает как надо, — убежденно ответила мать.

Проводив ее, Тоби не стал дожидаться автобуса, а торопливо зашагал к себе в колледж. Там он прежде всего пошел в библиотеку и, взяв справочник «Кто есть кто», прочел: «Ллэнгейн, Идрис Дэниел Фоллз, 4-й барон; р. 1898; ж. Мойра Сусанна Пауэлл; один с., одна д. Образов.: Винчестер и Нью-колледж, Оксфорд». Оказалось, что он директор торгового банка и других занятий не имеет. Хобби перечислены не были. Адрес: поместье Барден, близ Глемсфорда, графство Суффолк. Клубы: «Гаррик», «Уайт».

Что ж, Тоби это кое о чем говорило.

9

На другой день в местной газете появился довольно подробный отчет о выставке: то не была рецензия, скорее, материал для раздела светской хроники. Впрочем, в нем не было почти никаких данных о самой миссис Робертс — она упорно отклоняла все вопросы личного характера и говорила лишь о своей живописи. Был также помещен ее снимок — несколько смущенная, она указывает на самую большую из своих картин — и снимок Тоби, а под ним подпись: «Сын художницы, студент». Что касается его самого, то могло быть и хуже, решил Тоби, и с особым уважением к матери отметил про себя, что она решительно отмела попытки репортера выудить хоть какие-то сведения о частной жизни — своей и сына.

И все же сообщения о выставке оказалось достаточно, чтобы заинтересовать публику и привлечь посетителей. Тоби сразу же написал матери и вложил в письмо вырезку из газеты.

Теперь надо было дождаться конца недели. Ему позвонила Мейзи, донельзя обрадованная: правда, два лондонских критика, присутствовавших на вернисаже, не упомянули о нем ни словом, зато Поллок отвел выставке второе место в еженедельном обзоре. Он с большой похвалой отозвался о новом «примитиве» и советовал всем, у кого есть такая возможность, съездить в Кембридж.

— Чудесно, да, Тоби?

— Да. Мама будет страшно рада. Но мне хотелось бы кое о чем потолковать с тобой. Может, выпьем вместе чаю?

Мейзи, разумеется, согласилась.

Тоби заранее продумал весь разговор и на сей раз в виде исключения стал задавать вопросы.

— Нам тебя бог послал, — начал он. — Но мне нужно знать: во что это все тебе обошлось?

Мейзи вспыхнула.

— Мне?

— Да, тебе. Вино и сыр на вернисаже. Я мысли не допускаю, чтобы деньги за это выложил Дриффилд.

— Вот и ошибаешься, — объявила она торжествующе. — Дело было совсем не так, вернее, не совсем так. Дриффилд оплатил почти все. Мамочка помогла немного, но это сущие пустяки. Для нее это одно удовольствие.

— Мне хотелось бы знать, сколько я ей должен.

— Но если ты спросишь мамочку, она взорвется. Ей-богу, Тоби, это такая малость! Она же сказала, что хочет выгодно поместить деньги, — и сделала это таким образом. Из чисто эгоистических побуждений, мой хороший.

— Если это такая малость, ума не приложу, как Дриффилд умудряется зарабатывать на жизнь?

— Во всяком случае, его расходы по этой выставке окупятся. Да и вообще он человек со средствами.

— А кто заплатил типографии за пригласительные билеты?

— Дриффилд, конечно. Так положено.

— Хотелось бы думать, — произнес Тоби с расстановкой, — что ты говоришь правду.

— Но я всегда говорю правду, — возразила Мейзи с шутливым негодованием. — С детства приучена.

Он понял, что разговор ни к чему не приведет; да и денег у него осталось в обрез.

— В таком случае передай от меня маме самую горячую благодарность.

Вскоре Тоби уехал домой — начались пасхальные каникулы.

Миссис Робертс не терпелось поделиться с сыном новостями.

— Просто замечательно, правда? Это я про мистера Поллока. И потом, от мистера Дриффилда письмо — пишет, что почти все картины распроданы, остались только три. Мы получим изрядные денежки. А тут ко мне приходили, спрашивали, что у меня есть еще.

Мистер Робертс все никак не мог опомниться от удивления:

— Похоже, мне достался в жены гений. А я-то думал, это у мамы просто увлечение такое.

— Никакой я не гений, — отвечала миссис Робертс, — и никто меня гением не называет. Но отныне я знаю точно: мне надо писать и дальше. И потом, теперь я могу позволить покупать себе холст. А то на сухой штукатурке — грунтуй ее хоть до одури — краски жухнут. Я уже купила четыре холста.

И все-таки им казалось, что происходит какое-то чудо и долго оно не продлится. Но тут пришло письмо от владельца одной лондонской галереи. Он зондировал почву — выражал желание посмотреть те работы, какие сейчас есть у миссис Робертс.

— А у меня, как на беду, почти ничего не осталось! Вся эта музыка до того выбила меня из колеи — совсем не могу писать.

— Так не пойдет, — сказал Тоби. — Надо ей снова взяться за кисть, верно, папа?

За время каникул он с Мейзи не виделся и в Хэддисдон его не приглашали. Да он и не слишком об этом печалился, потому что сам не мог разобраться в своем отношении к ней. Он скучал по Мейзи — ему виделся изгиб улыбающихся губ, глаза, так и вспыхивающие от радости, словно в них зажигаются лампочки, — но заставлял себя заниматься, и большую часть дня просиживал наверху, в своей комнате. Миссис Робертс снова ушла в повседневные домашние заботы; готовила, как всегда сосредоточенно и искусно, а во второй половине дня увлеченно писала.

Потом Тоби все-таки написал Мейзи. Письмо начиналось обычным его обращением — «малыш»; он сообщил о предстоящем визите владельца лондонской галереи и о том, что мать опять работает запоем. «По-моему, получается у нее здорово. А я вкалываю, как и подобает пай-мальчику. Соскучился по тебе».

Ее ответ начинался словами: «Тоби, мой дорогой». Ее так обрадовали новости, которые он сообщил ей; а то, что он пишет о миссис Робертс, — просто потрясающе. Скоро каникулы кончатся и она сможет узнать все подробности от него лично. «Я не докучала тебе, не просила приехать, потому что знаю: тут ты непреклонен и не любишь, когда тебя дергают. Не хочу ни в чем тебе быть в тягость. Но я тоже соскучилась по тебе, и теперь уже ждать осталось недолго, да?»

Его письмо кончалось словами «Привет, Тоби», а ее — «Твоя навек, Мейзи».

Заверение Мейзи, что ей не хочется быть ему в тягость, насторожило Тоби. Неужели она поняла, что он держится поодаль намеренно? Да, «антенна» у нее — высокой чувствительности, это он подмечал не раз. Вообще-то лучше ничем ее не тревожить — ведь чем больше она станет тревожиться, тем ускореннее пойдет их сближение, а он к этому просто не готов. Прямого нажима она на него никогда не оказывала — разве только тем, что вмешалась в дела миссис Робертс, а за это, видя изо дня в день, как радуется мать, он мог быть ей только благодарен. Всего лучше было бы, если б Мейзи по-прежнему сохраняла безмятежное спокойствие; ведь именно эта безмятежность больше всего пленяет его в ней…

И тут Тоби заметил на другой стороне листка приписку: «На днях видела Дриффилда. Проданы все картины, кроме трех. Я взяла их к себе — до твоего возвращения, но, если они нужны, для меня не составит никакого труда перебросить их в Лондон».

Конечно, картины очень бы пригодились — они пополнили бы запас миссис Робертс, — но, во-первых, она уже ушла с головой в новые работы, а, во-вторых, приезд Мейзи в Лондон был бы сейчас ни к чему, и Тоби почел лучше обойти этот вопрос молчанием.

В Кембридж он вернулся незадолго перед тем, как к ним домой должен был явиться владелец одной из лондонских галерей. Мейзи не встретила его на вокзале, и он в тот же вечер ей позвонил. Говорила она оживленно, но каким-то очень уж легким тоном. Нет, дня два она не сможет с ним встретиться: очень запустила занятия, слишком много осталось недоделок с прошлого триместра, и преподаватель, который руководит занятиями студентов-филологов ее колледжа, как будто не особенно ею доволен…

— Не хотелось бы опозорить маму, когда результаты выпускных будут опубликованы.

— А ты ее не опозоришь, малышка. Ведь ты такая умница. Как насчет субботы? В четыре часа в «Капризе», идет?

Через два дня произошло нечто небывалое: ему позвонила по телефону мать. Звонила она из отцовского киоска и так нервничала с непривычки, что сначала ему приходилось все переспрашивать. А сообщить она хотела вот что: у нее будет выставка в Лондоне — в такой маленькой сводчатой галерее возле Пикадилли. Владелец галереи приходил к ним, хвалил ее работы. Но сказал, что с проданных картин будет брать двадцать процентов.

— Пусть хоть все сто, мне все равно, — сказал Тоби. — Лишь бы картины выставил.

— Все это будет в июле, так что у меня масса времени, чтоб подготовиться. Да, Тоби, и вот еще что, я получила два письма от каких-то совсем незнакомых людей: хотят купить картины. Мне их мистер Дриффилд переслал.

— Ты у меня замечательная. Замечательная женщина. Поздравляю тебя и желаю тебе здоровья.

— А вчера явился к нам репортер, что-то вынюхивал, высматривал. Особенно я с ним не откровенничала. Но он знает про папин киоск и кое-что про тебя.

— Ну, особой беды я тут не вижу, — сказал Тоби, несколько покривив душой.

Приехав на свидание с ним, Мейзи прихватила с собой картины, и они тут же отвезли их к Тоби в колледж. Она очень обрадовалась новостям, которые он ей выложил. Видно было, что она за него счастлива.

Но тон у нее по-прежнему был неестественно легкий, и, когда Тоби поцеловал ее, она ответила беглым поцелуем, довольно небрежным. Они посидели на окне, глядя во двор, — на каштанах только что раскрылись свечки, алые и кремовые, в бронзовую крапинку. Через лужайку шли Боб с Ритой — беременность ее уже стала заметной. Вскоре их шаги послышались на лестнице, но замерли этажом ниже.

— Пойдем-ка лучше, выпьем чаю, пока нас тут кто-нибудь не заблокировал, — предложил Тоби.

Спускаясь по лестнице, они прошли мимо двери Боба, она была приоткрыта, и до них донесся истерический вопль:

— Свинья ты! Торчишь в своей проклятущей лаборатории, а я все одна, одна, одна, из вечера в вечер! Мне иногда кажется, я с ума сойду!

— Да будет тебе, Рит! — И дверь с треском захлопнулась.

Мейзи и Тоби не проронили ни слова, пока не вышли во двор. Тут она сказала:

— О господи. Вот, значит, у них как…

— Да, вот так. Возмущается тем, что он без конца уходит из дому Должно быть, это она из-за беременности такая. Прикидывается, будто уверена, что он бегает не в лабораторию, а к другим женщинам. Вот еще мура собачья.

— Давай забудем про них, ладно? — попросила Мейзи. — По-моему, брак порою бывает просто ужасен.

То, что она, по-видимому, и впрямь так думала, странным образом возымело на Тоби обратное действие: он вдруг уверился, что брак, что ни говори, штука вовсе не плохая.

Когда они возвращались по величественной Кингс-пэрейд, Мейзи смущенно сказала ему, что Аманда собирается отпраздновать в Хэддисдоне окончание выпускных — до того, как будут объявлены результаты, — и надеется, что он приедет.

— Господи, да почем мы знаем — может, и праздновать будет нечего?

— Но в том-то все и дело, — стояла на своем Мейзи. — Мама говорит, что когда мы уже будем знать свою участь, может быть, и праздник получится не такой веселый, а пока нам ничего не известно, мы можем оставаться беззаботными. Все это необычно, конечно, но она и вообще человек необычный.

— Вряд ли мы будем чувствовать себя так уж беззаботно, — бросил Тоби.

Но возможность поездки в Хэддисдон обрадовала его чрезвычайно.

— На этот раз ты сможешь у нас переночевать, — сказала Мейзи. — Останешься?

— Конечно. Перспектива приятная.

После чая они пошли бродить по южному берегу Кема; погода была чудесная, на деревьях раскрывались почки. Тоби обнял Мейзи за талию.

— Не надо, — сказала она. — Кругом полно соглядатаев.

— А это имеет значение?

— Имеет, пожалуй.

Тоби спрашивал себя, что у нее на уме, и сам же отвечал на этот вопрос, сознавая, что мыслит грубовато и упрощенно: она нарочно держит его на расстоянии, хотя ей это вовсе не по душе. А с какой целью? Чтобы его сильнее к ней потянуло? Ну, если так, то отчасти она в этом преуспела — его к ней действительно тянет.

Потом они, как обычно, пошли в кино, а оттуда в кафе — заказали жареную картошку с яичницей. И как обычно, он проводил ее на велосипеде до Гертона. Прощаясь с ним у ворот колледжа, она не поцеловала его — снова повторила, что кругом полно соглядатаев.

В оставшиеся до выпускных экзаменов недели он Мейзи почти не видел. Наверное, сидит за книгами, решил он, старается наверстать упущенное.

Тем временем миссис Робертс известила его, что получила приглашение в Хэддисдон и ответила отказом — вежливым, но достаточно твердым, причем предлог выдвинула совершенно нелепый: у нее нет сейчас особого желания разъезжать. (И это невзирая на то, что Аманда предложила выслать за ней автомобиль на станцию Маркс-Ти.) Миссис Робертс явно решила не выходить за определенные рамки в своих отношениях с Амандой. Тоби был очень разочарован, но, с другой стороны, почувствовал и некоторое облегчение: бывая на людях с матерью, он считал себя обязанным следить за ней сыновним глазом, а, по правде говоря, на этот раз глаза ему понадобятся совсем для других целей.

В первый день экзаменов, оправившись от шока, в который его поначалу повергла уверенность, будто экзаменационные работы надо писать каким-то совершенно особым языком, столь же диковинным и незнакомым ему, как, скажем, таи или арамейский, он обнаружил, что по крайней мере на три из предложенных на выбор вопросов может ответить вполне сносно. Ну что же, он не из последних; выпускные даже доставляют ему удовольствие, хотя в прошлом он сдавал экзамены не блестяще. В последующие дни Тоби усердно строчил письменные, делал большие прогулки, рано ложился и гонки не устраивал: перед смертью не надышишься. Когда тяжкое это испытание наконец осталось позади, он знал: у него довольно верный шанс на «второй-один»[16].

Пока результаты не будут объявлены, в Лондон ехать нет смысла. А сейчас впереди у него Хэддисдон.

В Садбери Мейзи встретила его с машиной, и по дороге он спросил ее, как она сдала.

— Полагаю, не так уж плохо. У меня был вопрос о Лоуренсе, думаю, что написала прилично.

— А если нет, то в этом явно кое-кто виноват, — ухмыльнулся он.

Хотя весна была затяжная, недружная, день выдался чудесный.

— Мама сможет устроить прием в саду, — сказала Мейзи. — И кстати: если ты не любишь хереса, не пей. Я заметила, прошлый раз ты скорчил такую гримасу… У нас есть все, что душе угодно.

Но вот и Хэддисдон. С чемоданом в руке он вошел вслед за Мейзи в дом. Там никого не было.

— Все уже в саду, — объяснила Мейзи. — Провожу тебя в твою комнату, и, как только будешь готов, сразу спускайся.

У самой лестницы Тоби остановился, удивленный и безмерно обрадованный: в столбе солнечного света он увидел на стене две картины матери. А он-то опасался, что Аманда забросит их на чердак! Но может, их повесили только потому, что сегодня его ждали? Нет, она не из тех, кто проделывает такие фокусы…

Спальню ему отвели небольшую, но премилую; никогда он не видел такой прелестной комнаты, никогда не спал на кровати под балдахином. При комнате была отдельная ванная.

— Я тебя покидаю, — сказала Мейзи, после того как он поцеловал ее в знак благодарности. — Но ты не очень задерживайся.

И все-таки Тоби на секундочку растянулся на постели, оглядел цветастый розово-зеленый балдахин. За окном легкий майский ветерок чуть шевелил ветви деревьев, и сквозь узорчатую листву сеялся золотой свет. Где-то выводила малые терции кукушка.

Поет весь день кукушка — просто так,

Одна в долу зеленом… —

— вспомнилось ему. И он подумал — разве не странно, что когда тебе двадцать с небольшим, стихи Хаусмена, поэта мрачного, чьи традиционные темы — самоубийство и смерть, вызывают такую ликующую радость.

Тоби встал, поправил постель, выложил из чемодана вещи. В дорогу он позволил себе надеть джинсы и бумажную тенниску, но захватил с собой лучший свой костюм, твердо уверенный, что в нем можно выйти к обеду. Он вымыл руки, сбрил с подбородка несколько коротких щетинок. А вообще-то при желании можно запросто отрастить довольно густую рыжеватую бороду…

Внизу, у дверей, его ждала Мейзи.

— Что ты там делал? Мечтал?

Он молча ей улыбнулся.

— Выйди же в сад… — сказала она.

— …о Мод[17], — подхватил он.

10

Солнце било Тоби прямо в глаза, слепило его, и сперва ему показалось, что на усеянной маргаритками лужайке, которую Аманда оставила невыкошенной, расположились человек двадцать, а то и тридцать. Потом он разглядел, что там их с десяток, не больше. И все же он несколько оробел, что, в общем-то, было ему несвойственно.

Аманда, поджав по-турецки ноги, восседала среди своих придворных в свободном одеянии типа джуббы[18], выдержанном в оранжевых и пурпурных тонах. В ярком свете солнца на лице ее отчетливо были видны крупные поры, и в каждой золотилась крошечная капелька.

— Идите сюда, Тоби, садитесь, и я мигом представлю вас тем, с кем вы еще не знакомы. — Некоторых из присутствующих он и впрямь видел впервые, но были здесь также Крейн, Питер Коксон, Эйдриан и критик Поллок — при виде его Тоби охватило чувство невыразимой благодарности.

— Прежде всего я хочу знать, как, на ваш взгляд, вы сдали экзамены. Но имейте в виду: сегодня мы поздравляем вас вовсе не с тем, как вы их сдали, нет, мы хотим отпраздновать то, что они уже позади и вы, наверное, безмерно этому рады.

Тоби ответил, что, на его взгляд, сдал сносно.

— Скажем так, полагаю, что без степени не останусь.

Аманда недоверчиво хмыкнула.

— Вы сдали блестяще. Не втирайте мне очки. А как поживает ваша милая мама? Я рассчитывала, что она приедет с вами, но ее не выманишь из норки.

И мать вдруг представилась ему лисицей, затаившейся в своей норе.

Он поздоровался с Крейном, Поллоком, Эйдрианом, после чего был представлен другим. Некоторые имена он попросту не уловил. Но кое-какие лица были ему знакомы: знаменитый поэт преклонного возраста, молоденькая романистка, приобретшая в последнее время известность, третьестепенный киноактер, обычно играющий хамоватых типов.

Высоко над травой во всей своей многоцветной красе распростер ветви величавый кедр. Боярышник был в полном цвету, красный и белый.

— Я знаю, в Арденской галерее будет выставка картин вашей матушки, — обратился к нему Поллок. — У меня повсюду своя агентура.

— И всем этим мама обязана вам.

— Чепуха. Самой себе — вот кому она обязана. Но пусть она не разочаровывается, если в Лондоне ее примут не так, как в Кембридже. Там публика более придирчивая.

На лужайку вышел лакей, неся поднос с напитками, и стал обходить гостей.

— Спасибо, мне шотландский виски с водой, — храбро попросил Тоби.

— Вот видишь! — крикнула Мейзи, обращаясь к матери. — Что я тебе говорила!

— Нет, право же… — начал было Тоби, но Аманда пропустила его слова мимо ушей.

— Не торопитесь, — обратилась она к гостям, — сегодня у нас ленч без горячего, но, надеюсь, он удался. А после ленча Питер прочтет нам первую главу своей новой книги.

При этих словах Тоби стало немножко не по себе. Он вообще все плохо воспринимал на слух, потому и лекции посещал не слишком часто. Впрочем, дружеские излияния он слушать умел и поддерживать разговор тоже.

— А Эдуард, вероятно, прочтет нам первый акт своей пьесы.

— А Эдуард, вероятно, читать не станет, — ответил Крейн, — при всем к вам уважении, Аманда. Читаю я на редкость невыразительно. И вообще, пора бы вам знать, что я не таскаю за собой собрания своих сочинений.

Она пожала плечами и, отвернувшись от него, обратилась к Тоби.

— А вы не будете скучать по Кембриджу? Ведь он уже, наверное, вошел вам в плоть и в кровь.

— Ну, не знаю, — ответил Тоби. (Сегодня он был разговорчивей обычного.) — Широкого круга друзей у меня там не было: только Эйдриан да еще человека два-три. А в студенческой жизни я вообще не участвовал. Порой даже чувствовал себя там парьей.

Аманда тут же поправила его, правда, мягко, без нажима: больше всего на свете она любила поучать.

— «Парией», милый. Но не понимаю, почему у вас было такое чувство.

Тоби залился краской — вспыхнуло лицо, шея. Он всегда считал: уж лучше быть застигнутым в постели с парнем (хотя вообще-то у него не было ни малейшей склонности к такого рода развлечениям), чем на людях допустить ошибку в произношении. Вот почему он повсюду носил с собой словарь.

— Случается и глупость сболтнуть, не без того, — ответил он довольно туманно. Ему казалось, что все они в душе смеются над ним: и Крейн, и Коксон, похожий на пошевеливающую кольцами змею, и даже Эйдриан.

Чтобы отвлечься, он стал пристально рассматривать Мейзи, присевшую с ним рядом, и впервые отчетливо понял, какие дорогие на ней вещи. До сих пор у него не было в этом полной уверенности. Мейзи была в черной юбке, широкой в бедрах и суживающейся книзу, изумительной блузке из белого шелка и гипюра, с глухим воротом, заколотым очень большой брошью черного янтаря. Казалось, она не замечает никого и ничего, кроме Тоби, и ему была непереносима самая мысль, что она думает сейчас о допущенной им ошибке.

Но тут внимание их было отвлечено появлением новой гостьи.

Из дома вышла рослая, крепко сбитая девушка в белой блузке и коричневых брюках для верховой езды; волосы ее, очень светлые, были собраны в «конский хвост».

— Привет всем!

— А где же скакун? — воскликнула Аманда.

— Нет скакуна. Так и на велосипеде ездить удобней, не только на лошади.

И она пошла по лужайке, давя башмаками маргаритки.

— По-моему, ты знакома со всеми, — сказала Аманда, после того как девушка, расцеловавшись с нею, Мейзи и Эдуардом, поздоровалась с остальными. — Кроме Тоби Робертса. Тоби, это Клэр Фоллз.

Но Тоби сразу догадался, кто это.

Девушка плюхнулась на траву рядом с ним.

— Мне все известно про вашу мировецкую маму. Жалею, что не побывала на ее выставке. Вот папа был.

Он отметил про себя, что она хороша собой — красота у нее вызывающая, в ней есть что-то от породистой лошадки. Тонко очерченный нос, очень длинный подбородок, большие голубые глаза, посветлей, чем у Мейзи. Взяв поданный лакеем сухой мартини, она снова заговорила с Тоби.

— Правда, я в картинах ничего не смыслю. Но те, что купила Аманда, симпатичные. Такие они славные, все эти девчушки в розовом.

— Мне тоже жаль, что вас не было, — сказал он, и она впилась в него взглядом, не давая отвести глаза. Он заметил, что руки у нее, хоть и красивой формы, очень большие. Да, она лошадница, это несомненно.

— Вы тоже учитесь в университете? — спросил он, чтобы не дать разговору иссякнуть.

— Я? Ну, где мне, слишком тупа. Училась в Швейцарии, в школе для девушек. Там я, как говорится, получила отделку и отделалась вчистую, именно отделалась, это, по-моему, слово точное; а теперь — так, ковыряюсь помаленьку с разной стариной, и все.

— Не верю.

Тоби стал напряженно размышлять: дочь лорда Ллэнгейна, «достопочтенная Клэр Фоллз», вот как она именуется, и у него хватило честности признаться себе, что это ему импонирует. Пожалуй, она чуть постарше его? Так, на годик?

Тут Мейзи обратилась к нему, но смысла ее слов он не уловил: гипнотический взгляд голубых, чуть навыкате глаз все еще не отпускал его.

— Ты что-то сказала, малышка?

— Да так, ничего.

Но от него не укрылось, что на лице ее промелькнуло безмерное удивление.

— Ну, а все-таки?

— Да насчет Эдуарда. Не понимаю, почему он так скромничает — Она легко поднялась на ноги. — Мне засиживаться нельзя, надо все время циркулировать. — И, подойдя к Крейну, Мейзи опустилась рядом с ним на траву.

Клэр попросила еще один мартини. Видно, она вообще не дура выпить.

— Ну, еще по одной, а там уже ленч, — возвестила Аманда. — Эдуард, вам налить?

— Безусловно.

— Питер! Питер! Ах, будь я мадам Вердюрен[19], позвонила б сейчас в колокольчик, чтобы призвать вас всех к порядку.

Вскоре на лужайку вышла горничная, с помощью Аманды расстелила на траве большую скатерть, потом расставила бокалы и рюмки, положила серебро. После этого между домом и лужайкой стал сновать лакей, вынося один поднос за другим.

— Еда сегодня самая незамысловатая, деревенская, — объявила Аманда. — А если кто-нибудь из вас отсидел мягкое место, пусть сходит в дом за подушкой.

Но блюда, которые ставили перед ними, никак нельзя было называть деревенскими: высокая горка суфле из гусиной печенки, салат с омарами — гранат, коралл и перламутр среди крупных и сочных зеленых листьев, — разные другие салаты, жареные куры, какой-то очень высокий пирог, три затейливо изукрашенных, истекающих золотистым жиром пудинга. Подали и шампанское — Тоби не особенно любил его, но понимал, что это непременный атрибут праздничной церемонии.

Подошла Мейзи, снова опустилась рядом с Тоби, но теперь в ней чувствовалась некоторая отчужденность: ведь по другую его сторону по-прежнему сидела Клэр.

— Первый бокал мы поднимаем за Тоби и Мейзи, — возгласила Аманда. — Всяческой им удачи! Но сегодня мы их пока с удачей не поздравляем, просто празднуем то, что их испытания остались позади.

Клэр, как и Мейзи, явно любила поесть. Она налегла на еду, а потом вдруг ошеломила Тоби вопросом:

— Как у вас с деньгами?

— С деньгами? Что вы имеете в виду?

— Я ведь не спрашиваю, не умираете ли вы с голоду, — пояснила она с оттенком презрения (да и как, собственно, можно умирать с голоду, когда перед тобой такое обилие яств, подумалось Тоби). — Я в том смысле — есть у вас при себе свободные деньги? Потому что у меня очень ценные сведения об одной лошади, которая участвует в дерби. Мейзи тоже могла бы сделать ставку.

— Ты же знаешь, я ставок никогда не делаю, — сказала Мейзи.

— Такие вещи придают жизни смак, — возразила Клэр. — А это всем нам вовсе не лишнее.

Тут в разговор включился Эдуард Крейн:

— Может быть, я вас поддержу. Вообще-то я делаю ставки только два раза в год: на дерби и во время Национальных[20]. Хотя последнее просто смешно.

Клэр принялась на все лады расхваливать лошадь, о которой ей удалось получить сведения.

Крейн деловито занес ее кличку в записную книжку.

— Может, буду вас потом благодарить, а может, и нет.

После ленча, когда пришло ощущение приятной сытости, гости закурили, и Питера Коксона попросили почитать обещанную главу из книги. Тоби она не понравилась: какая-то немыслимая помесь Вирджинии Вулф с Кафкой; имя героя, кстати весьма непривлекательного, дается просто литерой «С.» У романиста, при всей его субтильности, неожиданно оказался густой бас, и он явно упивался звуками собственного голоса. Все время, пока длилось чтение, Тоби держал ладонь на руке Мейзи, смутно чувствуя, что он перед нею в долгу.

— Вещь замечательная, — объявила Аманда, когда Коксон кончил. — Самобытная, не похожа ни на что. — (Еще как похожа!) — Что ж, выпьем кофе, а потом все вы, наверное, захотите пройтись. Вытяните-ка ноги. Они у вас, наверное, затекли? Ну вот, говорила же я — возьмите подушки!

Неаппетитные остатки аппетитных блюд вскоре были убраны.

— Я пройдусь с вами, Питер, — оживленно сказала Мейзи. — Хочется поговорить о вашей книге. Она мне нравится, но как-то озадачивает.

— На то и рассчитано, — ответствовал Питер туманно.

Аманда подвела к Тоби молодую романистку.

— Тоби, вам надо побеседовать с Джанет. Сейчас о ней говорят буквально все, правда, милочка?

Маленькое лицо Джанет под копною прекрасных черных волос было угрюмо.

— Меня обвиняют в бесстыдстве, — сказала она, растягивая слова (по выговору в ней сразу можно было признать уроженку Северной Англии). — А по-моему, зря. Просто я пишу правду. Как Бальзак.

Они шли мимо высоких кустов боярышника, и говорить им было решительно не о чем. Неожиданно подошла Клэр.

— Ну, как вы, поладили?

Слова ее всегда имели самый прямой смысл.

— Вполне, — ответил Тоби.

— Пойдемте к ручью.

Тоби не знал, что в Хэддисдоне есть ручей, но оказалось, что есть: вот он, в самом конце сада, — мелкий, прозрачный, бежит, позванивая галькой, меж лютиков и ирисов, и ложе у него бархатисто-золотое.

— Он, конечно, искусственный, — сказала Клэр. — Как делается искусственный ручей, понятия не имею. Но вот Аманда как-то умудрилась. Нет, она просто чудо, а?

Тоби согласился, что — да, чудо.

— И Мейзи — тоже чудо, — добавила Клэр. — Ведь это она устроила вам выставку, да? Так говорит папа.

Тоби подумал о лорде Ллэнгейне. Директор торгового банка. Звучит шикарно. А для него самого такая карьера была бы подходящей? И обязательно ли для этого легко оперировать цифрами? Если да, то эта мечта не для него. В школе он шел по математике хуже, чем по всем другим предметам. Найденный в телефонной книге номер и то не мог запомнить сразу: набирая его, снова и снова заглядывал в книгу. С трудом удерживал в памяти день и час назначенной встречи.

— Да, она.

— Смотрите-ка, колюшка! — Клэр присела у ручья на корточки. — Когда-то я ловила колюшек банкой из-под варенья. Но потом приходилось выпускать их обратно. Домой все равно не донесешь — уснут дорогой.

— А по-моему, ловить рыбу жестоко, — объявила Джанет. — И охотиться на лисиц — тоже. Вы же понимаете, что лисе от этого радости мало. Так почему это должно нравиться рыбам?

— Ну, ловить рыбу таким способом, как я, — занятие довольно безобидное.

— А вы охотитесь на лис? — Джанет смотрела на Клэр, и ноздри у нее раздувались. Клэр внушала ей инстинктивную неприязнь.

— Конечно. Не то чтобы постоянно — так, от случая к случаю. А вообще-то их не часто возьмешь.

— Кого?

— Лис.

— Не понимаю, как вы можете…

— Я вам не нравлюсь, — сказала Клэр. — Что ж, бывает.

И, широко улыбнувшись, она отошла.

— Обозлилась, — бросила Джанет.

Гости понемногу возвращались на лужайку и снова рассаживались под кедром.

— Давайте сыграем в какую-нибудь самую что ни на есть старомодную игру, — предложила Аманда. — В писателей. Пусть каждый назовет писателя на букву «А». На букву «Б» их больше, так что особенно далеко мы не уедем.

В эту игру они играли до самого чая. А после чая гости один за другим стали разъезжаться, и под конец остались только Тоби, Клэр и Эдуард Крейн.

— Ну и задира эта Джанет, а? — сказала Клэр, обращаясь к Мейзи — Уверена, от ее жуткой книги меня вывернет.

— А ты все-таки попробуй почитай — Голос Мейзи прозвучал мягко. — Мама ее хвалит, правда, говорит, что она сыровата.

— Клэр! Ты обедаешь с нами? — спросила Аманда.

— Никак не могу, но все равно — спасибо. У мамы гости.

— А я остаюсь ночевать, — сказал Эдуард. — Если хотите, Тоби, подброшу вас завтра в Кембридж. Мне туда надо.

Тоби с благодарностью согласился, хотя и понимал, что Мейзи будет разочарована — ведь ей, наверно, хочется отвезти его на станцию самой. От безмерного изумления, промелькнувшего у нее на лице во время ленча, не осталось и следа — оно словно привиделось ему. Теперь она была совершенно спокойна, держалась непринужденно.

Клэр выпила еще рюмку, потом сказала, что ей уже в самом деле пора. И, обращаясь к Тоби, добавила:

— Буду следить за газетами. Узнаю, как вы окончили. И Мейзи. Я буду не я, если не отыщу ваших результатов.

Она распрощалась со всеми. И пока она шла к дому, Тоби смотрел на ее мощную, словно железную спину.

— Славная девушка, — сказала Аманда. — Ни литературного, ни художественного дарования у нее нет, но вся она словно глоток свежего воздуха. Она у нас бывает запросто, когда ей заблагорассудится. Видите ли, она связана по рукам и по ногам. Мойра такая лентяйка, что Клэр приходится принимать гостей Идриса. Брат ее за границей, в оккупационных войсках. И хотя, между нами говоря, ей это не очень по душе, она взяла на себя заботы об отце.

Вечер прошел тихо, ни в какие игры больше не играли. Эдуард стал рассказывать о своей новой пьесе.

— Когда она пройдет? — с нетерпением спросил Тоби.

Эдуард усмехнулся.

— Никогда не спрашивайте такого у драматурга. Меньше всего ему хочется, чтобы его пьеса «прошла» или «сошла». Надо спрашивать: «Когда пойдет».

— Надо же брякнуть такую глупость. Я ведь имел в виду — пройдет все стадии подготовки, будет поставлена. Нет, я порядочная бестолочь.

— Разве? — Эдуард взглянул ему прямо в лицо. — Знаете, а я бы не подумал.

Обед был довольно легкий, и Тоби это вполне устроило — после ленча у него все еще оставалось чувство переполнения. Потом принесли проигрыватель и стали слушать «Остров радости» Дебюсси. Мейзи сидела по-турецки на полу и, казалось, была всецело поглощена музыкой. Когда пластинка кончилась, она сказала:

— Вещь экстатическая, правда? Не знаю, чем они намерены заняться, когда доберутся до острова — вполне допускаю, что чем-нибудь предосудительным, — и все-таки это прекрасно и упоительно.

— Ну так, — сказала наконец Аманда. — Меня совсем разморило от свежего воздуха. Прошу извинения, но я, пожалуй, пойду спать. А вы не торопитесь. Выпейте еще. Тоби, завтракать у нас можно в любое время начиная с девяти. Прежде чем подниметесь в свою комнату, скажите Сьюки, что вам подать утром в постель.

Она поплыла к себе, и джубба ее развевалась.

Теперь Эдуард целиком переключился на Мейзи — видно было, что он очень ее любит. Как поживают такие-то? (Он упомянул ее друзей, которых Тоби не знал.) Чем она собирается заняться теперь?

Мейзи ответила, что понятия не имеет.

— Зато знаю, что сделаю вот сию минуту — последую маминому примеру и пойду спать. Доброй ночи вам обоим.

— Доброй ночи, малыш, — отважно сказал Тоби, невзирая на то, что они не одни, и глаза у нее засветились.

— Что за очарование эта девочка, — сказал Эдуард, когда она ушла. — Будь я на двадцать пять лет моложе, влюбился бы в нее по уши, пожалуй, я и сейчас не прочь, если б не возраст и боязнь быть смешным. Мужчина может увлечься в любом возрасте, хоть вы, наверно, и считаете, что к сорока годам он эту способность утрачивает. Во всяком случае, я в ваши годы считал именно так.

— Мейзи прелесть.

— Да, прелесть, — подтвердил Крейн очень серьезно и умолк. Выпив еще виски, они разошлись по своим спальням. Тоби прихватил с собой книгу Джанет: уснуть, пожалуй, удастся не скоро.

Не прошло и получаса, как в дверь легонько постучали, и сразу же вслед за этим в комнату проскользнула Мейзи. Она была в халатике. На раскрасневшемся лице — волнение и решимость.

— А, малыш, привет! — воскликнул Тоби, делая вид, будто в ее появлении нет ничего особенного.

— Ш-ш. Не шуми. Ничего, что я пришла?

— Ну, что ты.

Она присела на краешек его постели.

— Слушай, я хочу с тобой поговорить. А времени у меня в обрез. Хочешь, чтобы я стала твоей? Потому что, если да… Понимаешь, я так подумала, наверно, из-за этого ты последнее время такой странный-странный. Словно ты где-то за миллион миль от меня. Может быть, ты считаешь, что я с тобой холодна, но это не так, клянусь. Хочешь, я стану твоей?

Ее била дрожь.

Конечно, Тоби хотел этого. Вот уже сколько месяцев у него не было даже случайной связи. А все-таки страшно: ведь у Мейзи он будет первым, в этом нет сомнения. Тоби ласково провел рукой по ее спине, и она встрепенулась, как вспугнутая кобылка.

— Конечно. Но ты твердо решила?

— Если ты решил, то и я тоже.

И, перегнувшись через него, она выключила лампочку над постелью. В лунном свете, пробивавшемся между неплотно задернутыми занавесями, он увидел, как она сбросила халатик. Потом ночную рубашку. До чего же она хороша, диво дивное! Сердце у него заколотилось.

— Иди сюда, — сказал он, откидывая одеяло. — А то простудишься.

Он сжимал ее в объятиях, и радость взмывала в нем, а в то же время он трезво прикидывал, чем может обернуться для него то, что сейчас произойдет. Правильно ли, чтобы это случилось у Аманды в доме? Существует же старинный закон благодарности за оказанное гостеприимство. А если все-таки пойти на это, не окажется ли он связанным навеки? Мозг его лихорадочно работал.

— Мамина комната на другом конце дома, — прошептала Мейзи. Зубы у нее стучали.

— А твоя?

— Рядом с твоей.

Тоби удивился, но, не вылезая из-под одеяла, стал стаскивать с себя пижаму: устоять было невозможно.

Они лежали обнаженные, и пот его смешивался с ее потом.

— Ты делал вид, будто тебе нравится Клэр, потому что думал, я на это не пойду. Ты ей понравился, я знаю.

Глупо, подумал Тоби. Неверная тактика.

— Глупо, — сказал он вслух. Но теперь он старался одновременно и успокоить ее, и возбудить. Он целовал ее соски и чувствовал, как по ней волнами пробегает дрожь. Нежно поглаживал вдоль стерженька позвоночника. От ее тела шел чудесный запах цветущего боярышника. Пытаясь отогнать ужасное видение: Аманда врывается к ним в комнату (хотя в глубине, души он знал, что не ворвется), он обнял Мейзи и, склонившись над ней, увидел в лунном свете, что она закусила губу.

Немного спустя он крепче притянул ее податливое тело, вытянулся с нею рядом, положил ее ногу себе на бедро.

— Ну, так лучше?

Теперь ее можно было целовать в губы.

— Я люблю тебя, люблю, — шептала она.

Он взял ее и услышал негромкий вскрик боли и радости.

— Малыш… — Он и в такую минуту назвал ее этим обыденным, ни к чему не обязывающим словом.

Потом, после всего, он отодвинулся, положил ее голову себе на плечо.

Когда она ушла, низменный страх охватил его и он включил свет. Но на простыне остались лишь две капельки крови — нет, это подозрений не вызовет. Ему хотелось поразмыслить о случившемся, но еще больше хотелось спать. И это последнее желание одержало верх.

На рассвете Тоби проснулся, насмерть перепуганный: что же он натворил? Ведь Мейзи совсем не то что девицы, с которыми ему время от времени доводилось переспать — просто чтобы удовлетворить собственную потребность. Но почему его поместили по соседству с ней? Возможно ли, чтобы это было сделано с ведома Аманды? Безусловно, нет. Ей это ни к чему. Он же ничего не может предложить Мейзи. Тогда что же, Аманда просто потворствует всем желаниям дочери? А может быть, она не думает, что дело у них зашло так далеко, и просто проявила к нему доверие? Как же он сегодня посмотрит Мейзи в глаза? До семи Тоби вертелся с боку на бок, потом заснул как убитый и спал до тех пор, пока в комнату к нему не вошла горничная с подносом: так ему дали понять, что вставать незачем — здесь все завтракают в постели.

11

Когда он спустился в гостиную, Мейзи уже ждала его: глаза ее сияли, лицо пылало, словно закатное небо над заснеженным простором. На ней была та же юбка и та же кофточка, что вчера. (Может быть, она их надела на счастье?) Мейзи взяла его руки в свои.

— Тоби, Тоби, Тоби, Тоби, Тоби.

— Милая…

И больше они ничего друг другу сказать не успели — вошла Аманда, за нею Эдуард.

— Снова прекрасный денек! Вы чудесно проедетесь.

— Выедем в одиннадцать, — сказал Эдуард. — Поедем не торопясь, дорогой сделаем остановку, выпьем по кружке пива. Вас это устраивает, Тоби?

Тоби ответил, что устраивает. А вообще он и сам не знал, чего хочет — уехать или остаться здесь навсегда.

— Смотрите, не вздумайте тревожиться, — вдруг сказала Аманда с ударением, словно ясновидящая. — Все будет в полном порядке.

— Безусловно, — подхватила Мейзи.

Прощаясь, Тоби поцеловал ее при всех.

— Можете и меня поцеловать, — сказала Аманда. — Изредка я дарую людям такую милость, впрочем, сейчас это все больше входит в обычай. Прямо восемнадцатый век, а?

Он коснулся губами ее пористой щеки. Что будет дальше, он и сам не знал, а пока его распирала радость, бездумная и беспечная.

— Я буду держать с тобою связь, — сказала Мейзи. — Ты когда едешь домой?

— Как только объявят результаты. Плюнуть на них у меня не хватает духу, вот Боб плюет, но ведь ему, собственно, беспокоиться не о чем.

Тоби и Эдуард ехали сквозь мягкое утро, и небо над ними было, как на картинах Констебля. Эдуард рассказывал о знакомых актерах и актрисах; судя по всему, нравились ему только трое из них. Слишком многие актеры стараются думать, а, по его мнению, это не их дело; особенно не по душе ему были такие, кто требовал от него заменить то или иное слово в их роли, потому что они, видите ли, «не могут его произнести».

Тоби слушал как завороженный.

— Это может показаться странным, — продолжал Эдуард, — но я терпеть не могу все, что связано с театром. Терпеть не могу репетиции, хотя считаю, что, если не буду на них присутствовать, мне это выйдет боком. Терпеть не могу ходить после спектакля за кулисы и расточать неискренние комплименты. Терпеть не могу запах грима. Доволен я бываю, только когда сижу в зрительном зале. Да и то не всегда.

Ехал Крейн действительно не торопясь, на одной и той же скорости. Чувствовалось, что он заранее рассчитал, сколько времени займет эта поездка. Когда они подъехали к Линтону, он взглянул на часы.

— Как вы смотрите на то, чтобы выпить?

Они вошли в маленькую пивную, явно не страдающую от переизбытка посетителей. В баре не было ни души. Заказали по кружке горького.

— А теперь, — Эдуард вдруг заговорил совсем другим голосом, — я собираюсь побеседовать с вами с высоты моей старости. Позвольте сообщить вам, что я наблюдателен. А объект моих наблюдений — вы.

Тоби встревожился, но промолчал.

— Вы любите Мейзи? — спросил Эдуард.

— Ее все любят.

— В таком случае не обманывайте ее. Порвите с ней, если у вас нет другого выхода, но не обманывайте ее — этого она не вынесет. Я не говорю, что вы ее обманываете. Но и не исключаю такой возможности.

— Все это не настолько серьезно… — начал было Тоби.

— Для нее очень серьезно. Послушайте, я прожил долгую жизнь. В мудрецах себя не числю, но кое-чему успел научиться. Кроме того, я считаю возможным вмешиваться в чужие дела, когда от этого может быть прок. Ну как, говорить мне дальше или нет?

— Конечно, — сказал Тоби. — Хотя я и не очень понимаю, о чем собственно, речь.

Солнце зажгло оранжевые искры в кружках с пивом. В баре крепко пахло элем, мылом, яблоками.

— Мужчина может так ужасно травмировать девушку. Грешил этим и я в былые годы, хоть вы, может, и не подумали бы обо мне такого. Если женщина не льет слез, мужчина уверен, что ему все сошло с рук, а если льет, он считает, что это возмутительно и освобождает его от каких бы то ни было обязательств.

Что ж, все это страшно интересно, но какое это имеет отношение к нему, Тоби Робертсу? С чего Эдуард вдруг завел этот разговор?

— Мейзи очень ранима, и она влюблена в вас. Я ведь вам говорил: будь я в вашем возрасте, я бы в нее влюбился. Она не их тех, кто льет слезы. Она будет улыбаться, что бы ни случилось. Но ей это окажется не по плечу. Аманда — та не такая, она вообще совсем другой человек. Ее муж, болезненный и хрупкий с виду (на самом деле это было вовсе не так), постоянно ей изменял; когда до нее это дошло — кстати, на удивление поздно, — она попросту нашла себе другой интерес в жизни. Именно так возник ее кружок. Полагаю, что когда муж умер, она почувствовала облегчение — ведь он уже больше не мог причинять ей тревогу. Он оставил ей солидное состояние, у нее есть «двор», есть дети — кстати говоря, все они, за исключением Мейзи, сущие обыватели и не выносят разговоров об искусстве. Вот и моя жена была такая, но зато необыкновенная красавица. Она жива, просто сбежала от меня к биржевому маклеру еще до того, как ко мне пришел успех; вероятней всего, шумиха, которую сейчас подняли вокруг моей персоны, доставила ей огромное удовольствие, хотя мне лично — никакого. Впрочем, сейчас об этом судить уже невозможно.

— Эдуард, — Тоби и не заметил, как назвал Крейна по имени, — я очень признателен вам за все, что вы мне сказали. Но уверяю вас, я не собираюсь причинять Мейзи зло.

— Если так, постарайтесь ее полюбить.

— А я разве не стараюсь?

— Думаю, что нет. Во всяком случае, пока. Я же вам говорю, вид у нее безмятежный, но вся она — сплошной обнаженный нерв. Будь она уверена в вашем чувстве, такого не было бы. Неврастеничкой она не станет — если вы этого опасаетесь.

— А я и не опасаюсь. Во всяком случае, не этого. Мейзи прелесть.

— Знаете, она не просто прелесть. Ну что ж, пожалуй, допьем пиво и двинемся дальше. В двенадцать сорок пять я должен быть в Кингс-колледже.

Остаток пути они проделали в молчании. Тоби понимал, что со стороны Крейна было бесцеремонностью вмешиваться в его дела, но впервые в жизни по какой-то необъяснимой причине не возмутился таким вмешательством. А может быть, просто нельзя возмущаться человеком, который, вмешиваясь в твои дела, нимало не интересуется тем, вызывает он у тебя возмущение или нет.

Эдуард высадил его на Рыночной площади, и Тоби зашел в кафе выпить чашку кофе с сандвичем. Ему было о чем подумать. Воспоминания о минувшей ночи вызывали у него огромную радость. Победное чувство. Да, Мейзи прелесть! Так о ней говорят все. А почему Эдуард затеял этот разговор, что он углядел? Мимолетное выражение испуга и растерянности на лице у Мейзи? Но оно в общем-то было беспричинным. Хорошо, что Эдуард рассказал об Аманде, интересно все-таки, что за человек был ее муж. Мысли о Хэддисдоне шли быстро и кучно, одна за другой, как маргаритки на тамошней лужайке. Тоби был очарован Хэддисдоном. Но может быть, есть и другие места, не менее чарующие? Он знал: мир — это устрица, и, чтобы вскрыть ее раковину, нож, вероятно, потребуется прочный.

Окна кафе запотели; проходившие мимо девушки были в легких, не по погоде, платьях.

А ведь самое это слово «девушка» по-прежнему обладает для Эдуарда магической притягательностью; и вообще, как сложилась его личная жизнь? Разумеется, в дела Тоби его побудил вмешаться собственный интерес, не иначе; во всяком случае, за этим что-то кроется. Тоби перестал думать об Эдуарде, теперь он думал только о Мейзи. Так что, может, своим вмешательством Эдуард и впрямь сделал доброе дело.

На какой-то миг им овладело беспокойство — только бы Мейзи не забеременела, как Рита. Но он тут же решил, что такое вряд ли возможно; Тоби вообще не был мнителен.

Назавтра вечером он пошел ужинать к Рите и Бобу. Миссис Чемпиен ушла к соседке, а ее муж был на дежурстве. Роль хозяйки выполняла Рита, и потрудилась она изрядно. На столе — пластиковая скатерка под кружево, цветастые подставки, ваза с желтыми нарциссами. Сама Рита, на взгляд Тоби, выглядела неважно. Тело ее разбухло, и на лице, несмотря на заученно-гостеприимную улыбку, был отпечаток хронического раздражения.

— Поверишь ли, он до сих пор половину вечеров торчит в этой своей лаборатории, — обратилась она к Тоби, словно знала, что однажды, поднимаясь по лестнице, он слышал их перебранку (хотя он понимал, что она этого знать никак не может).

— Рит, мне же надо докончить работу, — оправдывался Боб. — Скоро я закруглюсь.

— А как Эйдриан? — оживленно спросила она Тоби. — Господи, вот младенец.

— Видел его в конце той недели. Он в полном порядке.

— По-моему, у него внешность киноактера, — проговорила она мечтательно, словно для нее это означало верх совершенства. Видимо, так оно и есть, решил Тоби. Ох, добра от этого брака, пожалуй, ждать не приходится.

— Думаю, пудинг с мясом и почками придется тебе по вкусу.

— Нет ничего вкусней на свете.

— Надеюсь, он удался. Готовила не я, а мама — она по этой части мастерица.

На самом деле пудинг оказался не очень вкусный, но Тоби сильно проголодался и ел с аппетитом.

— Домишко у нас убогий, — жаловалась Рита. — Две комнатки наверху, две внизу. Ребенка, видимо, придется поместить к родителям. Иной раз я чувствую, что не вынесу всего этого.

— Ну, ты и вообще не из выносливых, а Рит? — поддел ее Боб.

— По-твоему, это остроумно?

— Не очень.

— Послушай, — обратился Тоби к Рите, — когда станет известно, как Боб сдал, а на этот счет ни у кого из нас сомнений нет…

— У меня есть, — вставил Боб.

— …все у вас сразу разъяснится. До сих пор, собственно, и предпринять ничего было нельзя.

— Знаешь что, — Рита вдруг преисполнилась дочерней любви, — мама и папа сделали все, что в их силах! Они просто ангелы. Но эта чертовщина все тянется и тянется. Мне кажется, ей конца не будет.

Она имела в виду свою беременность.

— Помою-ка я посуду, — вдруг сказал Боб, — а вы тут пока потрепитесь. Потом послушаем пластинки.

Когда он убрал со стола и вышел на кухню, Рита сказала:

— Боб всегда мне помогает, когда он дома. Представь себе, любит мыть посуду. Готовить — это я пожалуйста, но жирных тарелок не выношу. Так что же, Эйдриан действительно собирается стать священником?

— Да.

— Вот жалость! Значит, жениться он уже не сможет?

— Насколько я понимаю, нет. Впрочем, жизнь полна неожиданностей.

— А вот меня никакие неожиданности, видно, уже не ждут, — сказала Рита убитым голосом.

— Ну, полно. У тебя впереди такая радость.

— Орущий младенец, пеленки, подгузники, да?

Тоби смутился, насколько это вообще было для него возможно.

— Надеюсь, все образуется.

Рита курила сигарету за сигаретой, и Тоби решил, что это для нее вредно.

Словно прочитав его мысли, она принялась оправдываться:

— Врач говорит, мне сейчас ни в коем случае не надо бросать. Это только ляжет мне на нервы. Расскажите еще про Эйдриана. Что, у него никогда не было девушки?

— Откуда мне знать?

Да, первое его впечатление о ней оказалось совершенно неверным.

— Ручаюсь, что не было. Да и у тебя тоже, — объявила она, и глаза у нее блеснули.

— Ну, ручайся, ручайся, — ответил Тоби.

— Ах ты устрица этакая! Ты ведь устрица, а Тоби? Мы все перед тобой изливаемся, а ты только слушаешь и помалкиваешь.

Что ж, он и Эдуарда тоже только слушал — и помалкивал.

Вскоре возвратился Боб, и это положило конец расспросам Риты об Эйдриане. Боб поставил пластинку с рок-н-роллом, и на некоторое время громкая музыка заставила ее умолкнуть. Потом он принес пива, и Рита основательно на него налегла. Вид у нее при этом был вызывающий: вот так, что хочу, то и делаю. Словом, когда можно было наконец встать и уйти, Тоби почувствовал облегчение.

День, когда должны были быть объявлены результаты экзаменов, выдался прохладный, накрапывал дождик. Тоби с трудом сдерживал нетерпение; потом, решив, что уже пора, отправился к зданию Университетского сената. Там собралась кучка ожидающих — все были взвинчены и просто сгорали от нетерпения.

Наконец списки были вывешены, и Тоби стал проталкиваться вперед. Сперва он просмотрел список тех, кто получил «второй — один», и сердце у него упало: его среди них не было. Потом — список тех, кто получил «второй — два». Тут его тоже не было. Он с лихорадочной поспешностью перечитал оба списка — может быть, от волнения он просто себя пропустил? Наконец, чуть ли не смеха ради, пробежал список тех, кто получил диплом первой степени. И вот он — Робертс, Т. Г. Он своим глазам не поверил. Недоверие пересилило все остальные чувства, даже радость. Но тут знакомый студент поздравил его. Стало быть, это не обман зрения, так оно и есть.

Тоби вышел из столбняка. Помчался на почту и отправил матери телеграмму: «Получил отличием приеду завтра».

Как он и полагал, мать была потрясена не столько тем, что он получил диплом с отличием, сколько тем, что у него теперь ученая степень. В ее семье такой возможности еще не выпадало никому.

— Так-так, — сказала она, когда он вошел в дом. — Отец на седьмом небе.

И в самом деле мистер Робертс, вернувшийся в эту минуту из киоска, сиял.

— Это необходимо отпраздновать. В газетах будет сообщение?

— Думаю, в завтрашней «Таймс», — ответил Тоби. Успех уже опьянил его.

— Чего-чего, а газет в этом доме всегда хватает, — сказал отец.

В тот вечер за бутылкой виски мистер Робертс с радостным удивлением проговорил:

— Какой год у нас нынче выдался а? Что у тебя, что у мамы.

— Мог ты такое ожидать? — спросила миссис Робертс сына.

— Нет. Я на верхний список и взглянуть не подумал, посмотрел уже под конец.

— А это поможет тебе устроиться получше?

— Не знаю. Через несколько дней съезжу в Кембридж, потолкую с доктором Хартфордом.

И в самом деле назавтра результаты экзаменов были опубликованы в «Таймс». Отклики последовали незамедлительно: в середине дня пришла телеграмма от Аманды и Мейзи, а кроме того — что было совсем неожиданно, — от Клэр: «Говорила же зпт глаза прогляжу зпт но отыщу. Пламенные поздравления зпт скоро увижу вас обоих». Видимо, она имела в виду его и Мейзи. Постепенно они узнали из газет, как окончили остальные. Боб, разумеется, получил диплом с отличием. Ну что ж, теперь Рита, наверное, успокоится. А вот у Мейзи дела были неважные. Всего-навсего «второй — два». То есть, по ее понятиям, она совершенно оскандалилась. И Тоби чувствовал себя виноватым: ведь не последнюю роль тут сыграло то, что она так много времени посвятила делам его матери.

«Не надо огорчаться, малыш, — написал он ей. — Ты же всегда можешь пересдать, если захочешь. Я знаю, какое это для тебя разочарование, но бывает и хуже. Материально это для тебя значения не имеет (утешение слабое, сам понимаю). Вот для меня — имеет. На той неделе — вероятно, в среду — собираюсь в Кембридж, повидаться с Хартфордом. Может, и ты туда приедешь? Тебе, наверно, уже известно, что у Боба дела обстоят именно так, как мы и предполагали. Для него это значит очень много. А ты теперь выкинь из головы Лоуренса, Джейн Остин и Джордж Элиот. Обоих Элиотов. И не унывай. Скоро увидимся. Души в тебе не чаю. Тоби».

«Души в тебе не чаю» все-таки слабее, чем «люблю», решил он, хоть и считал, что уже сжег свои корабли. О телеграмме от Клэр он, разумеется, не упомянул. А все-таки нет-нет, да и подумывал: можно ли рассчитывать на какую-то помощь от Ллэнгейна, если путь в науку почему-либо будет для него заказан?

12

Тоби встретился с Мейзи в ресторане отеля «Синий вепрь», куда пригласил ее пообедать. На сей раз он мог себе это позволить: мать настояла на том, чтобы по случаю окончания он принял от нее в подарок двадцать пять фунтов — из вырученных за картины денег.

Мейзи была в той самой белой блузке и черной юбке; к ним она надела широкополую шляпу с черной лентой вокруг тульи. Из-под шляпы спускались тугие завитки волос, они ложились на щеки и, как обычно, казались чуть влажными: не то эти вьющиеся, словно усики гороха, прядки были только что вымыты, не то блестели от ночного пота. Радость так и переполняла ее:

— Еще одно великое событие! Ты смотри, как их много, а?

У него были для Мейзи добрые вести. Он уже успел зайти к Хартфорду; тот сказал, что колледж, по-видимому, даст ему аспирантскую стипендию, и рекомендовал поработать в Лондонском университете под руководством профессора Тиллера.

— Ты хочешь получить докторскую степень? — воскликнула она.

— Сам не знаю. На это ушло бы года три, а мне, насколько я понимаю, нужно начать зарабатывать раньше. Какое-то время продержусь на стипендии, но не очень долго. И потом я хочу жить отдельно от родителей, где-нибудь близ Гауэр-стрит.

Мысль эта пришла ему в голову только что.

— Твоя мама расстроится, — возразила Мейзи.

— Вряд ли. Я же стану бывать дома не реже, чем прежде. Вот что, малыш, давай-ка заказывай. И побалуй себя — сегодня я при деньгах.

Она не заставила себя упрашивать. Они заказали полбутылки «Шатонеф дю Пап».

— Целой не надо, — сказала Мейзи. — Не забудь, я за рулем.

Все было как-то необычно по-семейному. Хотя Тоби снова желал ее, он решил, что можно и подождать; и потом, следующий раз он рисковать не станет. Ему вспомнились Боб и Рита, и мысль эта его растревожила.

Вино они распили быстро, и он заказал еще полбутылки.

— Выпей рюмочку, — предложил он Мейзи, — а я допью остальное. Мне от радости хочется плясать.

Подали кофе, и только тогда она заговорила о том, что занимало больше всего.

— Я все думала-думала… — начала она. Но и так было ясно, что передумала она за это время немало. — По карману ли нам провести неделю в Париже? Я знаю очень дешевый, но очень симпатичный отель на Левом берегу — на рю дез-Эколь. Там, конечно, не шикарно, милый, но обойдется в сущие пустяки.

Он ответил, что, как ни соблазнительно ее предложение, ему это не по средствам.

— Прошу тебя, ну прошу, позволь мне заплатить за эту поездку, — сказала она взволнованно, умоляюще и прикрыла его руки своими. — Мы просто отпразднуем наше окончание еще раз. Ну, прошу тебя, давай съездим во Францию.

Но Тоби сказал, что платить за себя не позволит. Она и так уже столько сделала для его матери.

Во всем, что касалось денег, он был крайне щепетилен. В автобусе всегда платил за проезд или же оставлял монетку сидящему рядом пассажиру. И был твердо убежден, что принять деньги от другого — значит обречь себя на духовную зависимость.

— Неужели ты сделаешь такую глупость, заупрямишься из-за каких-то нескольких фунтов…

— Похоже, что сделаю.

— Но ты же прекрасно знаешь, у меня денег хватает. И если тебе так удобнее пусть это будет долгосрочный заем.

Она произнесла это с таким профессионально-деловым видом, что Тоби улыбнулся.

— А что скажет твоя мама? — попробовал было увильнуть он.

— Может, поначалу ей это и не понравится, — честно призналась Мейзи, — но потом она свыкнется с этой мыслью. Мама доверяет тебе, — добавила она довольно наивно.

А Тоби подумал — так ли уж оправдано это доверие Аманды? Париж и Мейзи — это, конечно, весьма заманчиво. Он еще не бывал за границей, только однажды съездил с Эйдрианом на субботу и воскресенье в Вимеро.

— Можно мне подумать?

— Только не очень долго! Мне так хочется поехать! Для тебя что-то значат мои желания?

Даже теперь он не хотел связывать себя окончательно, противился этому изо всех сил. А поехать ему хотелось, и еще как! Посидеть с нею на террасах кафе. Посмотреть собор Парижской богоматери, Сен-Шапель, Лувр, побродить по Елисейским полям. Побывать в музее «Карнавале» — ведь это может ему пригодиться для работы — и на площади Бастилии.

Тут он сказал ей то, о чем до сих пор умалчивал: он написал первые десять страниц «Сен-Жюста».

— Ты знаешь, я понятия не имею, удастся ли мне вытянуть эту работу. На нее могут уйти целых три года, и даже тогда я вполне могу с нею накрыться. Боюсь, что тем дело и окончится.

— Значит, тебе тем более надо съездить в Париж! Ведь все равно рано или поздно придется тебе там поработать.

Он призадумался.

— Да, вероятно, придется.

— И ты сможешь получить на это субсидию — потом, позднее, да?

— Он кивнул — по-видимому, да.

— Я так счастлива, — сказала Мейзи. От вина она разрумянилась, глаза ее сияли так ярко, и Тоби подумал, что неплохо бы побыть с ней сегодня ночью.

А она без устали говорила о Париже, ткала золотистую, сверкающую паутину, заманивая его ожидающими их там удовольствиями, но вскоре он остановил ее.

— Давай пока отложим эту затею, а? Обещаю тебе: я постараюсь сделать все, чтобы ее осуществить.

Он перевел разговор на Боба и Риту, и она сразу стала слушать — сосредоточенно и сочувственно.

— Неужели все и впрямь обернется так скверно? Ведь у беременных часто бывают причуды, — сказала она тоном умудренной жизнью женщины. — Когда Рита родит, может быть, Бобу станет легче. Мне он так симпатичен, хотя вместо «Мейзи» и выговаривает «Мезей».

Тоби сказал, что Боба ждет блистательная научная карьера, которую не под силу погубить даже Рите, хотя личную жизнь она ему, вероятно, испортит. — Ко всем прелестям она еще безумно увлеклась Эйдрианом.

— Это у нее пройдет. И потом, что толку им увлекаться? — Мейзи внезапно погрустнела: — Ох, жизнь, жизнь, жизнь… Пусть мы погубим себя, какое это имеет значение, — лишь бы на нашу долю выпало хоть немножко счастья!

— Что-то это не похоже на тебя, малыш, такие вот рассуждения.

— А во мне много такого, что вовсе на меня не похоже. Ты еще в этом убедишься.

Впрочем, печаль ее оказалась мимолетной: вскоре глаза ее снова засияли. Она живет радостью, подумал Тоби, и чувство вины, словно холодная струйка, внезапно пробившаяся из какого-то таинственного подземного источника, на мгновение заставило его съежиться.

Они вышли из отеля, Мейзи ступила на мостовую первая, и ее чуть не сшибла мчавшаяся на большой скорости машина. Она отпрянула, Тоби подхватил ее и прижал к себе; ее била дрожь.

— Была на волосок от гибели, — выдохнула она. — Дай я прислонюсь к стене. Это скоро пройдет.

— Пойдем обратно в ресторан. — Он тоже был потрясен. — Выпьешь немного коньяку.

— Не надо. Ты можешь из-за этого упустить последний поезд.

— Не беда. Я должен знать точно, что ты в состоянии сесть за руль.

Он чувствовал как неистово колотится у нее сердце. Она стучала зубами.

— Машину я могу вести в любом состоянии. Что-что, а это смогу всегда.

Соскользнув на тротуар, она села, поджав под себя ноги, и опустила голову. Прохожие поглядывали на них с любопытством — очевидно, принимали ее за пьяную. Тоби растерянно стоял рядом.

— Я мог бы взять тебе на ночь номер в этом отеле. А маме позвонишь.

— У меня сейчас все пройдет, извини, что устроила тебе это жуткое зрелище.

Он понял, до чего это было бы страшно — потерять ее, да еще таким ужасным образом.

— Пойдем в отель, — снова сказал он. Но она уже пришла в себя и рывком поднялась на ноги.

— Я в полном порядке. И ты еще успеешь на поезд.

Он крепко обнял ее и поцеловал. Дрожь разом унялась.

Когда он подвел Мейзи к машине, то убедился, что самый вид автомобиля действует на нее успокоительно. Да, что-что, а вести машину она сумеет.

— Милый, мы так чудесно провели вечер, — сказала она. — Пусть ничто не омрачит его, ни на йоту. Так ты обещаешь мне подумать насчет Парижа?

— Насчет Парижа и насчет тебя.

Он еле-еле поспел на последний поезд.

На заре Тоби приснился страшный сон: Мейзи, изуродованная, искромсанная на куски, лежит в придорожной канаве, большая шляпа упала с ее головы и укатилась, волосы пропитаны кровью. Лица нет. Кругом — ни души, отель погружен во мрак.

Очнувшись от кошмара, он вылез было из постели, решив тут же ей позвонить; потом вспомнил, что у них в доме телефона нет. А если одеться и пойти в киоск? Но там же заперто… Постепенно все встало на свои места, но он весь взмок от ужаса и сидел на постели, очень прямой, напряженный, пока не потускнели живые впечатления сна. Больше ему вздремнуть не удалось.

Понемногу мысль его снова заработала четко. Париж? Вообще-то почему бы и нет? Только не теперь, поездку надо отложить: у них целое лето впереди. В начале июля у матери выставка — дел будет по горло. В ушах у него звучал умоляющий голос Мейзи: «Прошу тебя… Ну, прошу…» И даже сейчас, наяву, она по-прежнему представлялась ему растерзанной, истекающей кровью. Но он уже принял решение.

Утром он отправился в киоск и оттуда позвонил в Хэддисдон. Трубку сняла Мейзи.

— Что случилось? — встревоженно спросила она.

— Ничего, просто хотел удостовериться, что ты доехала благополучно.

— Ну разумеется, благополучно. А что со мной могло случиться?

— Ты ведь была совершенно разбита.

— А потом собрала себя и склеила. Я же тебе сказала, в машине я всегда обретаю форму. Милый, мы так славно провели время. Ну как, ты подумал насчет Парижа?

Тут он сказал ей о своем решении: может быть, в конце июля, если у нее нет никаких других планов.

Мейзи ответила, что других планов у нее нет и не будет. Аманда собирается в круиз вокруг греческих островов и хочет, чтобы она поехала с нею; но если она не согласится, мать проявит уступчивость.

— Она мне всегда уступает. Вот почему я чувствую себя перед ней в неоплатном долгу.

Из этих слов Тоби понял, насколько сильно Мейзи привязана к своей матери, и подумал, что, видимо, по той же самой причине она так считается и с его сыновней любовью. Ему всегда казалось, что симпатию Аманда вызывать может, а вот любовь — вряд ли. Она приятная, любезная, властности у нее хоть отбавляй, а вот обаяния нет. Интересно, какой она была в молодости? Пожалуй, красивой — этакая цыганистая, с копной смоляных волос, в ту пору еще не тронутых сединой.

После разговора с Мейзи он пошел домой завтракать. Только тут ему пришло в голову, что еще совсем рано — когда он дозвонился в Хэддисдон, было всего половина девятого, не больше.

Миссис Робертс жарила бекон с колбасками, и в доме стоял аппетитный запах. Она готовила колбаски так, как он любил, — они прямо лопались.

За завтраком Тоби сказал:

— Мама, после твоей выставки я на неделю скатаю в Париж.

— С кем? С Эйдрианом?

— Да нет, с Мейзи, если уж говорить правду.

Она нахмурилась, одновременно рассерженная и довольная.

— Странная затея. А что подумает миссис Феррарс?

— А тут и думать нечего.

— Будь я на ее месте, мне бы это, наверно, пришлось не по нутру.

— Ну, мама, это ты зря. Можно подумать, что ты из времен королевы Виктории.

— Вовсе я не из времен Виктории, не настолько я стара, и это тебе известно. Да, а как поживает эта самая наука — История?

Тоби улыбнулся ей, но до конца завтрака хранил молчание.

Потом он поднялся наверх, чтобы хорошенько рассмотреть новые работы матери. Картины его очаровали: в них появилась уверенность, которая, по-видимому, пришла к миссис Робертс вместе со скромным успехом.

Выполняя свое обещание, миссис Робертс написала берег Кема: реку, цветы, нежащихся на траве студентов. Теперь люди у нее получались как живые, и непосвященному вполне могло показаться, что она сумеет работать в чисто академической манере, стоит ей только захотеть. На одном из полотен, довольно большом, была изображена девушка (быть может, Мейзи?): сидя на траве, она перебирала бусы. Был тут и шутливый автопортрет — у плиты, со сковородкой в руке. Натюрмортов (цветы) — всего два; чисто декоративные, стилизованные, они напоминали геометрическими формами древний персидский орнамент. И еще одна картина — киоск, витрины его завалены сладостями, пачками сигарет, книгами в бумажной обложке.

Тоби решил, что на собственное впечатление полагаться не стоит. Ум хорошо, а два — лучше. Мысль хоть избитая, но не такая уж глупая. Надо, чтобы картины посмотрела Мейзи.

Спустившись вниз, он поздравил миссис Робертс с удачей, и только тут рассказал ей, что ему собираются дать аспирантскую стипендию и, возможно, он переедет в Лондон. Упомянул и о том, что собирается жить отдельно.

Это последнее известие не удивило мать и не расстроило.

— Ну, ясно, тебе неохота изо дня в день мотаться в такую даль. На конец недели ты ведь будешь приезжать домой, да? Ну, а в будние дни я смогу тут немножко распространиться.

— Ладно, только смотри, чтобы моя комната не провоняла скипидаром. А вообще располагайся там на здоровье.

В июне Рита родила девочку — в лечебнице на Милл-роуд. Сидя в уставленной цветами палате, она всем своим видом выражала неудовольствие.

— Мальчик — действительно нечто, — объявила она Тоби и Эйдриану, которые пришли ее навестить. — А это — так, ноль без палочки.

Оба друга постарались ничем не показать, какое удручающее впечатление произвели на них ее слова. А вот Боб, тот был в совершенном восторге от дочери. Он взял у Риты малышку, держал ее так бережно и разглядывал так внимательно, словно ставил научный эксперимент.

— Если вдуматься — чудо, да и только. Вы посмотрите на ее ноготки и пальчики. Глаза у нее Ритины, а нос мой, храни ее Господь. Нет, потрясающая девчушка, а?

Она и в самом деле была прелестна: и черный пушок на головке, и смотрящие в пространство темные глаза. Вошла сестра и забрала девочку — пора было кормить ее из бутылочки, у Риты молока не хватало.

— Мы хотим назвать ее Эстеллой, — объявил Боб. Эйдриан улыбнулся: недавно он уговорил Боба прочитать что-нибудь из художественной литературы и особенно рекомендовал ему «Большие ожидания». — Рита предлагала назвать ее Сэмантой, но тогда все станут звать ее просто Сэмми, так и пойдет.

— Вообще-то я не против, пусть будет Эстелла, — жалобно проговорила Рита, — просто мне не хочется, чтобы имя было книжное. Нет, все-таки почему это не мальчик, просто не понимаю. Мы назвали бы его Дерек.

— А у нас девочка, именно девочку мне и хотелось. — Боб со вздохом сел — Вот так-то.

Вскоре он поднялся и сказал, что должен на несколько часов пойти в лабораторию.

— Видали? — сказала Рита. — Видали? Даже теперь.

— Не дури ты. Вечером приду опять.

Когда Боб ушел, она заявила:

— Он испортит девчушку до мозга костей — а все на мою голову. — Спохватившись, она стала благодарить молодых людей за цветы: Тоби принес фиалки, а Эйдриан — белые розы. Рита взглянула на розы. — Откуда вы узнали, что я люблю именно белые?

— Просто угадал. Рита, а кто преподнес вам цикламены? Прелесть какая.

— Да это Боб. И знает ведь, что цветы в горшках у меня не живут. Нет, мне больше нравятся эти розы, но надо было вам подарить их какой-нибудь милой девушке.

— Что я и сделал.

— Ну, какой там. Я уже мамаша. Да, что ни говори, большая для них потеря!

— Для кого?

— Для девушек.

Всякий раз, как Рита начинала его поддразнивать, намекая на то, что он собирается дать обет безбрачия, Эйдриан мрачнел; вот и сейчас он нахмурился, но возразил ей очень мягко:

— Ни для кого это не потеря, просто я намерен прожить свою жизнь так, как считаю нужным.

— Ну, разве это жизнь? — И, отвернувшись от него, она, словно в изнеможении, откинулась на подушку.

— Кончай, Рита, — сказал Тоби довольно резко, что, в общем-то, было ему не очень свойственно. — Иначе Эйдриан больше сюда не придет.

— А я думала, это его работа — навещать болящих.

— Никогда не видел, чтобы у болящей был такой цветущий вид, — сказал Эйдриан умиротворяющим тоном.

— Нет, я чувствую себя совсем больной. Мне дают какое-то лекарство, чтобы молоко пропало окончательно.

Эйдриан вспыхнул.

— Чувство такое, будто совершаешь самоубийство. Надеюсь, это пройдет.

— Все проходит, — сказал Эйдриан. Эту древнюю и довольно банальную истину он изрек так, словно только что постиг всю ее мудрость.

— Ну что ж, — сказала Рита, — не стану вас задерживать. Я понимаю, не такое уж это для вас удовольствие.

— И в самом деле, удовольствия мало, — сказал Тоби Эйдриану, когда они вышли из лечебницы. Да и Бобу, видно, не уготованы в дальнейшем особые радости.

— А знаешь, мне кажется, он справится со всем этим лучше, чем ты думаешь. Ведь он поглощен работой, а теперь еще и ребенок. Я уверен, он считает себя счастливым.

— Мало ли, что человек считает…

Эйдриан улыбнулся и переменил тему.

— Ты с Мейзи давно виделся?

— Совсем недавно. Мы, возможно, совершим с ней небольшое путешествие — впрочем, сперва надо, чтобы уладились мамины дела. Я имею в виду ее новую выставку.

Когда же выставка наконец открылась, миссис Робертс объявила, что, пробудет на ней не более получаса. Тоби страшно удивился, услышав от матери, что вернисаж в Кембридже был для нее непосильным напряжением.

— Но по тебе это совсем не было видно!

— А по мне видно только то, что я намерена показать. На открытии прошлой выставки я прямо-таки не знала как дотянуть до конца.

— Значит, ты — чудо, я всегда это говорил. Надо же, обвела меня вокруг пальца, Вид у тебя был совершенно невозмутимый, этакая гранд-дама. Прими мое искреннее восхищение.

Мать улыбнулась едва заметно и погладила его руку.

Публики на открытие явилось немало, а вот отзывы в печати были довольно сдержанные. Но ведь нельзя и ожидать, что в Лондоне все пройдет так же успешно, как в Кембридже, внушал Тоби матери; впрочем, миссис Робертс, казалось, была не слишком расстроена.

Мейзи и Аманда тоже приехали на вернисаж, и миссис Робертс отважно пригласила их домой поужинать, но по всему ее виду ясно было, что она рассчитывает на отказ, и потому они тотчас же нашли какие-то оговорки.

Продать удалось всего четыре картины.

— Стало быть, конец моей славе, она промелькнула, как метеор, — сказала миссис Робертс сыну, гордясь тем, что употребила столь мудреное выражение.

— А ты не спеши с выводами, поживем — увидим. Это же первые дни, судить пока рановато.

И в самом деле, через неделю было продано еще несколько картин, и в одной из воскресных газет появилась статья о выставке. На этот раз миссис Робертс согласилась сфотографироваться на фоне киоска вместе с мужем.

— Пусть и тебе перепадет малая толика славы, уж какая бы она там ни была.

Из галереи пересылали письма со всякого рода вопросами о ней. Словом, то был не провал, как она предполагала, а успех, хоть и скромный. И он вполне ее удовлетворил.

13

В то утро они должны были выехать в Париж. Тоби получил от Клэр письмо — тон его был оживленный, товарищеский. Не хочет ли он в июле в любое удобное для него время приехать на денек в Глемсфорд? Пусть только даст ей знать. Письмо было подписано: «Ваша Клэр». О Мейзи ни слова; впрочем, может быть, она написала ей отдельно? Он внимательно перечел письмо и спрятал в ящик. Подождет до его возвращения.

С Мейзи они встретились на вокзале Виктории. Неожиданно для себя самого Тоби почувствовал волнение, а ведь он предпочитал сохранять душевное равновесие и волноваться не любил. Мейзи взяла на себя все хлопоты с билетами, заказала два номера в отеле. И хотя они договорились, что дорожные расходы и отель каждый оплачивает сам, он настоял на том, что в ресторанах и кафе будет платить за них обоих. Для этой цели Тоби занял у матери немного денег в полной уверенности, что сможет их отдать. (Между Кембриджским и Лондонским университетами была достигнута договоренность, что он будет заниматься под руководством профессора Тиллера, и до отъезда он успел несколько раз с ним побеседовать.)

Не то чтобы Тоби был вообще против долгов — просто он ни перед кем не хотел обязываться. Ему вспомнилось, как еще мальчиком он не мог дождаться дня, когда сможет сам платить за себя в автобусе. Он считал, что должен ограждать свою жизнь — пусть не во всем, пусть отчасти — от какого бы то ни было вмешательства извне.

Когда пересекали Ла-Манш, качка была изрядная, и Мейзи пошла в каюту прилечь. А Тоби заранее знал, что морской болезни у него не будет, и не ошибся. Он выпил в баре коньяку (не забыл и положить в чемодан непочатую бутылку и блок сигарет — все это можно было провезти беспошлинно), а затем поднялся на палубу и с наслаждением подставил лицо ветру и соленым брызгам.

Когда они уже подходили к Кале, появилась Мейзи, лицо у нее было зеленоватое.

— Что, малыш, очень худо пришлось?

— Нет, спасибо, не так уж страшно. Как только мы ступим на землю, я сразу приду в себя.

В поезде на Париж они заказали очень дорогой, но поистине восхитительный обед, а потом Мейзи уснула. Тоби прихватил с собой несколько книг, но ему не работалось: он не мог глаз оторвать от окна. Мимо мелькали дома пастельных тонов, работающие на полях люди в вылинявшей синей одежде разнообразных оттенков. Нет, надо непременно почитать Пруста — вот тому, как он слышал от людей знающих, было что порассказать о путешествиях.

Они ехали на такси по Парижу, и волнение Тоби росло: обшарпанные окраины с серыми громадами домов остались позади, и чем дальше, тем прекраснее и величественней становился город. Наконец они очутились на бульваре Монпарнас.

Отель был убогий, узкий по фасаду. Patronne[21] встретила Мейзи радостным возгласом:

— Вы у нас такая редкая гостья, мадемуазель!

— Как поживаете, мадам? Как Жорж и Жан-Клод? — У Мейзи была хорошая память на имена.

Молодых людей проводили в отведенные им номера на пятом этаже; лифт ходил только до четвертого. Когда они остались одни, Мейзи бросилась ему на шею. Она снова порозовела и вся светилась радостью. Он мог бы взять ее прямо сейчас, но решил не торопиться. Предложил распаковать вещи и пойти в кафе.

— В «Дом», — сказала Мейзи, — я всегда туда хожу.

— Бывалая путешественница. Ты часто сюда приезжала?

— В Париж?

— Нет, в этот квартал.

— Знаешь, всего один раз. С одной знакомой девушкой. А когда я приезжала с мамочкой, мы останавливались в каком-нибудь роскошном отеле на Правом берегу, мне там не особенно нравилось.

Обои у Тоби в номере были яркие — красные маки и какие-то большие черные цветы, смахивающие на крабов. В номере был умывальник и биде. А ванная — в конце коридора, и вход туда строжайше охранялся: за пользование ею взималась отдельная плата. Из кино, расположенного в соседнем доме, доносилась громкая музыка — вот это, пожалуй, будет здорово действовать на нервы, подумал Тоби.

И вот они вышли в чарующую парижскую ночь, двинулись к carrefour[22], где сверкали ослепительные огни кафе. Особого голода они не испытывали и потому заказали только croque-monsieur[23] и бутылку вина.

— Ну и как? — спросила Мейзи с вызовом в голосе. — Стоило сюда ехать? Хорошо тебе?

— Нет слов, малыш. А будет еще лучше.

Ни о каком приглашении от Клэр Мейзи не упоминала — стало быть, ее в Глемсфорд не звали.

В ту ночь, возвратившись к себе в номер от Мейзи, он с благодарностью думал о том, как радостно, даже весело отвечала она на его ласки. От этого на душе у него стало легко: если б она лежала в его объятиях мрачная, серьезная, это было бы просто невыносимо. Ведь именно так — радостно, весело — склонен принимать жизнь он сам. Чувство глубокой нежности к Мейзи захлестнуло его. Лежа в тишине (из кино уже не доносились громовые раскаты музыки), он думал о том, как хороша она была после близости: влажные вьющиеся волосы, полная раскованность во всем ее существе. Нет, он не жалел, что приехал в Париж.

Всю неделю лил дождь, но программу свою они выполнили. Ходили по музеям, по историческим местам.

— Вот теперь, — сказала она, — работа над «Сен-Жюстом» пойдет успешней. Тебя ведь подстегнула эта поездка, правда?

— Пожалуй, я смогу написать еще страниц двадцать, — сказал Тоби.

Как-то вечером они решили прокатиться по Сене на bateau-mouche[24]. Дождь барабанил по палубе, сек реку, и в свете огней она переливалась множеством бриллиантов. Мимо великолепным остроносым кораблем проплыл остров Сен-Луи. Потом — собор Парижской богоматери в виде гигантской буквы «Н». Они получили большое удовольствие от этой поездки.

Когда пришло время возвращаться в Англию, обоим стало грустно; впрочем, печалиться, хотя бы и недолго, было не в характере Мейзи. Она этого просто не умела.

На вокзале Виктории они расстались.

— Все было чудесно, — сказала она. — Ты тоже так считаешь?

— Конечно. Naturellement[25]. Видишь, какие успехи в языке я сделал под твоим руководством!

— Но ты говоришь по-французски куда лучше меня, — возразила она.

— Я тебе позвоню.

— Непременно. И спасибо за чудесную еду.

— Ах ты, поросенок, — сказал Тоби. К этому времени в кармане у него оставалось всего два шиллинга.

Вернувшись домой, он обстоятельно рассказал миссис Робертс (поглядывавшей на него с подозрением) об их жизни в Париже, предусмотрительно опустив кое-какие подробности, а затем извлек из ящика письмо Клэр и ответил на него. Да, он с удовольствием приедет в Глемсфорд, но пока не может сообщить точно, какого числа. В общем, будет поддерживать с ней связь. В конце письма он поставил: «Неизменно ваш Тоби». Выводя на конверте «достопочтенной Клэр Фолз», он почувствовал, что это доставляет ему удовольствие, и слегка устыдился. Интересно, а каково это — носить титул, пусть даже столь скромный? Привыкаешь ли к нему с течением времени? А если носишь его годами, может, вообще забываешь о нем?

В Глемсфорде дом наверняка старинный, не то что в Хэддисдоне. Деревянно-кирпичный. Открытые очаги, сложенные из больших бревен. По огромному залу пляшут отбрасываемые пламенем тени. Да, непременно надо как-нибудь выбрать время и все это посмотреть, но пока время не пришло.

В ту ночь он спал тяжелым сном, а когда проснулся, почувствовал, как ему не хватает Мейзи. В заветные моменты она вскрикивала негромко, словно птичка. И такая она была легонькая в его объятиях! На сей раз он ее от опасности уберег, это уж точно.

— Ну, как наш путешественник? — воскликнул мистер Робертс. (В вечер приезда сына он с ним не виделся.) — И как распутный «Пари»?

— Не намного распутнее Лондона.

— Бьюсь об заклад, ты там завертелся в вихре удовольствий. Так это говорится, да?

— Именно, именно. Впрочем, мы вертелись в этом вихре довольно умеренно. Посидели кое-где — не в ночных клубах, конечно. Просто в кафе.

— Эх, мне бы когда-нибудь поездить, — мечтательно проговорил мистер Робертс. — А вот мама может теперь путешествовать, если захочет. У нее набралась кругленькая сумма. Владелец галереи охотится за каждой ее картиной.

— Чепуха, Стэн, — возразила миссис Робертс. — Сам знаешь, никуда я ехать не хочу. Ни к чему мне это. Мне одно надо — сидеть спокойно и писать.

— А когда к нам опять придет Мейзи? — спросил мистер Робертс. — Нравится она мне, славная девушка.

— Скоро я ее приглашу.

И Тоби в самом деле пригласил Мейзи, она приехала на весь день. Хотя ей, вероятно, казалось, что теперь их отношения упрочились, она никак этого не подчеркивала: садилась на некотором расстоянии от него, следила за своим лицом, чтобы ничем не выдать их близости. Да, отец прав: очень славная девушка. Jeune fille bien élevee[26].

— Мне так хочется, чтобы вы приехали в Хэддисдон, — сказала Мейзи, обращаясь к миссис Робертс. — Мама очень обрадуется. Вы будете одной из львиц ее салона.

— Ну, я из тех львиц, что безвылазно сидят в своем логове. Но все-таки на днях, может быть, и выберусь.

— Я буду к вам приставать, пока вы не приедете.

— Но там же будут всё незнакомые мне люди.

— Как так, а я, а мамочка, а Эдуард Крейн, а все те, с кем вы познакомились на своей выставке в Кембридже?

— Я была немного не в себе и как-то их не упомнила.

— Уверяет меня, — вставил Тоби, с любовью глядя на мать, — будто на вернисаже в Кембридже была ужасно напугана. А я ей ни вот столечко не верю.

— Будь у меня ваш талант, миссис Робертс, я бы не пугалась ничего и никого.

— Ну, все люди устроены по-разному.

В то лето Тоби не искал встреч с Клэр. Вообще-то можно бы и встретиться, ничего здесь такого нет, но что-то в нем (как он сам полагал, нравственные устои) восставало против этого: ему не хотелось огорчать Мейзи.

14

В августе Тоби подыскал себе квартирку, и мать навела в ней уют (такому вмешательству с ее стороны он никогда не противился), а в сентябре начал работать под руководством профессора Тиллера.

Встреча с Тиллером была для него откровением. Впервые в жизни он стал заниматься по-настоящему серьезно и почти все вечера писал «Сен-Жюста». С Мейзи он виделся довольно часто и несколько раз спал с нею. Но он знал: жаждет она совсем другого, а вот этого он ей пока предлагать не хотел — просто не мог себя заставить.

Как-то вечером к нему зашел Эйдриан, и вид у него был очень озабоченный.

— Тоби, меня можно назвать тщеславным?

— Боже правый, нет, конечно.

Эйдриан сел. Он был явно очень удручен — лицо вытянутое, брови нахмурены.

— Мне надо с кем-то посоветоваться. Рита становится утомительной.

То было, пожалуй, самое резкое выражение, какое он когда-либо позволил себе, говоря о других.

— Меня это не удивляет, — сказал Тоби, — хотя я и не знаю, насколько далеко зашло дело.

— Она шлет мне письма. Беспрерывно. И беспрерывно меня зазывает: дома Боб или нет его, я всегда желанный гость. Обычно пишет: «Боб будет рад Вас повидать», но нужен я не Бобу, а ей. Сперва я ответил ей и дал хорошую отповедь, потом вообще перестал отвечать. Но она не унимается. Порой мне кажется, это у нее какое-то помешательство.

— Да будет тебе, ты же красивый парень. Когда получишь приход, женщины так и будут к тебе липнуть. Воздыхательницы станут виться вокруг тебя, вышивать для алтаря покровы.

— Ну уж нет, я такого не допущу, — возразил Эйдриан, и голос его прозвучал необычно сурово. — Не хватает этих бед на мою голову. Кстати, тут ты прав: поначалу мне придется нелегко. Я устроен так же, как все мужчины, существуют соблазны и для меня. Но Рита не из их числа.

И Тоби понял, что, хотя темпераментным Эйдриана не назовешь, ему, возможно, и впрямь пришлось выдержать серьезную внутреннюю борьбу, прежде чем он пришел к решению дать обет безбрачия. Когда такой обет дает мужчина редкой красоты, для него это особенно трудно — если только он не гомосексуалист, чего об Эйдриане никак не скажешь.

— Беда в том, — продолжал Эйдриан, — что мне как-то трудно не видеться с Бобом.

— Но у него же есть комната в колледже. Почему ты не можешь заходить к нему туда?

— Потому что и это покажется странным: получится, что я избегаю Риты. Прежде я довольно часто к ним захаживал выпить чаю. Кстати, Боб получил субсидию от Управления по научным и промышленным изысканиям. Теперь у них денег больше. Скоро они с Ритой переедут на другую квартиру.

— Поздравь его от моего имени. Когда это все случилось?

— Недели две тому назад. С этим делом вышла задержка.

— Пошлю ему телеграмму. А вообще сказать не могу, до чего я удивлен.

— Ну и не надо, не говори, это было бы, пожалуй, довольно бестактно с твоей стороны, — слабо улыбнулся Эйдриан.

— Теперь Рита будет по горло занята переездом, так, может, она оставит тебя в покое, а?

Но Эйдриан всем своим видом выразил сомнение.

— Тогда вот тебе мой совет: ни в коем случае, слышишь, ни в коем не оставайся с ней наедине. Ты всегда должен быть уверен, что Боб где-то тут, рядом.

— Ты считаешь, она нимфоманка? — спросил Эйдриан наивно.

Тоби ухмыльнулся.

— Вот скромник. Просто, ты ей нравишься, вот и все.

— Пожалуй, надо все-таки к ним зайти, они меня приглашали на ужин. Но только чтобы Боб был дома. Может, при нем она будет держаться в рамках.

О том, что из этого вышло, Тоби узнал лишь две недели спустя.

Эйдриан принял приглашение Катбертсонов, и они мирно поужинали втроем. А потом началось: Рита все больше и больше дергалась, все чаще вздыхала и поглядывала на часы. Было всего половина девятого, и потому Эйдриан решил, что вряд ли она его выпроваживает. Наконец Рита весьма решительно объявила Бобу, что неплохо бы ему сходить выпить кружку пива: ей нужно поговорить с Эйдрианом с глазу на глаз.

— О чем это? — спросил Боб.

— О духовном, — ответила Рита с беззастенчивой ухмылкой. — Я нуждаюсь в помощи духовника.

Эйдриан запротестовал: ведь он уже говорил ей, что пока не подготовлен к роли пастыря.

— А этого нельзя знать, покуда не испытаешь своих сил, — нагло возразила Рита и посмотрела мужу прямо в глаза.

— Ну что ж, — буркнул Боб, — я испаряюсь.

Он был весь красный, злой — никогда еще гнев его не проявлялся так открыто. Не успел он уйти, как начала плакать девочка.

Рита выругалась. Вот рева, она в жизни таких не видела. Орет ночи напролет, а Боб ни за что не встанет, не походит с нею.

— Схожу-ка я посмотрю, в чем дело, может, заставлю ее заткнуться, — добавила она нетерпеливо.

Она пробыла с девочкой минут десять, и плач постепенно затих. Когда она вернулась, тщательно причесанная, с заново подкрашенными губами, Эйдриан вежливо приподнялся, но она сказала ему, чтобы он сидел: не надо быть таким пай-мальчиком. Ей необходимо с ним поговорить. Эйдриан отметил про себя, что за месяцы, прошедшие после свадьбы, вся ее миловидность пропала.

— Если вы в самом деле нуждаетесь в помощи духовника, то от меня ее не ждите, — сказал он. Потом попробовал отшутиться: — Может быть, в будущем году, после посвящения.

Но она объявила — ей не верится, что он примет сан. Это показалось ему настолько нелепым, что он не нашел, что ответить, так и остался с открытым ртом. И тут Рита сказала, что любит его. Что до него никого не любила по-настоящему. И не знает, что с этим поделать. Как им обоим быть. Но такой жизни она больше не вынесет, и, даже если Боб получит эту вонючую научную работу в университете, для нее все равно ничего не изменится. Ей нужен Эйдриан. Кроме него, ей никого и ничего не нужно.

Обо всем этом Эйдриан рассказывал в письме к Тоби на четырех страницах, исписанных убористым почерком. В конце он писал: «В общем, голова у меня пошла кругом. Я сказал ей, чтобы она не глупила, братски потрепал ее по плечу, а потом выскочил вон из дома — прежде, чем она успела меня остановить. Можешь мне поверить, я мчался сломя голову, словно все они — Боб, она и девчушка — гнались за мной по пятам. В жизни не чувствовал себя таким дураком. Так вот, спрашивается, что делать дальше? После этой истории она прислала мне два письма. Когда я вижу конверт, надписанный ее рукой, меня бросает в дрожь».

Тоби вся эта история не напугала, а скорее позабавила: фарс, да и только. Хотя ни для Боба, ни для Эйдриана ничего смешного тут, конечно, нет. Хорошо бы Эйдриан получил самый что ни на есть отдаленный приход, в какой-нибудь там захолустной Дыре-на-Болоте, куда и добраться невозможно. Но когда приступ веселья прошел, Тоби трезво взвесил все обстоятельства. Не рассказать ли об этом Мейзи? Обычно он предпочитал слушать, а не говорить, но, пожалуй, ее здравый смысл тут пригодится и женское чутье поможет найти верное решение. Так что он напросился на денек в Хэддисдон.

Он знал, что там сейчас тихо: за летние месяцы у Аманды перебывало много народу, и теперь ей захочется, как обычно, какое-то время отдохнуть после бесконечных приемов.

Он написал Мейзи, что получил от Эйдриана очень тревожные вести и хотел бы с ней посоветоваться. В Хэддисдон Тоби напрашивался уже не первый раз и последнее время бывал там довольно часто. Но тут Мейзи ответила отказом: написала, что приедет к нему сама. Вопреки своему обыкновению давать себе осенью отдых Аманда пригласила струнный квартет, и в Хэддисдоне сейчас просто невыносимо — не из-за музыки (музыка как раз очень неплохая), а из-за трескотни музыкантов. Вот сороки. Словом, она приедет к нему в субботу, в пять часов.

— Бедняжечка ты моя, — сказал Тоби, увидев ее. — Это надо же — струнный квартет! — Он поцеловал ее. — А мне бы совсем не выдержать. Вероятно, ты уже поняла, что я не особенно музыкален.

— Выкладывай сплетню, — сказала она. — Или, раз уж дело обстоит так серьезно, назовем это не сплетней, а бедой.

Он рассказал ей все очень подробно и даже дал прочесть письмо Эйдриана.

— Бедный отец Стедмэн! — сказала она, внезапно развеселившись. Ее первая реакция была совершенно такой же, как у Тоби.

Ему в который раз пришло в голову, что над священнослужителями вообще любят посмеяться, и он снова задумался над тем, на пользу ли это обществу. Сам он отнюдь не был в этом уверен, хотя и считал себя агностиком.

Но вскоре Мейзи опять стала серьезной.

— А дело ведь страшное. Бедняга Рита! Слушай, может, у нее с головой не в порядке?

— Да нет, в полном порядке. Просто любовь бушует, первый, самый яростный приступ. Я бы не сказал, что их силой не растащишь, потому что Эйдриан только и мечтает о том, чтобы их растащили. Но дело и впрямь нешуточное.

— Очень, очень нешуточное, — согласилась Мейзи.

Сам он никогда не говорил Мейзи о любви. Ему казалось, что слово это слишком обязывает. Он мог сказать ей: «Я в тебе души не чаю», мог наговорить всяких ласковых слов, но о любви не заикался; во всяком случае, пока.

Мейзи начала тщательно вникать во все обстоятельства. Вид у нее был сугубо деловой: то ли секретарша, то ли член заседающей комиссии.

— Надо обдумать, как тут действовать лучше всего. Разумеется, он должен держаться от нее подальше.

— Но она-то постарается быть к нему поближе. Кембридж — маленький городок.

— «Ну а ты бы, дружище, что предпринял?» — повторила она ходячую фразу тех дней.

— Я-то? Ушел бы от мира.

— Но Эйдриан не может уйти от мира. А вот уйти из жизни он может. Знаешь, мне так жаль Риту! — (Она не понимала, что бессознательно жалеет самое себя.) — Ну, и Боба, конечно.

— У него по крайней мере есть будущее, я так полагаю. Да, это точно — он человек с будущим.

— И это даст ему выстоять?

— Если человек всецело поглощен работой, он всегда выстоит.

— Это и к тебе относится?

— Ах ты, малышка моя. Меня работа не поглощает полностью. Боба — да, потому он и выстоит. Он рассчитывает, что к тридцати пяти уже будет членом Королевского общества, я-то знаю. И ручаюсь, что будет.

— В таком случае, что бы ты предложил Эйдриану?

— Чтобы совсем не отвечал на ее письма, хоть и считает эти свои послания чисто пастырскими. Чтобы ушел из их жизни. Знаешь, все-таки он простофиля.

— Нелегко ему придется, когда он примет сан, — мудро заметила Мейзи. — Очень он мягкотелый.

— Что ты этим хочешь сказать?

— То есть как это что? Просто пришла мне в голову такая мысль, и я высказываю ее вслух.

— Очень уж у тебя много мыслей, малыш.

Похоже было, что они ссорятся, и Мейзи поспешила переменить тему.

— Как мило ты тут все устроил! Сейчас у тебя лучше, чем когда я была в прошлый раз.

— За это надо сказать спасибо маме. Стены перекрасить она не могла, но подобрала подходящий ковер. Прежний был похож на холодный заплесневелый окорок. Покрывало и подушки я привез старые, из Кембриджа. И потом, я удостоился чести получить две ее картины. Я просто диву даюсь, сколько народу сразу же их узнает.

— Что ж, очень приятно слышать. И они, черт подери, вполне заслуживают того, чтобы их узнавали.

Чтобы Мейзи помянула черта — такое случалось крайне редко, и Тоби понял, что она все еще взвинчена. Рита, ее собственное положение, любовь. По этому кругу бродила ее мысль.

— Неужели ты не можешь заставить маму приехать в Хэддисдон? — взорвалась она вдруг.

— Заставить? Да скорее самого упрямого мула заставишь сделать что-нибудь против его воли. Она же улитка. Ой, кажется, эти два образа совсем между собой не согласуются.

— Да ты и сам такой же, как она, — улыбнулась Мейзи.

— Я благодарен твоей маме. Но мою просто невозможно вытащить из дому, это я буквально. Выходит только в магазины.

— А все, что происходит сейчас, — неужели это никак на нее не повлияло?

— Почти никак. Ну, она рада конечно.

— И все-таки ты обязательно должен заставить ее приехать! — Мейзи вспыхнула. — Мы поднимем вокруг нее такую шумиху, сам знаешь.

— Вот шумихи-то она как раз и не хочет.

— Тогда мы сделаем так, чтобы она у нас отдохнула. Не более того. Пусть только скажет, что ей по душе.

— Боюсь, она не приедет.

— Вот уж семейство мулов.

Они помолчали. Потом Тоби сказал:

— Ужинать будем у меня. Придется тебе отведать моей стряпни.

Мейзи запротестовала: она приготовит ужин сама.

— Это на одной-то газовой конфорке? Да ты же понятия не имеешь, как это делается.

На самом деле конфорок у него было две. Он приготовил обыкновенную поджарку, а Мейзи сказал, чтобы занялась салатом, если ей так хочется. Они мирно и дружно ужинали, пока она снова не заговорила о Рите.

— Каждому видно, что она страдает. Так неужели всем наплевать?

— Вовсе она не страдает, живет себе припеваючи — конечно, на свой лад.

— Ну, ты-то, ясное дело, будешь держать сторону мужчины.

— Пожалуй, я лучше понимаю мужчин, только и всего.

— А вот девушек ты, безусловно, не понимаешь.

— Да, именно это я и хотел сказать.

Похоже, что она взбунтовалась. С ее стороны просто нелепо отождествлять себя с Ритой, но, видимо, дело обстоит именно так. В тот вечер между ними ничего не было, но отнюдь не из-за квартирной хозяйки, которая не то чтобы поощряла визиты девушек к жильцам, а просто совершенно не интересовалась тем, что у них творится, — лишь бы исправно платили. После ужина Мейзи настояла на том, чтобы вымыть тарелки, а потом он подвел ее к окну и они стали глядеть вниз, на уличные фонари, лимонно-желтые в наплывающем тумане.

— Лучше тебе поехать прямо сейчас, — сказал он. — Туман густеет, и хоть у меня был случай убедиться, что ты можешь взять приз в Брендс-Хетче[27], не хотелось бы, чтобы ты продиралась во мраке сквозь эту пелену.

— Постарайся понять меня, — сказала она.

— Малыш, о чем, собственно, речь? — удивился он, хотя прекрасно знал о чем и вовсе не жаждал услышать ответ. — Ведь мы счастливы, верно?

— Все это так непрочно, — сказала Мейзи, и плечи ее вздрогнули у него под рукой.

Это же смешно, возразил он. Они очень молоды. Ему всего двадцать один. Им обоим еще нужно стать на ноги. Так он впервые, пусть косвенно, упомянул о женитьбе. — Брось, детка, не куксись. Ты всегда такая веселая, и я это в тебе очень ценю.

— Совсем не всегда я веселая. Говорила же я, ты меня не знаешь.

— Такая, какой я тебя знаю, ты мне очень нравишься.

Она расплакалась, но сразу же взяла себя в руки, вытерла глаза и улыбнулась своей сияющей улыбкой. Они поговорили еще немного о разных разностях, а потом она уехала, ни единым словом не возразив против того, что он выпроводил ее раньше обычного.

Когда Мейзи уехала, Тоби написал короткое письмо Клэр: он охотно приедет в Глемсфорд как-нибудь в субботу, а то по воскресеньям в поездах полно.

И все-таки прошло два дня, прежде чем он собрался с духом и опустил письмо.

15

На станции его встретила не Клэр, а ее мать, сложением напоминающая Аманду, но в отличие от нее белокурая, даже можно сказать белесая. Она устремилась к нему с криком:

— Вы Тоби Робертс, я знаю! Больше здесь никого нет, значит, это вы, верно?

И леди Ллэнгейн увлекла его в большой сверкающий автомобиль.

День был холодный, дождливый и ветреный, и все сулило, что дождь будет обложным.

— Клэр сегодня за повариху. На уикенд мы остаемся без прислуги, но она вообще любит готовить. С мужем вы, конечно, тоже увидитесь. Сейчас он играет в гольф, но к ленчу вернется.

Дом в Глемсфорде оказался именно такой, как представлял себе Тоби, — деревянно-кирпичный: коричневые бревна и желтая штукатурка; большой и какой-то нескладный, он кренился набок, словно от сильного ветра. Стоял он довольно близко к дороге, но, как пояснила леди Ллэнгейн, за домом у них большой сад.

— Идрис говорит, невредно бы нам иметь побольше земли. Не знаю, по-моему, с землей только лишние хлопоты, разве что сдавать ее в аренду под пастбища.

Она ввела его в огромный холл с широкой лестницей посередине; в очаге и в самом деле пылали большущие поленья — день был холодный.

— Снимайте пальто, кладите его куда хотите и выпейте с дороги. Клэр! — крикнула она.

Откуда-то из глубины дома вышла рослая девушка, сильно раскрасневшаяся от жара плиты, и крепко, по-мужски, стиснула Тоби руку.

— Все-таки я вас наконец заполучила, — сказала она, — да и пора бы вроде. Я уж думала, мне так и не удастся завлечь вас.

Да, она и в самом деле красива — на свой лад, хотя стиль Мейзи ему нравился больше. И Тоби стал оправдываться: он затянул с визитом, потому что переезжал на другую квартиру, потому что усиленно занимался — надо было подготовиться к работе с профессором Тиллером.

— Садитесь, — сказала леди Ллэнгейн. — Я бы посоветовала выпить перед ленчем водки, но вообще пейте, что хотите.

И Тоби согласился на водку, до этого он никогда ее не пробовал.

— Ее пьют залпом или потягивают понемножку?

— Ну конечно, пейте понемножку, если вам так больше нравится. Вовсе незачем брать пример с русских. Ни в чем.

— Это у тебя предубеждение, — возразила Клэр. — Россия прекрасная страна, что бы там о ней ни говорили. В прошлом году я побывала в Ленинграде, — добавила она, обращаясь к Тоби. — Ходить с большой группой довольно скучно, но если удрать, интуристовские гиды сердятся — они отвечают за то, чтобы каждый вовремя садился в свой автобус. И все-таки можно улизнуть на часок и побродить в одиночестве — таких насмотришься чудес! Поухаживай за ним, мамочка, а я посмотрю, как там у меня дичь. Куропатки, — пояснила она. — Надеюсь, вы их любите. Обожаю жарить их и возиться с гарниром.

Леди Ллэнгейн блаженно вытянула ноги поближе к огню; за четверть часа она успела трижды налить себе водки, и Тоби был удивлен (и несколько шокирован) тем, что она напивается.

— После Хэддисдона вам покажется у нас тихо, — сказала она. — У Аманды всегда такая толпа, что у меня голова идет кругом. Мы с Идрисом предпочитаем, чтобы гости приезжали поодиночке или по двое — тогда можно как следует пообщаться. А вообще-то она душечка, и Мейзи тоже.

Тоби охотно согласился.

— Странно, — продолжала она, — но меня никогда не пленяло амплуа хозяйки салона. Совершенно не запоминаю новые имена и лица. Человек у меня пообедает, а через неделю мне зачастую просто трудно сообразить, кто это такой.

С некоторой развязностью, которая, видимо, пришлась ей по вкусу, Тоби объявил:

— В таком случае вглядитесь в меня хорошенько. У меня есть особые приметы.

— Если вы имеете в виду шрам после удаления аппендикса, то мне от этого проку мало.

— Нет, это нечто доступное визуальному наблюдению.

Но она, по-видимому, не знала, что такое «визуальный», и переменила тему.

— Я сижу здесь круглый год, хотя Идрис то и дело уезжает в Лондон. Бог свидетель, дел у меня хватает. А если вдруг нападет хандра, отправлюсь за покупками в Бери. Знаете, он обожает палату лордов. Право, не знаю, и откуда только у него берется терпение — часами слушать, что они там бубнят. Впрочем, мужчины в этом отношении, наверно, куда терпеливее женщин.

Тут вошел Ллэнгейн. Он швырнул клюшки на пол, поздоровался с Тоби и сказал:

— Господи, что за холодина. Ну, как там ваша милая матушка?

Тоби с возмущением подумал, что таким вот небрежным тоном он мог бы справиться у прислуги о здоровье ее мамаши. Такое всегда вызывало в нем горячее желание стать на защиту матери; впрочем, он был достаточно умен, чтобы понимать — в защите она не нуждается. Если он умеет ограждать свою жизнь от постороннего вмешательства, то и она тоже.

— Прекрасно, сэр, благодарю вас.

— Поразительный талант. Это даже я понимаю. Ну, расскажите мне про себя. Как ваши дела?

Тоби рассказал ему вкратце о событиях последних месяцев.

— А теперь позвольте мне дать вам один совет, потому что это как раз по моей части. — Леди Ллэнгейн поднялась и в четвертый раз налила себе водки. Потом, не спросив Тоби, налила и ему — во второй раз. — Если вы живете отдельно от родителей, то не уподобляйтесь большинству молодых людей и не морите себя голодом. Наладить питание, простое и хорошее, очень легко, надо только позаботиться об этом. Хозяйка дает вам завтрак?

Тоби ответил, что на это у хозяйки милосердия хватает, впрочем, приносит она только чай и кусочек поджаренного хлеба, но ничего другого ему и не надо — по утрам он всегда сонный и есть не хочет.

— А, стало быть, вы ночная птица, — сказала леди Ллэнгейн. — Вот и я тоже. Ни в одном окне во всей этой деревушке свет не гаснет так поздно, как в моем.

— Когда я здесь, Мойра, ты гасишь свет довольно рано, — возразил лорд Ллэнгейн.

— Это потому, что ты не выносишь, когда я читаю в постели, а раз уж ты храпишь вовсю, приходится и мне ложиться.

Ллэнгейн снова переключился на Тоби. Как он намерен распорядиться своей жизнью? Хочет стать профессиональным историком? Ученым?

Тоби ответил, что рока еще сам не знает. Надо посмотреть, как пойдут дела. Но у него такое чувство, что жизнь ученого не для него: чересчур она утомительна и монотонна, а ему хотелось бы побольше узнать о том, как устроен мир.

— Когда-нибудь подумывали о том, чтобы заняться коммерцией?

— Думал, — ответил Тоби, — но просто не знаю, с чего люди начинают.

— А-а-а, — протянул Ллэнгейн.

Тут Клэр объявила, что ленч готов. Ели они не в столовой, а в большой кухне, и аромат в ней стоял упоительный. Но Клэр оказалась вовсе не такой искусной поварихой, как говорила леди Ллэнгейн. Куропатки были пересушены, хлебный соус остыл. Тоби, успевшему в Хэддисдоне приохотиться к изысканной кухне, теперь пришлось делать вид, будто ему все очень нравится, сами Ллэнгейны поглощали эту стряпню с большим аппетитом. Вот Аманда, подумал он, не делает из простоты культа, не получает удовольствия от беззаботного и небрежного отношения к своим хозяйским обязанностям. А Ллэнгейны получают. За ленчем Клэр говорила с ним мало, но не сводила с него глаз. Он заметил, что в лице у нее есть кое-что по-настоящему привлекательное: изумительная кожа, кокетливая мушка у глаза.

— Посуду вымою я, — сказала леди Ллэнгейн, когда они поужинали, — а ты, Клэр, поболтай со своим приятелем.

Язык у нее слегка заплетался, и ей явно надо было уйти к себе и побыть там, пока она снова не придет в форму. Но муж ее, по-видимому, ничего не замечал. Вскоре и он поднялся наверх вздремнуть.

Тоби и Клэр вернулись в холл и сели рядом перед очагом, куда она усердно подбрасывала поленья.

— Я так мало о вас знаю, — заговорил он. — Чем вы увлекаетесь?

— Ах, до сих пор не знаю сама. Одно время работала. Немножко занимаюсь верховой ездой. На охоту езжу довольно редко, а вот папа одно время очень к ней пристрастился — это было еще в Лестершире, мы там прожили несколько лет.

— Видно, вы жалеете лисиц?

— Ну что вы, просто боюсь их. Да, так что же еще я делаю? Довольно много читаю, но все больше детективы. И потом — может, вы не поверите, потому что пальцы у меня, как сосиски, — но я неплохо шью. — Руки у нее и в самом деле были великоваты, но формы изумительной. На правой руке она носила кольцо-печатку из оникса. — Я все шью себе сама, кроме блузок и брюк. На это и уходит большая часть моего времени. Боюсь, что я человек не слишком интересный.

— Самоуничижение паче гордости: не верится мне, что вы такая уж смиренница. И человек вы, на мой взгляд, очень интересный.

— Сперва я хотела пригласить на сегодня и Мейзи, но потом раздумала. Надеюсь, она не рассердится. — (Тоби между тем терзала другая мысль: только бы она не упомянула в разговоре с Мейзи об этом его приезде.) — Я туго схожусь с людьми и предпочитаю общаться с ними один на один. Вообще-то Мейзи милая, правда? А вот Аманда, по-моему, просто ужасна. Я все время боюсь, что она спросит мое мнение о чем-нибудь, а я не сумею ответить. Заставлять людей высказываться ее страсть.

— Но она к вам очень расположена.

— Правда? Ну да, мы же с Мейзи дружим уже тысячу лет.

Ему хотелось еще многое узнать о ней. Но он всегда старался задавать как можно меньше вопросов. По счастью, Клэр разговорилась сама — рассказывала о школе, о том, что училась не очень хорошо, а теперь жалеет об этом. То не была пустая болтовня: лицо у нее стало грустное, взгляд смягчился. Да, она мечтала стать писательницей или актрисой, а может, манекенщицей, но для писательницы у нее не хватает мозгов, для актрисы — таланта, а для манекенщицы она чересчур рослая.

— У меня ни грамма лишнего жира, но когда я набралась смелости и пошла в один дом моделей, мне сказали что я должна сбросить кило шесть.

— Мужчины терпеть не могут тощих женщин, что бы там ни думали по этому поводу сами женщины, — многозначительно проговорил Тоби.

В зеркальные окна холла просочился жиденький солнечный свет, и Клэр предложила Тоби прогуляться по саду. Он был большой, хотя и не шел ни в какое сравнение с садом Аманды. Тоби очень удивило то, что он такой ухоженный, — леди Ллэнгейн никак не производила впечатление рьяной хозяйки. В конце сада стояли яблони, уже увешанные плодами.

— Видно, сюда вложено немало тяжкого труда, — сказал он.

— Ну, все это делает старик садовник, ужасный грубиян, — возразила Клэр. Потом добавила: — То «оскорбитель наглый»[28].

— А я думал, вы читаете только детективы.

— В школе мы основательно проходили Шекспира. Кое-что застряло в памяти.

Они шли меж высоких стеблей золотой розги, мимо бордюров с маргаритками, чуть побуревшими к осени.

— Вот проклятие, опять дождь, — сказала Клэр.

И они укрылись под яблоней. Вдруг она встала на цыпочки и крепко поцеловала его в губы. Поцелуй не был чувственный, скорее вызывающий. Тоби опешил, он только и смог, что выдавить из себя улыбку.

— Вот так, — сказала она с торжеством, — вашей Мейзи от этого не убудет. Зато мы славно закончили денек.

— Еще как славно, — согласился он.

По пути к дому она держалась от него на некотором расстоянии. Когда они вошли в холл, леди Ллэнгейн, лежа на диване, решала кроссворд.

— Погуляли? — спросила она, просто чтобы что-нибудь сказать.

— Опять дождь, — посетовала Клэр. — На дворе гнусно. А в доме хорошо. Поможем маме с кроссвордом.

Леди Ллэнгейн стала задавать им вопросы. Клэр, явно имевшая в этом деле навык, отвечала с поразительной быстротой, и Тоби удивился, почему, собственно, она так низко ставит себя в интеллектуальном отношении. Поцелуй Клэр взволновал его и обрадовал, он не ожидал от нее такой смелости. Надо полагать, у нее немалый опыт.

Вскоре в холл спустился Ллэнгейн, успевший вздремнуть, и они снова поговорили.

— Если вам когда-нибудь надоест история, — дружески обратился он к Тоби, — дайте мне знать. Может быть, я смогу кое-что предложить вам.

Клэр ушла в кухню и вернулась, неся чай и сочащиеся маслом тосты — именно такие, как Тоби любил, хотя его собственная мать, по-видимому, считала это признаком низменного вкуса. Во всяком случае, она ему последнее время таких тостов не готовила. А лакомств вроде кекса здесь не водилось. Нравится ли ему у Ллэнгейнов? Он и сам не мог бы сказать. Здесь весело, но по сравнению с Хэддисдоном и даже его собственным домом все какое-то обветшалое. И каково же их общественное положение? Богат ли Ллэнгейн? Не исключено; впрочем, за это говорит лишь то, что у них такой большущий дом — содержать его, должно быть, дорогое удовольствие. А все-таки дом комфортабельный и уютный, да, уютный, и Клэр, которая сидит в брюках, закинув ногу на ногу, — с этим домом одно.

Как бы там ни развивались события, решил Тоби, инициатива исходила не от меня. Я не предавал Мейзи. А ведь, в сущности, мужчина, которого вот так вдруг целуют неожиданно для него самого, немножко смешон, однако сама Клэр своего поступка явно не стыдится.

Наступил вечер. Отсветы пламени падали на белокурые головы Клэр и ее матери. Ллэнгейн мирно курил и помалкивал. А леди Ллэнгейн рассказывала о сыне.

— Хорошо бы вы с ним познакомились. Может быть, это когда-нибудь и случится.

— Да, вам непременно надо познакомиться с Перчиком, — ухмыльнулась Клэр. — Стоящий парень.

— С Перчиком? — переспросил Тоби, удивленный этой странной кличкой.

— Ну да, будущий пэр, Пэрчик. Он же Перчик.

Пора было уезжать. На станцию Тоби отвезла Клэр, она проводила его на платформу, и, когда подошел поезд, они пожали друг другу руки. Она снова держалась с ним чисто по-товарищески.

— Хорошо было, — сказал Тоби. — Все-все хорошо. Большое вам спасибо.

— У вас на галстуке жирное пятно. Попробуйте дома оттереть его горячей водой. Ну что ж, думаю, мы еще встретимся когда-нибудь.

Но ни один из них не стал уточнять, когда именно.

16

В чем дело, почему он не может полюбить Мейзи? А вот не любит же… («Пока», — добавлял про себя Тоби с суеверной надеждой.) Такая прелестная девушка, настоящая Миранда. «Приподними-ка длинные ресницы…»[29]. Сколько раз доводилось ему это видеть! Тоби приятно было ее общество, приятно было спать с ней, вести тонкую любовную игру… Но он должен был знать, что свободен от обязательств и волен развлекаться с Клэр; не то чтобы это было для него так уж серьезно, нет, просто он мнил себя человеком, которому отвратительна измена, «работа на два фронта», как он это мысленно называл.

Он встретился с Клэр разок-другой в Лондоне, водил ее в ресторан, в кино. При расставании они небрежно обменивались поцелуем, но тем дело и ограничивалось. По-видимому, Клэр не свойственно торопиться. Она очень уверена в себе: точно знает не только чего хочет, но и когда можно будет протянуть руку и схватить то, что ей приглянулось.

С Мейзи он виделся чаще. О его поездке в Глемсфорд она явно не знала, и ему оставалось думать одно: что Клэр заставила родителей хранить молчание. А потом он на какое-то время избавился от обеих девушек разом: Мейзи уехала с Амандой на Багамские острова (они решили провести там начало зимы), а Клэр в полном одиночестве — на Мадейру. Тоби запретил себе думать о них и основательно засел за работу.

Тиллеру он сообщил, что хочет сделать Сен-Жюста темой докторской диссертации, и тот одобрил эту мысль; правда, узнав, сколько о нем уже написано, Тоби пришел в ужас.

Мать его между тем вся ушла в живопись. Теперь ее картины покупали довольно часто, и, по подсчетам Тоби, она успела выручить за них порядочную сумму. Спросить ее, сколько именно, он не мог: во всем, что касалось денег, она была так же щепетильна, как и он. Тоби просто отмечал про себя, что в доме то и дело появляется что-нибудь новое — новые занавески, новый фарфор, телевизор. Время от времени она покупала себе кое-что из одежды, но каждый раз примерно то же, что носила и раньше, вообще на фоне ее яркой индивидуальности любая вещь казалась незаметной. Отец явно был озадачен всеми этими приобретениями.

— Дора процветает, а? Не иначе как она раздобыла волшебную лампу — совсем как Аладдин из пантомимы. Стоит мне только заикнуться — хорошо бы, мол, иметь то-то или то-то, как она сразу же все покупает. Не скажу, чтобы мне такое дело было очень уж по душе, но ей это, по-видимому, доставляет удовольствие. Поговаривает даже о том, что я скоро смогу уйти на покой, если мне захочется. Но я сказал — нет, к чертям. Чем же тогда заняться такому человеку, как я?

Рождество они отпраздновали не роскошней обычного: миссис Робертс всегда любила этот праздник и умудрялась отложить деньги на покупку разных деликатесов. Но на этот раз у Тоби не было чувства, что он ее «объел начисто, не оставил ни кола, ни двора»[30].

Под Новый год он поехал на субботу и воскресенье в Кембридж: хотелось поддержать связь с друзьями.

К его приезду Боб и Рита уже обосновались на Ленсфилд-роуд, за католической церковью, теперь они занимали половину дома. Поначалу Тоби показалось, что у них все хорошо. Рита была весела; они держали au pair[31], молодую шведку, которая нянчила девочку, и у Риты были развязаны руки. Дом был убран со вкусом, пластиковые скатерки исчезли. Боб купил кое-какие изящные вещицы: хрустальные бокалы, два серебряных подсвечника, красивый столик-консоль. Как выяснилось, он стал разбираться в старине, и эти приобретения обошлись ему не слишком дорого. Подсвечники он купил в какой-то лавчонке на Рыночной площади.

— Грязные они были до ужаса, но в хороших руках любая вещь засверкает.

Потом он позвал Тоби посмотреть Эстеллу, ее сейчас как раз будут укладывать.

— Ну вот еще, Тоби помрет от скуки, — возразила Рита. Но Тоби пошел с ними.

Эстелла, только из ванночки, лежала на розовом полотенце у Ингрид на коленях и улыбалась им, словно солнце, показывая два зубика.

— Надо признать, она у нас не по возрасту смышленая, — объявила Рита, и в голосе у нее была нотка гордости.

— Скажешь тоже, — обиделся Боб. — Она же сущее чудо, черт подери.

— Вот хвастун! — И Рита рассыпалась игривым смешком.

Боб заблаговременно усвоил стиль жизни ученого мужа: перед обедом — белое вино в новых хрустальных бокалах, к обеду — неплохой кларет. Но сам обед был далеко не профессорский: запеченные в тесте куски говядины, а к ним соус, до того вязкий, что вилка прямо-таки стояла в нем. В обязанности Ингрид стряпня не входила, а Рита готовила кое-как. Шведка, простоватого вида девушка, обедала с ними вместе, она не поднимала глаз и упорно молчала, видимо не уверенная в своем английском.

Наконец обед был закончен и Ингрид поднялась к себе в комнату заниматься; вот тут-то, за кофе Рита вдруг спросила:

— А где же ваш приятель? Давно не видела его постной физиономии.

— Ты это о ком? — спросил Тоби, хотя прекрасно понимал, про кого она спрашивает.

— Об Эйдриане, о ком же еще? Он у нас сто лет не показывался.

— И у меня тоже. По-моему, он вообще уединился и ото всех скрывается.

— Рассказывай, рассказывай! Когда увидишь его, можешь передать, что мы по нем скучаем. Живчиком его не назовешь, но он действует на меня как-то успокаивающе, правда, Боб?

Боб промолчал.

Тоби решил, что Боб сейчас и сам попытается скрыться — удерет в лабораторию, но тот не уходил. В последнее время он приглядывал за Ритой — видимо, не столько из любви, сколько от беспокойства.

— Эйдриану надо было пойти на телевидение, я ему сколько раз говорила.

— Вот уж что нужно ему меньше всего, — возразил Тоби. — Он хочет тихой, уединенной жизни.

— А я — нет, — внезапно рассердилась Рита, — но мне все равно ее навязали. Даже на танцы нельзя сходить: Боб их ненавидит, а уж если пойдет танцевать, все ноги мне отдавит.

— Раз так, не заставляй меня, — сказал Боб. Голос его прозвучал добродушно, но в нем была тревога.

— И раза три в неделю он обедает в колледже, — гнула свое Рита. — Весело мне живется, как ты считаешь?

А Тоби размышлял над тем, до чего непохожа эта женщина на то робкое юное создание, каким она была в день свадьбы. Насколько прочен этот брак, и вообще, остался бы Боб с нею, если б не ребенок? Интересуется Рита одним только Эйдрианом или другими мужчинами тоже? Наверное, нет. Она прямо помешалась на нем. А заполучить Эйдриана ей не удастся, пусть и не мечтает.

— Послушаем-ка мы пластинки, — сказала Рита, — а то девчонка опять ревет. С меня ее воплей на сегодня хватит.

— Не беспокойся, Ингрид с ней сладит.

— Бедняга Ингрид.

Тоби чувствовал, что Рита становится ему отвратительна. Редко кто вызывал у него такое отвращение. Обычно он людям симпатизировал и добивался ответной симпатии.

Против ожидания она поставила не свой любимый рок-н-ролл, а подобрала пластинки на вкус Боба. А тот чувствовал музыку, хоть и не был ее знатоком. Вивальди, увертюра к «Мейстерзингерам», половецкие пляски из «Князя Игоря». Боб слушал и явно успокаивался. Лаборатория, музыка, дочка — все это заполнит его жизнь.

Когда Тоби собрался уходить, Рита вдруг стала с ним ласковее.

— До чего приятно было тебя повидать. Почему ты появляешься так редко? Поверь, я рада, когда к нам приходят. А то, понимаешь, все одна и одна. — Лицо у Боба вновь стало раздраженное. — Я ничего не говорю, квартира у нас вполне сносная. Но Ингрид — это же не компания. Иной раз заглянет мама, когда улучит минутку, или папа, если он не на дежурстве. Но время тянется так медленно, — вдруг добавила она совершенно другим тоном: задумчиво, грустно, склонив голову набок. — Кстати, как там Мейзи?

— Еще не вернулась. Но должна скоро приехать.

— А где она?

— На Багамских островах.

— Подумать только, до чего здорово быть богатым, а? Как бы мне хотелось совершить кругосветное путешествие.

— Когда меня возьмут в колледж, мы с тобой поездим, — сказал Боб. — Жди и не теряй надежды.

На прощание Рита поцеловала Тоби в щеку. А он твердо решил впредь от ее приглашений уклоняться.

На следующей неделе он получил письмо от Эдуарда Крейна: во вторник состоится премьера его новой пьесы. В письмо были вложены два билета.

«Хотите приходите, хотите — нет. Боюсь, что пьеса быстро „пройдет“, как вы однажды выразились, на репетициях все время что-нибудь не ладилось. Но если у вас есть желание побывать на премьере не слишком удачной — милости прошу: возможно, она вас позабавит. Может быть, вы и ваша спутница (или спутник) согласитесь потом поужинать со мной. У меня нет никакого желания обходить после спектакля артистические уборные, и я всегда стараюсь удрать с банкета, который устраивают после премьеры, особенно если он предвещает, что в скором времени по пьесе будут справляться поминки».

Тоби принял приглашение и письменно поблагодарил Крейна. Сходить на спектакль все-таки стоит, решил он и позвонил Мейзи — хотел позвать ее с собою, но она еще не вернулась. В чем дело, почему ее поездка так затягивается? Может, пригласить Клэр? Нет, как бы это не вызвало у Эдуарда подозрение. Уж очень у него тонкое чутье, чересчур тонкое. И потом, Тоби не забыл их разговора в линтонской пивной.

Как раз в это время на горизонте вновь появился Эйдриан, он сказал, что охотно составит Тоби компанию. Ни один из друзей никогда не бывал на премьере. Новая пьеса Крейна — называлась она «Чародейки» — была, как и предыдущая, написана на историческом материале: культ ведьм при дворе Элинор, герцогини Глостерской. Публика была весьма изысканная, во всяком случае в партере. Эдуард сидел в первом ряду бельэтажа, он не подошел к молодым людям, а лишь помахал им рукой.

Едва поднялся занавес, они почувствовали неладное: не то чтобы дело было совсем плохо, но можно было заранее предсказать, что особого успеха пьеса иметь не будет, а если какой-то успех на ее долю и выпадет, то лишь благодаря популярности автора. Тоби и Эйдриану неприятно было сознавать, что настроение зрительного зала действует на них заражающе, ведь им самим пьеса нравилась и так хотелось восторгаться ею. В антракте друзья вышли покурить, пить они ничего не стали — цены в театральном буфете были недоступные. Эдуард не показывался.

Они обратили внимание на то, что зрители ни единым словом не упоминают о пьесе. Говорят о чем угодно, только не о ней. Мимо то и дело проходили разные знаменитости, чьи лица были им знакомы по телепередачам и снимкам в газетах, и это произвело на молодых людей большое впечатление. Впрочем, знаменитости в своих разговорах тоже не упоминали о пьесе. Тоби и Эйдриан стали опасаться, что публика примет спектакль с откровенной враждебностью. Но нет. Зал держался вполне корректно. Занавес поднимали пять раз. Раздавались возгласы: «Автора!» — однако Эдуард Крейн, разумеется, не выходил, теперь это уже было не принято. Но когда толпа поплыла к выходу, Крейн появился в зале: он искал их.

— Ну что ж, — сказал он, — рецензии в завтрашних газетах будут вежливые, и только, а этого, конечно, маловато. Пойдемте-ка через сцену. Так мы выберемся отсюда быстрее.

Тоби и Эйдриан обрадовались: им еще ни разу не доводилось бывать за сценой. Они брели за Крейном сквозь пыль и мрак, перешагивая через кабели, лавируя между нависающими громадами декораций, пробираясь по лабиринту коридоров, где гуляли сквозняки. Эдуард уверенно вел их за собою. Сперва зашли к исполнительнице заглавной женской роли, и он представил ей молодых людей (актриса еще была в гриме, и Тоби подивился, до чего грубо она размалевана).

— Вы были изумительны, дорогая, — сказал Крейн таким невыразительным тоном, что слова его прозвучали иронически. Актриса стала настойчиво угощать их джином. Как оказалось, она оценивала положение весьма реалистически.

— Ну что ж, Эдуард, дорогой мой. Кое-как, с грехом пополам мы вышли из положения. Но зал остался холоден. — Она повернулась к Эйдриану — он всегда привлекал внимание женщин. — Ну, а вы что скажете?

— Мне чрезвычайно понравилось. По-моему, пьеса замечательная и ваше исполнение — тоже.

— И по-моему, — поддержал его Тоби.

Потом они зашли к исполнителю заглавной мужской роли и еще кое к кому из актеров; затем к режиссеру — вид у него был удрученный. Снова и снова их поили джином.

— Вы на банкет пойдете, Эдуард? — спросил режиссер без особой надежды в голосе. Обычаи Крейна были ему известны.

— К сожалению, не смогу. Но завтра мы получим результаты вскрытия.

Отделавшись от них всех, Эдуард повел молодых людей в ресторанчик, куда никто из актерской братии не заглядывал.

— Вот так, — сказал он. — Месяца три продержимся. Что тут еще скажешь? В общем, поговорим о чем-нибудь другом.

Он внимательно расспросил юношей об их успехах, немного поболтал с ними об общих друзьях. Как там Аманда? Мейзи?

— Все еще за границей, — ответил Тоби. Подогретый несколькими порциями джина и вином — Эдуард сам пил очень много и упорно подливал им, — он упомянул о Ллэнгейнах.

— Ах, эти, — небрежно бросил Эдуард, — Крезы. Они куда состоятельнее Аманды, но не так любят это показывать. Это я не в осуждение. Я как раз люблю Аманду за то, что она не делает из своего богатства тайны и приобщает к нему других. — Видимо, чутье у Эдуарда не очень притупилось от вина и разочарования: он тут же бросил на Тоби острый взгляд. — Вы ведь знакомы с Клэр? Ну конечно же, знакомы. И Эйдриан, разумеется, тоже. Странная девушка. Вы слишком молоды, и вам, вероятней всего, не доводилось слышать о таком литературном персонаже — Сельская простушка[32]. Вот и Клэр частенько прикидывается простушкой, а между тем это вовсе не так. Очень проницательна. И всегда получает то, чего хочет. Вот Мейзи, мне кажется, это удается редко — впрочем, наверняка не скажу. Да я и не очень себе представляю, чего именно ей хочется. Вы после Хэддисдона виделись с Клэр?

— Да, разок. Красивая девушка, хотя несколько крупновата на мой взгляд, — сказал Тоби с подчеркнутым пренебрежением.

— Уверен, что вы именно так и думаете, — ответил Эдуард.

И разговор перешел на другие темы.

17

Теперь они с Мейзи снова встречались постоянно, причем иногда у него дома, потому что миссис Робертс просила приводить ее к ним и сочла бы странным, если б и он не приглашал Мейзи к себе чаще, чем раньше. Время от времени Тоби виделся и с Клэр. Опасаясь, как бы Мейзи об этом не проведала (хотя пока, судя по всему, она ничего не знала), он в конце концов решил сказать ей полуправду.

— На днях я столкнулся на улице с Клэр и угостил ее чашкой кофе.

— А… а… — На мгновение Мейзи умолкла. Потом удивленно проговорила: — А она мне об этом ни словом не обмолвилась.

— Так ведь дело было только на прошлой неделе.

— Но на прошлой неделе мы с ней виделись.

— Малыш! — Тоби принужденно рассмеялся. — Значит, я виделся с нею после тебя, да и вообще какое это имеет значение?

— Никакого. Просто я терпеть не могу, когда от меня что-нибудь скрывают.

— Но тут и рассказывать не о чем. Ну, приезжала она на денек за покупками. Говорили мы главным образом о маминых картинах. Девушка она славная, но очень уж дюжая, могучая.

— Про меня этого не скажешь.

На какое-то время Мейзи успокоилась, но все-таки на душе у Тоби было тревожно.

— Зато у тебя дух могучий, — сказал он, и Мейзи улыбнулась. Но через некоторое время спросила:

— В какой день ты виделся с Клэр?

— Не то в четверг, не то в пятницу. Забыл.

— А что она делала на Гауэр-стрит?

— Вовсе не на Гауэр-стрит. Я встретил ее на Сент-Джеймс-сквер. Брал в библиотеке книги.

— Странно все-таки.

Он мягко возразил:

— Не надо подозревать меня в гнусных преступлениях.

— Я и не подозреваю. Я только сказала, по-моему, это как-то странно. Конечно, ничто не может помешать тебе встречаться с Клэр.

— Милая, да я встретился с нею всего один раз, — сказал Тоби (хотя и мог поставить себя этим в весьма затруднительное положение).

— Что ж, я не могу считать тебя своей собственностью, — проговорила Мейзи без всякого выражения. Тоби ничего не ответил, и в тот раз она больше о Клэр не заговаривала.

Пьесу Эдуарда передали другому театру и уже там месяца через полтора сняли. Все получилось именно так, как он предсказывал. Эйдриан готовился к посвящению в сан. От Боба и Риты вестей не было. Сам Тоби упорно занимался, хотя в душу ему и закрадывалось подозрение, что Тиллер не слишком высокого мнения о его способностях.

Только у миссис Робертс дела шли как нельзя лучше. Имя ее стало известно за океаном (журнал «Тайм» поместил небольшой ее снимок), на картины по-прежнему был спрос: не то чтобы их рвали из рук, но покупали довольно часто. Муж даже настаивал на том, чтобы переехать в другой дом — ведь она художница, и ей нужна удобная студия, — но тут миссис Робертс была непреклонна. Она не намерена менять привычный образ жизни. Спинка стула — отличный мольберт, и вообще им удобно в их нынешнем доме, так ведь? То, что она не желает никуда переезжать, стало известно нескольким репортерам — время от времени они совершали на нее набеги, но обычно им мало что удавалось выведать. Она донимала Тоби своей щедростью.

— Ты же знаешь, я не люблю брать у тебя деньги, — возражал он.

— А что прикажешь мне с ними делать? Зря ты, молодым людям иной раз охота пошвыряться деньгами!

И Тоби купил себе подержанную малолитражку: с одной стороны, это было для него предметом гордости и давало ощущение независимости (теперь он мог сам возить Мейзи, а при случае — и Клэр), а с другой — несколько его унижало. Впрочем, оба его романа были в состоянии застоя. С Мейзи все шло по-прежнему: его так тянуло к ней, ему так нужно было тепло ее тела, что он и помыслить не мог о разрыве. А что до Клэр, то после того первого крепкого поцелуя никаких сдвигов в их отношениях не было. Она любила бывать с ним и открыто говорила об этом, но не более того. И Тоби стал подумывать — а может, он только попусту теряет время?

В марте на него — хотя не прямо, а косвенно — обрушился тяжелый удар. В газетах появились броские заголовки. Против молодого кембриджского ученого возбуждено дело: он обвиняется в избиении жены. Доведенный до белого каления, Боб бросился на Риту с кулаками, и та побежала прямехонько к своему папаше-полицейскому. А потом обратилась в суд с просьбой оградить ее от посягательств со стороны Боба. Суд удовлетворил ее ходатайство, приговорил Боба к штрафу в пятьдесят фунтов и возложил на него судебные издержки. У Риты, выступавшей с показаниями, был фонарь под глазом, и это произвело тяжелое впечатление на ее подружек, но друзья Боба держали его сторону, хотя и не особенно это демонстрировали. Ведь им была известна вся история этого брака.

Рита добилась своего: суд вынес решение о раздельном жительстве супругов. Сама она осталась с Ингрид и ребенком на Ленсфилд-роуд, а Боб вернулся в свою комнату в колледже.

Тоби немедленно поехал в Кембридж и застал Боба в ужасном состоянии. Никогда прежде не доводилось ему видеть, чтобы взрослый мужчина плакал, и от этого зрелища ему стало не по себе.

— Тоб, до этого я на женщину в жизни руки не поднял. Но она заладила: «Эйдриан, Эйдриан, Эйдриан», а девочка заходилась от крика, и, если она подаст на развод, я потеряю Эстеллу навсегда. Мне этого не вынести. После такого приговора девочку, безусловно, отдадут ей, а если бы даже отдали мне, что я бы стал с нею делать? В колледже со мною держатся очень порядочно. И все-таки я не хожу обедать в нашу столовую, затаился в своей норе, как мышь. Но так же не может продолжаться до бесконечности.

Тоби полез в шкаф и дал Бобу выпить — он просто не знал, что еще можно для него сделать. У Боба оказался изрядный запас виски.

— Поверь, на меня нашло какое-то помрачение. Только и помню, как врезал ей первый раз, а дальше — хоть убей, ничего вспомнить не могу. Чувствую себя форменным чудовищем. И так, наверное, будет до самой смерти.

Тоби медленно выговорил:

— Все мы знали, что в конце концов она доиграется. И беспокоились за тебя. А Эйдриану вообще пришлось дать задний ход.

— Бог свидетель, я Эйдриана не виню. Рита просто на нем помешалась.

— По-моему, тебе надо помаленьку вылезать на свет божий, и пропади все пропадом!

— Единственное, что она может сейчас предъявить, это парочку синяков. Ой, не могу. Господи, если б можно было повернуть время вспять! Да я ради этого готов глаза выплакать. И понимаешь, я ведь не был под мухой, ничего похожего, дело было после завтрака, я как раз уходил в лабораторию. Теперь мне все это кажется каким-то кошмаром, — добавил он, что прозвучало не слишком оригинально.

Тоби протянул ему платок, и Боб оторопело уставился на него, словно это какая-то окаменелость и он не знает, что с нею делать. Однако в конце концов использовал платок по прямому назначению, а затем пошел ополоснуть лицо. Вернувшись, он налил себе пальца на три виски и выпил, не разбавив. Он предложил виски и Тоби, а затем снова заговорил о своей беде.

— Совершенно не могу сосредоточиться на работе. Один эксперимент уже загубил. Чувствую, что мне из этого не выкарабкаться.

— Послушай, — сказал Тоби, — люди же знают, что она сама нарывалась на скандал. Но если ты даже допустишь, чтобы история эта испортила тебе жизнь, никак нельзя, чтобы она погубила твою карьеру.

Он сказал это с такой необычной для него горячностью, что Боб взглянул на него изумленно, позабыв на миг о своем горе.

— Да нет, не испортит, это же не навечно. Но сейчас… Ох, дьявольщина, знал бы ты, какой свиньей я себя чувствую. Мне все кажется, это натворил не я, а кто-то другой.

— Понимаю, каково тебе. Но со временем это пройдет. Должно пройти.

— Ну да! — угрюмо возразил Боб. — Скажешь тоже.

Выяснив, что у Боба целый день не было во рту ни крошки, Тоби повел его в маленькое кафе на одной из боковых улочек. К его удовольствию, Боб набросился на еду и стал поглощать ее с волчьим аппетитом, словно только это и было у него на уме.

— Вон сколько я съел, — сказал он под конец. — Видно, этого-то мне и надо было.

Один из сотрудников лаборатории, случайно заскочивший в кафе, поздоровался с ним приветливо, как ни в чем не бывало. Боб в ответ поднял руку и улыбнулся вымученной полуулыбкой.

Когда они кончили есть и закурили, он спросил Тоби:

— А что думает Мейзи?

— После того как я узнал о твоих делах, мы с ней еще не виделись. Но могу точно сказать: она думает так же, как и все. Слушай, зря ты вообразил себя каким-то прокаженным. От этого тебя еще больше развозит. Надо как-то собраться, понимаешь?

— Прямо не знаю, как буду смотреть Мейзи в глаза.

— Можешь на нее положиться, как на каменную гору, — объявил Тоби, хотя вовсе не был в этом уверен. Он-то знал, чью сторону она примет, кому бессознательно будет сочувствовать. — Она понимает, что к чему.

Когда Тоби вернулся в Лондон, квартирная хозяйка сказала, что его спрашивала по телефону мисс Феррарс и будет звонить еще. Мейзи и в самом деле позвонила через десять минут. Ему совсем не улыбалось обсуждать с ней дела Боба во всеуслышание — телефон стоял у подножия лестницы, и, хотя хозяйка не отличалась любопытством, самая мысль о том, что разговор слышат посторонние, была ему неприятна.

После первых же слов Мейзи стало ясно, что положиться на нее, как на каменную гору, Боб не может.

— Ты слышал про Боба и Риту? Вот скотство, а?

— Я был сегодня в Кембридже, малыш. Виделся с ним. Он совершенно сломлен.

— Так ему и надо! Могло тебе прийти в голову, что он бросится на человека с кулаками?

— Но Рита его на это спровоцировала, понимаешь?

— А мне все равно. Это скажется на его будущем?

— Нет. Почти все на его стороне.

— Только не я. Тоби, я не понимаю, как ты можешь ему сочувствовать!

Но он мягко возразил:

— Малыш, не будем говорить о Бобе и Рите. Тут мы никогда не сойдемся. А уж с тобой ссориться мне никак бы не хотелось.

Она молчала так долго — он даже подумал, что испортилась линия.

— Хорошо, — сказала она наконец, — не будем ссориться. Хотя я просто не понимаю, как ты… Ну, ладно. Не сердись. Я ведь звоню, чтобы спросить тебя, не приедешь ли ты в Хэддисдон в конце той недели. Мама пока еще не открыла сезон в своем цирке… — (Пожалуй, в этих словах дочернее чувство ощущается меньше обычного?) — Струнного квартета не будет. Наверно, приедет Эдуард. Может быть, Питер Коксон, хотя не исключено, что он еще в Нью-Йорке. Эйдриана пригласить?

— Только не в этот раз. — И тут, внезапно поддавшись острому любопытству, Тоби спросил о том, что его интересовало давно, — насчет жены Эдуарда.

— А ты разве не знаешь? Они развелись десять лет назад. У них была девочка, но она умерла.

— Вот не знал, прости.

— Никогда даже виду не подавай, что я тебе про это рассказала. Он не выносит, когда его жалеют. Что ты будешь делать на этой неделе?

Но Тоби не любил, чтобы его спрашивали, где он был и куда собирается.

— Работать, по-видимому.

— Значит, до субботы я тебя не увижу?

— Пожалуй, не стоит.

— Ты на меня не сердишься за то, что я сказала насчет Боба?

— Нет. Но больше об этом говорить не будем. Как мне к вам ехать, поездом?

Да, ответила Мейзи, поездом, на машине все равно долго, а она, как обычно, встретит его на станции. Голос у нее был подавленный.

Но на платформе он увидел прежнюю Мейзи — безмятежную, оживленную, ненакрашенные розовые губы изогнуты в улыбке. Она крепко обняла его прямо на глазах у начальника станции, и Тоби это не понравилось. Он все еще пытался хранить от посторонних свои тайны, хотя и сознавал, что почти все они так или иначе вышли наружу.

— Редкий же вы у нас гость! — воскликнула Аманда, влетая в холл, чтобы с ним поздороваться. Она напоминала идущий на всех парусах галеон, и он только теперь понял, как красива она, вероятно, была раньше, во всем блеске своей молодости: прямо Клеопатра — не хватает лишь пресловутой ладьи. — У нас здесь только Эдуард, больше никого. Ну, вы двое делайте что хотите, а я занята.

И, сердечно расспросив его о матери, она умчалась по каким-то своим таинственным делам.

День выдался прекрасный, и Тоби с Мейзи вышли в сад. Взяв Мейзи за руку, он ощутил ее податливость, все тело ее как-то сразу стало податливым.

— Люблю раннюю весну, — сказала она. — Чувство такое, будто и сама начинаешь жизнь заново.

Может быть, в этих словах есть скрытый смысл? Как будто нет. Он поцеловал ее и почувствовал — она сама нежность. Нет, сегодня надо обходить острые углы.

По лужайке к ним шел Эдуард Крейн.

— Совсем тепло, может быть, выпьем здесь, на воздухе? — предложила Мейзи. — Хорошо?

— Прямо тут, — поддержал ее Крейн. — Сейчас все принесу. Ваши вкусы я знаю.

Казалось, за то время, что они не виделись, настроение у Эдуарда заметно поднялось. Но Тоби вдруг понял, что Крейн очень одинок, причем одиночество его добровольное. Что-то в Аманде его привлекает, и хотя его явно не тянет к ней как к женщине, что-то же заставляет его бывать у нее постоянно. Может быть, просто ее бьющая через край энергия, заразительное жизнелюбие? Блестящей Аманду не назовешь, она не интеллектуалка, но у нее есть вкус, она всегда в курсе всех новинок искусства, а вот Эдуард, как уже понял Тоби, человек большого интеллекта, хотя и не любит это показывать. И в курсе новинок искусства быть не стремится.

— Он так успокоительно действует на окружающих, — сказала Мейзи, — во всяком случае, на меня. А на тебя?

И хотя Тоби ответил: «И на меня тоже», на самом деле он вовсе так не считал. Уж очень Эдуард проницателен. Даже чересчур.

Крейн вышел из дома, неся поднос.

— Вот, пожалуйста. Тоби, может быть, я налил вам слишком много воды? Не хотелось тащить сюда кувшин.

На деревьях только начали распускаться почки, появилась первая, коричневатая с восковым налетом зелень. Берега ручья были усыпаны крошечными нарциссами. Было не по сезону тепло, голубизну небес омывало серебристое сияние солнца. Такая погода самая подходящая для Мейзи, таков должен быть ее постоянный внутренний климат.

Вскоре их позвали на ленч, и, войдя в дом, он удивился: оказывается, Аманда приобрела еще одно полотно его матери — тот самый, исполненный в иронической манере автопортрет миссис Робертс в кухне, на который не нашлось покупателя на выставке в Кембридже.

— Когда вы это купили, миссис Феррарс?

— Только на прошлой неделе. Увидела в Арденской галерее, и мне это понравилось. Но я все-таки ушла. Потом вернулась. Картина притягивала меня, понимаете? Покупала я ее не для того, чтобы удачно поместить деньги, и все же надеюсь, что именно так оно и получится: по-моему, картины вашей мамы когда-нибудь окажутся весьма выгодным приобретением. Разумеется, не исключено, что мода на ее вещи преходящая, — добавила она трезво. — С такого рода живописью ничего нельзя знать заранее. Но разве это важно? Мне она нравится, а только это и имеет для меня значение.

Может быть, тут она не совсем искренна, может быть, ей не столько хотелось приобрести еще одну картину миссис Робертс, сколько оказать поддержку ему и его семье? Но Тоби отогнал эту мысль как недостойную. Ведь Аманда производит впечатление человека настолько прямого, настолько честного! В ее искренности просто невозможно усомниться.

После ленча Эдуард объявил, что хочет «всхрапнуть», а Тоби и Мейзи решили прокатиться на машине — они объехали несколько деревушек, разбросанных на чуть всхолмленной местности — непривычному глазу могло показаться, что это равнина. Они остановились, чтобы осмотреть старинную церквушку с геральдическими эмблемами и пышно расписанными гробницами. Рыцарь и его дама в красных с золотом костюмах спали, чинно сложив руки на груди и вытянув ноги.

— Хотелось бы и мне так уснуть в один прекрасный день, — сказала Мейзи, державшая его за руку.

— Этой ночью ты будешь спать совсем по-другому, девочка моя.

Она подняла к нему засветившееся счастьем лицо.

К чаю они вернулись, и оказалось, что их поджидает Клэр. Тоби был ошарашен. Только бы Мейзи не заметила, что его бросило в краску! Будь она проклята, эта тонкая кожа, вечно он краснеет.

— Вот не думала, не гадала, что встречу здесь вас! — сказала Клэр, крепко, по-мужски тряхнув его руку. — Очень рада. Я заскочила ненадолго — выпить чашку чая, — объяснила она Мейзи. Потом повернулась к Тоби: — Мы ведь живем довольно близко отсюда.

Как будто он этого и сам не знал!

Ему стало не по себе. Слава богу еще, что Мейзи пока сохраняет полное спокойствие.

Девушки немного поболтали о платьях, фильмах, общих друзьях. Потом все пошли в дом пить чай, и тут разговор перешел на сад Ллэнгейнов.

— Наше чудовище старик Радкин заболел, и маме приходится делать всю работу самой, — сказала Клэр. — А она ее терпеть не может. Вы ведь наш сад знаете? — спросила она Тоби, но тут же спохватилась: — Да нет, откуда. Вы ведь в Глемсфорде не бывали. Мейзи непременно должна вас как-нибудь привезти.

— Да, непременно, — ответила Мейзи ровным голосом. Но на лице ее вновь появилось уже знакомое ему выражение испуга и боли.

— Что-то там у нас неладно с деревьями, — говорила между тем Клэр. — Мама не знает что. А папа и подавно. Опрыскивают и опрыскивают до одури, но толку никакого.

Мейзи встала, пошла наверх. Клэр, Эдуард и Тоби продолжали разговор, впоследствии Тоби так и не удалось вспомнить о чем. Вскоре Мейзи вернулась и до конца вечера была неестественно оживленна.

Но вот Клэр собралась уезжать.

— Непременно заставьте Мейзи привезти вас к нам, пока сад вообще не погиб, — сказала она.

Для Тоби остаток вечера тянулся невыносимо долго, хотя Мейзи и Аманда были веселы, а Эдуард сохранял обычный безмятежный вид. После обеда опять играли в буриме и в «цитаты с подхватом». У Мейзи все получалось блестяще. Потом она предложила послушать пластинки, но на этот раз ставила не классическую музыку, а популярные мелодии тридцатых годов — песенки в исполнении Кола Портера, Астера и Роджерса. Глаза ее сверкали. Тоби вспомнились слова Ноэла Кауарда о могущественном воздействии легкой музыки — что ж, это глубокая мысль. В тот вечер он основательно налег на спиртное.

Наконец все поднялись наверх и разошлись по своим спальням. Он долго ждал Мейзи, но она не приходила. В конце концов он сам пошел к ней, и предварительно постучавшись, распахнул дверь.

Она сидела, опершись на подушки, свет у нее еще горел.

— Ты был в Глемсфорде.

Он ринулся к ней, вымученно улыбаясь. Словно со стороны видел он эту свою улыбку. Не улыбка, а растянутая щель рта, веселость, под которой таится обман.

— Малыш, не говори глупостей.

— Клэр проговорилась. Думаешь, я не поняла?

Тоби мгновенно наметил план действий. Опустился с нею рядом на постель и обнял за плечи, но она вырвалась.

— Слушай, я и вправду там был, но всего один раз. Она меня затащила силком (говорить такое было низостью, и он сам это понимал). — Я потому не стал тебе рассказывать, что ты ревнивая, а я терпеть не могу, когда меня ревнуют.

— Но ты должен был мне рассказать.

— Пожалуй. Впрочем, это так несущественно, да и вообще тут говорить не о чем. Не думаешь же ты, что Клэр хоть что-то для меня значит?

— Тогда почему же она сразу забила отбой? Ну и дурой же я выгляжу, такой дурой!

— Она потому пошла на попятный, что заметила, какое у тебя стало лицо, — сказал Тоби. Снова он попытался обнять ее, и снова она сбросила его руку.

— Я для тебя ничего не значу. Во всяком случае, всерьез ты меня не принимаешь.

— Милая, ты значишь для меня очень-очень много. Неужели мы рассоримся из-за такого случайного… Такого случайного…

— Мне лгали.

— Мейзи, Мейзи. Если эта ерунда так тебя ранит, мне очень жаль. Что я еще могу сказать?

— Нет уж, лучше не говори ничего! — вспыхнула она. — Ты убил мою веру в себя, а ведь ее у меня не так много, сам знаешь. И всегда знал.

Слезы стояли у нее в глазах, но не проливались.

— Малыш, давай забудем об этом, ладно? Ты нужна мне. Она для меня ничто.

(Опять-таки низость, но ладно уж, семь бед — один ответ.)

В изнеможении она припала к его плечу, и он стал целовать ее — осторожно, деликатно, пробуя ее на вкус, словно плод. На его ласки она отвечала с горячечной порывистостью, но он знал: отношения не наладились. И не наладятся. Когда они разомкнули объятия, она повернулась к нему спиной и тут же уснула. Чтобы не потревожить ее, он не пошел к себе, а остался у нее и до самого рассвета пролежал, не смыкая глаз; это он-то, который после близости с женщиной тут же засыпал каменным сном.

Недели две после злополучного уик-энда в Хэддисдоне (воскресенье Тоби уже едва дотянул) Мейзи не давала о себе знать. Потом от нее пришло письмо:

«Мой хороший!

Я решила, что лучше мне некоторое время тебя не видеть. Надо как-то отдышаться и прийти в себя. Если ты скажешь, чтобы я верила тебе, я поверю, но все это меня потрясло ужасно. Сама понимаю, что, может быть, делаю из мухи слона. Приезжай опять в Хэддисдон, и поскорее, как только у мамы откроется „сезон“. — И не утерпела-таки, добавила: — Вряд ли Клэр снова заявится экспромтом.

Я работаю в антикварном магазинчике в Левенеме — надо же чем-то заниматься. Работа моя заключается главным образом в том, что я смахиваю пыль с невероятно хрупких вещиц и ожидаю покупателей, а они не идут. Может, когда начнется сезон отпусков, нам удастся заполучить туристов. Работа — очень так себе, но мой жалкий диплом не позволяет рассчитывать на другую. Я бы заработала больше, если б пошла в секретарши, но им положено знать стенографию и уметь печатать на машинке, а я просто не в состоянии этому сейчас учиться. Как бы то ни было, у меня все в порядке, и я скучаю по тебе. Скоро опять напишу, но какое-то время мне надо побыть одной.

Прости меня, если я досаждала тебе своей ревностью, но мне кажется, кто не ревнует, тот не любит».

Что ж, для Мейзи письмо довольно спокойное, решил Тоби, ведь это натура страстная. И ответил коротким нежным письмецом.

Некоторое время спустя ему вдруг позвонила Аманда. Она хотела бы, чтобы он позавтракал с нею, если, конечно, это не помешает его работе. Голос у нее был оживленный, уверенный; и все же то не было брошенное ненароком приглашение. То был приказ. Тоби ответил, что будет рад повидать ее, и, чтобы не оттягивать черного дня, предложил встретиться завтра же.

— Хорошо, — сказала она, — приходите к часу дня в «Жардэн де гурме» на Грик-стрит.

Тоби пришел первым и, хотя был сильно встревожен, решил никак этого не показывать. Аманда явилась с некоторым опозданием. Вид у нее, как всегда, был немножко сумасшедший (а сумасшедшей она отнюдь не была), но внушительный. В руках у Аманды был роман Монтерлана «Жалость к женщинам». Шляпа из белых перышек прикрывала большой пучок.

— Я не этот столик хотела, — объявила она метрдотелю, которому явно была знакома. — Он слишком на виду. Мы перейдем.

Они перешли за другой столик. Аманда приветливо заговорила с Тоби, заказала аперитивы и незамедлительно вынесла приговор книге Монтерлана.

— Почему этот человек нравится женщинам? Он же их ненавидит. Вот так жалость к женщинам! Нет у него к ним ни капли жалости. И все-таки они к нему льнут. Должно быть, в глубине души мы все мазохистки, хотя признаваться себе в этом не желаем. Я, например, такого за собой определенно не замечаю. Но он изумительный стилист, и работа у него ладится. Кстати, а как продвигается ваша?

— Идет помаленьку, — ответил Тоби. Он не стал снова благодарить ее за проведенный в Хэддисдоне уик-энд — это он уже сделал в письме; с такого рода корреспонденцией он всегда был чрезвычайно пунктуален.

— Бедный Эдуард, — сказала Аманда после того, как у нее приняли заказ. — Боюсь, для него это страшный удар. Впрочем, он никогда и ничем не выдает себя.

Но Тоби знал, что Крейну случалось себя выдавать.

— По-моему, пьеса захватывающая. Что сталось со зрителями? Что им нужно? — недоумевала Аманда.

— Видимо, так: сперва художник расходится в фазах с современной модой, а потом, нисколько не меняя своей манеры, вдруг снова оказывается в фаворе у публики.

— Мудрые слова, — сказала Аманда, — очень мудрые.

И тут же с горячностью стала уговаривать его, чтобы он во что бы то ни стало привез в Хэддисдон миссис Робертс:

— Ведь она все еще числится в «львицах».

Этим «все еще» она словно хотела подчеркнуть, что слава миссис Робертс уже пошла на убыль.

— Право же, миссис Феррарс…

— Можете называть меня просто Амандой.

— Благодарю вас. Право же, она ни за что не хочет вылезать из своей раковины. Сам не понимаю, как мне удалось тогда вытащить ее в Кембридж.

— Но в тот вечер она держалась замечательно.

— А говорит, что окаменела от страха.

— Нет, такого не было, — уверенно заявила Аманда. — Но это хороший предлог для того, чтобы «не вылезать из раковины», как вы выразились.

— Она всегда жила очень замкнуто, словно в укрытии.

— Что ж, она сама его создала для себя. Мне это понятно. Был и в моей жизни такой период, когда я жила отшельницей — хотя вы, вероятно, этому не поверите.

— Признаюсь, поверить действительно трудно.

Тоби все время был настороже. Он знал совершенно точно: она хочет что-то ему сказать и удерживает ее вовсе не страх. Просто она дожидается благоприятного момента.

К ним подкатили столик со сладостями, и она долго и очень внимательно его осматривала, но потом объявила, что ничего не возьмет, ограничится кофе. Тоби сказал, что и он тоже.

— Нет, непременно отведайте хоть чего-нибудь. Вам же не нужно себя ограничивать, чтобы сбросить вес, правда? В этом нет ни малейшей необходимости.

Но он вежливо отказался.

— Вы, должно быть, знаете, что Мейзи стала работать? Скучно ей там, но она говорит, что не может сидеть весь день дома. Возможно, ей удастся в скором времени подыскать себе что-нибудь более подходящее. — И вдруг она сказала без обиняков: — Она несчастлива. Вам это известно?

— Мне очень жаль, — ответил Тоби, — но, право же, я не знал.

Аманда обежала зал взглядом и понизила голос:

— Мне нужно поговорить с вами начистоту. Я не из тех, кто ходит вокруг да около.

Сердце у него упало.

— Слушаю вас, — только и смог выговорить он, стараясь сохранять самый беспечный вид. Секунду-другую она молчала, и он остро ощутил ее самоуверенность, устрашающую напористость и некоторую вульгарность.

— Я знаю, вы спите с ней. Я всегда знаю, что делается у меня в доме.

От этих слов у него стало скверно на душе, он почувствовал себя предателем, злоупотребившим ее гостеприимством, а ведь именно так оно и было.

— Мне это, конечно, не нравится. А какой матери понравилось бы? Но с современной молодежью особенно не поспоришь, нечего и пытаться: все равно сделают по-своему. Разве не так?

— Я очень к ней привязан. И мне жаль, что произошло все у вас в доме.

— Да, вы к ней привязаны. А вот она вас любит, к сожалению, — раньше бы я так не выразилась. И это совсем другое дело. Вы поссорились?

— Нет, что вы!

— Почему люди думают, что я слепа, как крот? — В голосе ее зазвучало раздражение. — Все, конечно, вышло из-за Клэр. Вы ездили к ней в Глемсфорд, а от Мейзи почему-то скрыли.

— Это было глупо с моей стороны. Но уверяю вас, Клэр для меня ничего не значит.

— Вот что я вам скажу. Еще девочкой Мейзи терпеть не могла неожиданностей, даже приятных. Перед днем рождения и то обычно заранее спрашивала, что ей подарят. И вообще она предпочитает знать правду, пусть самую горькую. Порой мне кажется, вы просто тупы, если умудрились этого не заметить. Ведь она не из-за Клэр расстроилась, нет для нее непереносимо другое: Клэр знает, что она, Мейзи, ни о чем не знала.

Но Тоби уже оправился от смущения.

— Поднять такой шум из-за Клэр просто нелепо. В конце концов Мейзи с этим примирится.

— Неужели вы не понимаете, что есть вещи, с которыми девушки ее типа до конца примириться не могут? Со временем она позабудет эту историю, а все-таки нет-нет, да и припомнит. Послушайте, Тоби, — допивайте-ка кофе, он стынет, — если у вас нет в отношении Мейзи серьезных намерений, лучше вам с ней порвать. Я освоила эту науку еще смолоду. Вы мне по душе, но я не хочу, чтобы Мейзи мучилась. Вернее, пусть она отмучается сразу; сознавать, что с этим покончено, мне будет легче, чем постоянно видеть ее в угнетенном состоянии. Само собой, она ничего мне не говорила. Она вообще редко со мною делится, хотя мы с ней довольно близки.

Тоби призадумался. Как и после разговора с Эдуардом Крейном, он был поражен тем, что вмешательство посторонних в его личные дела не вызывает в нем возмущения. Из разговора с Амандой всего тягостней для него были слова: «У меня в доме». Звучит несколько напыщенно, но что правда, то правда.

Хотя Аманда и сказала, что сладкого есть не будет, она взяла себе кусок пирога с вишнями и теперь поедала его.

Наконец Тоби сказал:

— Аманда, мне ужасно жаль, что все так вышло. Но обещаю вам больше Мейзи не расстраивать. Я вел себя как последний осел, сам понимаю.

— Я бы сказала, гораздо хуже, но не будем в это углубляться.

— Знаете, я без нее не могу.

— Сейчас, пожалуй, и в самом деле не можете. И вы действительно вели себя как последний осел — впрочем, с молодыми людьми такое бывает.

Она доела пирог, осторожно слизнула с верхней губы пятнышко красного сока.

— Вот и все, — бросила она. — Все, что я собиралась вам сказать.

И она в самом деле больше не касалась этой темы. Заговорила о своем предстоящем «сезоне», выразила надежду, что Тоби все же удастся уговорить миссис Робертс выбраться в Хэддисдон.

Когда она расплатилась по счету и они поднялись, Тоби вызвался сходить за такси.

— Не утруждайте себя, дорогой. Моя машина, должно быть, уже здесь.

И действительно, как только Аманда вышла из ресторана, шофер подкатил к подъезду. Ему даже не пришлось искать место для стоянки.

— Вас подбросить? — спросила Аманда.

— Вы очень любезны, — ответил Тоби, — но я хотел бы завернуть к «Фойлу», мне нужны кое-какие книги.

Он смотрел вслед отъехавшей машине — Аманда восседала в ней среди кучи свертков — и спрашивал себя, сильно ли она на него сердится. Трудно сказать. По-видимому, не очень; и уж, во всяком случае, настолько считается с желаниями Мейзи, что сочла нужным быть с ним обходительной. Как бы то ни было, впредь он в Хэддисдоне спать с Мейзи не будет.

Впрочем, ему больше и не представилось такой возможности. Отныне его приглашали только на завтрак. Или на чай. «Цирк» открылся в обычном своем составе. Не было только Эдуарда Крейна — он уехал в Нью-Йорк попытать счастья со своей пьесой, и ее действительно приняли там куда лучше, чем в Лондоне. Теперь Тоби и Мейзи снова встречались постоянно, и она опять стала с ним ровна и нежна. Знает ли она, что матери все известно? Он понятия не имел. Как и все с виду открытые люди, она умела тщательно хранить свои тайны.

В кружке Аманды появились новые для него лица: струнный квартет (все четверо без умолку чирикали, как воробьи, и показались ему ужасно глупыми), художник-абстракционист, трое каких-то молодых людей, которых ему представили мимоходом, и в их числе — двадцатичетырехлетний баронет. Тоби решил, что это завидная доля, в таком возрасте уже баронет. Место под солнцем? Что ж, в известном смысле — да. Он понимал, что всем этим молодым людям Мейзи нравится. И хоть не ревновал ее в общепринятом смысле этого слова (скажем, так, как ревновала его она), одно сознание, что они могут дать ей больше, чем он, уже злило его.

Аманда встретила Тоби со своей обычной экспансивностью: ленча в «Жардэн де гурме» словно и не было. Но ему показалось, что она насторожена. А что он вообще о ней знает? Очень мало. И лишь то, что лежит на самой поверхности. Кто она — мать-тигрица, бросающаяся на защиту своего детеныша? Или же эмансипированность все-таки взяла в ней верх? Может быть, впервые в жизни ему пришло в голову, что, по сути дела, он плохо разбирается в людях. Не только в Аманде, нет, в людях вообще.

В Лондоне он виделся с Мейзи довольно регулярно. Они так подходили друг другу физически, что когда она была с ним, он даже представить себе не мог жизни без нее. Пылкая, нежная, она стала к тому же искусней — приобрела некоторый опыт. И больше уже не докучала ему упреками: чутье подсказало ей, что это верный способ вызвать у него раздражение. Однажды Тоби съездил в Левенем, увидел, как Мейзи бродит по антикварному магазинчику, смахивает пыль с разных хрупких вещиц (все, как она описала в своем письме), переставляет их, стараясь, чтобы витрина выглядела как можно привлекательней.

— Обучаюсь, — пояснила Мейзи, и ему показалось, что она вложила в эти слова какой-то особый смысл.

В июне пришло письмо от Клэр: приглашение на один из балов «Майской недели»[33]. У нее есть билеты, но нет партнера, «во всяком случае, стоящего. Не могли бы Вы составить мне компанию? Не знаю, будет ли Мейзи против, вернее всего, будет. Но в конце-то концов, что мы с Вами делаем плохого? Мы же люди безобидные — и Вы, и я, правда?»

Но он отказался: в Кембридже они были бы слишком на виду. Разумеется, в письме к Клэр он не упомянул об этом. Просто написал, что в это время будет во Франции. Ужасно досадно упускать такой случай, но ничего не поделаешь. Она ответила короткой запиской: очень жаль, но ничего не поделаешь, придется ей пригласить какого-нибудь жуткого кисляя. «Жизнь — грустная штука, Тоби, и я нередко в этом убеждаюсь».

Чуть ли не целую неделю после этого он чувствовал себя героем — одолеть такое искушение! К тому же он еще не был готов к встрече с Клэр. Придется пока затаиться — ехать во Францию он вовсе не собирался; может быть, удастся при поддержке Тиллера попасть туда на несколько месяцев осенью. Словом, всю «Майскую неделю» он не виделся с Мейзи: как бы она не проговорилась Ллэнгейнам. Правда, ее тесная дружба с Клэр к этому времени дала трещину, но все равно, мало ли что.

Однако в конце триместра произошло событие, сильно его встревожившее. После целого дня работы в Британском музее, возвратившись домой, он застал у себя профессора Тиллера, низенького толстячка с горящими глазами. Он нервно вышагивал по комнате, держа в руках кусок диссертации, который Тоби отважился дать ему на просмотр.

— Послушайте, — заговорил он. — Это не совсем то, что надо. Труда вы затратили много, но у вас просто не хватает знаний. Придется, пожалуй, начать все сначала. Только не вздумайте впадать в панику. Сядьте.

Тоби сел, совершенно убитый. Он не привык к такого рода осечкам.

— Так что же мне делать?

— Первое, о чем мне подумалось, — хорошо бы вам поехать во Францию и следующий триместр поработать там. Надеюсь, вы сумеете что-нибудь наскрести в Национальной библиотеке. Британский музей, полагаю, вы уже выдоили досуха — в пределах своих возможностей. Так как, можете вы поехать? Думаю, кое-какие деньги нам удастся выхлопотать.

— Да, могу.

— Заодно и проветритесь. — Тиллер явно смягчился. — И вообще, немного пожить за границей вам только полезно.

На том и порешили.

Когда Тиллер ушел, Тоби глянул на отвергнутую диссертацию, в которую вложил столько труда и — невзирая на весь свой скептицизм — столько надежд. На него вдруг напала смертельная лень: нет, это подумать только — начинать все сначала. А много ли удастся спасти? Кое-что все-таки удастся. Что ж, съездить во Францию можно, а если у него и там будет такое чувство, что дело сорвалось, — значит, надо переключаться на что-то другое. И пожалуй, уже сейчас ясно, на что именно.

19

В Хэддисдон он поехал в августе, попрощаться перед отъездом в Париж. День обещал быть знойным — такая погода обычно благоприятствовала замыслам Аманды: не иначе как она затеет очередной пикник. Но до чего же неудобно есть, сидя на траве! Куда лучше поесть в доме, за столом. Тоби выехал одним из первых утренних поездов — ему хотелось побыть часок с Мейзи до того, как прибудет «цирк».

Мейзи встретила его на станции — такая, какой особенно была ему по душе: спокойная, улыбающаяся, вид у нее отнюдь не был несчастный, напротив, сулил Тоби полный радости день. Она была в той самой, врезавшейся ему в память белой блузке и бумажной юбке в желтый цветочек.

— Давай покатаемся, — предложила она. — Домой торопиться незачем. Приезжает струнный квартет, и Питер Коксон, и еще несколько человек, ты с ними незнаком. Да, а Джорджа Поллока ты помнишь?

Это был тот самый художественный критик, который так сердечно отнесся к его матери.

— Ну еще бы. Кстати, скоро о маме будет передача по телевидению: семь минут. Пустить их в дом с юпитерами и кабелями она отказалась наотрез, так что придется им снимать ее прямо в студии, а кое-какие из картин разместить на заднем плане.

Они все катались и катались по окрестностям.

— Я буду скучать по тебе, — сказала Мейзи, и в ее голосе ему почудилась стоически скрываемая печаль, впрочем, может, он просто становится излишне чувствительным? — Но я приеду тебя повидать. — Легкий ветерок скорости развевал ее прекрасные волосы. Никогда он не видел волос красивей, а уж если на то пошло, вообще не встречал девушки красивей, чем Мейзи. Последнее время он стал думать о ней куда чаще.

— Придется тебе сегодня слушать Гайдна. Ты не против?

— Не скажу, чтобы он был из самых любимых моих композиторов, но если мне станет невтерпеж, то можно и уйти потихоньку. Я видел — люди уходят, и твоя мама как будто этим не возмущается.

Ответ его удивил:

— Дорогой мой, чем бы то ни было возмущаться — против маминых принципов.

Тоби отнюдь не был в этом уверен.

Они заехали на полчаса в маленькую таверну, выпили пива, поиграли в шафлборд — оказалось, что Мейзи очень искусна в этой игре. Вот таким, считал Тоби, и должно быть прощание — идиллически мирным, приятным и беспечальным. Пол в баре был посыпан песком, пахло табаком и опивками эля. Немногочисленные посетители упорно их не замечали, лишь один старичок украдкой поглядывал на Мейзи, дивясь тому, как умело она играет.

— Нас тут никто не любит, я хочу сказать, нас, пришлых. Мы для них все еще пришлые, хотя живем здесь уже восемь лет, и так пришлыми и останемся, Что ж, с этим свыкаешься. Пусть так и будет — они сами по себе, мы сами по себе.

Аманду они застали в саду. Гости уже начали съезжаться, и хозяйка в развевающемся, словно крылья летучей мыши, одеянии восседала среди них. Она во второй раз представила Тоби струнному квартету, участников которого, казалось, невозможно отличить друг от друга (правда, была среди них одна девушка, но этим все различия и исчерпывались), и еще нескольким людям, чьи имена ему доводилось слышать, но удержать в памяти, как он сразу же понял, все равно не удастся. Эдуарда Крейна пока не было.

За ленчем, как всегда весьма обильным, царила Аманда. Она явно чувствовала себя королевой из королев и испытывала тот особый подъем, какой бывал у нее лишь во время таких вот приемов на свежем воздухе. Тоби разговаривал с Питером Коксоном, к которому все больше проникался уважением — ему уже не казались забавными ни змеиная головка Питера, ни его маленький рост, ни розовый галстук-бабочка. Несмотря на то что в Америке, откуда Коксон только что вернулся, на его долю выпал немалый успех, он нисколько не чванился и уже не обрушивал на собеседника потока слов. Все говорило за то, что он становится солидней.

Тоби успел прочесть половину его нового романа и был под большим впечатлением. Не исключено, правда, что эффект тут достигался определенным приемом: сперва персонажи высказывают какую-нибудь мысль, а потом поступают прямо противоположным образом. Тоби не знал, старый это прием или новый, но решил, что сбрасывать Питера со счетов как писателя было ошибкой. Книга была написана в сдержанном тоне, ни намека на гомосексуализм, которым явно был отмечен первый роман Коксона. На сей раз мужчины причиняли страдания женщинам, а женщины мужчинам. Что это, переход к разнополой любви? Как знать, впрочем, вряд ли. Вообще-то переменить пол, наверное, куда труднее, чем это представляется людям неискушенным, решил Тоби. И стал горячо хвалить Коксону его новую книгу.

— Надеюсь, она ничего, — сказал Питер, — но стоит мне увидеть свою вещь напечатанной, как я впадаю в отчаяние. Всякий раз чувство такое, что можно было написать куда лучше.

— Должно быть, эта же мысль пришла и Микеланджело, когда он напоследок хорошенько оглядел Сикстинскую капеллу, — нашелся Тоби.

На лице у Питера возникло некое подобие улыбки, насколько это вообще возможно для человека столь угрюмого.

— А замечательная, должно быть, штука большой успех, — задумчиво проговорил Тоби. Он и в самом деле был в этом убежден.

— Ну, у меня успех довольно скромный. Не будем преувеличивать.

— Мне, во всяком случае, говорили, что большой.

— Мало ли что могут наговорить.

Гости явились кто в чем, один Питер был в темном, элегантного покроя костюме. Все время, пока играл квартет, Тоби с Питером просидели под деревом, прямо на траве (хотя она еще не успела просохнуть после вчерашнего дождя и Аманде пришлось распорядиться, чтобы на лужайке для гостей расстелили ковры).

Когда же они присоединились к остальным, выяснилось, что Аманда ушла в дом.

— Она дочитывает вашу книгу, Питер, — объяснила Мейзи. — Вы же знаете, ей непременно надо быть в курсе всех новинок.

— Мне страшно. Сам не знаю почему.

— Вот и зря. Мамочка не может оторваться от книги, потому и дочитывает ее. А вовсе не для того, чтобы раскритиковать.

Давно уже перевалило за полдень, но жара не спадала. Лица у всех покрылись капельками пота. Ожидая, пока Аманда выйдет из дома, гости пили чай и перебрасывались отрывочными фразами.

Когда чаепитие уже завершалось, она наконец выпорхнула на лужайку и устремилась к ним; одеяние ее развевалось, роман Коксона она прижимала к груди с таким видом, словно это Книга из Келлса[34].

— Слушайте все! Роман Питера кончается притчей. И я хочу прочитать вам ее. Притчу Питера. Рассаживайтесь поудобнее, это очень важно. Вы ничего не имеете против? — учтиво осведомилась она у Питера.

— При том условии, Аманда, что вы дадите мне время испариться, — ответил он и зашагал к ручью.

Гости расположились под синевато-зеленым шатром высокого кедра, таким густым, что сквозь ветви лишь кое-где просачивались золотые полоски солнца.

— Всем удобно? — нетерпеливо спросила Аманда. — Кто собирается курить, закуривайте сейчас, чтобы не щелкать зажигалками, когда остальные будут слушать.

Сама она села так, чтобы тень кедра на нее не падала, садовое кресло, в котором она устроилась, было величественным, словно трон, и в густых волосах ее сверкало солнце. Громким, звучным голосом Аманда стала читать:

«Есть на свете страна, где люди не живут супружеской жизнью и не имеют в том надобности. Мужчина и женщина, бывшие некогда мужем и женою, по-прежнему любят друг друга, глубоко, с безграничною нежностью, но физической близости нет между ними. Они прогуливаются в великолепных садах, где цветут разом все цветы; в затененных ветвями ив, вымощенных яшмою просторных дворах, где бьют сверкающие фонтаны, чьи бесчисленные серебристые струйки, узкие, словно столбик ртути в градуснике, изливаются в белоснежные алебастровые бассейны, переполняя их; но люди там не живут супружеской жизнью и не имеют в том надобности. Все они счастливы и избавлены от боязни, что любовь их когда-нибудь кончится. Повелитель той страны порою обходит свои владения, и подданные приветствуют его сердечно, без страха в душе; но даже он не в силах предусмотреть всего.

И вот однажды явилась в ту страну женщина, семь лет томившаяся тоскою по мужу. В своем родном краю она любила его до боли, острой и жгучей, и жаждала вновь с ним соединиться. Когда же она пришла в эту счастливую страну, то первым, кого увидела, был ее муж: он встретил ее с распростертыми объятиями, лицо его сияло радостью. Женщина бросилась к нему, как устремляется к родному очагу вернувшийся из дальних странствий путник. Ей не было ведомо, что в этой стране люди не живут супружеской жизнью и не имеют в том надобности.

Перемена произошла со всеми, кроме нее, и она оказалась смешным чудовищем, уродом. Женщина понимала это сама и потому даже в той чудесной стране страдала от чувства вины и необходимости таить свою муку от других. Когда она попадалась на пути повелителя, он говорил с нею милостиво и во взгляде его было понимание, но он ни о чем ее не спрашивал.

Женщина не разлучалась с любимым ни на миг (в той стране не вели счета дням и часам, там знали лишь время солнечного света и время света лунного). Они ходили по лесам, где в изобилии водились всевозможные звери и насекомые; но она их ничуть не боялась — не то что в своем родном краю. Ведь повелитель сам сотворил их и потому считал, что им положено мирно жить в его угодьях, и так же считал весь его народ. Мужчине, некогда бывшему ее мужем, довольно было того, что она с ним рядом, но ей, смешному чудовищу, уроду, этого было мало. А в той стране люди не жили супружеской жизнью и не имели в том надобности. Но любовь так захлестывала женщину, что она не могла превозмочь своего желания. Она жаждала мужа сильнее, чем вечного блаженства. И оттого мучилась и молила мужчину о близости, он же в ответ лишь улыбался и по-прежнему нежно ее любил. А все прочее, говорил он ей, позади, отошло в прошлое, словно забытый сон. Ведь теперь они беспредельно счастливы, и жизнь их, ничем не омраченная, подобна некоей благословенной равнине. Разумеется, он хранил ей верность и не искал себе другой подруги (чем нередко грешил в родном краю), ибо, как и все в той стране, уже не ведал желания.

Вот как случилось, что чудесная эта страна стала для женщины не раем, но адом. Все цветы для нее увяли, от них шел тошнотворный запах, пение птиц терзало ей нервы, как китайская пытка водой, веселый смех изливающихся в бассейны струй казался хихиканьем полоумных. А тело ее по-прежнему жаждало и томилось. И однажды, проходя мимо нее, повелитель вдруг понял, что допущена ошибка, единственная на все бесчисленное множество мирозданий.

И когда спустилась тьма, женщину привели к мерцающему небесному океану, мягко оттолкнули от берега, и она навек погрузилась в бескрайнее межзвездное пространство. Отныне ей суждено было погружаться в него все глубже и глубже, без радости и без боли, покойно, как погружаются в пуховик. Вечность сменялась вечностью, и мысли редко посещали ее, кроме одной-единственной: „А все-таки дело того стоило…“»

Когда Аманда кончила, в глазах у нее стояли слезы, и Тоби понял: она тоже изведала такую любовь, хоть никогда и не говорит об этом. Мейзи сидела с опущенной головой, вся помертвевшая, и перебирала складки юбки. Ему самому притча Питера позволила заглянуть в будущее — в те времена, когда он познает любовь, не мальчишескую, а зрелую, познает боль. Но время это еще не настало. Интересно, кого Питер имел в виду, когда писал свою притчу, — мужчину или женщину? Впрочем, какое это имеет значение…

— Полагаю, высказываться мне незачем — любые слова будут лишними, — проговорила Аманда, когда гости стали наперебой расточать по адресу Питера похвалы, довольно невразумительные и даже не очень искренние.

Питер шел к ним по лужайке, возвращаясь с ручья.

— Чудесная притча, — сказала ему Аманда.

— Надеюсь, она ничего. А иначе зачем было писать. Но насколько я могу судить, не исключено, что это китч.

— Есть многое и в китче, друг Горацио… — начала было Мейзи и рассмеялась. — Нет, по-моему, это и вправду хорошо.

После чая большинство гостей собралось уезжать, но Мейзи стала упрашивать Тоби, чтобы он остался.

— Обед будет более чем скромный, — предупредила Аманда, и вид у нее был не слишком довольный.

— В таком случае мы поедем в Клер, съедим там по сандвичу, — сказала Мейзи. — Тоби уезжает на несколько месяцев, и мне хочется побыть с ним все то время, пока он у нас.

Аманда бегло поцеловала его в щеку, и они уехали. Дело шло к вечеру, но жара еще не спала. В машине Мейзи сказала:

— Мы ведь не навеки расстаемся. Ты сможешь там сделать прекрасную работу. А я приеду тебя проведать — если ты только хочешь.

— Конечно, хочу, малыш.

Он и в самом деле чувствовал, что будет скучать по ней. Сегодня она была именно такой, какою особенно ему нравилась: не проявляла никакой нервозности, всячески старалась его ублаготворить. И только одно насторожило Тоби.

— Мне было невыносимо тяжко слушать притчу Питера, — призналась она. — Словно меня ударили по больному месту.

— Мы все куда ранимее, чем думаем.

— А мне бы, пожалуй, даже хотелось, чтобы ты был ранимей.

— Да что ты обо мне знаешь…

Из Клера Тоби удобней всего было вернуться в Лондон кембриджским поездом, и Мейзи отвезла его на станцию. Они стояли на залитой солнцем платформе, изредка перебрасываясь словами. Потом увидели довольно близко дымок паровоза.

И тут Мейзи бросилась ему на шею.

— Счастливо, милый. Ты будешь мне писать?

— Думаю, что частенько.

— Сходи в те места, где мы бывали вместе.

— Непременно.

— Когда будешь есть groque-monsieur, вспоминай меня.

Она рассмеялась, и последнее, что он увидел из окна, было сияние ее улыбки.

20

До отъезда во Францию Тоби успел посмотреть телепередачу о творчестве матери. Съемка была произведена заранее, так что у телевизора они сидели всей семьей.

Миссис Робертс появилась на экране маленькая, как воробышек; перед объективом она держалась непринужденно; на ней было то самое, теперь уже не по сезону теплое, платье, которое она купила для вернисажа в Кембридже.

— Подумать только, ведь это я!

— Да, Дора, ты, — сказал мистер Робертс, придвигаясь к ней поближе.

Между тем на экране ведущий спрашивал ее, правда ли, что она такая затворница.

— Ну, я бы не сказала. Просто люблю свой дом, вот и все; я не очень общительная.

— Разрешите спросить: когда вы начали заниматься живописью?

— Мне кажется, малевала я всегда, сколько себя помню. Но всерьез занялась этим только последние пять лет.

— Вы пишите с натуры?

— Не совсем так. Ну, правда, иногда смотрю в окно. Но большей частью придумываю свои картины из головы.

— Знаете, ваша живопись привлекла довольно большое внимание. И я бы сказал, вполне заслуженное. Доставляет ли это вам удовольствие?

— Я рада, что людям нравятся мои картины.

Затем показали несколько ее полотен (в черно-белом цвете особого впечатления они не производили) и под конец — ту картину, которую приобрела Аманда: миссис Робертс у себя в кухне.

— Почему вы это написали?

— А почему бы нет? Подвернулся сюжет — вот и написала.

Вскоре интервью закончилось — миссис Робертс, верная себе, и эти семь минут была немногословна.

— Вот так, — сказал мистер Робертс, выключая телевизор. — Надо же, до какого дня я дожил, а?

Тоби поцеловал ее.

— Поздравляю, мам.

— Никак не могла придумать, что бы им такое сказать. И они спрашивали меня про людей, которых я знать не знаю. Называют меня примитивом, а я-то думала, это обезьяны такие.

— Не совсем, — возразил Тоби, — и вовсе ты не обезьяна. Ты у нас замечательная.

— Если бы я чаще показывалась на людях, вообще мелькала, то, думаю, вокруг меня не было бы всего этого тарарама, — мудро заметила миссис Робертс. — Вот ведь, не понимают, почему дома мне хорошо, а встречаться с новыми людьми в тягость. Это для них загадка.

И все-таки, когда к ней пришел успех, кое-что в ее жизни изменилось. Так, соседки, прежде забегавшие к ней поболтать, теперь больше не заглядывали.

— Вот и ладно, — говорила миссис Робертс, — мне работать нужно. А когда приходится угощать чаем то одну, то другую, только от дела отвлекаешься.

Наконец Тоби уехал в Париж. Большую часть времени он проводил в Национальной библиотеке. Мейзи приехала разок его проведать, и они попробовали заново пережить былые счастливые дни, но это еще не удавалось никому. И все же Мейзи казалась спокойной и довольной. Через некоторое время он завел мимолетную интрижку с первой попавшейся девушкой — студенткой, которую подцепил в кафе на бульваре Сен-Мишель, — и получал от нее то, что ему было нужно. А при расставании ни одна из сторон не испытала особого огорчения.

Но жилось ему все это время довольно безрадостно. Париж уже потерял для него прелесть новизны, а с нею в какой-то мере и прежнее очарование; работа не ладилась. Трудился он не покладая рук, но бесконечные научные изыскания надоели ему до тошноты. «Сен-Жюста» он так и не переделал: просто не знал, как к этому подступиться.

Недели за две до возвращения домой он послал письмо Клэр. На первый взгляд обычное дружеское письмо, написанное без всякого расчета. В действительности же расчет тут был.

«Я все больше и больше убеждаюсь в том, что жизнь ученого не для меня. Хочется выйти в широкий мир, хоть немного понять, что к чему. Но если я брошу диссертацию, это будет жестоким разочарованием для всех, включая отца с матерью, так что придется мне как-нибудь ее дотянуть. Но все-таки я приуныл, еще немного Французской революции, и я, кажется, вообще свихнусь».

На самом деле такая опасность грозила ему меньше, чем кому бы то ни было, но, как Тоби честно себе признался, он несколько сгустил краски, чтоб вызвать ее сочувствие.

Ответ Клэр оправдал все его надежды.

«По-моему, Вы дурите — ведь Вам предоставлены такие возможности! Ими бросаться нельзя. Впрочем, какое у меня право поучать других, когда я сама себя проклинаю? Но если Вы нуждаетесь в совете, я уверена, папа Вам его даст; мне помнится, он даже обещал. Может быть, потолкуем об этом, когда Вы вернетесь? Кстати, и мне хотелось бы с Вами кое о чем посоветоваться, так что придется Вам быть мудрым старейшиной племени. Позвоните мне. Привет».

В Лондон он приехал промозглым ноябрьским утром. Пахло сыростью и почему-то хризантемами, под ногами сочились водою палые листья. Он сразу поехал к себе, Тиллеру пока звонить не стал — да и что он ему скажет?

Первой, кому он позвонил, была Мейзи. И к величайшему своему удивлению, узнал, что она, ничего ему не сообщив, уехала с Амандой — та, как обычно, устремилась в погоню за солнцем.

— Мисс Мейзи, должно быть, вернется еще до рождества, — сказала ему экономка, и в голосе ее были ободряющие нотки.

Вот тут-то он позвонил Клэр, и та бурно ему обрадовалась. Можно ли встретиться с ней? Конечно, можно, почему же нет? Ведь он приедет в Глемсфорд, да? Дома только они с отцом. Мать в Австрии, катается на лыжах в Альпах. «И зря, это совершенно не по ней. Бедняжка, вечно она себе что-нибудь ломает. Переломы, правда, не серьезные — так, по пустякам».

В Глемсфорд он приехал в субботу. Клэр в брюках и синем свитере — ворот хомутом — открыла ему сама и, бегло поцеловав — так, словно он старый друг и это всего-навсего привычный ритуал, — ввела в холл. Там, как всегда, гуляли сквозняки, но в очаге ярко пылали огромные поленья, и они уселись на длинной низкой скамье поближе к огню.

— Прежде, чем перейти к делу, надо выпить, — сказала Клэр.

Она налила ему виски, а себе джина.

— Ну так. А вы, Тоби, хорошо выглядите, несмотря на все ваши сомнения и колебания.

— Вы тоже.

— Наверно, вам надо побольше двигаться. Вы вообще-то много ходите?

— От дома до университета и обратно, и еще — в Британский музей. Вот и все.

— Жаль, что вы не ездите верхом. Надо нам будет вас обучить. А как Мейзи?

Тоби ответил, что не знает: Мейзи уехала.

— А мне ничего не сказала. Да она и вообще ничего мне не рассказывает — с тех самых пор, как я сваляла дурака и проболталась, что вы у нас здесь побывали. До чего же глупо — я хочу сказать, то, что она так от меня отдалилась. Но и я тоже хороша. Ляпаю, не подумав.

«Очень даже подумав», — решил про себя Тоби. По-своему она умна и тонка, хоть и прикидывается простушкой.

Клэр резковато и прямо стала расспрашивать его о работе и о том, как у него шло дело в Париже.

— Как я вам и писал, еле-еле.

— Это надо обмозговать. Только не решайте ничего второпях, может быть, у вас сейчас просто хандра и все пройдет?

— Может быть. Впрочем, не думаю.

— Ленч у нас сегодня будет довольно скудный, — бросила она. — Одни только сандвичи, зато в изобилии. Пожуем-ка мы их прямо тут, у огня. Налейте себе еще виски. Нам никак не удается обогреть этот дом, а кухня и столовая просто разваливаются на глазах.

Когда она вышла, Тоби подумал, что временами она кажется почти красавицей, но чего-то в ней все-таки не хватает. Может быть, темперамента? Что ж, если так, тем лучше. Если же темперамент у нее все-таки есть, она умело его скрывает. С виду Клэр простецкая, компанейская девушка с ограниченным кругом интересов — этакая деревенская лошадница. Такая всегда будет спокойной и безмятежной, ведь у нее нервы не оголены. И хотя, судя по всему, хозяйка она неважнецкая (как выразилась бы его мать), у нее все получается складно, с нею приятно и легко.

Клэр вернулась с подносом.

— Угощайтесь. Теперь буду говорить я.

Но некоторое время она ела молча, молчал и он.

Наконец она заговорила:

— Я подумываю о том, чтобы выйти замуж. Заметьте, ударение сделано на слове «подумываю». Что вы на это скажете?

Тоби был ошеломлен. Такого он никак не ожидал.

— Что же я вам могу сказать, если не знаю никаких подробностей, — ответил он уклончиво.

— Ну так вот вам подробности. Зовут его Алек, он молодой баронет: отец его умер два года тому назад. Вы могли его видеть в Хэддисдоне, он хороший знакомый Аманды.

— Да, кажется, я его там как-то видел.

— Он славный, мягкий, очень неглуп, но у него нет подбородка, и я не знаю, сумею ли с этим свыкнуться. Казалось бы, какое это имеет значение, а вот почему-то имеет.

— Но он может отпустить бороду, — отшутился Тоби.

— Не выношу ни бороды, ни усов. Нет, я к нему несправедлива. А все-таки помните, как Анна Каренина (она произнесла «Каренѝна») вдруг заметила, что у ее мужа странно выдаются уши? — И это говорит Клэр, которая утверждала, что не читает ничего, кроме детективов! Ну, правда, она очень легко все схватывает. — Денег у него не густо, но это не имеет значения. Я чувствую, что если не устрою в скором времени свою жизнь, начну сохнуть на корню. Во всяком случае, он на это прозрачно намекает.

— Сколько вам лет?

— Двадцать три.

— Сохнуть пока рановато, — возразил Тоби, чувствуя неприятный холодок в желудке.

— И все-таки, может, это разумный шаг, а? Что вы мне посоветуете?

Быть может, потому, что ее взгляд, обычно такой искренний и смелый, на сей раз искренним ему не показался, до него вдруг дошло, что замуж она вовсе не собирается. И он сказал:

— Если так, я бы на вашем месте за него вышел. Невзирая на подбородок и все прочее. Мы любим людей за их недостатки, а не вопреки им, — нарочито напыщенно изрек он.

Она поглощала сандвичи с жадностью изголодавшегося человека, было в этом нечто показное, театральное: ни дать ни взять актриса, что ежевечерне (а по средам и субботам еще и на утренних спектаклях) вынуждена съедать на глазах у зрителей обильный обед. Наконец Клэр перестала жевать, отодвинула поднос и подбросила в огонь поленьев.

— Вам это, конечно, безразлично, — сказала она.

Тоби устало возразил:

— Думаю, что ни для кого из ваших друзей-мужчин это не безразлично.

— А знаете, вы мне понравились. Когда нас познакомили, я сразу повела себя с вами весьма вольно. Вам это пришлось по вкусу?

— Еще бы.

Она снова поцеловала его, и на этот раз он ответил горячее, чем тогда, в первый свой приезд в Глемсфорд. Теперь он хотел ее — если можно хотеть с оглядкой.

— Папа придет не раньше трех. Так что у нас есть время.

Она имела в виду — для постельных дел. Словно во сне поднялся он вслед за нею наверх, в просторную холодную спальню, где стояла кровать под балдахином из выцветшего дамаска. Ему просто не верилось, что все это происходит с ним, Тоби Робертсом. Комната так выстыла, что Клэр, проворно раздевшись, сразу юркнула под одеяло. Он лишь мельком увидел ее тело — крупное, мускулистое, но, как она и говорила, без намека на жир.

Он взял ее, и им было легко и радостно. В отличие от Мейзи. Клэр оказалась весьма опытной.

— Ну да, — сказала она наконец. — Мужчины у меня были. Но я всегда умела их выбирать, я ведь разборчивая. Вот и насчет тебя я долго раздумывала. Кстати, если тебе угодно, можешь не придавать сегодняшнему никакого значения.

— А если не угодно? — возразил он и тотчас же пожалел о своих словах. Ведь теперь он законченный предатель. Ну, правда, не вздумай Мейзи вот так, без всякого предупреждения укатить на Ямайку, ничего бы этого не случилось.

— Поднимайся, старик, — сказала Клэр, — надо еще привести себя в порядок.

Они вполне успели привести себя в порядок к тому времени, когда Ллэнгейн вернулся с гольфа и с волчьим аппетитом набросился на сандвичи, которые Клэр даже не позаботилась чем-нибудь прикрыть.

— Рад вас видеть, Тоби.

— И я вас, сэр.

— Слышал от дочки, что вас одолевают сомнения насчет вашего будущего.

Прежде чем ответить, Тоби хорошенько подумал: Клэр смотрела на него в упор.

— Не такие уж они серьезные, эти сомнения. Просто мне надо кое-что обдумать. Порою как-то не хочется обрекать себя на затворническую жизнь, это не по мне.

Ллэнгейн насупил брови и снова взялся за сандвичи.

— Не слишком свежие, — объявил он, — но ничего, сойдет.

— Папочка, ты ведь поел в клубе, так чего же ты?

— Ну разве у них там ленч? Одно название. Кормят все хуже и хуже. — И он снова обратился к Тоби: — В вашем возрасте я учился в Оксфорде и только о том и мечтал, чтобы «обречь себя на затворническую жизнь», как вы выразились. «Безмятежно восседают доны за обеденным столом…» — я только и мечтал стать одним из них. Но вот мозгов не хватило. А у вас хватает. За чем же дело стало?

— Да так, хотелось бы присмотреться к жизни поближе, понять, как устроен мир.

— Лучше, пожалуй, не надо, — ответил Ллэнгейн, раскуривая трубку. — Право, не надо. Мне, например, совсем не нравится то, что я вижу. Но если вам интересно будет познакомиться с работой моего банка, я мог бы это организовать.

— Очень любезно с вашей стороны, сэр.

— Не называйте меня сэром. А то я чувствую себя старой развалиной. Может, я и впрямь старею, но не хочу, чтобы мне об этом беспрестанно напоминали. Вы можете встретиться с одним из наших младших компаньонов, Клайвом Бауманном. Он человек толковый и введет вас в курс дела. Если решите, дайте мне только знать.

— Спасибо. Можно мне подумать немного?

— Сколько хотите. Предложение остается в силе. Но сможете ли вы лучше узнать жизнь, если будете смотреть на мир с точки зрения финансиста, это еще вопрос. Я, например, вам завидую — ведь у вас такие возможности! Клэр, как и я сам, способностями не блещет, не то я непременно пустил бы ее по ученой линии, — сказал Ллэнгейн просто, без тени осуждения, и Тоби показалось, что он совершенно не понимает своей дочери! — В Швейцарии их только надраивали без конца: поплюют, заведут глянец.

— Плевать не плевали, папочка. Но драили действительно с утра до вечера, чуть не ободрали нам всю кожу.

Клэр слушала разговор о себе с затаенным весельем, критические замечания отца нисколько ее не задевали.

— Перчик у нас тоже не блещет, но он сумеет приспособить себя к какому-нибудь делу. А если не сумеет сам, то его приспособят другие, будьте уверены, — сказала она.

Сама того не замечая, она открывала сейчас Тоби истинную свою суть. Сбросила привычную маску этакой туповатой лошадницы, и вдруг оказалось, что с ней интересно и весело.

— Ну, так, — сказал Ллэнгейн, давая понять, что тема эта исчерпана, — когда примете решение, дайте мне, пожалуйста, знать. А временем я вас не ограничиваю — думайте сколько душе угодно. — И он тут же обратился к Клэр: — Можешь нам дать чай пораньше?

— Но ведь ты только что съел кучу сандвичей!

— А кекса у нас не осталось? Того, что испекла миссис Додж?

— Полагаю, кусочек найдется.

— Апельсиновый кекс, — объяснил Ллэнгейн, — очень удачный, думаю, и Тоби от него не откажется. — И пока Клэр освобождала поднос, он вновь заговорил с Тоби: — Надеюсь, на сей раз жена ничего себе не сломает. У нее, знаете ли, бесконечные переломы. Вообще-то ей под силу только «спуск для малышей», но она человек с амбицией. Ваша матушка подобной чепухой не увлекается?

Тоби был огорошен такой забывчивостью, но ничем себя не выдал: просто ответил, что это не по ее части.

— Ах да, ведь она рисует. И к тому же очень здорово. Передайте ей это от моего имени, если похвала такого невежды, как я, что-то для нее значит. Впрочем, помнится, я говорил ей это сам.

Клэр принесла чай и остатки апельсинового кекса. Никогда прежде Тоби не видел ее такой радостной и оживленной.

Вскоре после чая он откланялся, пора было возвращаться в Лондон.

Клэр вышла на крыльцо проводить его.

— Скоро увидимся.

— Надеюсь, — ответил Тоби и, сев в свою малолитражку, включил скорость.

Вдогонку ему Клэр крикнула:

— Если не выйду за Алека, всегда смогу выйти за тебя.

Она ухмыльнулась, помахала ему рукой. Но прежде, чем Тоби успел придумать ответ, она вошла в дом и захлопнула за собою дверь.

21

По дороге домой Тоби, конечно, было о чем поразмыслить. Из Глемсфорда он уехал озадаченный, но и очарованный тоже, а вот для Клэр события этого дня что-нибудь значат? Слова, легкомысленно брошенные ею на прощание, его поразили; впрочем, так ли уж это было легкомысленно? Все-таки, видимо, да.

А вообще, если разобраться, во всем виновата Мейзи, она одна. Потрудись она написать ему, он, пожалуй, не поехал бы в Глемсфорд и уж, безусловно, не стал бы спать с Клэр. Это уж точно. (А вот точно ли?) На мгновение он почувствовал себя этаким Макхитом[35] и ухмыльнулся, но на душе у него стало скверно. Дул холодный кусачий ветер, и почему-то все так же пахло хризантемами. Отныне такая погода будет для него «погодой Клэр».

Дома его ожидало письмо от Мейзи, и Тоби не сразу набрался духу его распечатать. Он был в таком смятении, что ему захотелось выпить, хоть обычно он в поздний час не пил. Он налил себе джину с тоником и стал медленно его потягивать. И лишь когда допил, вскрыл конверт с потовым штемпелем «Хэддисдон».

«Милый, милый Тоби!

Должно быть, ты только что вернулся. (Она высчитала неправильно — он уже несколько дней дома.) Вероятно, ты удивлялся, почему я не докучаю тебе своими письмами. Но во-первых, по-моему, ты не любишь, когда тебе слишком докучают. А во-вторых, я все раздумывала о нашей последней встрече в Париже. Внешне все было хорошо, но ведь только внешне. Что-то было не так, а что именно — сказать не могу. Ты был чужой, далекий (когда не следил за собою), а это так на тебя непохоже. Милый, если ты считаешь, что у нас с тобой идет к концу, просто скажи мне, и все — сам знаешь, мысль, что от меня что-то скрывают, для меня непереносима.

Письмо это далось мне нелегко, и я, наверно, отправлю его под горячую руку, пока не успела подумать и испугаться насмерть. Но я слишком тебя люблю — кстати, от тебя я ни разу таких слов не слышала, ты это знаешь?..»

Еще бы ему не знать.

«…чтобы цепляться за тебя, если я не то, что тебе нужно. Я, пожалуй, даже не могу желать для тебя того, чего ты сам себе желаешь; я не случайно пишу „пожалуй“: на большее я сейчас неспособна. Наверно, желать такого от всей души могут только святые, а я далеко не святая.

Раздумываю над притчей Питера. Не очень она ему удалась, правда? Стиль какой-то библейский, и вообще она выпадает из текста. Но мне все кажется, что моя любовь — именно такая, а тебе такой любви совсем не нужно.

Если у тебя есть желание встретиться со мной, дай мне знать. Давай встретимся, прошу тебя хотя бы только для того, чтобы я могла узнать о твоих делах. Сейчас глубокая ночь, время самое неподходящее для таких вот писем. Лучше бы написать тебе с утра, в половине десятого, на свежую голову.

На Ямайке было не очень весело. Я чересчур загорела, и вообще валяться целыми днями на пляже скучно. Вот для мамы это было в самый раз: она читала от корки до корки политические романы Троллопа, хоть это сейчас и не модно, — словом, была при деле.

Что-то я все не о том. Может быть, зря я не написала тебе раньше, а может, это и к лучшему, сама не знаю. Мне хочется одного — чтобы ты чувствовал себя свободным. Если захочешь, напиши или позвони.

Твоя навеки Мейзи».

Он снова и снова перечитывал письмо. Ведь это же с ее стороны большое самопожертвование, а? А может, не такое уж большое? На миг его охватило чувство полнейшей свободы, но оно тут же сменилось сознанием, что все-таки он с нею связан. Я еще молод, молод, молод, в который раз твердил он себе. Денег мало, перспектив пока никаких (впрочем, от Ллэнгейна, пожалуй, можно кое-чего ждать), почему же от него требуют немедленных решений? Тревога и раздражение поднялись в нем: хватает у него и других проблем, помимо девушек. Что ж, придется еще один триместр поработать под руководством Тиллера, а там видно будет. Времени у него хоть отбавляй. Бог свидетель, времени еще уйма, а его зачем-то погоняют. Нет, ни звонить Мейзи, ни писать ей пока не к чему, можно обождать денек-другой. Ночь прошла беспокойно — он заранее знал, что не уснет, и в этом опять-таки винил Мейзи.

Назавтра к Тоби неожиданно явился Эйдриан — недавно он принял сан и уже щеголял в воротничке стоечкой, какой носят священники (безуспешно стараясь скрыть свою гордость по этому поводу), и казался в нем еще красивей.

— А, отец Стедмэн, — улыбнулся Тоби. — И подумать только, что теперь все мы должны называть тебя так всерьез.

Эйдриан промолчал, но вид у него был довольный. Потом, расспросив Тоби о его делах, рассказал, что ему предложили место помощника священника в маленьком приходе близ Регби, в Линкольншире.

— Все произошло невероятно быстро. Видимо, так полагается: после посвящения сразу же брать нас в оборот. С моей стороны было бы неблагодарностью говорить о Линкольншире свысока, но все-таки я не думал, что попаду в такой отдаленный приход. Как бы то ни было, опыта я там наберусь, а он мне нужен позарез, ведь у меня его попросту нет.

Спиртного Эйдриан не хотел, согласился выпить лишь чашку растворимого кофе. Когда Тоби заварил его, Эйдриан выговорил с усилием, словно желая сбросить с души тяжесть:

— Я побывал у Боба и Риты. Мне казалось, это моя прямая обязанность. А ты с ними виделся?

— Нет. Ты что, наведался отдельно к нему, отдельно к ней?

— Как, ты разве не знаешь? Они опять живут вместе — на Ленсфилд-роуд. Рита по зрелом размышлении от развода отказалась, а Боб не хочет разлучаться с дочкой, вот так оно и получилось. Особого счастья там, видимо, нет, но все-таки это лучше, чем ничего.

— А почему ты счел своим долгом к ним пойти? — полюбопытствовал Тоби.

— Рита опять прислала письмо. Пишет, что раньше вела себя довольно глупо и ей так жаль и так хочется, чтоб все мы были друзьями. Что же мне оставалось делать?

— Стало быть, ты и тут выполнял свой пастырский долг.

— Можешь назвать это так. Они оба подавлены, особенно Боб. По-моему, ему до конца дней не забыть того, что он натворил. Но так, пожалуй, для него лучше.

— Слишком уж это сурово, по-моему, да еще в твоих устах. Ведь даже ты должен догадываться, хотя бы смутно, с чего это все пошло. Что ни говори, надо разнесчастному дерьмачу — ох, прости, Эйдриан, придется мне впредь в разговоре с тобой выбирать выражения, — так вот, надо все-таки дать ему возможность как-то с самим собой примириться, отпустить себе этот грех.

— Все наши грехи искуплены. Но отпускать грехи самому себе — вот это уже другое дело, такое дается не каждому.

— Надеюсь, теперь Рита тебя позабудет.

— Когда я заберусь в Линкольншир, меня вообще все позабудут, — со смутной улыбкой сказал Эйдриан. — И я ничего не имею против. Наш викарий, мне сказали, дряхлый старик, совсем немощный. Так что дел у меня будет выше головы, скучать не придется. — Он допил кофе и передал Тоби чашку, чтобы тот заварил ему еще. — А теперь расскажи про Мейзи.

Тоби ответил не сразу.

— Да рассказывать-то, собственно, нечего.

— А знаешь, я ведь теперь могу совершать обряд бракосочетания, — поддел его Эйдриан. — Так что, надеюсь, в один прекрасный день смогу быть вам полезен.

— Может быть. Но окончательно пока ничего не определилось. Похоже, что нас с ней относит в разные стороны.

— Извини.

— И потом, я же тебе говорил, у меня самого еще полная неопределенность во всем. Так и не знаю, чем в конце концов займусь.

Он осторожно перевел разговор на дела Эйдриана, и тот охотно стал рассказывать. Ему явно нужно было с кем-нибудь поделиться. Его одолевают сомнения, объяснил он, не религиозного свойства, таких он не ведает, нет, он просто не уверен в том, что сумеет справиться с обязанностями пастыря. Считает, что не подготовлен к этой роли, да и вообще для нее не годится. Какое у него может быть влияние на прихожан, ведь он еще так молод. Рассказал, что молится, прося Господа ниспослать ему помощь (Эйдриан вообще любил порассуждать о молитве), но это дает успокоение на час-другой, а потом все та же тревога. А еще у него проблема с матерью. И впервые за все годы их дружбы он рассказал Тоби, что семь лет тому назад у матери был удар и она частично парализована.

— Мама — подруга Аманды и прежде часто ездила в Хэддисдон, а теперь ни за что не хочет, хотя Аманда не раз предлагала послать за нею большой автомобиль.

Оставить ее он не может — не на кого. Сперва собирался взять ее с собой в Линкольншир, если удастся найти подходящий дом для них обоих — у матери есть кое-какие сбережения, так что все это можно бы устроить. Но старик викарий требует, чтобы он поселился вместе с ним, и, если он будет настаивать — а похоже, что будет, — ему, Эйдриану, придется подыскать какую-то помощь для матери там же, на месте: снять домишко и найти для ухода за ней медицинскую сестру. Он все говорил и говорил, а Тоби слушал. Эйдриан никогда не умел уйти вовремя.

Но наконец он поднялся — толчком послужило не очень искреннее предложение Тоби заварить ему еще кофе — и ушел, оставив приятеля в унынии. Если же Эйдриан опасается, что не сумеет наставлять других, то из него, Тоби, наставник явно никудышный.

Назавтра он сел писать Мейзи, но не сразу нашел в себе силы взяться за перо. Он понимал, что она сама дает ему возможность спастись бегством, если он действительно того хочет (в чем он отнюдь не был уверен), но ему было стыдно этой возможностью воспользоваться. При всем том он успокаивал себя мыслью, что в случившемся в немалой степени повинна сама Мейзи, ее чрезмерная деликатность.

«Да, малышка, — так начиналось письмо, — ты должна была мне написать. Я не понимал, почему ты этого не сделала. И написал бы тебе сам, но мне показалось, что экономка скрытничает не случайно, а адрес „Ямайка, Мейзи“ все-таки, как ни говори, недостаточно точный.

У меня не осталось такого чувства, что в Париже у нас с тобой что-то было не так. Можно вернуться в те же места, но в прошлое не вернешься, это закон. Впрочем, никто и никогда на такое и не надеется. (А ведь он знал, что она надеялась именно на это.) Мне нужно о многом с тобой поговорить, главным образом о моих планах на будущее, твой совет очень бы тут пригодился. Не можешь ли ты ко мне приехать? У своих я буду не раньше двадцать третьего декабря — попаду прямо на мамины рождественские оргии. Мне здесь еще надо горы своротить. Боюсь, что с „Сен-Жюстом“ я завяз, и, хотя сделал уйму выписок, браться за них мне просто страшно. Еще один триместр помыкаюсь с Тиллером, а если дело не пойдет на лад, надо будет подумать о чем-нибудь другом. У меня есть кое-что на примете, но об этом при встрече.

Мама моя процветает. Цены на ее картины поднялись: за большое полотно ей теперь платят фунтов семьдесят пять — сто. А как поживает твоя? Кланяйся ей от меня. Надеюсь, ты не обуглилась — кожа у тебя такая чудесная. Извини, что пишу коротко, но голова работает плохо, да и вообще лучше обо всем поговорить, когда увидимся. Могла бы ты приехать в пятницу? Привет».

Мейзи позвонила, что будет у него в пятницу в шесть часов. Слова она выговаривала с таким трудом, словно дантист для обезболивания ввел ей большую дозу новокаина и у нее не ворочается язык.

Как сказано в Библии, «довольно для каждого дня своей заботы». Тоби этим всегда руководствовался, и все-таки теперь он заранее тревожился по поводу предстоящей встречи с Мейзи, у него еще теплилось чувство к ней, впрочем, только теплилось, не более того. И он полагал, что теперь уже вряд ли сумеет ее полюбить по-настоящему. Его по-прежнему очень тянуло к ней как к женщине — но и к Клэр тоже. Он поймал себя на том, что, готовясь к встрече с Мейзи, то и дело мысленно ведет с нею полемику, и решительно это пресек. Произнести заранее подготовленные фразы, конечно, можно, но нет никакой гарантии — да что там, ни малейшего вероятия, — что другая сторона ответит именно так, как ты предполагаешь. И он решил ничего не обдумывать наперед: как будет, так будет.

И вот Мейзи появилась в его берлоге, спокойная, ровная, и расцеловала его так же горячо, как всегда. Она и вправду сильно загорела, но это даже шло к ней. Первые ее слова были:

— Боюсь, мы все переусложнили и запутали. Ну, с нашей перепиской. Но я и вправду думала, что если не стану тебя беспокоить, ты будешь только рад.

— Странный ты выбрала способ избавлять меня от беспокойства, — возразил он. — Впрочем, теперь это уже позади.

Тоби припас бутылку вина, купил в кулинарии еды.

— Суп горячий, — сказал он, — можно никуда не ходить, поедим у меня.

— Дома ты будешь ужасно серьезный. А мне этого не хочется.

— Но у меня все основания быть серьезным. Я же писал тебе, что с диссертацией завяз совершенно — во всяком случае, я так считаю. Тиллер держится не слишком приветливо, потому что он мною недоволен. Уж лучше мне было пойти к другому научному руководителю.

Она сняла плотное пальто, под ним было платье из белого твида. И Тоби, еще не отвыкший учитывать каждый грош, невольно стал прикидывать, во сколько же ей это обходится то и дело отдавать его в чистку. (Он все еще иногда делал точно такие же выкладки, какие сделала бы мать.) Но вслух он сказал:

— Очень элегантно.

— Спасибо.

Мейзи с неизменной учтивостью благодарила каждого за малейшую похвалу.

— Весело ты провела время?

— Я же тебе писала, что мне там ужасно надоело. Груды разгоряченных тел, столько толстух в бикини. Кстати, у мамы был очень скромный пляжный ансамбль, она уверяет, что современные купальники не для нее. Право же, ее послушать, так она древняя старуха.

— А я думаю, в купальнике она выглядела бы великолепно.

За окном был пасмурный декабрьский вечер, небо обложили темные тучи, они еще не пролились дождем, но предвещали его. Тоби включил переделанную из керосиновой настольную лампу с абажуром светло-зеленого стекла, подарок Мейзи. Более сильной лампы у него не было.

— Так уютнее?

Он протянул ей стакан с вином, налил и себе. Они сидели рядом на оттоманке, широкой и красивой, но местами продавленной. Тоби обнял Мейзи за талию.

— Я тут съездил разок в Глемсфорд, — объявил он без всяких предисловий, — не столько ради Клэр, сколько ради ее папаши. — (При этих словах он почувствовал, как Мейзи вся напряглась под его рукой.) — Он говорит, что, пожалуй, сможет мне помочь, это я и имел в виду, когда писал тебе, что у меня есть кое-что на примете. Как тебе понравится, если я заделаюсь банкиром, а? Как им стать, понятия не имею, но выяснить можно.

Она пробормотала в ответ что-то невнятное.

А он все говорил — да, на этот раз в виде исключения говорил, а не слушал: нужно было ее успокоить.

— Звучит невероятно пышно. Если меня примут, то для начала, наверно, придется лизать гербовые марки — если их сейчас еще лижут, чтобы наклеить. Представления у меня об этих делах допотопные, диккенсовских времен. Но пока я ничего не предпринял. Что ты мне посоветуешь?

— Если это тебе подходит, что ж… — Голос ее звучал глухо, как у чревовещателя, казалось, он доносится откуда-то из отдаленного угла комнаты. — Не мне об этом судить.

Он поцеловал ее.

— Вот и надулась. Не надо. Ну что ты?

— Ничего. Поступай как знаешь, дело твое.

— Но немножко все-таки и твое. Я к тебе, знаешь ли, привязан.

— Что-то я больше этого не чувствую.

— Малыш, оставь ты этот тон трагической актрисы. Не из чего делать трагедию, честно говорю. А ну, допивай живо, потом нальешь себе еще, а я тем временем накрою на стол.

— Я сама накрою.

Мейзи высвободилась из его объятий. Она знала, где что лежит, и он не без раздражения смотрел, как она снует по комнате, безошибочно выдвигает нужные ящики, достает тарелки из кухонного шкафчика, который отдала ему мать. Видно было, что у нее подступают слезы, но она твердо решила их сдержать. Да, теперь ясно, разрыв необходим, но рвать надо не сразу, а спускать на тормозах — чем медленнее, тем лучше. Для нее будет легче, если он станет отдаляться постепенно, время от времени будет спать с нею, но все реже, пока отношения прекратятся сами собой. На душе у него было не слишком весело, но почти никакой вины за собой он не чувствовал: не оборви она переписки на несколько месяцев, все, возможно, сложилось бы совсем по-другому, в этом ему удалось себя убедить.

— А как Клэр? — спросила она, стоя к нему спиной.

— Жива-здорова. Такая, как всегда. А вообще-то невредно бы ей устроиться куда-нибудь на работу.

— Я от своей отказалась. Но могу в любое время вернуться. Охотников на нее, конечно, нет.

Стол уже был накрыт, и Мейзи как будто овладела собою. Со свойственным ему оптимизмом Тоби решил, что ее несколько утешил небрежный тон, которым он говорил о Клэр.

— Назад поедешь сегодня?

Нет, ответила Мейзи, ей вовсе не улыбается два часа вести машину в темноте, он же знает. Придется переночевать у сестры. Тоби одобрительно кивнул, ему нравилось ее опекать.

— Голодна? — спросил он.

— Да так, не очень.

Но за еду она, как всегда, принялась с аппетитом. И он поспешил отогнать забавную мысль (его покоробило от собственной черствости), что будь Мейзи приговорена к смертной казни, она и от последнего завтрака получила бы удовольствие. Глядя, как она ест, он приободрился. На мгновение поверил, что самое худшее позади. Мыть посуду он ей не позволил: он неизменно подчеркивал, что она гостья, и когда-то ей это нравилось. Тоби отнес тарелки в тесную кухоньку, потом, прихватив недопитую бутылку, снова подсел к ней на оттоманку.

Мягко светила круглая зеленая лампа.

— А ведь это мой подарок, — сказала Мейзи.

— Неужели ты думаешь, я забыл?

И вдруг у нее вырвалось:

— Ой, поговорим мы наконец или нет?

Он помедлил с ответом.

— Только не сейчас, лучше не надо. Нам так хорошо, так уютно, правда? Ну, ты мне прислала довольно крученое письмо, я ответил тем же. И давай позабудем об этом. Расскажи мне про Ямайку.

Но в мозгу его уже зазвучал сигнал тревоги: она хочет проникнуть в его мысли, а он допускает такое лишь до известного предела. Надо сейчас же лечь с ней постель, решил он, так удастся хотя бы оттянуть черный час объяснения. И при этом он, как ни странно, с небывалою остротой ощутил, до чего же она хороша в своей золотистой прелести. Он встал, чтобы зажечь верхний свет, а то как бы одинокий огонек зеленой лампы не пробудил в нем былых чувств. Потом снова сел на оттоманку и принялся ласкать Мейзи. Обычно она горячо отвечала на его ласки, но сейчас оттолкнула его с несвойственной ей резкостью. Потом заговорила, и в голосе ее были властные нотки.

— Тоби, нельзя увиливать до бесконечности. Будем мы продолжать наши отношения?

— А почему же нет? Что-то я не совсем понимаю.

— Потому что обстоятельства изменились. Я смотрю правде в глаза. И всегда смотрела. Именно это тебе и не нравится во мне, — добавила она с незаурядной проницательностью.

— Мне нравится в тебе все.

— Чем это кончится?

— Малыш, а не кажется ли тебе, что говорить о конце рановато?

— Нет, не кажется. Своим письмом я выдала себя с головой. А вот ты себя ничем не выдал. Ни разу. И если я когда-нибудь тебя невзлюблю, то именно за это. Я сама поставила себя в невыгодное положение, и это непоправимо. Показала тебе, как много ты для меня значишь. А ты показал, как мало я значу для тебя.

— Успокойся, — бросил Тоби, — все это ерунда.

— Нет, не ерунда. — Слезы стояли у нее в глазах, но все еще не проливались. — Ты меня не любишь, а я тебя люблю. Легко ли сделать такое признание! Мама сказала бы, что это унизительно, но она просто не понимает.

— Не умею я говорить громкие слова, — медленно произнес. Тоби, — но мне казалось, что ты знаешь меня лучше. Я в тебе души не чаю. Однако никаких решений пока принять не могу. Не дозрел еще ни до того, чтобы бросить историю, ни до того, чтоб попытать счастья в банковском деле, вообще ни до чего. Просто я должен быть свободен, чтобы во всем этом разобраться.

— А мне ты тоже предоставил свободу, как по-твоему?

— Мы оба свободны до известной степени. Но я хочу тебя, и хочу сейчас.

— Я не дом, куда можно запросто забегать, где можно укрываться. Запомни это раз и навсегда. И бога ради, не вздумай снова твердить, что ты еще слишком молод, что тебе еще рано принимать решения. Ты повторял это до того часто, что я уже мысленно вижу тебя в ползунках. Я хочу какой-то определенности, мне нужно знать, куда я иду. А с тобой, мне кажется, я не приду никуда.

Он стал возражать: ему требуется время, а она торопит события, это же невозможно вынести.

— Наоборот, торопишься именно ты, тебе не терпится удрать поскорее, а вот этого не вынести мне. Но если я все-таки смогу пережить такое, мне надо через это поскорее пройти. Продолжать эту дурацкую комедию я не в силах.

Это было до того на нее непохоже, что он впервые за весь вечер позволил себе рассмеяться.

— Брось, милая, — сказал он (а называл он ее так очень редко). — Ни для тебя, ни для меня это не комедия. Много шума из ничего — иначе, по-моему, не скажешь.

— Может, я и зря не написала тебе, но ведь только потому, что знаю: ты не любишь, когда тебе докучают. (Правильно, он этого в самом деле не любит.)

— Идем в постель.

— Не пойду. Не хочу.

— Нет, хочешь.

И тут Мейзи взорвало — ее словно подменили:

— Да как ты смеешь решать за меня, чего я хочу, а чего нет?

— Тихо ты, тихо.

— Сейчас здесь станет тихо. Я ухожу. Это конец, так?

— Нет, если ты того не хочешь.

— Прекрасно знаешь, черт подери: я-то конца не хочу, его хочешь ты.

— Пожалуй, и тебе не следовало бы решать за меня, чего я хочу, а чего нет. Я позвоню тебе или напишу, и, может, мы поговорим более разумно. Не скажешь ведь, чтобы наш сегодняшний разговор был воплощением здравого смысла.

Он все еще не очень верил в то, что она уйдет. Но Мейзи влезла в пальто, надела шляпку и тщательно поправила ее перед единственным зеркальцем, какое было в комнате. На поцелуй Тоби она ответила холодно.

— Не глупи, — были последние его слова.

Когда она ушла, он выключил зеленую лампу.

22

На рождество он послал ей жаккардовый шарфик, а она ему «Жизнеописание герцога Беррийского» в роскошном подарочном футляре.

Они обменялись благодарственными письмами, а затем Тоби пригласил ее — тоже письменно — на чай в дом своих родителей, сделал он это под нажимом матери, которая заподозрила неладное.

— У тебя с Мейзи что-нибудь не так? — спросила она. Это было в ее характере: либо вообще ни о чем не спрашивать, либо спрашивать в лоб.

— Да нет, в общем-то ничего.

— Что значит «в общем-то»?

Со стороны человека столь сдержанного, как миссис Робертс, это уже был воинственный наскок. Тоби знал, что мать любит Мейзи и хотела бы, чтобы та стала ее невесткой.

— Бывает, что людей как бы относит друг от друга. И ничего тут не поделаешь, — сказал он.

— Надеюсь, это не по твоей вине?

— Слушай, мама, все-таки это мое личное дело. — И он одной рукой обнял мать. — Может, все еще и обойдется. Но твердо тебе обещать не могу. По-моему, у нас обоих положение довольно щекотливое.

— Пригласи ее к нам.

— Как скажешь.

— Потому что ее хочу видеть я.

Миссис Робертс редко чего-нибудь требовала, но уж если требовала, то довольно энергично.

Словом, Мейзи пришла, и ничего хорошего из этого не получилось. С миссис Робертс она, как всегда, была ласкова и сердечна, интересовалась всеми ее делами, но смотреть на Тоби избегала.

Впрочем, болтала она довольно оживленно. Скоро пойдет новая пьеса Эдуарда, он возлагает на нее большие надежды. Пьеса эта — о современности, но он принципиально отходит от тем «кухонной раковины», хотя школу «кухонной раковины», как он и предсказывал, критика сейчас возносит до небес. В пьесе изображена удачливая хозяйка светского салона.

— Образ, конечно, навеян мамой, но героиня совсем, совсем на нее непохожа. Эдуард спрашивал у мамы, не имеет ли она чего-нибудь против. Мама посердилась для виду, но на самом деле она в восторге.

Мейзи посмотрела все новые картины миссис Робертс и пришла от них в восхищение. Миссис Робертс молча слушала, стараясь не упустить ни одной малости, которая могла бы предвещать ее работам серьезный успех. Мистер Робертс был с Мейзи очень приветлив.

— Больно вы у нас редкая гостья, — попенял он ей. — Вот уже сколько месяцев не показываетесь. Берите сигарету. А от нас вы, как обычно, куда-нибудь отправитесь с Тоби, да?

Но под каким-то благовидным предлогом Мейзи вскоре ушла.

После ее ухода миссис Робертс с грустью проговорила:

— Боюсь, что больше не увижу ее.

— Ну почему же, — беззаботно бросил Тоби.

После этого они с Мейзи встречались еще месяца два, но у него она почти не бывала, ходили в рестораны, кино, театр. Для Тоби это получалось накладно: поглощенная своими мыслями, Мейзи, против обыкновения, не настаивала на том, чтобы платить за себя самой.

Премьера пьесы Эдуарда Крейна «Хозяйка салона» прошла успешно, и зрители продолжали валить на нее валом. Крейн пригласил их обоих на премьеру, но они пошли не сразу — на всякий случай переждали недельку.

Их и в самом деле, как выразился Тоби, относило друг от друга все дальше. Пальцы их больше не сплетались в тесном пожатии над водами реки, по которой они с таким трудом плыли против течения.

И однажды вечером, когда они вышли из кино, Мейзи сказала:

— Пусть это будет конец, я так хочу. Не звони больше и не пиши. Мне нужно с этим покончить немедленно, а то я не выдержу.

— Но, малыш…

Они стояли рядом на ночной улице, залитой яркими огнями.

— Мне нужно, чтобы последнее слово осталось за мной, понимаешь? Так для меня легче. — Она говорила торопливо, слегка задыхаясь, словно на бегу. — На такое меня еще хватит. Сказать: «Все кончено» — я в силах.

Она улыбнулась ему, как ни разу не улыбалась в последние месяцы: нежно и ласково, уголки рта приподнялись, губы изогнулись. Поблескивающие, словно чуть влажные волосы развевались под легким ветром.

— Да не глупи ты…

— Любить меня ты не можешь, а это единственное, что для меня имеет значение. Мне нужно строить свою жизнь. От встреч с тобой у меня только боль, а не радость, и я не вижу смысла все это длить.

На миг их разделили: три юнца промаршировали по тротуару шеренгой, не желая никому уступать дорогу. Мейзи покачнулась, и он схватил ее за руку, чтобы удержать.

— Я иду к Энн.

— Я тебя провожу.

— Нет.

Из кино на Лестер-сквер повалила толпа (сами они ушли, не досмотрев фильма).

— Милая, никогда ни к кому я так не привязывался, как к тебе.

— Прошедшее время, к тому же несовершенное. Давай простимся, и побыстрее. Мне это и так бог знает чего стоило, больше я не могу.

Она поцеловала его в щеку, резко повернулась и зашагала в сторону Ковентри-стрит. Он глядел ей вслед, не веря, что это и впрямь конец, а в то же время смутно на это надеясь. Молодчина она, ему бы так не суметь. Не возьми она дело в свои руки, отношения их тлели и угасали бы куда дольше. Но может, она еще напишет, попросит его позабыть все, что наговорила? А может, написать ей самому?

Но он понимал: все кончено, и на сердце у него было тяжело — она и не поверила бы, что ему будет так тяжко. Впрочем, каждый период нашей жизни неизбежно кончается, мы совершаем поворот, и жизнь начинает идти другим курсом. Каким же курсом пойдет она теперь?

Стало быть, хэддисдонский период пришел к неминуемому концу. Явиться туда в качестве случайного гостя он не может — ему никогда не забыть, что Аманда знает. В ту ночь он долго не мог уснуть, лежал с открытыми глазами и чувствовал себя несчастным. Всячески старался убедить себя, что во всем виновата Мейзи. Ну почему она не написала ему с Ямайки! Если бы не ее молчание, он не лег бы в постель с Клэр — так, во всяком случае, ему казалось теперь. С мучительным, острым сожалением вспоминал он о проведенных с Мейзи ночах, таких счастливых, ему виделись их слитые воедино тела, и милая белокурая головка рядом на подушке, и неистовая радость в ее глазах. Сможет ли он жить без нее? Очень ли гнусно он с ней обходился? А ведь все могло бы быть хорошо, не вздумай она вторгаться в тайники его души (от этого уродливо-напыщенного выражения его самого покоробило), но тут обычное чутье, такое обостренное, явно ей изменило. Мейзи, милая, да, милая… Он будет тосковать по ней.

И Тоби в самом деле тосковал. Но она больше не писала ему, и он не писал ей.

В марте пришло весьма торжественное приглашение от Риты, отобедать у них на Ленсфилд-роуд, и Тоби принял его, хоть и без всякой охоты. Утром того самого дня, когда он должен был ехать к Катбертсонам, в одной весьма популярной газете ему попался на глаза снимок: Клэр со своим баронетом на театральной премьере, и настроение у него отнюдь не улучшилось. Прежде ему не доводилось видеть ее в роскошном вечернем туалете, и теперь он убедился, что выглядит она в нем весьма импозантно. Молодой баронет был невысок ростом, утверждение, будто у него нет подбородка, оказалось несколько преувеличенным: подбородок наличествовал, но небольшой, а глубокая ямка делала его еще меньше. Ужасно противный тип, решил Тоби. Он, правда, видел его и раньше, в Хэддисдоне, но попросту не обратил на него внимания.

В Кембридж Тоби приехал мрачный и подавленный.

Боб и Рита держались так, словно между ними никогда не было никакой размолвки. Девчушку еще не уложили, и она забавно топала по комнате. Рита как будто стала интересоваться ею несколько больше — ведь теперь ее можно наряжать, словно куклу. Боб смотрел на дочку с обожанием.

Когда Рита повела ее укладывать (прислуги они больше не держали), он сказал:

— Не знаю, как бы я выдержал, если б не ребятенок. Я не прочь завести еще одного, но Рите это не улыбается, да и дела у нас сейчас не слишком хороши. То есть в общем-то дела неплохие, но не настолько, чтобы ей рожать второго сейчас. Как по-твоему, на кого она похожа? (Он имел в виду Эстеллу.)

— И на тебя, и на Риту, на обоих понемножку.

— Последнее время мы что-то ни с кем не общаемся. От Эйдриана никаких вестей, да у него, видно, и нет особой охоты писать письма. А как Мейзи?

— С этим покончено.

У Боба глаза полезли на лоб.

— Как так? А я-то думал, вы попугайчики-неразлучники.

— И тем не менее все кончено.

— Извини, мне очень жаль.

— Мне тоже. Но из этого все равно ничего бы не получилось.

Тут в комнату вернулась Рита и сказала, что обед вот-вот поспеет, она приготовила ризотто. Ритины кулинарные таланты были Тоби известны по опыту, и ему стало не по себе.

Они пили белое вино, как и прошлый раз, из великолепных бокалов.

— Это монтраше, — с горделивой небрежностью бросил Боб.

За это время он освоил кое-какие марки вин.

Как говорится, черного кобеля не отмоешь добела, и вскоре Тоби лишний раз убедился в правильности этой поговорки. Во время обеда — совершенно ужасного — Рита, не переставая, жаловалась на мужа: он мохом зарос, и что проку покупать новые платья, если он все равно их не замечает.

— Вот спорим, если на Мейзи новый наряд, ты это замечаешь сразу.

Об их разрыве она не знала, во время его разговора с Бобом ее не было в комнате.

Тоби улыбнулся.

— Бывает и так, что человек все замечает, но не считает нужным об этом докладывать, — ответил он примирительно.

— Если бы не Эстелла, я б подыскала себе работу. А дома мне делать нечего — так, слоняюсь весь день из комнаты в комнату.

«Каждая несчастная семья несчастлива по-своему», — писал Толстой, но Тоби подумалось, что многие несчастливые семьи несчастливы именно так, как эта. Ему неприятно было видеть, что Боб из кожи вон лезет, чтобы хоть как-то умилостивить Риту, но он знал: у него есть на то веские основания. За Бобом, что там ни говори, вина, которую ему свалить не на кого. Мало этого, из-за Риты на него заведено досье в полиции. Когда Боб говорил с нею, на лице у него появлялась улыбка, которую Тоби мысленно называл подхалимской. Да, ничего не скажешь, Рита здорово принизила его как мужчину. Об Эйдриане она, разумеется, словом не обмолвилась, но поглядывала на Тоби с заговорщическим видом. Потому что он знал все, и она хорошо это понимала. Когда наконец можно было встать и попрощаться, Тоби испытал большое облегчение.

Рано утром во вторник позвонил Эдуард Крейн. Тоби не виделся с ним с того самого вечера, когда был на премьере «Чародеек». Голос у Крейна был странный, какой-то осипший, словно он основательно выпил, чего никак не могло быть в такую рань.

— Дело неотложное. Не можете ли вы заехать ко мне сегодня вечером? Часов в шесть?

И Крейн назвал ему адрес, жил он на Хертфорд-стрит.

— Конечно, могу. Но что случилось?

— Это не телефонный разговор. — И Эдуард положил трубку.

Весь день у Тоби на душе кошки скребли, хотя он и сам не знал почему. Поднявшись по изящной крутой лестнице на второй этаж, он очутился перед квартирой Крейна и позвонил.

Крейн открыл ему сам, неуклюжий, с седыми, словно присыпанными пеплом волосами, и лицо тоже пепельно-серое.

— Входите. — Он провел Тоби в красиво обставленную гостиную, имевшую несколько заброшенный вид. — Садитесь. Мне надо с вами поговорить. Дело в том, что Мейзи пыталась покончить с собой в ночь с воскресенья на понедельник.

У Тоби отвисла челюсть. Он не смог бы выговорить ни слова, даже если бы Крейн дал ему такую возможность. Но тот сразу же сказал:

— Сейчас говорить буду я. Она уже вполне оправилась, это я могу сказать точно. Но то была настоящая попытка самоубийства, а не симуляция — знаете, когда человек делает вид, будто хочет покончить с собой, а сам рассчитывает, что его спасут. Аманда уехала на две недели в Париж, из гостей в доме ночевали только Питер и я, оба в самых дальних комнатах. Вечером Мейзи была совершенно такая, как обычно. А потом поднялась к себе в спальню и приняла кучу таблеток аспирина. По счастью, слишком много: они вызвали у нее рвоту. Утром Сьюки принесла ей чай и увидела, что Мейзи лежит в луже собственной рвоты и дышит, как лошадь к концу забега. — Внезапно он смолк, налил им обоим виски. — Нам это будет не лишнее. Во всяком случае, мне. — И он тяжело опустился в кресло. — Я вызвал врача, и мы привели Мейзи в чувство. Аманде никто из нас ничего не скажет — ни Сьюки, ни врач, ни я. Питер ни о чем не догадывается, да и вообще он такой — если почует неладное, старается отойти в сторонку. Об этом не должна знать ни одна живая душа. Тут Мейзи непреклонна, и она права. Но я решил, что вас все-таки необходимо поставить в известность.

Тоби попытался собраться с мыслями, но страшное это видение — Мейзи, лежащая в луже собственной рвоты, — глубоко его потрясло.

— Не понимаю все-таки, почему… — начал было он.

— А по-моему, все вы понимаете, ну конечно же, понимаете. — Эдуард сделал большой глоток и глянул на Тоби прямо в лицо, словно читал в его душе. — Это должно остаться в тайне, навсегда.

— Разумеется. Но…

— Не подумайте, что я всю вину возлагаю на вас. Мы ведь не вольны в своих чувствах или, может быть, все-таки вольны? Я убежден, что это так. Я считаю, что в некий решающий миг человек должен сделать выбор. Когда Мейзи была в таком ужасном состоянии и ослабела духом, я бессовестно этим воспользовался и вытянул из нее все. Сколько же ей пришлось пережить!

— Послушайте, сэр… — Тоби и не заметил, что от волнения вновь назвал Крейна сэром, — ведь это она настояла на разрыве.

— Да, чтобы сохранить свою гордость. Она еще настолько молода, что такая чушь имеет для нее значение. — Потом он добавил с сочувственной ноткой в голосе: — Вам это, должно быть, причинило боль. Правда, вы это вы, — тут сочувствия в голосе явно поубавилось, — и, стало быть, боль быстро пройдет. Ведь у вас, Тоби, все проходит быстро, не так ли?

— Я поеду к ней.

— Именно этого вы и не сделаете, если только мне удастся вам помешать. Меньше всего ей нужен сейчас ваш приезд. До сих пор ей почему-то казалось, что настоящего разрыва так и не произошло, а теперь она знает: разрыв между вами полный и окончательный. Я полюбил Мейзи еще девочкой и не хочу, чтобы она снова мучилась, хватит с нее. Говорю вам это напрямик, чтобы вы не вздумали время от времени заявляться к ней, как ни в чем не бывало, с этаким милым, беззаботным видом. — Тоби молчал, стакан с виски, которое он так и не пригубил, стоял перед ним на усыпанном пеплом столике. — Поезжайте к Клэр, если угодно.

К Клэр? Что ему известно, этому человеку? На мгновение Тоби с перепугу почудилось, что Эдуард знает (и всегда знал) о нем все — еще с тех далеких дней, когда у него была некоторая надежда сойти за человека их круга, надежда, окончательно лопнувшая из-за того, что к матери пришла известность. И все-таки Эдуард может только строить догадки, а знать достоверно не может ничего.

Чтобы как-то прийти в себя, Тоби обежал взглядом гостиную, до сих пор ему было не до этого. Да, комната и впрямь запущенная, обивка на мебели пообтерлась, стены выгорели, но зато их украшают несколько картин, в том числе одна работы его матери. Что ж, видимо, Эдуарду такая обстановка по душе, он хочет жить именно так, а не иначе. Вслух Тоби сказал:

— Мейзи всегда заблуждалась насчет моих отношений с Клэр.

— Возможно. Но она рассказывала мне о ваших поездках в Глемсфорд.

Тоби словно ожгло — значит, Мейзи предала его, касалась в разговоре его интимных дел. Как могла она рассказать такое пожилому человеку? Эдуард сидел теперь в более свободной позе, в нем уже не чувствовалось прежней напряженности.

— Вряд ли она так уж ошиблась. Впрочем, может, и ошиблась. Но как бы то ни было, именно это ее и доконало.

Тоби спросил со всей горячностью, на какую был способен (а это значит без особой горячности):

— Она совсем поправилась?

— Да, и уже на ногах. Но тревожить ее сейчас не надо, понимаете?

— Тогда зачем вы мне все это рассказали?

— Затем, — медленно и трудно выговорил Эдуард, — что и на вас должна пасть доля тяжести, хотя формально упрекнуть вас не в чем. Да, не в чем. Я несправедлив к вам? Что ж, я часто бываю несправедливым. Но дело в том, что Мейзи — не знаю, до конца ли вы это понимаете, — человек особенный.

— Конечно, понимаю.

— И все-таки не в такой мере, как те, кто знает ее с детства, как, скажем, я. — И Эдуард погрузился в молчание. Он повертел в руках стакан с недопитым виски, и на поверхности его возник золотой кружок, гипнотически притягивающий взгляд. Потом сказал: — Все это я говорю вам для того, чтобы впредь вы относились к людям с большей ответственностью. Впрочем, потребность любить у вас пока все равно не возникает — слишком вы еще молоды. А она приходит лишь с возрастом.

— Но я мог бы написать Мейзи.

— Не надо. Разве только если она напишет вам сама. В чем я сомневаюсь. Вы не хотите видеть очевидного: теперь она освободилась от вас окончательно.

А Тоби по-прежнему видел только одно: Мейзи лежит в луже рвоты, перепачкавшей ей лицо и волосы.

— Постарайтесь стать добрее, — посоветовал Эдуард. — Эта наука дается нам слишком поздно, а бывает, не дается совсем. Иной раз, даже освоив ее, в пожилом возрасте мы забываем ее вновь. Но что проку учить юность мудрости, которая дается лишь старостью? — По-видимому, Крейн потерял нить своей мысли.

Они молча сидели в темноватой гостиной — ее освещали только неоновые трубки над картинами.

— Будьте счастливы с Клэр, если сможете, — проговорил наконец Эдуард. — То есть если вы ей нужны. А мне думается, что нужны. Ведь отныне вы свободны, это дошло до вашего сознания?

Он встал, давая понять, что разговор окончен, и Тоби тоже поднялся.

— До свидания, — бросил Эдуард. Дверь он захлопнул, когда Тоби еще не дошел и до середины лестницы.

23

Довольно долго Тоби пребывал в угнетенном состоянии духа. Чтобы выйти из него, он упорно работал, и Тиллер, скрепя сердце, вынужден был его похвалить.

После этого Тоби решил, что сумеет продержаться до конца учебного года, а может, и дольше.

Уязвленный тем, что Эдуард его осуждает (а что осуждает, совершенно ясно, не такой он дурак, чтобы этого не понять), Тоби учинил себе строгий допрос. Что он сделал дурного, по-настоящему дурного? Ну, правда, зимой он трижды тайком встречался с Клэр, но всякий раз — утешал он себя — по ее настоянию. Два раза они обедали, выбирая такой ресторан, где не могли бы встретить никого из знакомых. В третий раз он призадумался, идти или нет: побоялся, что они попадутся кому-нибудь на глаза. Приятель Клэр открывал собственный ресторан на Фулем-роуд, и она предложила Тоби пойти с нею на открытие. Там будет весело, одеться можно просто, никакого парада, все совершенно по-домашнему. Тоби медлил с ответом — побаивался стечения публики, фоторепортеров, а пойти так хотелось! Но в конце концов согласился. Вечер был довольно сумбурный: битком набитый зал, кое-какие знаменитости из мира театра и кино, выпивки слишком много, еда скудная, с претензией на изысканность.

Фоторепортеры щелкнули Клэр, беседовавшую с владельцем ресторана, а Тоби ускользнул от их взоров, забившись в дальний угол зала. В тот раз все обошлось, и вообще он там неплохо развлекся, вот именно — развлекся.

Но было это в феврале. А сейчас уже начало апреля. И в тот самый момент, когда у него забрезжила надежда, что ему удастся наконец выкарабкаться из угнетенного состояния, пришло письмо от Боба — на этот раз для разнообразия с добрыми вестями. Боб закончил свою докторскую диссертацию за два года; правда, по существующим правилам, защищать ее он мог только через год — по истечении трехлетнего срока, положенного на подготовку докторской, но зато его выбрали членом Совета колледжа. Даже Рита, по-видимому, довольна. Теперь Боб будет зарабатывать куда больше: как только им удастся подыскать дом, они переедут.

Тоби порадовался за друга: все это, безусловно, предвещает для него перемену к лучшему. А Тоби был к Бобу привязан.

Отныне Тоби волен был встречаться с Клэр, когда пожелает, и притом открыто; но пожелания обычно исходили от нее. Правда, она постоянно была занята — одному богу известно чем. Но всякий раз, как они встречались, она предъявляла на него права так настойчиво, словно между ними все уже было решено (а между тем Тоби и помыслить об этом не смел).

От Эйдриана пришло письмо из Регби:

«На первых порах мне приходится туго. У моего викария (кстати, превосходный старик, хотя рад взвалить на меня почти все свои обязанности) большой дом, и он обещал предоставить комнату и маме. Я нашел в деревне медицинскую сестру, и она приходит каждый день.

Дел у меня по горло. Что я говорю, посещая безнадежных больных, стариков и попавших в беду молодых? Сам не знаю. Ты, Тоби, неверующий (я, во всяком случае, так считаю), но вот ведь парадокс: мне кажется, ты бы с таким делом справился куда лучше меня. Принципов Высокой церкви мы придерживаемся несколько строже, чем привыкли местные жители, но им это даже начинает нравиться. Порою чувствую себя ужасно одиноким и никчемным.

Имею добрые вести о Бобе, хотя и не из первых рук. Рад за него. Может быть, теперь он еще больше отдалился от Риты, но, ей-богу, это как-то не очень меня печалит. Забыть Бобу его выходку я не могу, а вот понять его, пожалуй, могу». (Ну, если ты воображаешь, будто тебе дано постичь, как можно поднять руку на женщину, которая любого выведет из себя, ты, пожалуй, можешь вообразить все, что угодно, пронеслось у Тоби в голове).

«Однако, чем больше я размышляю, тем отчетливей вижу, как плохо разбираюсь в жизни. Может быть, понимание это придет со временем. Пока же я исполняю свои обязанности, посещаю прихожан — тех, кто меня пускает (а ведь, поверишь ли, зачастую даже пускать не хотят), — и стараюсь делать все, что в моих силах. Я ни разу не усомнился в нужности своего дела, беда только в том, что я для него не гожусь. Прости меня. Я погружен в уныние, но надеюсь в скором времени вынырнуть. Привет Мейзи и тебе».

Ангел карающим мечом преградил Тоби путь в Хэддисдон, но путь в Глемсфорд по-прежнему оставался для него открытым, и хоть в Глемсфорде куда скучнее, чем в Хэддисдоне, зато там Клэр! И он стал ездить туда постоянно.

— Ну что ты все дергаешься, — укоряла она его, — никак не примешь решения. Бросил бы ты всю эту ученую муру и обратился за помощью к папе, а? Он поможет, сам знаешь. Вообще он всегда делает то, что должно понравиться мне.

Но Тоби заартачился.

— Дай мне повременить немного. Почем знать, вдруг из меня еще получится Эктон или Маколей.

Он скрывал от нее многие обстоятельства своей жизни, но, как оказалось, она тоже до недавнего времени кое-что от него утаивала. Например, он только теперь узнал, что у Ллэнгейнов, кроме поместья, есть еще и лондонский дом — в Челси, что Клэр ночует там всякий раз после того, как где-нибудь побывает с ним вечером (а он-то полагал, что она останавливается у друзей), и что родители ее почти никогда туда не заглядывают — они вообще выезжают из поместья крайне неохотно и только в тех случаях, когда этого невозможно избежать. Вот сюда-то Тоби и Клэр стали частенько наведываться, когда им хотелось побыть наедине. И в каждую такую встречу Тоби словно открывал ее заново. После близости она неизменно чувствовала бодрость, подъем; слова «Всякое существо после соития печально» к ней не относились. Напротив, именно в эти минуты она бывала особенно оживленна и говорлива.

Однажды вечером Тоби сказал.

— Мне кажется, ты в конце концов выйдешь за Алека.

— Почему? Ты считаешь, я должна за него пойти?

— Я бы на твоем месте воздержался. Впрочем, не мне судить о его качествах — не та ситуация.

— А ты сейчас как раз в такой ситуации, когда он мог бы судить о твоих, — бросила Клэр с грубоватым смешком. — Впрочем, суетиться не к чему, верно? Времени еще достаточно.

— Да, но за это время ты можешь от меня ускользнуть, — вырвалось, у Тоби. Никому на свете, кроме Клэр, он не сказал бы такого.

— Не думаю. С тобой мне так хорошо!

— А помнишь, что ты сказала однажды в Глемсфорде, когда я отъезжал от крыльца?

— Милый ты мой старичок, у меня абсолютная память, как выразились бы мои — весьма немногочисленные — друзья-интеллектуалы. Я помню даже, как проболталась в Хэддисдоне насчет того, что ты видел наш сад — надо же было такое брякнуть!

А вот этого ей говорить не следовало: всякая мысль о Мейзи вызывала у него грусть, хоть и ненадолго. И сейчас, глядя на Клэр, которая с победоносным видом возлежала рядом с ним этакой глыбой мрамора, он вспомнил Мейзи — до чего хрупкой и маленькой казалась она в его объятиях!

Тоби сказал, что ему пора идти. Он почти всегда уходил до полуночи; Ллэнгейны и здесь держали постоянную экономку (Тоби считал, что это пустой перевод денег), и потому даже Клэр, обычно бравирующая своей смелостью, соблюдала некоторую осторожность.

— Ой, не уходи. Мне так уютно с тобой. Если мы когда-нибудь поженимся — имей в виду, Тоби, я не даю никаких обещаний, — ты будешь рад?

По-прежнему лежа на спине и глядя в потолок, он ответил:

— Но ведь у меня нет ни гроша…

— Зато у меня есть! — нетерпеливо возразила она. — Все эти разговоры о деньгах — просто вздор.

— Да, вздор, когда они есть.

— И вообще, не подумай, будто я делаю тебе предложение. Мы с тобой неплохо развлекаемся. Верно? А может ли человек рассчитывать на большее?

— Вот именно, — ответил Тоби. Ведь у него и впрямь все было так неверно и зыбко.

— Надо тебе познакомиться с Перчиком Он скоро приедет из Германии в отпуск. Если ты переживешь это потрясение, мы с тобой по-прежнему будем неплохо здесь развлекаться.

В машине по пути домой он спрашивал себя: а удалось ли все-таки Клэр ошарашить его? Ведь она для этого из кожи вон лезла. Вот Мейзи никогда не вела такой игры, она вообще без фокусов. Но Клэр своей скрытностью раздражала и привораживала его. Ему все время хотелось побольше о ней разузнать. Зачем, например, она прикидывается, будто почти ничего не читает, будто знания у нее случайные и поверхностные? Она не из интеллектуалов, что правда, то правда, но отнюдь не глупа. Он имел возможность убедиться, что она превосходно говорит по-французски и неплохо знает французскую классику, по-видимому, от дорогих швейцарских пансионов, где на девушек наводят лоск, готовя их к светской жизни, кое-какой прок все-таки есть. И еще: почему она так смело его домогалась, а потом вдруг усвоила по отношению к нему этот ласково-задиристый тон? С первого взгляда может показаться, будто Клэр не раздумывая говорит все, что приходит в голову, а на самом деле она многое скрывает. Чтобы она за него пошла, очень сомнительно, это Тоби понимал, но совсем отказаться от сверкающей мечты было выше его сил. Что за жизнь открылась бы перед ним!

Общение с Клэр требовало немалых расходов, так сказать косвенных. Правда, она постоянно получала откуда-нибудь приглашения на двоих и звала его с собой. Впервые в жизни ему пришлось раскошелиться на смокинг; кроме того, он обзавелся «выходным» костюмом из зеленоватого, в крапинку, твида, с двумя боковыми разрезами на пиджаке. Клэр уверяла, что он выглядит в нем очень элегантно.

В тот вечер Тоби решил, что должен быть с нею честен до конца: пусть знает, где и как живут его родители. То, что они обретаются в ЮВ-1, она, вероятно, воспримет с такой же беззаботностью, как и все на свете. А вот как воспримет ее миссис Робертс, предугадать трудно. До сих пор дома он о Клэр не упоминал, но мать поняла, что между ним и Мейзи все кончено, и была горько разочарована. Придется на субботу и воскресенье съездить домой, подготовить мать, а это не так-то просто.

— Мама, — объявил он с ходу, — я хочу пригласить к чаю одну девушку.

К чаю, рассудил он, всего безопаснее. Ведь мать уже прошла у него выучку, попросил же он ее однажды подать к чаю только сандвичи с огурцом.

— Что за девушка? — Голос ее прозвучал резко: она заподозрила недоброе.

— Тебе она понравится. Мы с нею встречаемся довольно часто. Зовут ее Клэр Фоллз. Высокая такая, очень веселая. Кстати, с ее отцом ты познакомилась на своей выставке в Кембридже.

— А кто ее отец? — включился в разговор мистер Робертс. Но миссис Робертс бросила:

— Не могу же я помнить всех, с кем меня знакомят.

Словом, дело явно не клеилось.

— Слушай, да ты с ним довольно долго толковала. Это лорд Ллэнгейн.

— Боже правый, только лордов нам не хватало! — воскликнул отец. — Да ты представляешь, как эта братия станет с нами обходиться?

У отца устарелые понятия, возразил Тоби. Клэр такая простая — девушки проще ее на всем свете не сыщешь, она им, безусловно, понравится.

— Что ж, у нас тоже есть чем гордиться: нашей мамой, — сказал мистер Робертс. Ему явно нельзя было отказать в проницательности.

— У меня вообще все основания гордиться, притом вами обоими, — подхватил Тоби. — А вокруг нашей мамы вон сколько шума. И Клэр знает о ней. Да и кто не знает?

Тут он словно невзначай упомянул о том, что лорд Ллэнгейн готов помочь ему, если с диссертацией у него не получится.

— То есть как это не получится? — насторожилась миссис Робертс. — Ты что-то делаешь не так?

Он принужденно рассмеялся. Да нет, все идет нормально. Но хотелось бы иметь и какие-то другие возможности, никогда не знаешь, на что тебя может потянуть.

— Так, наверно, эта девица тебе потому пришлась по душе, что ты рассчитываешь на помощь ее папаши?

Взаимопонимание между ними разом нарушилось, и Тоби это расстроило.

— А у меня к лордам ну никакого доверия, — несколько торжественно изрек мистер Робертс. — Да если у тебя когда и случится в нем нужда, он пальцем не пошевелит, помяни мое слово.

— Ей-богу, пап, ты же его совсем не знаешь. Он такой простой, нисколько не задается.

— В этом семействе, видно, все простые, — объявила миссис Робертс. — Ну так, раз уж ты решил ее сюда привести, помешать тебе я не в силах. Если, конечно, она примет нас такими, какие мы есть.

— Мама, — в голосе Тоби зазвучало благородное негодование, — до тебя самой дойдет когда-нибудь, кто ты есть? До всех вокруг уже дошло.

— Если так, назначай день, — решила мать. — Погляжу на нее, какая она.

Но в назначенный день, когда Клэр, ласково-безмятежная, появилась в доме, неожиданно выяснилось, что миссис Робертс избрала довольно любопытный способ отомстить сыну за боль, которую он причинил ей своим разрывом с Мейзи. Какие там сандвичи с огурцом! Стол ломился от всяких вкусных вещей, приготовленных с величайшей искусностью и тщанием, и накрыт он был в кухне.

— Принимайте нас, Клэр, такими, какие мы есть, — объявила она, едва Клэр переступила порог, — меняться нам уже поздно, мы для этого стары.

— А зачем вам меняться? — не растерялась Клэр. — Вот и мои родители не меняются, сколько я их помню. А вы к тому же знаменитость. — Она огляделась вокруг. — Здесь ужасно мило.

И в самом деле благодаря вкусу и артистичности миссис Робертс кухня имела весьма привлекательный вид: на окнах — новые оранжевые занавески, на большом столе, покрытом скатертью в оранжевый цветочек, — синяя ваза с цинниями. Мистера Робертса не было: он просил жену извиниться за него перед гостьей.

— Ему надо за киоском присматривать, — процедила миссис Робертс сквозь зубы. — Он не может отлучиться, когда ему вздумается.

Клэр отдала должное стряпне миссис Робертс — в этом она почти сравнялась с Мейзи.

— До того сыта — весь вечер кусок проглотить не смогу, так что ты, Тоби, не вздумай меня уговаривать. Вы замечательно готовите, миссис Робертс. Надо мне будет попросить у вас кое-какие рецепты. Сама я готовлю из рук вон плохо.

— Да тут нет ничего мудреного, — ответила миссис Робертс, — всего-то и нужно немного соображения.

— А у меня его как раз не хватает, — ответила Клэр и улыбнулась одной из самых радужных своих улыбок. После чая она осведомилась, нельзя ли ей посмотреть картины, но миссис Робертс сказала, что у нее сейчас нет ни одной готовой. Тоби знал, что это неправда. Однако Клэр отнюдь не выглядела обескураженной.

— В следующий раз мне, может, повезет больше, — только и сказала она.

— И вообще картины наверху, в спальне. Когда Тоби здесь не живет, я устраиваю себе в его комнате что-то вроде студии. Я знаю, он считает, что нам следовало бы перебраться в другой дом, побольше, но я прикипела душой к своему, привычному.

С Клэр она держалась совсем по-иному, чем с Мейзи, она словно сама себя пародировала, и Тоби не знал, куда деваться от смущения.

Клэр всеми силами старалась расположить к себе его мать. Она с самого начала была с ней очень любезна. Но сейчас усилия ее дошли до предела. Как миссис Робертс работает? Делает ли она предварительные наброски? Всегда ли она писала только маслом? (Она проявила в этих вопросах не меньшую осведомленность, чем Мейзи.)

И миссис Робертс невольно втягивалась в беседу — Клэр удалось заинтересовать ее. Ведь, что ни говори, а с тех пор, как Тоби стал в доме редким гостем, живопись составляла суть ее жизни.

— Страшно жаль, что вы ничего не можете мне показать, — сказала Клэр. — Я в этих вещах ничегошеньки не смыслю, но ваши картины, которые я видела, до того мне нравятся!

И вдруг у миссис Робертс созрело некое решение.

— Хорошо, покажу вам сейчас одну. Нет, не вставайте, я принесу ее сюда.

С этими словами она исчезла.

— Все-таки я удостоилась этой чести, — сказала Клэр. — Рада, что она смягчилась. Мне она так симпатична. Ужасно похожа на тебя — только в сильно уменьшенном варианте. — И, подумав, она добавила: — Я ей пока что не по душе, но ничего, со временем понравлюсь. Так всегда: поначалу внушаю людям неприязнь, но потом они проникаются ко мне симпатией. Бывают, правда, и исключения, весьма существенные.

Вернулась миссис Робертс, неся полотно изнанкой к ним. Потом она повернула его и поставила на стул, прислонив к спинке.

Они увидели золотоволосую девушку — скорее изображение улыбки, чем девушки, и улыбка эта была хорошо знакома Тоби… Девушка сидит на траве среди маргариток, и платье на ней с узором из маргариток. За спиной у нее ярко-синее небо, все в облачках, мелких и круглых, словно дымки от орудийных залпов.

— Ну что за прелесть! — воскликнула Клэр. (Смысла картины она не уловила, да и не могла уловить.) — Совершеннейшая прелесть! Миссис Робертс, а нельзя ли мне ее купить? Такое вообще возможно?

— Извините, картина сделана на заказ. — Миссис Робертс снова повернула холст к стене. — Рада, что она вам нравится.

— Очень, очень нравится! Пожалуйста, не уносите ее.

— Не надо разглядывать картины слишком долго, это ни к чему.

Кто бы мог подумать, что мать умеет быть такой жестокой! Тоби не на шутку встревожился.

Ведь она умышленно вызвала призрак Мейзи — хотя о том, что Мейзи и впрямь чуть не стала призраком, мать, конечно, знать не могла.

А Клэр вообще ничего не поняла, она по-прежнему была весела и держалась по-товарищески. Наконец без четверти семь они с Тоби поехали в пивную на Шеперд-маркет, где должны были встретиться с ее братом.

Дорогой она задумчиво проговорила:

— Нет, я не понравилась. Должно быть, для твоей мамы по-прежнему существует только Мейзи.

— Не надо об этом, — ответил он каким-то чужим голосом, поразившим его самого.

Но Клэр отнюдь не выглядела обиженной — ей это было как с гуся вода.

— Нет, так нет, милый. Пусть все будет по-твоему.

В душной, прокуренной пивной с низким потолком их уже дожидался молодой военный в чине капитана — казалось, он один занимает чуть не ползала. Светловолосый, с золотистыми усиками великан — ростом почти в два метра, — он был очень хорош собою. Те самые особенности, которые портили Клэр, придавая ей некоторую мужественность, его, напротив, красили. В форме он был потому, что собирался на обед, который устраивали офицеры его полка.

— Мой брат Айвор, — объявила Клэр обычным уверенным тоном. — Он терпеть не может своей клички, но рано или поздно все на нее переходят. Пусть только он сперва к тебе попривыкнет. Перчик, это Тоби Робертс, мой теперешний друг.

Перчик пожал Тоби руку.

— Клэр говорит, вы историк. Хотелось бы мне хоть немного знать эту самую историю.

— А я и сам не очень хорошо ее знаю. Историк я, в сущности, начинающий.

Когда Перчик отошел к стойке за пивом, Клэр сказала:

— Его все так обхаживают!

— Представляю себе.

— Титул, — пояснила Клэр, следуя ходу мыслей самого Тоби и тут же давая это понять в своей неприятно откровенной манере. — А к тому же впереди маячат изрядные денежки; впрочем, и мама и папа оба в прекрасной форме. И вообще не знаю, что бы я делала без них обоих. Но понимаешь, им решительно наплевать на то, чем я занимаюсь. Порой мне кажется, они с легким сердцем бросили бы меня где-нибудь прямо при рождении и оставили на произвол судьбы, а вот Перчик должен делать то, что ему велят. Он, видишь ли, «продолжатель рода». Между прочим, он учился в Нью-колледже, изучал античность, так что не давай себя одурачить, он ведь только прикидывается идиотиком. Сдал вполне сносно первый экзамен на степень бакалавра и вдруг — с некоторым опозданием — перемахнул из Оксфорда в Сандхерст: вот там он почувствовал себя как рыба в воде.

Прежде чем Тоби успел рассмеяться — Клэр рассказала все это так живо и образно, — вернулся Перчик, неся кружки с пивом.

— Skål![36], — сказал он и глянул поверх пивной пены на Тоби внимательными синими глазами. — Значит, пишите докторскую?

Видимо, Клэр всем с ним делится и переписываются они регулярно, решил Тоби.

— Не знаю только, допишу ли.

— Должны дописать, — заявил Перчик с неожиданной напористостью. — Так не годится — начинать дело, а потом бросать на половине. Я-то знаю. Но мне удалось полностью переключиться на армию, и она стала моей жизнью, хоть я и понимаю, что, в общем-то, будущего у нее нет.

— Войны вроде той, что мы вели с Наполеоном в Испании, сулили бы ей более блестящие перспективы, а? — бросил Тоби, и Перчик улыбнулся широкой и радужной улыбкой, такой же, как у сестры.

— В Германии мы сейчас только попусту переводим время. В нас там больше не нуждаются. Щеголяем в военной форме, устраиваем парады. И все это во имя чего-то, что уже отошло в прошлое.

Клэр откинулась на спинку стула, стараясь всем видом показать, что восхищается братом, а может, она и в самом деле им восхищалась.

— Знаете, — продолжал Перчик (может быть, перед другими он и разыгрывал кретина, но с Тоби такой игры явно не вел), — был я одно время на Дальнем Востоке, правда недолго. И вот на Малакке брожу как-то по кладбищу, смотрю — столько английских фамилий: военные, врачи, священники, торговцы. Тут меня осенило: а ведь наши деды, при всех их недостатках, были куда лучше нас. Мужества было больше — может, они находили ему не самое лучшее применение, но факт: в мужестве им не откажешь.

Тоби, хоть ему все еще трудно было отвлечься от мыслей о событиях этого дня, сказал:

— Помню, смотрел я как-то ночное шоу, там высмеивались люди викторианской эпохи. И вдруг какой-то парень рядом со мной — он был явно под мухой — как заорет: «Эй, кончайте этот обзвон! Да мы им в подметки не годимся!»

— А все же, — возразил Перчик (Клэр слушала их разговор с явным удовольствием), — не следует разводить вокруг них сантименты. Ядра наших орудий разрывали людей на куски. Были у нас и генерал Дайер, и его пресловутый «приказ о ползанье на животе»[37]. Но до этого мы проложили магистрали и железные дороги, оросили земли и создали действенный государственный аппарат. Мне нравится тешить себя мыслью, что когда мы совершали торжественный церемониал исхода из Индии, там бурно ликовали не только потому, что мы уходим; что в какой-то, пусть малой, степени это было признанием того хорошего, что мы сделали. Может быть, я, конечно, и ошибаюсь.

Он посмотрел на часы.

— Успеем пропустить еще по кружке, и я пошел купаться в этих самых сантиментах. Хорошо еще, что туда не допускаются женщины: не хотелось бы мне видеть, какая физиономия была бы у Клэр, окажись она там.

На этот раз за пиво заплатил Тоби.

Перчик очень ему понравился. В каком же обличье предстает он перед другими, если его считают балбесом? Да, в этом семействе каждый носит какую-нибудь личину. Исключение, видимо, составляет лишь леди Ллэнгейн.

24

Длинное письмо от Эйдриана:

«Дорогой Тоби, мне здесь ужасно плохо и необходимо с кем-нибудь поделиться. Обычно делятся с тобой — ты ведь так хорошо все понимаешь; должно быть, потому на тебя и наваливаются со своими бедами все твои друзья, в том числе и я, хотя мне никак не хотелось бы, чтобы из-за моих жалоб ты примчался в Линкольншир или выкинул какую-нибудь глупость в этом духе.

В нашем приходе семьсот человек, но мы вынуждены обслуживать еще два. Отец Ситон, по-моему, очень болен, хоть и старается скрывать это от окружающих. Он служит только одну воскресную службу. Все остальные приходится делать мне, и признаюсь честно (хоть и понимаю, что с моей стороны это проявление слабости), что дал бы отсечь себе оба уха, лишь бы иметь возможность раз в неделю полежать в постели до девяти утра.

К счастью, у нас есть старая-престарая машина, и, когда нужно ехать в какое-нибудь отдаленное место, я пользуюсь ею, а по нашему приходу разъезжаю на велосипеде. Мама моя — святой человек, и мне думается, ее в самом деле причислили бы к лику святых, сумей она сотворить парочку чудес. Почти все время она одна, лишь изредка к ней зайдет перекинуться словом отец Ситон, когда у него есть к тому расположение, а так она без конца читает — проглатывает от корки до корки все книги Лондонской библиотеки.

Опишу тебе самую комичную из своих недавних бед (вот назвал я ее комичной, и во мне возроптала совесть — может быть, ничего тут смешного нет?). Одна из моих прихожанок, некая миссис Аллен, вбила себе в голову, будто одержима дьяволом. Откопала, наверное, во время дешевой распродажи на каком-нибудь благотворительном базаре затрепанный детектив на эту тему и вообразила себе ни много ни мало, что в нее вселился дьявол.

Она вынудила меня к ней приехать, угостила чаем и тминным кексом (видишь ли, священнослужителям приходится есть, что бы и в котором часу им ни предложили, потому, что они не знают, когда и где удастся поесть в следующий раз), а затем стала просить, чтобы я изгнал из нее дьявола! Я, конечно, ответил, что не гожусь для такого дела, но, если она хочет, готов вместе с нею помолиться. Что я и сделал. Она закрыла лицо руками, но все время поглядывала на меня сквозь растопыренные пальцы, и это было довольно неприятно. По правде говоря, я не поверил, что с ней что-то неладное. Видишь ли, мне известно, что ее муж — а он батрак и по общественному положению ниже своей супруги — погуливает на стороне, развлекается с местными девушками (полагаю, впрочем, что это вполне невинно). Из ее рассказа я понял, что припадки случаются с ней, когда муж приходит с работы, вот я и подумал, что, может быть, она просто мстит ему таким способом».

Читать письмо Эйдриана, решил Тоби, все равно что слушать его самого: он не ждет отклика. Но прочитать все-таки можно быстрее, чем выслушать, а это уже хорошо.

«Мы помолились, и она стала твердить, что в нее вселился дьявол, хотя видела, что я в это не верю. А потом закатила припадок: выгнулась, как акробатка, и стала биться о красивый валлийский буфет, все тарелки попадали на пол, — кстати, они оловянные и, значит, разбиться не могли. Интересно, устроила бы она такое, будь это кухонный шкаф с бьющейся посудой? Потом она села на пол и на губах у нее появились пузырьки — нет, это была не пена, просто пузырьки. Я не знал, что делать. Просто сидел и ждал, пока она не успокоится немного. Тогда я поставил ее на ноги, и тут она в меня плюнула, но не попала, промах, как в „Дяде Ване“; однако она, по-видимому, удовлетворилась этим. Снова села на пол и говорит: „Ну так как, станете вы изгонять из меня дьявола или нет?“

Я ответил, что запрошу епископа — это единственное, чем я могу быть ей полезен, — что у него, наверное, есть какой-нибудь священнослужитель, который специализируется на такого рода делах. Она сказала: „Я вам буду очень обязана, отец мой“, но явно была разочарована, что я не совершил положенного ритуала тут же, на месте. Как бы то ни было, мне удалось выбраться из ее дома, и никогда еще я с такой радостью не вскакивал на свой старый велосипед.

Когда я зашел к отцу Ситону, он дремал. Я рассказал ему всю историю. А он только и проговорил: „Что ж, я уверен, мой милый, вы знаете все, что надо делать“. Я ответил, что действительно знаю, но не лучше ли обратиться к епископу. Но он сказал — нет, вы и сами прекрасно справитесь. Тем наш разговор и кончился, а назавтра ко мне является муж этой женщины и говорит: „Мне про Энни и эти ее припадки все как есть известно. Вы не больно-то обращайте на них внимание. Она и сама безо всяких прекращает их, стоит ей захотеть“. Я, конечно, почувствовал себя ужасно виноватым». (Очень на тебя похоже, подумал Тоби.)

«Может, я и ошибаюсь, — впрочем, едва ли. Сразу чувствуется, что все это обман, а ее припадок, так сказать, наглядная демонстрация одержимости, — сплошное притворство. Видишь ли, такие вещи всегда вызывают и будут вызывать у меня недоверие.

Как я уже писал, это только начало рассказа о моих бедах, довольно комичное. Но есть у меня беда посерьезней — речь пойдет о другой прихожанке, некоей миссис Фликсби. Ей уже под сорок, и она очень хороша собой. Эта заходит ко мне чуть не каждый день, жалуется, что ей ужасно не повезло с мужем, и спрашивает, как ей быть. (Жалобы ее, в сущности, сводятся к одному — он каждый вечер уходит в трактир, ее с собой не берет, а этого, мне кажется, ей очень бы хотелось.) Говорит, что она в отчаянии, что очень несчастна. Спрашивает, не уйти ли ей от него — что проку длить такое неудачное супружество? Все время обливается слезами, а я вынужден утирать их, да еще своим платком. Впечатление такое, что у нее никогда не бывает с собой носового платка. „Как мне быть, разводиться или нет?“ — спрашивает она. „А чего ради?“ — спрашиваю я. „Моральное истязание — теперь это считается поводом для развода“, — отвечает она, а сама не сводит с меня глаз (они у нее очень необычного светло-голубого цвета). Отделаться от нее невозможно, а когда она наконец уходит, я чувствую себя совершенно обессиленным, будто всю кровь из меня высосал вампир. Обычно она говорит что-нибудь в таком роде: „Ах, если бы на моем пути встретился такой человек, как вы…“ И мне остается лишь разъяснять ей, что есть брак согласно христианскому вероучению.

Скажу тебе откровенно — хоть это и отдает гнусным самодовольством, — мне кажется, она мною увлеклась».

Не она первая, не она последняя, подумал Тоби.

«Я понимаю, такое бывает в захолустье, когда женщина томится от скуки и неприкаянности, а приходский священник — единственный мужчина, к которому она может пойти (едва ли миссис Фликсби завела бы роман с кем-нибудь из местных, даже если бы здесь было с кем). Право же, от этих дел у меня ум за разум заходит. Я все ясней отдаю себе отчет в том, что мне не хватает милосердия — такая вот женщина, вероятно, и впрямь страдает, но не могу же я страдать за нее. Я предложил ей что-нибудь делать для церкви, может быть, это ее отвлечет, но, как ты догадываешься, ничего из моей затеи не вышло.

Порой я думаю, что мне не следовало принимать сан, что это ошибка и, пойди я в каменщики, пользы обществу от меня было бы больше. Спасибо за то, что ты все это терпеливо читаешь. Пишу тебе поздней ночью, другого времени у меня нет. Как поживаешь, старина? Поздновато я спохватился спросить тебя об этом, сам понимаю. Но я часто о тебе думаю. Привет тебе и Мейзи».

А ведь Эйдриан совершенно прав, от миссис Фликсби можно ждать больше неприятностей, чем от одержимой дьяволом миссис Аллен, решил Тоби и перевернул последнюю страничку. Там он обнаружил приписку: «Рита по-прежнему мне пишет. Хоть бы кто-нибудь изгнал беса из нее».

В ответ Тоби написал теплое письмо, но помочь Эйдриану, конечно, не мог ничем, только посоветовал ему, чтобы он рвал Ритины письма, не читая, или же отправлял их обратно нераспечатанными, впрочем, второй вариант, пожалуй, небезопасен, добавил он: дело может кончиться тем, что Боб все узнает. Что и говорить, Рита — жуткая надоеда, он в жизни не встречал такой одержимой. О Мейзи он не упомянул ни единым словом.

После этого письма таким облегчением было пообедать с Перчиком — тот пригласил его в свой клуб. В фешенебельном мужском клубе Тоби очутился впервые в жизни и был очарован. Ему нравились покойные, с запахом старины кожаные кресла, нравилась сама мысль, что никакая Рита — а если на то пошло, и Клэр — не может переступить этого порога. Вообще-то к женщинам он благоволил, но теперь пришел к выводу, что порою неплохо побыть и без них. Приглашение Перчика его заинтриговало: похоже, он успешно прошел проверку у всех членов семейства Ллэнгейн. Перчик поднялся ему навстречу откуда-то из глубины дивана.

— Привет. Хорошо, что ты пришел. Все же будет не так скучно.

— Не понимаю, Айвор, почему ты здесь скучаешь.

— Да брось звать меня Айвором, — мрачно откликнулся Перчик. — Рано или поздно все равно перейдешь на мою мерзкую кличку. Этим всегда кончается. А скучно мне потому, что, приезжая в отпуск, я считаю своим долгом два-три вечера в неделю проводить здесь — одному богу известно, чего ради. А тут все такие старые и с каждым моим приездом становятся все старее. Ну, а мне иногда хочется просто веселого трепа. Клэр передает тебе привет.

Тоби не видел ее уже дней десять.

— А ты передай ей привет от меня. Видно, она очень занята.

— Да чем же, Господи помилуй, она может быть занята? Не понимаю, почему ей не поступить на какую-нибудь постоянную работу. Мать прекрасно справится с хозяйством и без нее.

— Но необходимости работать у нее, разумеется, нет, — пустил пробный шар Тоби.

— Да я не в том смысле, — возразил Перчик. — В будущем году она вступает во владение суммой, в свое время записанной на нее родителями. Свою я уже получил. — (Нет, подумал Тоби, это самый откровенный человек на свете.) — Но мне не нравится, что она бездельничает.

Он спросил Тоби, какие планы у него самого.

— Да вот до конца года поработаю над диссертацией, а там надо будет принять окончательное решение.

— Клэр говорит, что если тебе надоест это дело, наш старик, пожалуй, сможет кое-что предложить.

Тоби был поражен: подумать только, такое семейство, и вдруг оказывает на него нажим — ибо это ведь явный нажим. Он подумал о доме в ЮВ-1 и о единственном выдающемся члене его собственной семьи — о матери.

Тут Перчик сказал, что пора обедать, и они пошли в столовую, обшитую панелями из темного дерева.

— Сейчас здесь народу не густо, — сказал он, — больше всего обычно бывает в час ленча.

Тоби подметил, что на столах нет пепельниц, и это позволило ему избежать faux pas[38].

— Возьми анчоусное масло, если ты его любишь. Вкусное.

За обедом Тоби заставил Перчика разговориться, и тот стал рассказывать о своем житье-бытье. Армия явно была ему по душе, но, как он считал; особых перспектив у нее нет: отныне возможны лишь локальные войны. А они не слишком его привлекают.

— Впрочем, насколько я понимаю, именно к ним меня и готовили, и, что ни случись, я должен через все пройти.

После обеда он предложил Тоби «вернуться на базу» — в библиотеку, — и вот здесь начался разговор по существу.

За кофе с коньяком Перчик сказал, что дружен с Клэр.

— Бывает, что брат с сестрой живут как кошка с собакой. Мне такое доводилось видеть. Жуткое зрелище. А мы с ней — нет. Клэр всегда умеет развеселить меня.

— По-моему, она кого угодно развеселит.

— Мы с ней много бываем вместе. Когда я уезжаю в Германию, она пишет мне длинные письма. Отец вообще не пишет, а мама отделывается открытками с видами. Вероятно, она считает, что мне следует почаще вспоминать Англию: собор святого Павла, Тауэр, Букингемский дворец — чего она только мне не шлет. — Вдруг он резко помешал кофе ложечкой. — По-моему, Клэр тобой увлеклась.

— Это я увлекся ею, если на то пошло.

— Видишь ли, она и раньше увлекалась. Но на этот раз — дело серьезное. И мне не хотелось бы, чтобы она оказалась брошенной. — Перчик впервые заговорил как будущий глава семейства, довольно родовитого. (Во всяком случае, подумал Тоби, титул оно, вероятно, получило задолго до времен мошенника Монди Грегори. Мысль эта его позабавила. Но он уже был насторожен словами Перчика.) — Может, это не мое дело, — продолжал Перчик. — Но понимаешь ли, я, в сущности, никогда не знаю толком, что мое дело, а что нет. Говорю все, что приходит в голову.

Так, подумал Тоби, посмотрим, что за сим последует.

— Послушай, — сказал Перчик, — если из этого и в самом деле что-нибудь выйдет, с нашей стороны возражений не будет. А с вашей?

Это было до того похоже на предложение заключить династический брак, что Тоби совершенно растерялся. Он не привык иметь дело с людьми столь прямодушными, как Перчик: тот, по-видимому, и в самом деле говорил все, что приходит в голову. Тоби не мог отделаться от мысли, что попал в ловушку. Он обвел взглядом увешанные портретами стены библиотеки, так напоминавшей библиотеку их колледжа, немногочисленных сонных завсегдатаев, беседующих за кружкой пива или перелистывающих «Иллюстрейтед Лондон ньюс», и ответил уклончиво:

— Я не собираюсь бросать ее. Но я хочу, чтобы ты знал: ни она, ни я еще не приняли окончательного решения.

— Что ты, Клэр уже приняла. А она всегда получает то, чего хочет. Ты с Мейзи Феррарс видишься? Раньше я время от времени бывал в Хэддисдоне, но, на мой взгляд, разговоры там очень уж выспренние. Я всегда до смерти боялся, вдруг меня спросят что-нибудь такое, чего я не знаю. Все время чувствовал себя этаким солдафоном.

Тоби ухмыльнулся. Трудно представить себе человека, в котором солдафонства было бы меньше, чем в Перчике. Но весь разговор казался ему каким-то нереальным, словно происходил во сне.

— С Мейзи я последнее время вижусь редко, — сказал он, хотя на самом деле не встречался с ней вовсе.

— У них с Клэр что-то непонятное, — сказал Перчик. — Раньше они были близкие подруги, а теперь нет.

Что ж, предостережение достаточно недвусмысленное.

— Жаль, — сказал Тоби, после чего оба сочли эту тему исчерпанной.

Тоби не покидало странное чувство, будто все это с ним происходит во сне. Почему все само падает ему в рот? Перед ним — куча денег, протянуть руку, и они твои. Будущий пэр станет его шурином. Ллэнгейн, без сомнения, подыщет ему работу, захоти он только. Он не прочь жениться на Клэр и, если бы вообще хотел жениться, предпочел бы ее любой другой девушке из тех, кого знал до сих пор. Однако время, словно горячая лошадка, норовило бежать быстрее, чем ему хотелось бы. Ну почему девушки так его добиваются? Ведь он пока ничего не может им предложить. А между тем ему по-прежнему хочется быть дающей стороной, дело тут в его обостренном чувстве независимости, решил он.

Тоби перевел разговор на Эйдриана и остаток вечера не слезал с этой темы, он рассказал Перчику всю историю своего друга.

— Бедолага, — заключил Перчик, выслушав его до конца, — вот бедолага. — И стал расспрашивать, вникая в самую суть дела: — Ты говоришь, он пишет, что старик священник, видимо, очень болен. Что же станется с твоим другом, если тот умрет? Передадут ему приход или он еще слишком молод? А может, над ним поставят другого священника? Я в этих делах не смыслю.

— И я тоже. Но Эйдриан, верно, рассчитывает, что ему дадут другого викария.

— Да, парню с такой привлекательной внешностью приходится трудно, — рассудил Перчик. — Того и гляди попадешь в какую-нибудь историю. Красивым девушкам тоже нелегко жить. Вообще красота может обернуться и благом, и бедой. — Он взглянул на часы. — Жаль, что пора закругляться, но утром мне рано вставать, я уезжаю. Спасибо, что помог развеять тоску.

Они вышли из клуба. Ночь была холодная и ясная, высоко над ржаво-красными туманами и неоновыми огнями Лондона мерцали звезды.

— Теперь увидимся, когда снова приеду в отпуск, — сказал Перчик. — Счастливо!

25

Тоби удивился, но и насторожился тоже, получив в середине июня вполне дружелюбное, но холодноватое письмо от Мейзи: она приглашала его в Хэддисдон на праздничный ленч по случаю пятидесятилетия матери — Аманда хочет собрать в этот день всех друзей.

Он не сразу сообразил: ведь Мейзи и не предполагает, что ему известно о ее попытке покончить с собой; об этом никто не знает, только Эдуард, экономка, врач и он сам. Он еще раз все обдумал: Аманда, безусловно, считает, что его роман с Мейзи кончился; в сущности, теперь он уже и сам такого мнения.

Мейзи настаивала лишь на одном: на сей раз он должен уговорить своих родителей, чтобы они приехали вместе с ним. Письмо заканчивалось обычными формулами вежливости — расспросами о здоровье, о работе и так далее.

Когда он сообщил родителям, что они приглашены к Феррарсам, мистер Робертс объявил:

— Еще чего! А киоск я на кого оставлю, как они полагают?

Но миссис Робертс, к его удивлению, согласилась:

— Раз им так уж загорелось, я поеду. По правде говоря, я не прочь разок взглянуть на этот расчудесный Хэддисдон. И потом, мне хочется повидать Мейзи. Ты отвезешь меня на машине, да? Вообще-то я там буду словно вытащенная из воды рыба, но если все эти премудрые гости миссис Феррарс что-нибудь да умеют, пусть их: ведь я, что ни говори, умею рисовать.

К этому времени у нее уже было прочное, хоть и довольно скромное, положение, и владелец галереи извлекал из ее картин порядочную прибыль.

Тоби написал Мейзи, что приедет с матерью, но встречать на станции их не нужно, — он повезет ее на машине. В ответ последовала приветливая записка от самой Аманды: она в восторге от того, что он едет с миссис Робертс! Право же, она почти не надеялась когда-нибудь заполучить ее. Миссис Робертс нисколько не должна стесняться — все будут просто счастливы познакомиться с ней.

«Вам следует основательно ей это внушить. Все мы тут, в Хэддисдоне, ее друзья».

К Феррарсам они приехали в сырой, пронизывающе-холодный июньский день. Дождь сек деревья, прямо-таки вбивал цветы в землю — нет, это никак не «погода Аманды»!

— Хорошо, что я надела шерстяное белье, — заключила миссис Робертс.

Как и на выставке в Кембридже, она не проявляла ни малейшей нервозности. Ей прибавляло решимости еще и то, что ехала она с определенной целью — повидать Мейзи.

Дорогой беспокойство Тоби все нарастало: как Мейзи встретит его? Впрочем, почему, собственно, он должен испытывать неловкость? Вероятно, она уже позабыла прошлое, как позабыл и он — ну если не совсем позабыл, так почти: запахи Кембриджа и Парижа все еще жили в его памяти. Зеленая лампа, подарок Мейзи, еще стояла у него на столе. В Хэддисдон они приехали с некоторым опозданием — вся компания, по-видимому, уже была в сборе. Чета Ллэнгейнов (Мойра с неизменным стаканом водки в руке) и с ними Клэр, что его не на шутку встревожило. Питер Коксон. Эдуард, приветливый, но какой-то отчужденный. Молодая художница-шотландка, к которой недавно пришел успех. Струнный квартет. Художественный критик. Пианист, сделавший себе имя на Международном конкурсе в Советском Союзе. Несколько пожилых друзей Аманды, ничем не примечательных.

Встретила их Мейзи — такая спокойная, чинная девочка в брюках (до этого он никогда ее в них не видел) и легком свитерке. Она расцеловала миссис Робертс. Тут сверху в холл сбежала Аманда в вихре развевающихся шарфов и заключила миссис Робертс в объятия, хотя та явно предпочла бы от этого уклониться.

Все, кто был знаком с миссис Робертс, здоровались с нею очень сердечно (на приветствие Клэр она ответила весьма сдержанно). Молодая шотландка так и кинулась к ней.

— Ведь ваша история — это мифологема! — воскликнула она. — До чего я рада познакомиться с вами!

— Мифо-чего? Это что же такое? — удивилась миссис Робертс.

— Ну, как бы сказать… Часть мифологического сюжета, или легенды, что ли. По правде говоря, мне не верилось, что вы и впрямь приедете.

— Всем я вас представлять не стану, — пророкотала Аманда, — постепенно вы с ними перезнакомитесь сами. А сейчас вам надо выпить — ах да, ведь вы не пьете, ну, что-нибудь безалкогольное. Томатный сок?

Но миссис Робертс попросила налить ей тоника — для нее, с точки зрения Тоби, это был выбор довольно изощренный.

Они сидели в большой гостиной, такой уютной от горящего камина. Клэр держалась с ним подчеркнуто холодно, и он понимал почему. Что ж, ее тактичностью можно только восхищаться.

Тоби вручил Аманде подарок: старинную коробочку из веджвуда[39] для пилюль:

— Поздравляю вас с днем рождения, желаю долгих лет жизни.

— Прелесть какая! — воскликнула Аманда. — Я ведь всегда ношу с собой аспирин, просто на всякий случай. Долгих лет, говорите? Сколько же именно? У нас в семье нет долгожителей, но лет на двадцать я, пожалуй, рассчитывать могу.

— Чепуха, — возразил Эдуард, до сих пор почти не открывавший рта, — из вас еще получится величественная восьмидесятилетняя дама.

— Дай вам бог здоровья, милый, как это приятно слышать!

Гости разбились на группки, участники которых время от времени переходили из одной в другую. Только миссис Робертс сидела в кресле, и казалось, ни самый дом, ни гости не производили на нее ни малейшего впечатления — впрочем, Тоби подметил, что лицо ее засветилось от удовольствия, когда она, войдя в холл, увидела на стенах свои картины. Сейчас она была в центре внимания образовавшейся вокруг нее группки: Клэр, Ллэнгейн, Мойра, Эдуард.

У самого Тоби завязался разговор с Питером Коксоном. Нет, говорил Питер, здесь его книга не пользуется таким успехом, как в Америке.

— Притча не понравилась, — пояснил он и добавил с кривой усмешкой: — Двое критиков усмотрели в ней серьезные погрешности против теологии, хотя что они оба, черт их дери, в ней смыслят, ума не приложу.

Подошла Мейзи. Внешне все выглядело вполне обыденно: просто болтает девушка с двумя молодыми людьми. Как жаль, сказала она, что Эйдриан не смог выбраться. Видно, он обречен сидеть в Линкольншире безвыездно.

— Трудно ему приходится, — сказал Тоби.

— А как дела у Боба и Риты?

— Я что-то в последнее время потерял с ними связь. Вероятно, все так же.

— Слышала я про Эйдриана, — вдруг возвестила через всю комнату Клэр, которую никак не удостаивала внимания восседающая на троне миссис Робертс. — Перчик мне рассказывал.

— Ах, так ты знаком с Перчиком? — обратилась Мейзи к Тоби. — Мне он нравится.

— Когда хвалят сына, это просто бальзам для моей души, — включилась в их разговор Мойра Ллэнгейн.

А ее муж спросил Тоби:

— Ну как, молодой человек, пришли вам новые мысли касательно вашего будущего?

— Мыслей у меня целый рой, — ответил Тоби, — но пока они еще не выкристаллизовались.

Стоя спиной к матери, он кожей почувствовал на себе ее острый взгляд.

Но вот гости пошли к столу, и Аманда, удостоверившись, что каждый сел на предназначенное для него место, принялась выполнять функции хозяйки.

— Дети мои, — объявила она, — после того, как мы поедим, Филип (так звали пианиста) нам сыграет, он дал свое любезное согласие и предлагает вам заказывать музыку самим — так сказать, à la carte[40].

Это сообщение вызвало у гостей бурный восторг.

За ленчем подавали яйца ржанки — миссис Робертс они показались подозрительными, а Тоби совершенно безвкусными, — бараньи отбивные, черносмородинный пломбир и оладьи с сыром. Он отметил про себя, что переживания не повлияли на аппетит Мейзи, и это в который раз принесло ему облегчение. Девушки между собой почти не разговаривали. Эдуард был необычно молчалив.

Тоби услышал, как его мать, сидевшая по правую руку от лорда Ллэнгейна, сказала ему:

— Когда готовишь пудинг с мясом и почками, надо точно знать, сколько класть нутряного жира, а сколько муки, это первое дело.

Тост за здоровье Аманды провозглашали трижды. Но когда ленч подходил к концу, поднялся Эдуард, строгий и торжественный:

— Предлагаю еще раз выпить за Аманду. Мы все горячо ее любим. Но я не уверен, что понимаем по-настоящему, сколько она сделала для людей искусства, в особенности для молодых. О себе могу сказать, что она утешала меня в часы испытания и радовалась за меня в дни удач, а такие дни, сами знаете, бывают у каждого из нас. Да, выпадают на нашу долю и удачи, не забывайте об этом. Ее дом — и, да позволено мне будет сказать, дом Мейзи — всегда открыт для всех нас. Жизнь блекнет, все менее щедро одаряет меня. Мое будущее, каким оно видится мне, не слишком меня радует. А этот дом — живое напоминание о золотых днях прошлого. Вот я и прошу вас еще раз выпить за Аманду, чей день рождения мы отмечаем сегодня. Надеюсь, мы будем праздновать его еще раз тридцать и каждый год пить за ее здоровье.

Эдуард поднял бокал, вслед за ним и остальные. Сел он неожиданно с такой поспешностью, словно опасался, что из-под него выдернут стул.

В ответ на его слова Аманда заулыбалась, глаза ее увлажнились — ей вообще ничего не стоило вызвать слезы в любой момент. Ах, какие все они чудесные, какие милые.

Ничего она для них не сделала, просто ублажала себя самое. Наоборот, это они неизменно доставляли ей радость.

Потом все снова перешли в гостиную, и Филип (пианист) сел за рояль. Гости не высказывали никаких пожеланий, предоставляя ему самому делать выбор. Исполнитель он был великолепный, это понимал даже Тоби. А что касается его матери, то она, по-видимому, обладала врожденным даром понимать все виды искусства. Миссис Робертс сидела молча, чуть склонив голову, словно слушать такую музыку было для нее делом привычным.

Филип играл французских композиторов: Дебюсси, Равеля, Форе. Концерт длился целый час. Затем пианист поднялся и странно решительным, даже несколько вызывающим жестом закрыл рояль.

Играл он так прекрасно, что никто из слушателей не нашел достойных слов для похвалы.

— Я получила истинное наслаждение, — проговорила миссис Робертс, обращаясь к Мейзи.

А Аманда сказала:

— Вы устроили мне настоящий праздник, Филип, — вы и милая миссис Робертс.

Разговор стал общим, гости громко переговаривались через всю комнату, и никого это, по-видимому, не смущало. Миссис Робертс шепнула Тоби, что ей нужно в туалет. Он вызвался проводить ее и заодно — если разрешит Аманда — показать коллекцию английских акварелей, развешанных у нее в кабинете.

— Вряд ли мне от этого будет какой-нибудь прок, — возразила миссис Робертс.

Аманда с готовностью дала разрешение, и они поднялись наверх. Когда они подходили к туалетной комнате, оттуда вышла Клэр. Едва за миссис Робертс закрылась дверь, Клэр коснулась руки Тоби.

— Не печалься, котик мой, котик мой, котик мой, — негромко пропела она. Клэр была большим знатоком по части оперетты. — Это неприятно, понимаю.

И она стала спускаться с лестницы, необыкновенно элегантная в светлых шелковых брюках и блузке. Никогда еще Клэр не казалась ему такой крупной и такой элегантной. Тоби остался наверху ждать миссис Робертс.

Акварели Биркет Форстера, Кокса, де Уинта и Сэндби она окинула равнодушным взглядом.

— Что-то я этого не понимаю. По-моему, преснятина. Только смотри, не говори миссис Феррарс.

— А то я сам не знаю.

— Приходит же людям такая блажь в голову — писать красками с детской палитры, — объявила она. Тут всесторонний вкус явно ей изменил.

Они вместе спустились вниз — в жужжание разговоров, табачный дым, чуть загадочный блеск Хэддисдона. Возможно, я здесь последний раз, подумал Тоби: ему и в самом деле дали почувствовать, что отныне он чужак, что перестал быть общим любимцем. Однако сейчас он по крайней мере понимал, зачем его пригласили — для того, чтобы он привез мать, сознание это наполняло его гордостью за нее.

Потом, как всегда, начались всевозможные игры на сообразительность — миссис Робертс в них участия не принимала, а вот Питер Коксон неизменно выходил победителем. Соображал он быстро, и память у него была колоссальная. Участвовал и Эдуард, но без особого интереса, просто из вежливости по отношению к хозяйке. А затем до самого чая играл струнный квартет. Миссис Робертс шепнула Тоби:

— И чего только тут не норовят в тебя запихнуть!

Но вот пришло время уезжать. Миссис Робертс буквально осыпали комплиментами. Аманда ее расцеловала, Эдуард тоже выразил такое желание, но добавил, что не осмеливается. Однако разрешения со стороны миссис Робертс не последовало. Клэр и Ллэнгейн подошли пожать ей руку. К машине Робертсов провожала Мейзи. Глаза ее ярко блестели, а позади маячил Эдуард, словно на тот случай, если ей потребуется защита. Как странно, подумалось Тоби, я и впрямь больше не увижу ее. Мысль эта против ожидания причинила ему острую боль. Если на то пошло, нет девушки чудесней Мейзи. Свежая, как весна, изящная, словно куколка, — выражения донельзя банальные, но ведь это и в самом деле так. А все же полюбить ее он не смог. Впрочем, сейчас он, пожалуй, к этому ближе, чем когда бы то ни было…

Тут Мейзи сказала:

— Скоро мы с вами опять свидимся. — Но Тоби сильно в этом сомневался. — Миссис Робертс, мы бесконечно благодарны вам за то, что вы совершили такую поездку. Представить себе не можете, какая это была радость для всех нас, особенно для мамочки.

— Вы оказали нам большую честь, — сказал Эдуард, — и мы это понимаем.

— А я понимаю, чтó все вы сделали для меня. И не забываю об этом, — ответила миссис Робертс.

Глаза ее были устремлены на Мейзи.

Тоби бросил машину вперед и увидел, как девушка подняла руку, словно в приветственном жесте. Да, он будет ревновать ее к мужу — ведь выйдет же она когда-нибудь замуж. Кстати, весь этот день он почти не вспоминал о Клэр. Но теперь снова станет о ней думать.

— Надо сказать, этот Питер не бог весть что, — проговорила миссис Робертс, когда они отъехали, — похоже, он педик.

— Попала в точку, и Питер первый бы в этом признался. Но зато он умный и очень славный.

— Странное все-таки дело вся эта лабуда. — За последнее время она усвоила несколько современных жаргонизмов и не без гордости их употребляла. — Игры эти. Впрочем, музыка мне понравилась. Я хотела сказать, пианист.

— Из него, вероятно, будет великий музыкант. У тебя это не вызывает трепета?

— Любой человек, которого ждет большое будущее, вызывает у меня трепет, — бросила миссис Робертс, словно намекая, что вообще-то ее понять трудно. Однако она была в восторге от приема, оказанного ей самой. — Надо же, подняла вокруг меня такой тарарам. Это уж чересчур. А шотландочка мне понравилась.

— Брось, мама, нельзя сказать, чтобы ты была вовсе не чувствительна к лести.

— Да и ты тоже, надо думать.

— Ясно, не был бы — если б только кто-нибудь вздумал мне льстить. Но для этого нет никаких оснований.

— А вот Аманда — штучка. Сроду таких не видела.

— И больше уже не увидишь.

Из-за тонкой завесы дождя проглянуло солнце, пылающее, изжелта-оранжевое. Потом через небо перекинулась радуга, огромная, необычно яркая, и миссис Робертс воскликнула:

— Я непременно должна написать ее, ну то есть если сумею!

— Конечно, сумеешь.

— Я, бывало, говаривала: за каждую радугу, какую увижу, готова выложить семь шиллингов и грош в придачу.

— А я так выложил бы не семь, а все десять.

Некоторое время они ехали молча. Мать погрузилась в грустные размышления, и он знал о чем.

Наконец она сказала:

— Не понимаю, как ты мог бросить Мейзи ради этой громадины. Это выше моего разумения.

Тоби рассудительно ответил:

— Да разве в таких делах можно что-нибудь объяснить? Мы с Мейзи не сумели поладить. — Снова он ощутил укус боли. — И ничьей вины тут нет.

Врун, пронеслось у него в голове. Всякий раз, побывав в доме Аманды, он становился честным с самим собой.

— А я думаю, что вина твоя.

Он взглянул на мать. Она сжала губы в ниточку, как обычно, когда чувствовала себя в чем-то уверенной и была полна решимости не уступать.

— Слушай, мама, оставим этот разговор.

— Ты что, намерен жениться на этой самой Клэр?

Слова «эта самая» выражали всю меру ее враждебности к девушке.

— Бог ты мой, да разве я сейчас могу жениться на ком бы то ни было? У нас с Клэр хорошие отношения, и потом я же тебе говорил: ее родня может быть мне полезна.

— Стало быть, тут расчет. Но не собираешься же ты входить в такую семью. Ты там будешь как вытащенная из воды рыба.

— Знала бы ты, в каких водах я теперь выучился плавать, — ответил он не без наглости, которая порой забавляла ее, но на сей раз явно не доставила удовольствия.

Они опять помолчали. Радуга померкла, дождь перестал.

И вдруг она сказала:

— Я получила приглашение в Америку. Мне там устраивают небольшую выставку.

— Боже правый, — сказал Тоби. — Ну, поздравляю. Ты поедешь?

— С чего ты взял? Конечно, нет. Этакий отмахать конец, да еще, может статься, зря.

— А по-моему, надо поднапрячься и поехать.

— Ты не понимаешь, чего мне стоит «поднапрячься», как ты выражаешься. Для меня это невыносимо. Порой мне даже в магазин сходить трудно — просто потому, что для этого надо выйти из дому. Стряпать — пожалуйста, готовка меня успокаивает, а вот после сегодняшней поездки я вымотана совершенно.

— Но ведь тебе там понравилось.

— Так, кое-что. Должна сказать, за эти мелкие яички я лично гроша бы не дала. Да, это просто-напросто мелкие яички, не более того.

— Но тебе понравилась музыка и еще то, что вокруг тебя было столько шума.

— Надеюсь, я все-таки не совсем потеряла человеческий облик, — возразила миссис Робертс, и в словах ее неожиданно прозвучало величие.

До чего же он все-таки ее любит, подумал Тоби. Отца он тоже любит, но совсем по-другому. Атмосфера всеобщей почтительности, которая окружала ее в Хэддисдоне, подействовала и на него: в другой раз он не отнесся бы к ее расспросам так терпимо, как сегодня. В глубине души она завидует тому, что он получил образование, а ведь дала ему это образование она же сама. Мать склонна к затворничеству, она остро ощущает свою социальную принадлежность и уже никогда не переменится, хотя и предпочла бы быть более гибкой. Чем дальше отъезжали они от Хэддисдона, тем больше тускнел он в их памяти — Хэддисдон, но не Мейзи. Впрочем, на следующей неделе он увидит не ее, а Клэр, счастливую, не ведающую сомнений, радостную от сознания своей силы и умения добиваться всего, чего она хочет, — умения, которое, как он надеялся, передастся и ему. Любит ли он ее? Пожалуй, да, по-своему. Насколько вообще способен любить. Она заставит его, пусть хитростью, вступить на путь успеха, позаботится о том, чтобы жизнь его шла так, как это удобно и нужно ей… И все же мысль о Мейзи, о беспредельной ее деликатности весь этот день преследовала его, неотступная, словно призрак.

26

В июле Тоби собрался с духом и пошел в банк. За неделю перед тем он сообщил о своем намерении Ллэнгейну и теперь получил письмо от Клайва Бауманна: тот приглашал его на пятницу к половине двенадцатого. Что ж, час назначен по-божески.

Тоби отправился в Сити, исполненный острого любопытства. Он представления не имел, что это за штука такая торговый банк. Придя по указанному адресу, он увидел красивое здание, построенное, как он решил, где-то в середине восьмидесятых годов; на светлом фасаде выделялись оконные ящики с серовато-синими, как грозовые облака, гортензиями. Его провели в приемную, небольшую, обшитую красивыми панелями комнату, на стенах — хорошие репродукции, из мебели — стол и четыре кожаных кресла. Тоби ждал, что его вызовут к Бауманну, но вместо этого Бауманн вышел к нему, представился и сел в кресло напротив. Маленький человечек с огромными унылыми глазами, он напомнил Тоби виденный им однажды портрет Пруста в молодости. Но вот Бауманн заговорил, и впечатление это рассеялось: вовсе он не унылый, держится свободно, без малейшей официальности.

Один из первых вопросов, которые он задал, был:

— Вы не родственник Эдгара Робертса?

— Насколько мне известно, нет, — ответил Тоби, слегка озадаченный.

— Он учился со мной в Кембридже. Да, но было это много столетий тому назад, где-то в эпоху средневековья. — На вид Бауманну было не больше тридцати трех — тридцати четырех, и, стало быть, очень уж много столетий с тех пор пройти не могло. — Славный малый. Одно время собирался у нас тут обосноваться, но раздумал — говорит, это лишило бы его свободы передвижения, во всяком случае временно. А он привык разъезжать. — Бауманн предложил Тоби сигарету, закурил сам. — Я, разумеется, слышал о вас от лорда Ллэнгейна. Он тоже славный. Знаю, что по образованию вы историк, запросто получили диплом с отличием… — (Откуда ему известно, что запросто, подивился Тоби, сам он считал, что получил диплом первой степени просто чудом…) — и сейчас пишете докторскую. Почему же вы решили переменить поприще? История не слишком вас привлекает?

— По-моему, я не создан для жизни ученого. Если вдуматься, так для нее вообще мало кто создан, на удивление мало. Мне хотелось бы побольше узнать о реальном мире.

— Что ж, если вы поступите к нам, то кое-что о реальном мире узнаете. Вы имеете хоть какое-нибудь представление о том, чем мы занимаемся?

— Честно говоря, — сказал Тоби (он был настолько напуган, что употребил именно это слово; обычно его употребляют, намереваясь обмануть, но в данном случае оно было применено в самом прямом смысле), — честно говоря, не имею ни малейшего понятия. Мне надо начинать с нуля.

— Нуль — не такая уж плохая точка отсчета, — сказал Бауманн. — Так мне по крайней мере кажется вряд ли вы раздумывали над тем, какая отрасль вас больше интересует — капиталовложения, финансирование компаний или собственно банковское дело?

— Прежде всего мне надо выяснить, что все это такое.

— Ну что ж, немного погодя вам надо будет заглянуть к нашему управляющему по штатам. Он введет вас в курс дела, объяснит все эти премудрости. А вы похожи на Эдгара. Вы совершенно уверены, что он вам не родственник?

В этом Тоби был совершенно уверен.

— Я имел удовольствие приобрести одну из картин вашей матушки. Поразительная художница, а?

— Насколько я могу судить, да.

— И ведь тоже начинала с нуля? Вот я и говорю, нуль — неплохая точка отсчета.

— Она действительно начинала с нуля, но с тех пор многому научилась, причем сама.

— Я бесконечно восхищаюсь ею. Я ведь коллекционирую картины — так, понемногу. Кстати, я не знаю, где вы живете.

Тоби дал ему свой адрес и сразу понял, что этим отнял у Бауманна последнюю надежду на то, что он все-таки состоит в родстве с Эдгаром Робертсом, кем бы он там ни был, этот Эдгар.

— Приятный район, — объявил Бауманн, хотя, безусловно, никогда не бывал в ЮВ‑1.

— Бывает лучше. Но мать у меня человек с прочными привычками. Мне бы хотелось, чтобы родители переехали, и отцу тоже, но ничего с ней не поделаешь.

— Должен признаться, меня и это бесконечно восхищает — так же, как ее работа. Вот держится человек за то, что ему дорого, и все. А мне порою кажется, что за спиной у каждого из нас постоянно стоит полицейский, — добавил Бауманн, давая волю фантазии, — стоит и приговаривает: «А ну, вперед, шагай, шагай». Но я лично не понимаю, зачем куда-то шагать, если не хочется. А вы понимаете?

— Полагаю, если б за нами и впрямь стоял полицейский, пришлось бы ему подчиняться.

Тоби подметил, что Бауманну по душе вежливость и некоторая доза остроумия, а чрезмерной почтительности к себе он не требует.

— Не хотите ли пройтись по нашей конторе? А потом можно будет подняться к управляющему по штатам.

Тоби охотно согласился. Они обошли здание, построенное — и модернизированное впоследствии — для административных нужд. Судя по всему, служащие здесь держатся приветливо и непринужденно, впечатление это усиливалось по мере того, как Бауманн представлял его одному, другому, третьему. Интересно, какой вид все это имеет в ненастную погоду; в ясную — вполне приятный. А если его примут, какое положат жалованье? Наверняка оно будет побольше, чем стипендия, подумал он, но тут же решил не предаваться чрезмерным надеждам.

— Ну так, — сказал на прощание Бауманн, — рад был познакомиться. Надеюсь, вы все обдумаете. Возможно, наше дело поначалу покажется вам очень чужим и далеким, но разве не диво, как человек ко всему привыкает? Я в этом убедился. А вы?

Он сдал Тоби с рук на руки управляющему по штатам — вот уж про этого никак нельзя было сказать, что он держится неофициально: седой, весьма делового вида, он нагнал на Тоби страху, но тот держался неплохо, если учесть, что на руках у него не было ни единого козыря, кроме диплома с отличием. Управляющий рассказал ему историю фирмы и ее деятельности с первых дней существования, остановился на ее международных связях и нынешних задачах. Все это заняло довольно много времени, и нельзя сказать, чтобы по окончании беседы Тоби почувствовал себя намного подкованнее, чем до нее.

— Финансирование компаний, — задумчиво произнес управляющий, — вот область, которая, пожалуй, подойдет вам больше других. Надо будет это продумать… Вообще надо все продумать основательно. Как у вас с математикой?

Тоби решил не плутовать (во всяком случае, не слишком) и потому признал, что по математике был не из первых, однако выразил надежду, что справится.

— Во всяком случае, — сказал управляющий, — в балансовом отчете вы, надо думать, разобраться сумеете?

Тоби промолчал, выражая этим согласие, хотя в жизни не видел балансового отчета.

Коротко расспросив Тоби о том, чем он занимался до сих пор, управляющий осведомился:

— Чем же конкретно заинтересовало вас наше дело?

— Мне кажется, оно открывает широкие горизонты, во всяком случае, более широкие, чем мое нынешнее занятие.

На этом собеседование закончилось.

— Мы свяжемся с вами, узнаем, не передумали ли вы, — сказал управляющий, и Тоби, снова очутившись на охваченных спешкой улицах Сити, зашагал к ближайшей станции подземки.

Обдумывая по дороге домой оба разговора, он решил, что провел их не так уж плохо. С Бауманном, во всяком случае, явно удалось установить контакт. Впрочем, как знать, если его примут, доведется ли им общаться? А если все-таки примут, что тогда? Ну, как ни говори, коэффициент умственных способностей у него довольно высокий, и то, чему его обучают, он усваивает неплохо. Не усваивает только того, что ему не лезет в горло, как, например, премудрости, которыми сейчас старательно начиняет его Тиллер, а до него — другие профессора.

Вечером он поехал к родителям и поделился с ними своими планами. О торговых банках они никогда не слышали, но, к его удивлению, пришли в ужас.

— Ты так замечательно начал, а теперь хочешь заделаться банковским клерком? — ахнула миссис Робертс. — Мы надеялись на большее.

— Ну, дело обстоит не совсем так. Вот только не знаю, как вам объяснить.

— А объяснять, как ни верти, придется, — вставил мистер Робертс, и тон у него был не такой мягкий, как обычно. — Не хочу попрекать тебя, но дать тебе образование было не так-то легко.

— Ну и не попрекай, — резко бросила миссис Робертс, — сам ведь знаешь, главное совсем не в этом. Просто у каждого из нас есть своя мечта, вот и я мечтала, что ты останешься при колледже — будешь доном, как это у вас называется. И я ничего не могу с собой поделать. Сдается мне, твоя неудержимая тяга к переменам как-то связана с этой самой Клэр.

— Но я-то вовсе не мечтаю быть ученым и тоже ничего не могу с собой поделать. А что касается Клэр, то ее роль во всем этом совершенно ничтожна. Я хочу, чтобы ты поняла: она славная девушка. Ты с самого начала что-то против нее имела, не знаю что.

— Мейзи — вот что, — упрямо ответила миссис Робертс.

— Тут ты не совсем справедлива, Дора. — Мистер Робертс уже несколько поостыл. — Не можем мы указывать молодым, кого им любить, а кого нет.

— И все-таки это дурно пахнет.

— Слушай, если дело выгорит — а оно, скорее всего, сорвется, — я буду получать гораздо больше. И смогу помогать вам, — сказал Тоби, прекрасно понимая, что мать этого не допустит.

— Спасибо, но я в помощи не нуждаюсь. — Так оно и было: на вырученные за картины деньги она смогла приобрести кое-какие предметы роскоши (весьма, впрочем, умеренной), а большего не желала. — Надо же, банковский клерк, — грустно проговорила она, — будешь сидеть за решеткой: ни дать ни взять зверь в зоопарке.

В тот вечер ему так и не удалось ее умилостивить. Ужин прошел в молчании, лишь изредка они перебрасывались словом-другим, а потом мать не захотела показать ему свои новые работы.

— Да они все похожи одна на другую, тебе будет неинтересно, — только и сказала она.

Назавтра он встретился с Клэр в том самом пивном баре, где обычно, и рассказал ей, как обстоят дела.

— По-моему, котик, все получилось великолепно. Ты сразу же взял с Бауманном верный тон, это я могу точно сказать, хоть и знаю его совсем мало. Словом, пришел и победил.

Через неделю Тоби получил уведомление от управляющего по штатам: банк готов предложить ему место, для начала ему будет положено жалованье девятьсот фунтов в год. Девятьсот фунтов! По понятиям Тоби, целое состояние. Нет, это что-то невероятное. Какое будущее перед ним открывается, светлое, словно нива под солнцем! Тучная, обильная нива. Быть не может, чтобы мать не смягчилась, узнав, сколько ему будут платить. Он был так возбужден, что чувствовал потребность немедленно с кем-нибудь поделиться с Клэр, разумеется, а еще с Бобом, Эйдрианом и с Мейзи. Да, рассказать бы об этом Мейзи! Он скучал по ней все сильнее, но полагал, что тем дело и ограничится — поскучает и забудет. Ему просто хотелось ее видеть, и, ответив управляющему, что принимает предложение, он первым делом написал Мейзи: отправил короткую записку, в которой спрашивал только, не согласится ли она как-нибудь на днях с ним пообедать. Он не добавил «в память о прошлом», это подразумевалось само собою.

Затем Тоби написал Тиллеру. Тот был во Франции, но откликнулся незамедлительно:

«Дорогой Робертс!

Поступайте, как считаете нужным. Я надеюсь, что на новом поприще вас ждет удача. Разумеется, мне с самого начала было ясно, что у вас душа не лежит к историческим наукам, так что, пожалуй, все к лучшему. Примите наилучшие пожелания».

Что ж, такие, значит, дела. Домой он не поехал, просто написал матери, что с сентября начинает работать в банке. Сообщил и финансовые подробности — быть может, он вырастет в ее глазах, когда она узнает, какое ему назначили жалованье? Но он понимал, что до поры, до времени в глазах матери его не оправдает ничто, и на миг в нем вспыхнул гнев: за какие грехи его вдруг осиротили?

От Мейзи пока ответа не было. А вот Клэр ликовала: как же, ведь ей удалось кое-что для него сделать, правда?

Вернее, папочке. Да, надо, конечно, отправить Ллэнгейну благодарственное письмо.

А пока что Тоби и Клэр предавались любви. Тело ее, хоть и мраморное с виду, было на редкость умелым, и ему нравилось, что в постели она веселая. Никогда не встречал он девушки с таким железным здоровьем: просто невозможно представить себе, чтобы она слегла хоть на день, подхватила бы обыкновенную простуду. Насладившись друг другом, они садились в постели, курили, распивали вдвоем бутылочку вина. В такие моменты она бывала особенно говорлива.

— Виделась я с Алеком, — как-то сказала она, — но, господи боже ты мой, до чего у него маленький подбородок, и потом, он вот-вот уедет в Италию. Нет, ты должен с ним познакомиться. Смотреть там особенно не на что, но он далеко не дурак. Только не вздумай хвастать дипломом, потому что у него самого диплом с отличием, хоть по нем этого и не скажешь. А мне надо во что бы то ни стало съездить в Хэддисдон — ведь разрыва, по сути дела, не было, верно? Вообще мы знакомы с ними целую вечность. Аманда любит маму, дает ей накачиваться водкой сколько душе угодно…

Тоби, привязанному к близким, эти слова Клэр показались вероломством по отношению к матери.

— …хотя, должна сказать, я никогда не видела, чтобы у нее, я имею в виду маму, заплетались ноги или язык. Она изумительна на свой лад, пусть и не слишком умна. Папа ее обожает, хоть ты этого никогда бы не подумал.

Он положил руку ей на грудь, острившуюся под шелковым халатиком.

— Нет, — объявила Клэр, — на сегодня, безусловно, хватит. Вот ненасытный! Я желаю обедать. Куда пойдем?

Он любит ее, верно, за то, что с нею так легко, за то, что близость с ним — для нее удовольствие, впрочем, сам он постоянно был в состоянии готовности. Вот и сейчас, хоть она хохотала и отбивалась, он взял ее снова, но ясно почувствовал, что на сей раз наслаждение получил он один. Как бы то ни было, настроение у нее не испортилось. Она быстро оделась, и они пошли в ресторанчик, где уже не раз бывали прежде. Там они распили еще бутылку, и Тоби подумалось, что Клэр унаследовала от матери крепкую голову.

Да, он сделает ей предложение, но торопиться некуда, времени еще хоть отбавляй. И он прикинул мысленно все выгоды, которые сулит ему этот союз; хотя прежде на таких вещах не очень фиксировался — во всяком случае, сознательно. Но он знал, что пришелся чете Ллэнгейнов по душе и Перчику тоже. Теперь он, правда, сможет предложить Клэр несколько больше, чем раньше, но все же не бог весть что. Впрочем, сказал же Перчик, что в наши дни это не столь уж важно, так отчего бы не поверить ему? Интересно, какой будет Клэр лет через двадцать? Вот над этим он задумывался. Видимо, такой, как Мойра Ллэнгейн, — ну что ж, не так уж плохо. Надо надеяться, что к водке она не пристрастится, нет, не похоже: это так не вязалось бы с духом полнейшего благополучия, которым от нее веет. Главное — то, что от самого ее присутствия и у него становится хорошо на душе, хотя, надо сказать, душевное неблагополучие для него и вообще-то состояние редкое. Клэр действует освежающе, как озон.

А вместе с тем он не мог отделаться от мыслей о Мейзи, они преследовали его. Мейзи в Кембридже, Мейзи в Париже, Мейзи в Хэддисдоне. Время от времени (разумеется, когда он не занимался любовью с Клэр) мысль эта причиняла ему боль. Он вспоминал ее блестящие, словно влажные, белокурые волосы, разметавшиеся по подушке, тонкие, даже худенькие руки, росинки пота на лбу. Беда в том, что я запутался, вертелось у него в голове, но ничего, как-нибудь выпутаюсь.

Тучная нива расстилалась перед ним до самого горизонта, сверкая в благословенных солнечных лучах. Да, человек, за которого выйдет Клэр, не будет пешкой — он сумеет добиться достойного положения. Ему бросили лестницу, и он взберется по ней наверх. Кстати, надо непременно раздобыть где-нибудь балансовый отчет и хорошенько изучить его.

А Мейзи все не отвечала на его письмо. Наконец дней через десять от нее пришла коротенькая записка: «По-моему, это ни к чему. Все кончено. Может быть, когда-нибудь потом, не знаю. Но не сейчас. Привет. Мейзи».

«Привет»… что ж, формула вежливости, не более того. У него стало тяжко на душе. Вот нелепость — почему она считает, что они не могут просто оставаться друзьями? Давние и прочные узы между Глемсфордом и Хэддисдоном в конце концов все равно к этому приведут, так почему бы не возобновить отношения прямо сейчас? Он и сам не предполагал, что так расстроится.

В Глемсфорде он встретил более теплый прием.

— Так-так, рад, что у вас все прошло удачно, — сказал Ллэнгейн. — Насколько я понимаю, вы Клайву понравились, а ему мало кто нравится. Надеюсь, вам будет там хорошо.

— Тоби, — обратилась к нему Мойра, сжимая в руке неизменный стакан, — когда-нибудь вы станете биржевым магнатом.

— Еще бы, — сказала Клэр, — он будет грандиозной фигурой.

Небрежный уют обветшалого дома обволакивал его.

После обеда, когда Клэр мыла посуду, а Ллэнгейн совершал вечерний моцион, Мойра, для начала оглядевшись по сторонам, словно опасалась, что у стен есть уши, стала рассказывать ему о себе:

— А знаете, на той неделе у нас серебряная свадьба. Только не вздумайте посылать в подарок серебряную вещицу, у нас их полно — правда, мы почти все сдали на хранение: ведь здесь двери не запираются, заходи любой вор, милости просим.

Утверждение Клэр, будто язык у Мойры никогда не заплетается, было не совсем верным: сейчас он все-таки немного заплетался.

— Что ж, мы с Идрисом прожили эти годы неплохо, не хуже других. Особенно зажигательным его не назовешь, но ведь и меня тоже. Выезжать меня уже не тянет — так, копаюсь здесь и довольна. Ах, Тоби, никогда не надейтесь, что страсть будет длиться вечно. Так не бывает. Сколько она длилась у меня? Лет пять. И все. Все, черт подери. Идрис чересчур для меня хорош, я понимаю; как бы то ни было, нам надо дотянуть нашу жизнь до конца. Клэр у нас такой живчик, что я от одного ее вида устаю. Только взглянешь на нее — и сразу же тянет выпить.

И она не замедлила подкрепить свои слова действием.

— Ну, про вас-то не скажешь, что вы живчик, верно? Уравновешенный человек — так бы я сказала. Для Клэр это хорошо. Ей нужно утихомириться.

Тоби слушал.

— Тут, знаете ли, была у нее эта история с Алеком. Он ничего, ну, правда, его тоже живчиком не назовешь, и все-таки мы бы не возражали. Я часто думаю, ни Идрис, ни я вообще ни против чего не стали бы возражать. Пожалуй, в какой-то мере это основа благополучного брака. А что такое благополучный брак? Порой мне кажется, я что-то упустила. Здесь мне по душе, но я все думаю, что могла бы заняться чем-то другим. Но чем? Чем можно заняться в моем возрасте? Где-то есть яркая жизнь, и я бы могла наслаждаться ею. Вот Клэр так и делает, но ведь она молода. Скажу вам, Тоби, стареть — дело невеселое, а я старею, никуда не денешься. Понимаешь, что красота ушла — ну не то чтобы я раньше была такая уж красавица, — теряешь интерес к тряпкам и всякому такому. Все становится серым — налейте мне еще, Тоби, что-то я так устала, сил нет подняться — и год от года все серее. Идрис в своем роде человек замечательный, ничего не скажешь. Такой замечательный, такой замечательный…

А Тоби все слушал.

27

Излияния Мойры Ллэнгейн не заставили Тоби отказаться от матримониальных намерений. Пять лет страсти не так уж мало. Он и вообще-то не знал больших страстей. А к тому времени, когда у них с Клэр страсть пройдет, в их семейной жизни наступит другая фаза, приятная и прочная… Пока суд да дело, он решил написать Бобу — что-то от него давно нет вестей. И потом интересно все-таки узнать, как идет семейная жизнь у другой пары.

Боб ответил открыткой. Может ли Тоби зайти к нему в лабораторию в пятницу около половины двенадцатого? Прогулялись бы по берегу Кема, если погода будет сносная. Ему нужно много о чем рассказать.

Тоби поехал в Кембридж и явился в лабораторию друга, как тот просил. Боб сразу же ушел с ним.

— Побродим часок, потом закусим. Идет? Вид у тебя бодренький. Как дела?

Но Тоби сперва хотел узнать, как дела у Боба. К его удивлению, Боб некоторое время шел молча. Вид у него был отнюдь не бодренький: глаза измученные. Впрочем, он не выглядел удрученным.

— Люблю Кембридж во время каникул, до того здесь спокойно, — сказал Тоби.

— А у меня каникул не бывает. Как и у большинства ученых.

— Слушай, может, ты чересчур налегаешь на работу?

На этот вопрос Боб не ответил, а сказал как бы невзначай:

— Рит меня бросила.

— Быть не может! — воскликнул Тоби и тут же подумал, до чего, в сущности, нелепой бывает обычно первая наша реакция.

— Говорят тебе, бросила. Вот так, вдруг собралась и уехала недели три тому назад. Завела себе парня, и понимаешь, что странно: по-моему, он ей даже не очень нравится. Просто он совсем не такой, как я, видимо, в этом все дело. Ох, и взвились же ее папаша с мамашей!

Тоби пробормотал слова сочувствия.

— Да что там, за меня не тревожься. Мы же с ней с самого начала не ладили. А потом я вдруг узнаю, что она донимает беднягу Эйдриана письмами, вышла жуткая ссора. Все рухнуло окончательно. А тут как раз подвернулся этот парень, и она мигом смылась. Живет теперь где-то в Лондоне, точного адреса не знаю. Чувствую себя круглым дураком, понимаешь?

Листва на деревьях уже чуть заметно бронзовела под августовским солнцем. Пронизанная его лучами река была тиха и пустынна, лишь изредка проскользнет под мостами плоскодонка и снова скроется.

— А почему, собственно? Тебе же не в чем себя упрекнуть.

— Тебе что, память изменяет? Ты же знаешь, я человек, который избил жену.

— Об этом действительно пора забыть. Все уже и позабыли.

— Кроме Рит. Когда уходила, она мне еще раз хорошенько выдала. — Вдруг лицо Боба просветлело. — Знаешь, какое дело, а ведь дочку она подкинула мне.

Тоби ахнул.

— Ты понимаешь, она никогда ее не любила, не то что я. Даже и сравнить нельзя. Бросила ее, как выбрасывают за ненадобностью паршивый старый чемодан.

— А как же ты управляешься с ребенком?

— Да я оставил за собой те полдома на Ленсфилд-роуд. Нашел женщину, она присматривает за девочкой весь день, а я обычно прихожу к тому времени, когда ее надо укладывать. Любит она — я хочу сказать, Эстелла, — чтобы укладывал ее я. И умница девчушка, верь слову. Обожает, когда ей что-нибудь рассказывают — правда, на этот счет я не мастак, — а еще больше любит мастерить. Ты понимаешь, может не только разобрать карманный фонарик, но и собрать его! — Лицо Боба сияло от гордости. Тоби подумал, что он воплощение отцовства, и вдруг понял, что Боб не очень жалеет об уходе жены. — Голову готов прозакладывать, из этой девчушки выйдет настоящий ученый, верь слову. Я ее и цифрам учу, и до чего же она быстро их запоминает, чудо. С сентября будет ходить в детский сад, для начала — на полдня. Так что миссис Мэддокс будет мне все-таки нужна — кормить ее обедом, следить за ее вещичками. — Он помолчал. Потом, окинув каким-то удивленным взглядом деревья, сквозь листву которых золотыми соверенами пробивались пятнышки солнца, проговорил: — Ты понимаешь, если б кто-нибудь сказал лет так семь назад (потом-то, когда она родилась, мне это сразу стало ясно), что моя жизнь будет держаться на ребенке, как дом на фундаменте, я б ни за что не поверил.

Тоби спросил Боба, как идет работа.

— Ну, с этим порядок. В целом все идет очень хорошо. И жить в колледже мне нравится. Конечно, дон я младший из младших и потому помалкиваю в тряпочку, но среди стариков попадаются неплохие. У них есть чему поучиться. И еще мне нравится, как сверкает в столовой серебро, особенно по праздникам, нравится, что подают вино. Словом, за меня не беспокойся. Во многих отношениях мне повезло. А что до Рит, так мне, знаешь ли, о ней даже вспомнить нечего, кроме вечных ссор. Сам удивляюсь. Нечего, и все тут, верь слову.

Они вернулись в город и зашли позавтракать в то самое кафе, куда Тоби обычно водил Мейзи. Он ощутил острую боль. Вспомнил твидовый костюм, не очень хорошо на ней сидевший, вспомнил большой, как у Фриды Лоуренс, берет. Одному богу известно, где она его раздобыла. От шума холодильника воспоминания эти стали еще явственней, и он собрал всю свою волю, чтобы их отогнать.

Злоключения Боба явно не повлияли на его аппетит, и Тоби все больше проникался уверенностью, что видит перед собой счастливого человека. Конечно, когда-нибудь он женится снова, даже наверняка, причем искать будет не столько привлекательную жену для себя, сколько идеальную мачеху для Эстеллы.

— А теперь о тебе, Тоб, — проговорил Боб с набитым ртом.

Когда Тоби рассказал ему о банке, где будет работать, оказалось, что Боб знает о нем куда больше, чем поначалу он сам.

— Скажи на милость, вон ты, значит, куда поступаешь! Это же страшно знаменитый и шикарный банк. У него филиалы во всем мире. Нет, у тебя прямо дар какой-то — как тебя ни швыряй, приземляешься на все четыре лапы. Ну, желаю удачи. Банкир, подумать только!

— А вот мать твердит, что теперь я банковский клерк и обречен весь день сидеть за решеткой. Разозлилась на меня страшно, но со временем, думаю, отойдет.

Боб спросил, какое Тоби назначено жалованье, он никогда не стеснялся задавать такие вопросы.

Тоби ответил.

— Для начала прилично. А потом будешь получать еще больше, если «удачно сыграешь в шарики». — Это был австралийский жаргонизм, и Боб употребил его с явной гордостью. — А как тебе удалось туда попасть?

Пришлось рассказать про лорда Ллэнгейна, на сей раз Тоби вообще говорил больше обычного.

— Фу-ты ну-ты, вращаешься среди знати, — сказал Боб, впрочем без малейшей зависти. — Когда нужно, чтобы кто-то тебя подтолкнул в нужном направлении, эти аристократы — люди незаменимые.

— И еще вот что, может быть, я женюсь.

Боб отложил нож и вилку, уставился на Тоби.

— На ком?

— На девушке по имени Клэр Фоллз. Ты ее не знаешь. Она дочь Ллэнгейна.

— Ага, вон, значит, откуда ветер дует, скажешь, нет?

— Не совсем. Я не из-за этого женюсь. Тебе бы Клэр понравилась.

— Этакое тепличное растеньице? Ну, такие не по мне.

— Вовсе нет, высокая, очень живая, быстро со всеми сдружается. Раньше увлекалась лошадьми, но сейчас это ей как будто поднадоело. А вообще-то пока у нас ничего определенного.

— Все равно, поздравляю. — Глаза у Боба стали спокойные, выражение муки вдруг ушло из них. — С Мейзи встречаешься?

— С этим давно покончено.

— А мне она нравилась.

— Мне тоже, но все равно ничего бы из этого не вышло.

— Знаешь, ее даже Рит любила. Ей как-то удалось оживить нашу свадьбу. Кстати, нельзя сказать, чтоб церемония была пышная, это тебе не то, что в церкви святой Маргариты в Вестминстере, верно?

Тоби улыбнулся, но промолчал.

— Мне Мейзи нравилась, — повторил Боб.

— И мне, я же сказал.

На этом разговор о Мейзи закончился.

— Зайдем ко мне домой, посмотришь Эстеллу, а? — просительно сказал Боб.

Но Тоби надо было успеть на поезд. Уезжал он успокоенный: друг и сейчас почти счастлив, а когда-нибудь будет счастлив вполне. Научная карьера его упрочена, он живет именно такой жизнью, какой хотел, горячо любимый ребенок при нем.

Боб проводил его на станцию.

— Одного я тебе не сказал: Рит пообещала, что если ей потребуется развод, а я думаю, даже надеюсь, что потребуется, она возьмет вину на себя и оставит Эстеллу мне. Верь слову, есть в ней и хорошее, в Рит.

Что ж, если Боб так считает, тем лучше, решил Тоби.

На следующей неделе он отправился на поиски нового жилища. Ему повезло: близ Фулем-роуд он нашел квартиру — две комнаты, кухонька, ванная, — и как раз ему по карману. Надо будет обратиться к матери, пусть наводит там красоту, пока ей не надоест. Это ее смягчит, можно не сомневаться. Клэр пришла посмотреть квартиру и одобрила ее.

— Недурно, котик. По-моему, ты приземлился на все четыре лапы. Что-что, а это ты умеешь, верно? Хорошо, что у тебя будет настоящая спальня. А то мне как-то не нравится, когда в одной и той же комнате и спальня и столовая — табачный дым и вечно пахнет едой.

Она обняла его. Хотя Тоби был выше ее сантиметров на семь, он буквально тонул в ее объятиях. Да, она настоящая Юнона.

— Перчик приезжает снова, очень ненадолго. Ты должен устроить новоселье — пригласишь только его и меня. Я все приготовлю сама. Уверяю тебя, я стала готовить куда лучше. Мама специально для меня выудила откуда-то из глубин памяти несколько рецептов. Ты чеснок любишь?

Чеснока он не любил и сказал об этом прямо.

— Значит, обойдемся без него. Будет все, что ты любишь, и ничего такого, чего ты не любишь. Я выучилась делать очень вкусную тушенку по-испански, — добавила она, и в голосе ее была задумчивость, такая для нее необычная.

В этот день они были приглашены на чай к миссис Робертс. Тоби несколько раз заставлял мать приглашать Клэр в гости, хотя понимал, что ей этого не хочется и что проку от этих визитов никакого. Чай со множеством вкусных вещей был, как всегда, нарочно подан в кухне, и Клэр, как всегда, вежливо поахала в знак восторга. На сей раз присутствовал и мистер Робертс. Ему Клэр нравилась больше, чем жене.

— С чего это Тоби вдруг решил поступать в банк? — с подлинным интересом, без тени враждебности спросил он Клэр. (После разноса, который ему устроили, когда он явился домой с этой вестью, сам Тоби предпочитал отмалчиваться.)

— Видите ли, это ведь не совсем обычный банк — я хочу сказать, не совсем такой, каким вы, вероятно, его себе представляете, — сказала Клэр. — Это банк частный. О-о, яйца по-шотландски! Я их обожаю. Вы их приготовляете сами, миссис Робертс?

— Я все делаю сама. Не пойму я что-то: по-моему, совершенно неподходящее занятие для Тоби. И это после всех наших надежд!

— Ты могла бы поинтересоваться и моими надеждами. Знаешь ведь, что научная работа меня не привлекает.

— Да, но ты жил бы в таком дивном городе!

— В Кембридже? Ну нет, безусловно, куда-нибудь бы удрал.

— «Вольной воли меня не лишайте», — добродушно пропел мистер Робертс.

— Вот именно.

— Странно, а вот вы, миссис Робертс, сами себя вольной воли лишаете — из дому не хотите выходить. Тоби явно не в вас, — сказала Клэр с оттенком почтительной наглости.

— Мне никого и ничего не надо. Я живу замкнуто.

— А мне нужны более широкие горизонты, и давайте на этом кончим, — объявил Тоби.

Разговор перешел на его новую квартиру — ведь теперь у него настоящая квартира!

— Мама, навела бы ты там уют, — сказал он просительно: очень ему хотелось ее умилостивить.

— Позвольте мне вам помочь, — вмешалась Клэр, — обожаю покупать занавески и все такое.

— А мне как-то легче все делать самой.

— Да полно, Дора, для тебя это только лишние поездки.

— Ну и что же, могу и поездить, если захочется.

— У вас чудесный вкус. Мне б хоть немного у вас позаимствовать, — вставила Клэр.

Миссис Робертс не предложила показать им свои картины, даже ту улыбающуюся девушку на лугу. Только кое-что рассказала — без особого, впрочем, энтузиазма — о выставке своих работ в Америке.

— Вот бы мне съездить посмотреть ее. Уверена, что она пользуется огромным успехом! — Клэр тоже старалась ее умилостивить.

— Ну и поезжайте в Нью-Йорк, — с грубоватой прямотой бросил мистер Робертс, — это вам по средствам, ручаюсь.

— Но меня укачивает и в самолете, и на пароходе.

— Это вас-то? А я думал, такой девушке, как вы, все нипочем. — Он подтолкнул к ней свои сигареты. — Вы же наездница и вообще.

— Так ведь на лошади меня не укачивает!

И она бросила на него лукаво-кокетливый взгляд из-под рыжеватых ресниц.

— Да, вы неженка, как я погляжу, — бросил мистер Робертс, хотя именно о Клэр этого уж никак нельзя было сказать.

— А почему бы вам самому не съездить, если у миссис Робертс нет желания? — спросила она, и Тоби подумал: до чего же мало знает она их обоих! Когда они поженятся, Клэр вряд ли по-настоящему привяжется к его родителям.

Мистер Робертс ответил, как обычно в таких случаях, что не может оставить без присмотра киоск.

— А вот Мейзи мне говорила, — неожиданно вмешалась миссис Робертс, — что если б киоск держала она, то сама прочитывала бы все газеты, выкуривала все сигареты и съедала все сласти.

Упоминание о Мейзи нисколько не обескуражило Клэр.

— И я, наверно, тоже, — проговорила она безмятежно. — Как ни говори, соблазн немалый.

— А меня сладости не соблазняют, — сказал мистер Робертс. — Разве что шоколадные батончики. Вот батончик я время от времени съесть не прочь.

От Робертсов Клэр и Тоби ушли довольно рано.

— Осечка, котик, — сказала Клэр, когда они ехали на ее машине в дом Ллэнгейнов. — Нет, не сумею я понравиться твоей маме.

— Она необычный человек и никогда не показывает своего истинного отношения к людям.

— Я бы сказала, очень даже показывает, — возразила Клэр, на этот раз довольно резко. — А жаль, потому что она мне нравится и твой папа тоже. Не исключено, что и я ему пришлась по душе.

— И даже очень.

На новую квартиру Тоби собирался переехать в сентябре, а к середине месяца ждали Перчика, и в тот вечер они долго обсуждали, как его получше принять.

Миссис Робертс исполнила свое обещание. Она расхаживала по квартире, вешала занавески, устилала полы коврами, наводила повсюду блеск. Перекрасила стены в гостиной в кремовый с персиковым отливом цвет и подарила сыну две своих картины, чтобы он их там повесил. После нескольких приездов она наконец стала с ним немного мягче, быть может, до нее дошло, какого рода деятельность ему предстоит. Но за всем этим чувствовалось разочарование: ведь он не стал ученым и не женился на Мейзи. Тоби старался не подавать виду, что замечает это.

Для матери он готов на многое, это так, но указывать ему, как жить, он не позволит; прежде она никогда не пыталась им командовать, и теперь ему было досадно: она же явно удручена тем, что на сей раз не сумела настоять на своем. Что ж, со временем она, быть может, и полюбит живую, добродушную Клэр — впрочем, трудно сказать. Надо знать ее упорство, то самое, которое заставляет ее сидеть в жалком домишке на убогой улочке. Да, она «оригиналка», как выразилась однажды Клэр, но, пожалуй, малая толика заурядности ей бы не повредила. Вот и отец, наверно, такого же мнения.

28

— Gesundheit![41] — возгласил Перчик и одним глотком наполовину опорожнил стакан с пивом. Он одобрительно оглядел гостиную Тоби. — Как раз то, что надо. В свое время я имел неосторожность попросить мать, чтобы отделала на свой вкус мою комнату в колледже, и потом меня запросто могли принять за педика: она велела выкрасить ее в розовый цвет, хочешь верь, хочешь нет.

— Так и тут стены розоватые, — возразила Клэр.

— Но у этого розового цвета какой-то мужской оттенок, если так можно выразиться. И вообще мне лично он кажется белым. — Перчик вытянул длинные ноги — Рад, что ты поступаешь в нашу фирму.

— Уже поступил, — сказал Тоби.

— Ну и как, нравится тебе?

— Очень. Придется многому учиться, но, думаю, выучусь.

— Бауманн — славный малый. Правда, несколько поверхностный, но таким людям проще. Я, во всяком случае, так считаю.

Тоби сказал, что народ в банке очень дружелюбный.

— Да, это верно. Иногда я даже жалею, что сам туда не пошел.

— Спасибо твоему отцу.

— Он любит, чтобы каждый был при деле, не болтался зря.

Перчик спросил, как поживает молодой священник, о котором ему рассказывал Тоби. Случилось так, что как раз в тот день от Эйдриана пришло письмо, и потому Тоби был в курсе его дел.

— Ну, во-первых, у него умерла мать…

— Как жаль.

— …и потом старик священник еще больше разболелся, а в больницу ложиться не хочет. Одному богу известно, как Эйдриан справляется, пишет, правда, что ему очень помогает дочь местного врача.

— А как с той дамочкой ну, она еще требовала, чтобы он изгнал из нее дьявола?

— Епископ прислал опытного каноника, и тот совершил особый ритуал — кажется, это называется «возложение дланей» Она была несколько разочарована — ожидала, видно, более торжественной процедуры, — но пока успокоилась. Нет, настоящая беда с другой, той, что посвящает его в свои неурядицы с мужем.

— Она на него глаз положила, это ясно. Трудно ему приходится при такой красоте, — сказала Клэр и пошла на кухню. Приготовила она тушеное мясо. Сущая отрава, решил Тоби. Нет, когда они поженятся, дома он будет только завтракать по утрам, ленч станет съедать в Сити, а по вечерам они будут ходить в ресторан. Денег на это хватит с избытком. Надо не откладывая объяснить Клэр, что вкус у него самый простой, он привык к той пище, какую готовит мать, — эх, жаль, но такой еды, как у них дома, уже не будет нигде.

— Новости есть? — обратился к ней Перчик.

— Откуда им быть? Мама по-прежнему в спячке, папа все больше и больше увлекается гольфом. Теперь это его религия.

— В Хэддисдоне бываете?

— Редко. Похоже, у Аманды пропала охота к пышным фиестам.

— С Алеком видишься?

— Иногда. Бедняжка Алек! — Клэр ухмыльнулась. — Пороха он не выдумает, имени себе не сделает. Впрочем, имя у него и без того громкое. А вообще-то он крутится на Флит-стрит[42], все надеется, что его возьмут в какую-нибудь газету. Он же помешан на политике, Алек. И здорово в ней разбирается. Мне бы так.

— Перебьешься и без политики, — поддел ее Перчик. — Ведь тебе все безразлично.

— Нет, мне полагалось бы больше знать о Дальнем Востоке и всяких таких делах, не спать ночами из-за Берлина.

— Ой, не знаю. Помню я одну женщину, все тридцатые годы она бешено веселилась и была страшно поражена, когда началась война. А тебе известно, что мама участвовала в политической демонстрации?

— Как, шагала со знаменем? А что это была за демонстрация?

— В поддержку республиканской Испании.

— Ах, Испании, — сказала Клэр. — Красный период мамочки — нечто вроде голубого периода Пикассо. Теперь все это кажется далеким прошлым.

Перчик возразил, что ему такое как раз очень понятно. На миг лицо его стало озабоченным (а это бывало нередко), но лишь на миг.

— Полагаю, мы мало что знаем о другой части человечества, — сказала Клэр.

— Ну, я-то знаю, — вмешался Тоби. — Точнее, я знаю, что такое мелкая буржуазия. Я ведь и сам выходец из мелкой буржуазии.

Он понимал, что прикидываться ему давно уже незачем.

— У тебя просто снобизм навыворот, — объявила Клэр. — Представить себе не можешь, с каким важным видом ты это изрек.

— Гордиться тут нечем, но и стыдиться тоже нечего.

— По-моему, это даже как-то симпатично, хотя признаюсь, не могу представить себя женой шахтера, живущей где-нибудь в глухом углу Уэльса. А в Алеке просто бушуют гражданские чувства, правда, прорезались они у него недавно. Вот бы и мне. Но… «Погашенный я чек, разбитый человек и неудачник…» Ну и пускай, мне так нравится. Жизнь дается только раз, и прожить ее надо в свое удовольствие. А вот Алек все принимает близко к сердцу, потому и получает от жизни все меньше удовольствия. Не может заказать в ресторане авокадо, чтобы не подумать при этом о голодающих латиноамериканцах.

Ну, об Алеке на сегодня хватит, решил Тоби и переключился на Перчика:

— А как у тебя с гражданскими чувствами?

— Сам не знаю. Выполняю приказы, и все. Если они у меня и есть, эти самые гражданские чувства, я дам им волю когда-нибудь потом, в палате лордов. Папа до сих пор иногда бывает на заседаниях, но просто умирает там со скуки. Наверно, большую часть времени просиживает в баре. А я собираюсь посещать палату регулярно. Но все это в отдаленном, туманном будущем. Кстати, — он повернулся к сестре, — я познакомился с очень славной девушкой. Если в дальнейшем у меня возникнут на ее счет серьезные намерения, папа начнет волосы на себе рвать, и мама тоже. Она, видишь ли, немка.

— Пора все простить и забыть. По-моему, так, — сказала Клэр. — Но ты прав, предки взбесятся.

Перчик явно не был гурманом — он наложил себе еще жаркого.

— Ее зовут Аннелизе, прошлое у нее безупречное. Родители ее были антифашисты, эмигрировали из Германии в тридцать седьмом году и увезли ее с собой. Нет, они не евреи.

— А теперь это уже никого не трогает, — бросила Клэр.

Но сразу же после войны она вернулась на родину. А они — нет. Если у кого и есть гражданские чувства, так у нее.

— Перчик, мне кажется, это у тебя серьезно!

— Сам не знаю. Может быть.

— Ну и какая она?

— В ней нет ничего от белобрысой немочки. Темноволосая, ее можно принять за француженку или итальянку. Играет на рояле. Ты музыку любишь, Тоби?

Тоби в этот момент думал о Мейзи и, чтобы что-нибудь ответить, сказал, что любит, и даже очень, хоть это и не главная его страсть.

— Тебе надо купить проигрыватель, они сейчас есть у всех, — сказала Клэр. — Как-нибудь уж я разовью твой отсталый вкус.

И хотя Тоби знал, что сама она изысканным вкусом отнюдь не отличается и вполне может до конца дней не побывать ни на одном концерте, он страшно обрадовался: ведь она намекает на их совместную жизнь в будущем.

— А теперь пылающие бананы, — провозгласила Клэр. — Мое фирменное блюдо. — Но бананы перестали пылать еще до того, как она собралась их подать — Да что это мы? — обратилась она к брату. — Даже не выпили за здоровье Тоби. — Ну, поехали. За Тоби, за окружающее его великолепие, за его будущее.

— Gesundheit! — снова сказал Перчик.

Тоби почувствовал себя счастливым: Клэр принадлежит ему, стоит только протянуть руку; миляга Перчик готов видеть в нем шурина. А ведь ему мог достаться в шурины человек куда менее симпатичный. Но удовольствие было несколько отравлено смутным ощущением потери. Впрочем, разве мы не теряем почти все, что дает нам юность? Надолго ли удается сохранять ее дары, взбираясь вверх по лестнице? Ибо жизнь, считал Тоби, не пологий пандус, а лестница с крутыми ступенями. И каждую новую ступень нужно брать рывком. Вот такой рывок он и сделал только что, но оглядываться незачем, а то как бы не увидеть у себя за плечом Мейзи, ее изогнутые в улыбке губы.

— Ну вот, теперь на тебя нашел столбняк, с тобой это бывает, — сказала Клэр. — Слишком ты много думаешь.

— Но ведь и я изредка думаю, хотя известие это, возможно, тебя и удивит, — возразил Перчик. — Так что дай Тоби поразмыслить, над чем бы он там ни размышлял.

— Прошу прощения, — встрепенулся Тоби. — Днем мне размышлять не приходится, разве только о работе.

— До чего же сознательный, собака, а? — поддела его Клэр.

Перчик ухмыльнулся.

Вино (а оно было хорошее, Тоби покупал его сам, получив предварительно совет у Боба) слегка ударило ему в голову.

— Во всяком случае, вашего отца я не подведу.

Клэр вскинула брови:

— Нет, вы послушайте этого пай-мальчика! Ну, разумеется, не подведешь. Но при всем том, по-моему, не надо быть Эйнштейном, даже чтобы справиться с таким делом.

— А я говорю, не подведу.

Перчик зевнул.

— Он, наверно, рад будет это слышать. Но если отец что-нибудь делает для человека, то тут же об этом забывает, и я никогда не слышал, чтобы он потом о чем-нибудь его расспрашивал.

— Может быть, я выражаюсь высокопарно, — стал оправдываться Тоби, — но вот так я чувствую.

— В таком случае поменьше предавайся чувствам и размышлениям, не то мы заскучаем, — сказала Клэр — А хотим веселиться. Вот я и предлагаю: вымою сейчас посуду и мы…

— Я сам вымою, — перебил ее Тоби.

— Нет, сегодня вымою я, а потом мы все пойдем в пивной зал.

Она была сноровистая на свой лад: перемыла все тарелки за четверть часа.

— А теперь пошли, — потребовала она. — Хочу шуму, грохота музыкального автомата, толкотни.

Час шел за часом, и Тоби все больше пьянел. Он решил, что сегодня к Клэр не пойдет — да это и невозможно, ведь там остановился Перчик, — но непременно сделает ей предложение в ближайшие две недели. Торопиться незачем, вовсе незачем.

В пивном зале он рассказал им историю Боба и Риты. Клэр все это было уже известно, а Перчик заинтересовался — его вообще интересовало все на свете.

— Вот бедняга, заарканиться в таком нежном возрасте. Но по-моему, он неплохо выпутался.

— С Бобом все будет в порядке, — вдохновенно объявил Тоби: он вдруг словно обрел дар провидца. — Когда-нибудь он станет большим человеком. Вот увидите. Через несколько лет он будет членом Королевского[43].

— А что это за Королевское? — спросила Клэр, но ответа дожидаться не стала. Они с братом ушли за четверть часа до закрытия — очень здесь душно, сказала она, и потом Перчику надо встать на рассвете, чтобы поспеть на поезд.

Оставшись один, Тоби мысленно измерил расстояние от своего стула до стойки. Надо думать, ноги его не подведут, а впрочем, как знать. Он поднялся и обнаружил, что и в самом деле твердо держится на ногах. Ободренный этим открытием, он заказал еще кружку пива, последнюю. Да, набрался он здорово, а почему? Для него это вообще необычно, и что, собственно, послужило тому причиной сегодня? Ведь ничего неприятного с ним не происходит. Клэр и Перчик обходятся с ним дружески, приняли его в свой круг. А вот не показал ли он себя подхалимом по отношению к Ллэнгейну? «Я вашего отца не подведу», — он повторил это дважды, только по-разному. Но ведь это выражение самой обыкновенной благодарности, не более того. Беда в том, что, по сути дела, он совершенно не знает, как и на что они реагируют, Клэр и Перчик; на мгновение ему показалось, что брат и сестра — две золотые экзотические птицы и понять их так же трудно, как птиц. Но откуда возникло это сравнение? Ведь они такие простые, и потом — нельзя сказать, чтоб он был ими околдован.

Да, душно что-то, ну и пусть. Хотя во рту у него уже и так пересохло от дыма, он снова закурил. Золотые птицы на золотой ниве. Кстати, очень симпатичные птицы.

— А ну, приятель, убери-ка ноги с прохода, — сказал кто-то, и Тоби улыбнулся, повернувшись в ту сторону, откуда шел голос.

Буфетчица раскричалась, и Тоби торопливо допил пиво, надеясь, что подействует оно не сразу. Он поднялся — хорошо, что до дома так близко, — и вышел на улицу, иссеченную лучами автомобильных фар и поблескивающую после недавнего дождя. Небо уже очистилось, на нем сияла полная луна, еще не потерявшая для него своей загадочности.

Он был в приятном подпитии, но вполне владел собой, хоть на всякий случай и держался поближе к стенам, касаясь пальцами всех оград и поручней, какие попадались у него на пути. Да, чудесный был вечерок, и как-то особенно радостно отпраздновать его окончание наедине с самим собой. «Мейзи», — сказал он, как бы пробуя это имя на слух, и увидел лицо прохожего, удивленно воззрившегося на него. Чудесный вечерок, и чудесный плывущий мир вокруг. С поразительной отчетливостью увидел он сидящую на низкой стене полосатую кошку, наклонился, чтобы погладить ее, и чуть не перелетел через стену. Ф-фу! Надо поаккуратней. «Поаккуратней», — повторил он вслух, и был заворожен тем, как отчетливо произносит это слово. Блаженство. Миг чистого и полного блаженства; может, такого мгновения в его жизни уже не будет, и хорошо бы остановить его.

Очень медленно поднялся он по лестнице в свою квартиру и, войдя, сразу же отворил окно. Вот странность — Клэр так любит бывать на воздухе, а в комнате никогда не откроет окна, разве что без этого не обойтись. Сигаретный дым постепенно улетучился, в комнате стало прохладно. Что ж, можно и продлить праздник. Он достал из буфета бутылку виски и плеснул в кофейную чашечку — первое, что попалось под руку. Потом долил воды из крана, сел и возликовал — в полном одиночестве. Завтра суббота, можно лечь и попозже. Кому это надо, идти сейчас спать? Только не ему. Он вдруг заметил, что одна из подаренных матерью картин висит криво, и встал, чтобы ее поправить; но это было не так-то просто, и минуту спустя он отказался от борьбы. Ну, бог с ней, подождет до утра. Рядом с собой на диване он обнаружил темно-красный шелковый шарф… Клэр. Это она его здесь оставила. Под наплывом чувств, для него необычным, он прижал шарф к щеке. Запахло ее духами — душилась она чуть сильней, чем следует. Надо купить ей какой-нибудь подарок, и не откладывая. Потом-то, при помолвке, ему придется покупать кольцо — хорошо б она выбрала какой-нибудь полудрагоценный камешек. Да, придется ей довольствоваться недорогим камнем, подумал он и вдруг обозлился на нее, словно она только что отказалась от такого кольца. Та кошка на стене. Неплохо бы иметь кошку, он их любит. Но его же весь день нет дома, и кошке будет тоскливо. Сиамскую, а может, абиссинскую? Породистую, с родословной. Чтоб была под стать Клэр. Он потрогал шарф, и ему показалось, что под рукой у него дышащий мех.

К удивлению Тоби, его вдруг затошнило. Шатаясь, побрел он в ванную (хорошо, что она рядом, а то на старой квартире ванная была этажом ниже) и отдал назад некоторую толику спиртного, которым услаждался нынче вечером. Стало легко. Даже приятно, хотя после спазм немного першило в горле.

Он вернулся на диван. Голова все еще приятно кружилась. Ох, и холодно здесь, чертовски холодно. Надо во что бы то ни стало подняться и закрыть окно.

Едва он разделся и залез в постель, ему снова пришлось идти в ванную, его вырвало еще раз, и тут он окончательно протрезвел. Но мысли по-прежнему были легкие, приятные. Довольный, он понемногу приходил в себя, откинувшись на две подушки (лечь пониже он еще не решался), и думал об усах Перчика — как они золотились в свете лампы, подаренной Мейзи. Потом представил себе Клэр, прекрасную линию ее спины и плеч — это когда она выносила в кухню грязные тарелки. Попробовал представить себе Клэр на лошади — он еще не видел ее верхом. А интересно, думает ли она когда-нибудь о Мейзи? И нет ли у нее неприятного чувства оттого, что у него в комнате стоит эта лампа — подарок Мейзи? Надо будет засунуть ее куда-нибудь подальше. Но не сейчас, успеется.

29

Тоби отправил Эйдриану письмо с соболезнованием, сообщил ему свой новый адрес и номер телефона. И все-таки удивился, когда Эйдриан вдруг позвонил, сказал, что завтра приезжает в Лондон и рассчитывает с ним поболтать. Дело в том, что в помощь ему прислали другого священника — удерживать крепость, пока старик так сильно болеет; к сожалению, помощник этот тоже старый и «ты не поверишь — хромой», так что толку от него мало, но как бы то ни было, теперь можно хоть вырваться на часок-другой.

Когда Эйдриан появился, Тоби пришел в ужас от его вида: тощий, измученный, постаревший, да, именно постаревший. Красота его сохранилась, но лицо покрывала тюремная бледность.

— Как у тебя славно, — сказал Эйдриан. — Выпить? Вот это с удовольствием. Любое, что у тебя найдется.

— Мне так жаль твою маму.

— Меня это страшно подкосило. Но ведь у нее не осталось никаких радостей в жизни, разве что Лондонская библиотека. — Он помолчал. — Право, не хочется докучать тебе своими бедами, но какое это было бы облегчение — выговориться.

— Вовсе ты мне не докучаешь. Так что у вас там происходит?

— Н-ну, — несколько неуверенно начал Эйдриан, — после так называемого изгнания дьявола миссис Аллен успокоилась. Что сказал ей каноник, не знаю, но думаю, что-то довольно резкое. Во всяком случае, с тех пор она очень притихла и больше не мучает мужа, когда он возвращается с работы, уже не шмыгает, как бывало, в шкаф. Я заставил ее выбросить эту ужасную книгу об одержимых. Вот так, но это единственное мое достижение.

— А та женщина, что приставала к тебе по поводу своих неурядиц с мужем?

Эйдриан помрачнел.

— Продолжает в том же духе. Я перестал к ней ходить, а то получалось очень неловко.

— Она же тобой увлеклась, это ясно.

Эйдриан не стал отнекиваться, слишком он был подавлен.

— Вероятно. У тамошних женщин очень скучная жизнь, и для развлечения годится все. По правде говоря, ради этого они и ходят в церковь, а так не скажешь, что в церкви нашей яблоку негде упасть, выходит, для нас это благо. Ох, я же тебе не рассказал самого неприятного. Теперь за меня взялась еще одна. Нет, тайны исповеди я не нарушаю, иначе я бы этого рассказывать не стал. Думаю, если б эта особа могла, она раструбила б свои секреты на всю деревню. Эта новая еще моложе и красивее, замужем всего два года. Она ждет ребенка и жалуется, что с тех пор, как забеременела, муж отказывается с нею спать. Я сказал, что со временем все образуется: может быть, он просто боится причинить вред будущему ребенку, такое у мужчин бывает — словом, дал ей пастырское наставление. Но это не подействовало. Она все курила и зевала. Потом вдруг говорит: поцелуйте меня. Я, конечно, отказался, тогда она сказала что-то в таком роде: «Вся ваша шатия — просто свора геморфодитов».

— Симпатичная, видно, дамочка и слова какие знает ученые — даром, что перевирает их.

Тут Эйдриан впервые рассмеялся.

— До чего ж это славно — побеседовать с другом, который во всем умеет найти смешную сторону. Я что-то стал тошнотворно серьезен, и мне просто необходимо, чтоб рядом был человек с чувством юмора. Вот мама тоже посмеялась бы. Ах, как мне этого сейчас недостает!

В ответ на настойчивые расспросы Тоби он рассказал ему, как изо дня в день мотается по трем приходам.

— К концу дня я выжат как лимон, но утешаю себя единственной мыслью — стало быть, есть еще, что из меня выжимать. Беда в том, что из всех наших прихожан по-настоящему набожны только трое, и все они глубокие старики. Почему человек должен столько прожить, прежде чем перед ним забрезжит свет истинной веры?

— Наверное, потому, что смолоду в этом не чувствуешь потребности. Ты же знаешь, я тоже не верю, хотя и желал бы, просто чтобы доставить тебе удовольствие.

— Сам не знаю, удастся ли мне когда-нибудь стать победителем в этой игре. — Это было совсем не похоже на Эйдриана — говорить о своем призвании столь непочтительно, но именно так он выразился. — Нет у меня ни сноровки, ни терпения, вот и живу на износ. Но хватит обо мне, ладно? Расскажи о своей новой работе. Судя по всему, ты процветаешь.

Они поговорили еще немного, потом Тоби сказал:

— На нашей улице, в сотне ярдов отсюда, есть приличная закусочная. Но, если ты очень измочален, могу приготовить прямо здесь сандвичи. Есть ветчина, ливерная колбаса, открою банку сардин.

— А для тебя это не чересчур хлопотно? Так бы и сидел не шевелясь — во всяком случае, пока что.

Вовсе это не хлопотно, ответил Тоби. Он понял: Эйдриан хочет рассказать ему что-то такое, о чем в закусочной не поговоришь.

Разговор перешел на семейные дела Боба и Риты. Эйдриан считал, что это трагедия, но ее легко было избежать. Тоби объяснил, что особой трагедии для Боба в этом нет — у него интересная работа, ребенок при нем.

— Все-таки для сохранения семьи надо прилгать больше усилий, — наставительно изрек Эйдриан. Развода он не одобрял и дал понять это очень недвусмысленно.

— А может, ты все-таки молод еще высказываться так безапелляционно, — возразил Тоби.

— Мне порой кажется, я чересчур молод для всего на свете. Но должна же быть у человека определенная позиция. — Тут он накинулся на сандвичи с такой жадностью, словно у него три дня ни крошки во рту не было. — Я так считаю: взял на себя обязательство дал обещание — выполняй.

— Ну, вряд ли Боб и Рита много чего успели наобещать друг другу. Вся церемония регистрации заняла, по моим подсчетам, ровно одиннадцать минут. А может, и того меньше.

Осуждая Катбертсонов, Эйдриан явно думал о чем-то своем. И наконец заговорил о том, что его волновало.

— Я и сам дал обет, а теперь боюсь, что не сумею его выполнить.

— Ты это о чем?

— Я дал обет безбрачия, обещал посвятить служению господу все свое жалкое естество. А теперь не уверен, что смогу выстоять.

— Да я готов «ура» кричать! Ты не рассердишься?

— Кричи, что твоей душе угодно. Но самому-то мне кричать «ура» никак не хочется, ты уж не взыщи.

Тоби спросил, что за девушка у него на примете.

Ею оказалась, разумеется, дочь местного врача, о которой Эйдриан как-то упомянул в письме. Имя ее Рут. Он не знает, что делал бы без нее последние месяцы. Она берет на себя всю работу, какую только в силах выполнить. Бегает по его поручениям. Навещает выздоравливающих прихожан: они знают, что она работала сиделкой, и радуются ее приходу. Словом, она для него «опора и поддержка» — Эйдриан не считал зазорным употреблять избитые выражения.

— Если я все брошу и женюсь-ка ней, жизнь у меня наладится. Особенно бедствовать нам не придется, у меня теперь есть немного денег. А я с каждым днем все больше к ней привязываюсь.

— Ну уж тогда-то другие бабы от тебя отстанут.

— Может быть. Но ты не знаешь, каково это — посвятить себя делу, а потом убедиться, что оно тебе не по плечу.

— Думаю, милосердный бог вполне понял бы тебя, если б знал, что тебе приходится сносить.

— Ну, не знаю. У меня навсегда останется такое чувство, что я его предал.

— Но это же вообще был кретинизм — принимать подобное решение в такие молодые годы.

— Что Рита и твердила мне ad nauseam[44]. — Эйдриан чуть заметно оживился. — Кстати, теперь я понимаю, почему она перестала мне писать. Бедняжка, у меня к ней не было ни малейшего сочувствия. Как только дело доходило до Риты, все мое сострадание разом улетучивалось, впрочем, оно и вообще улетучивается слишком легко.

Эйдриан посидел еще совсем немного и ушел, а потом очень долго не появлялся и не давал о себе знать. Кое-что, решил Тоби, Эйдриан все-таки от него скрыл: он явно влюблен в эту девушку, хоть и ограничился сухой информацией о том, что ее помощь ему полезна. Тоби мог даже понять переживания Эйдриана — умом, но не сердцем. И с чувством некоторой вины подумал, что с Эйдрианом обычно расстается легче, чем с другими друзьями. Эйдриан — хороший, целеустремленный, добрый, но умом не блещет, тут ему до него, Тоби, далеко. Сам же он не то чтобы очень хороший человек, но и не такой уж плохой. Всегда готов выслушать друзей (и они это в нем ценят), и порою, вероятно, ему удавалось хоть как-то их утешить. Слушать легко, но это особый дар, и дан он не каждому. О себе он никогда не распространялся, секреты свои хранил до последней возможности, впрочем, теперь (главным образом из-за успехов матери) почти все они вышли наружу, и друзьям, пожалуй, стало легче ему исповедоваться. Выходит, он хоть на что-то пригоден.

А что до Эйдриана — надо надеяться, со временем в «Таймс» появится сообщение о его свадьбе.

Хоть Тоби и собирался сделать Клэр предложение не позднее, чем через две недели, он все тянул и тянул. Перчик уехал в Германию, они с Клэр отлично проводили время, и ему не хотелось никаких перемен, даже самых приятных. Он купил серебряное кольцо с большим камнем — зеленоватой бирюзой — и сунул в ящик: пусть полежит до поры, до времени. Вещица очень красивая и в то же время скромная — наверно, Клэр будет довольна.

Тем временем в Нью-Йорке прошла выставка работ миссис Робертс. Сперва она оставалась почти незамеченной — самые беглые упоминания в печати, ничтожное число посетителей. Но потом вдруг объявилась богатая старуха из Вермонта, она страстно увлеклась картинами безвестной художницы и семь из них купила. При таком известии даже миссис Робертс проявила некоторые признаки оживления. В ожидании этих денег она купила Тоби красивый портфель. Ходить с ним в банк было ужасно неловко, особенно потому, что он редко носил домой с работы какие-нибудь бумаги.

— Ведь он тебе нравится, сынок, правда? — спросила его мать с некоторой опаской. — С ним ты заправский бизнесмен.

По-видимому, она уже простила его, хотя бы отчасти.

— Теперь тебе только котелка не хватает, — пошутил мистер Робертс, — котелка и зонта.

— Да, зонт тебе нужен, — сказала мать без тени улыбки, — не то промокнешь как-нибудь до нитки.

— Мама, у меня зонтика в жизни не было, и заводить его я не собираюсь.

— Ох, и упрям же ты!

— Ну, не так уж. Просто от старых привычек нелегко отделаться.

И все-таки это было не совсем точно — укрываться под зонтиком ему доводилось, хоть и очень давно. Правда, школьником он любил бегать под дождем, чтобы капли просачивались сквозь волосы и стекали вдоль шеи. Но во времена более отдаленные, когда ему было лет пять или шесть, их семья жила за городом, в домишке с садом у самого Эппинг-фореста. Небольшой такой садик, порядком запущенный — у миссис Робертс никогда не было страсти к садоводству, — но ребенку он казался просторным. В конце лета там цвела золотая розга, и золотые паучки беспечно ткали паутину между ее метелками, а еще были там островки мохнатых маргариток, розовых и пурпурных.

Тоби вообще любил гулять по саду, а особенно в дождливые дни, под большим, тяжелым отцовским зонтиком. Любил разглядывать паутину, на которой бриллиантами сверкали капли росы. В отличие от большинства взрослых он сохранил в памяти и дождливые дни своего детства — а все из-за зонтика.

Чем занимался в то время мистер Робертс, что побудило его переехать в город, обзавестись киоском, купить дом?

Этого Тоби так и не сказали, а он так и не спросил.

Ему вдруг пришло в голову, что, хотя он и любит своих родителей, его, как ни странно, никогда не интересовало их прошлое. Он до сих пор не задавал им вопросов, и вряд ли станет задавать сейчас. Не исключено, что в будущем он отдалится от них еще больше. Что ж, поживем — увидим. Но любить он их будет не меньше прежнего. Даже если они сделают что-то такое, что могло бы эту его привязанность подорвать.

Они сами отошли от него, как, впрочем, и он от них, решил Тоби, и мысль эта принесла ему облегчение: совесть его чиста. У матери теперь своя жизнь, а отец будет вести такую жизнь, которая отвечала бы склонностям матери. Должно быть, сыновья и родители неизбежно отдаляются друг от друга, но порой его охватывала тоска по осеннему саду, где он был так счастлив один, под дождем, и все же радовался, когда из дома выходила мать и, раскрыв над ним большой зонт, брала его за руку. В который раз он сказал себе, что жизнь — не пологий пандус, а лестница, которая с годами будет становиться все круче. Рывок, еще рывок…

Какое бы будущее ни планировала Клэр для них обоих, мать наотрез откажется его с ними разделить. Если к ней придет настоящая слава — а пока мать лишь чуть-чуть вкусила ее, — она все равно не переменится. Подобно Антею, она черпает силу в соприкосновении с землей, родной почвой и будет сопротивляться всякой попытке ее от этой почвы оторвать. Они по-своему счастливые люди — его мать и Боб Катбертсон, во всяком случае в какой-то мере. Ну и что ж, разве много встречалось ему людей, счастливых хотя бы в какой-то мере? Если бы он когда-нибудь позволял себе роскошь поддаваться настроениям, у него бывали бы периоды подавленности и тоски; в глубине души он сознавал, что это так, чуял в том опасность и решил твердо: вырваться из глубины на поверхность он им никогда не позволит.

Главное для меня — не поддаваться эмоциям, смотреть на вещи трезво, сказал он себе. И Клэр за этим проследит, можно не сомневаться.

30

В тот необычно теплый октябрьский вечер Тоби и Клэр предались любви в доме Ллэнгейнов в Челси. Он, как всегда, был исполнен счастливой уверенности в себе, она извивалась и выгибалась дугою в его объятиях, и вскрики ее были чем-то сродни охотничьему кличу — так, во всяком случае, казалось Тоби, хотя он в жизни не слышал охотничьего клича. А сейчас они сидели, откинувшись на обитую стеганым шелком спинку кровати, оба в сладостном любовном поту, на столике возле постели — бутылка вина. Клэр надела новый халатик из легкого пестрого шелка, который привел Тоби в восторг.

— Как хорошо, что ты не поворачиваешься ко мне спиной и не начинаешь тут же храпеть, это так не по-компанейски, — сказала Клэр. С распущенными по плечам густыми волосами она была очень привлекательна. Он налил себе вина, главным образом для храбрости, но закуривать не стал. — До чего нам с тобой хорошо! — добавила она с долгим вздохом. — До чего здорово!

Он обнял ее.

— И мы скоро поженимся, да?

Она помолчала немного. Потом устремила на него нежный, насмешливый взгляд синих глаз.

— По-моему, котик, это вовсе ни к чему, а по-твоему?

Тоби опешил.

— Как, но ведь ты сама… — только и выговорил он.

Клэр не растерялась.

— Ты про ту глупость, которую я тогда сболтнула в Глемсфорде? Но как же можно было принимать это всерьез? Слушай, оставим все как есть. Нам хорошо, верно? Так чего же еще?

Он попытался разобраться в охвативших его чувствах. С одной стороны, горькое сознание, что это отказ, притом окончательный. Да и радужная мечта о будущем сразу померкла.

— Не понимаю, — сказал он.

— Давай-ка я выскажусь начистоту, если сумею, — с необычной серьезностью ответила Клэр. — Да, признаюсь, была у меня одно время такая мысль, но ты ужасный волынщик, скажешь нет?

— Ты хочешь сказать, я должен был заговорить о женитьбе раньше. Но что я тогда мог тебе предложить?

— Ой, да это не имело ровно никакого значения. Но ты все тянул и тянул, а ведь Перчик не раз говорил тебе — такого рода идеи у меня в голове долго не задерживаются. Я привыкла брать от жизни все, что можно.

Она закурила. Закурил и он, потом налил себе еще вина и выпил залпом.

— Жадина-говядина. А мне?

Он наполнил стакан и молча подал ей.

— Понять не могу, — в голосе Клэр появились едва уловимые просительные нотки, — почему мы не можем оставить все как есть? Ей-богу, я пока вообще не хочу выходить замуж ни за кого.

Пот застывал у него на спине, он сбросил с себя одеяло.

— А Перчик был «за» и очень ясно дал мне это понять.

— Ну, котик, знаешь, стоит мне с кем-нибудь поздороваться, и Перчик тут же начинает строить планы насчет моего замужества. Но я это все-таки я, а не Перчик и не папа с мамой. Да, ты полюбился Перчику, и это вполне понятно. Папе с мамой тоже, но поверь, если б я решила выйти замуж за Алека — что крайне маловероятно, — им все-таки было бы приятнее. Ведь в душе они снобы, хоть и лезут вон из кожи, чтобы это не бросалось в глаза. Неужели это для тебя такая неожиданность?

Тоби взяла оторопь — он уже не испытывал ни боли, ни удивления, только молча смотрел на нее.

— Понимаешь, вот это — я хочу сказать, постель — единственное, что нас связывает, но развлекаемся мы здесь отлично, правда? Я не такая умная, как ты, и очень скоро тебе надоем и вообще не понимаю, зачем это нужно — закреплять отношения, разве что в возрасте куда более солидном, чем наш. Словом, забудь об этом, и оставим все как есть. Боже, какое блаженство!

Тоби пристально разглядывал узор на ее халате — голубые, розовые и пурпурные разводы — и думал о том, что будет помнить его всю жизнь. Но по-прежнему молчал.

— «Что, свет мой, ты в уныньи?»[45]

Снова одна из литературных реминисценций, у нее довольно редких.

— А ты как думала?

— Не дури. Подумай, как тебе везет. Заполучил такое прекрасное место, заполучил меня — если, конечно, ты согласен иметь со мной дело на тех условиях, какие предлагаю я.

— Я глубоко благодарен твоему отцу за все, что он для меня сделал.

— Пижон! — воскликнула Клэр. — Знал бы ты, с каким видом это изрек.

И тут в нем заговорило еще одно чувство — оскорбленная гордость: его унизили.

— Я тебя не понимаю. Я был совершенно уверен, что ты относишься ко мне так же, как я к тебе.

— Милый, право же, я отношусь к тебе просто чудесно!

Но Тоби уже занесло.

— Первый-то шаг сделала ты и поначалу была довольно напориста, — услышал он свой голос.

— Котик, а тебе не кажется, что ты чуточку, самую чуточку вульгарен? — медленно выговорила она.

— Ты вообще считаешь меня вульгарным. В этом, видно, все дело.

Клэр по-прежнему сохраняла выдержку:

— Пожалуй, тут есть доля и моей вины. Да, люблю делать первый шаг сама и всегда его делаю, хотя вот этого тебе знать было не положено. Ладно, беру свои слова обратно. Нет, сословная спесь тут ни при чем — у меня, во всяком случае, ее нет, и не надо так думать. Просто ты заставил меня ждать слишком долго и упустил момент, когда я могла бы дать согласие. По правде говоря, может, я и тогда ответила бы отказом, но не в том суть. А сейчас, когда у нас с тобой все так здорово, тебе надо было затеять этот разговор.

Он лежал плашмя и неотрывно глядел в потолок.

— Тоби, ты меня слушаешь?

Как будто он мог упустить хоть одно ее слово!

— Так вот, выбрось все это из своей дурацкой башки и начнем с того, на чем остановились.

— Еще чего.

И, встав с постели, он начал одеваться. В кармане у него лежало кольцо — счастье, что он не успел показать его ей. Клэр наблюдала за ним с явным изумлением.

— Подумать только, дуется! Я своим глазам не верю! И что же ты намерен делать, уйти во тьму?

— Да.

— Иди ко мне.

— Нет, с меня довольно.

Клэр попыталась утешить его.

— Завтра ты на все это посмотришь по-другому, — сказала она и закурила новую сигарету.

— Нет.

— Никогда?

— Все кончено.

— Смех. Ведь ты не хуже меня понимаешь — мы получаем друг от друга огромное наслаждение и можем продолжать в том же духе.

— Я не жеребец-производитель.

Тут она рассердилась по-настоящему — во всяком случае, такой он ее еще никогда не видел.

— А вот это уже форменное хамство.

— Может быть. Не могу я сейчас выбирать выражения, не до того.

— И на ум тебе приходят не слишком вежливые.

Кончая одеваться, он с горечью подумал: да, в эту ночь вылезли наружу и его простонародное происхождение, и грубость — а он-то полагал, что давным-давно изжил ее.

— Извини. Но вот так я на все это смотрю.

Прощай, Клэр, прощай Глемсфорд, прощай Перчик, которого он так полюбил.

— Сбрось с себя это дурацкое барахло, иди ко мне, будь милым и славным.

Но Тоби уже закусил удила. Он сказал, что не пойдет, значит, не пойдет. Это решение окончательное и бесповоротное. И внезапно его озарило: решение, пожалуй, не было бы окончательным, если бы Клэр и впрямь разбила ему сердце; но нет, она всего-навсего причинила ему боль и уязвила его гордость.

— Бог ты мой, эти мне трагические расставания! Позвони на той неделе, когда немножко поостынешь. А теперь поди сюда, поцелуй меня хорошенько.

Но он не поцеловал ее. Она закурила еще одну сигарету, налила себе еще вина и уставилась на него округлившимися глазами.

И он ушел.

Когда Тоби добрался до дому, голова у него шла кругом и он не мог разобраться в своих чувствах. Он тяжело опустился на диван, и тут в ягодицу ему уперлось что-то твердое — кольцо, будь оно проклято, в подбитой атласом коробочке, сулившей ему кое-что посущественней ее содержимого.

Он швырнул коробочку на стол — пусть там валяется.

А ведь ты не любишь Клэр, сказал он себе наконец, и внутренний голос прозвучал четко и ясно. Но ты желал ее и всего, того, что мог принести брак с нею. Она ни минуты не сомневается в твоем возвращении — недаром привыкла получать все, что захочет. Но на сей раз может ждать до скончания века.

До сих пор он не отличался решимостью. А вот теперь все будет по-другому. Тоби был уязвлен, взбешен. Больше он ее знать не желает, эту дылду, эту богачку, такую уверенную и жизнерадостную в сознании своей независимости. Возможно, она в конце концов выйдет за Алека — что ж, пусть принесет ему радость, а в нем самом она радость убила.

Назавтра от Клэр пришло безмятежное, веселое письмо. Что это он в самом деле? Не надо быть балдой. Ведь они могли бы наслаждаться жизнью вовсю — до тех пор, пока он захочет. Не подобает мужчине так себя вести; ни один из тех, с кем она встречалась, не дулся на нее больше двух недель. «Тебе, пожалуй, могу дать три, потому что ты упрям, как мул. Сходим в „Коннот“, наедимся всяких вкусностей. Я буду скучать по тебе».

На письмо он не ответил, а когда она позвонила, разговаривал с нею, как с докучливой посторонней.

Ему захотелось покончить со всем этим раз и навсегда. Поэтому в субботу он приехал к родителям и поговорил с матерью.

— Между мною и Клэр все кончено. Полагаю, тебя это обрадует.

Сперва лицо ее выразило явное облегчение, но на смену ему тут же пришел гнев: как это так, нашлась девушка, которая осмелилась отвергнуть ее сына! Но вслух она сказала только:

— Мне очень жаль.

— Нисколько тебе не жаль, сама знаешь.

— Ну, вообще-то она мне никогда особенно не нравилась. Но не хочется говорить ничего такого, что могло бы разбередить тебя.

— Ничем ты меня не разбередишь, поверь. Как-нибудь я с этим справлюсь.

Мать постаралась утешить Тоби единственным известным ей способом — прямо-таки закормила его. И он ел, не отказывался.

Когда домой вернулся отец, Тоби сообщил свою новость и ему.

— Скверное дело, старина, — бросил мистер Робертс, он просто не знал, что еще тут можно сказать. — Но есть на свете и другие девушки.

— Правильно. Во всяком случае, скоро я опять в это поверю. Как бы то ни было, посыпать пеплом главу я не собираюсь.

— А знаешь, мне она нравилась больше, чем маме.

— Не умею я лицемерить, — объявила миссис Робертс. Как и в прежние времена, она не снимала кухонного фартука и за столом — не могла или не хотела отказаться от старой привычки. — А все-таки она была красива. — И не утерпела, добавила: — Хотя, конечно, до Мейзи ей далеко.

Странно, что в доме все уже говорят о Клэр в прошедшем времени, подумал Тоби, но понял: ведь это его рук дело.

С болью ощутил он резкий контраст между родным домом и Глемсфордом, впрочем, разве внешний вид и убранство дома имеют для него такое большое значение? А что, пожалуй, да. Трудно сказать. Во всяком случае, Хэддисдон импонировал ему гораздо больше, чем Глемсфорд, это бесспорно. Небрежное хозяйничанье леди Ллэнгейн всегда удивляло Тоби и заставляло вспоминать безукоризненный порядок, царящий в доме матери. Чувство обиды и разочарования уже начало притупляться, притом так быстро, что ему неудобно было признаваться в этом даже себе самому. Как ни странно, больше всего он думал о Перчике, симпатичном великане с золотыми усами, в которых поблескивали отсверки лампы.

— Ну что ж, пропустим по стаканчику, как обычно? За то, чтоб в следующий раз тебе повезло больше.

— Давайте для разнообразия выпьем кофе в гостиной, — предложила миссис Робертс. В этот вечер Тоби явно были уготованы неожиданности. Уже одно то, что вечером подавался кофе, было неожиданностью, а уж перемены места, где совершалась эта церемония, — тем более.

— Тогда я прихвачу с собой виски, — решил мистер Робертс. — А кофе пить не стану, после него мне не уснуть.

Маленькая гостиная стала нарядней: миссис Робертс купила новый диван с красивой обивкой, три новых кресла, столик наподобие того, какой купил Боб, когда они с Ритой поженились. Все вещи были подобраны с отменным вкусом, и Тоби пришел от них в восхищение.

Подавая кофе с некоторой торжественностью (новая кофеварка!), но по-прежнему не снимая кухонного фартука, миссис Робертс сердито проговорила:

— Беда в том, что когда покупаешь новую вещь, надо основательно подмазать мусорщиков, чтобы вынесли старую.

— А в скупках их разве не берут?

— Брать-то берут, но платят жалкие гроши, так что дело того не стоит.

Поначалу отец с матерью встревожились, узнав о его разрыве с Клэр, но теперь, видимо, поняли, что это не разбило его сердца и что, хотя гордость его и уязвлена, нанесенные ей раны быстро затянутся. Они первые утешили и успокоили его после того, как он порвал с Клэр, а порвал он с ней навсегда — это решено. Тоби почувствовал внезапный прилив нежности к ним обоим. Последние годы он был не очень внимательным сыном, впрочем, и не таким уж плохим. И вдруг он понял, что окончательно оторвался от них — рано или поздно это случается с каждым. Мать и отец построили свою жизнь на собственный лад, и хотя теперь к матери пришел успех, все равно они уже никогда не переменятся. Родительский домишко, по-видимому, так же не подвержен переменам, как Вестминстерское аббатство. И он всегда сможет возвращаться к родному очагу, вдыхать запах скипидара и все прочие домашние ароматы.

На следующей неделе он опять написал Мейзи. Это уже не была беспечная и небрежная записочка, как в прошлый раз: слова, энергичные, настойчивые, так и рвались из-под пера. Почему бы им не встречаться время от времени? Нелепо ведь вот так взять и все оборвать разом. Можно оставаться просто друзьями, верно? Он по ней скучает. Что правда, то правда: в прошлом он вел себя по отношению к ней не самым лучшим образом, но впредь обязуется делать все, чтобы она была им довольна.

Только бы согласилась с ним встретиться, только б он мог сказать ей, что любит ее, думал Тоби. Потому что любит он ее одну и по-настоящему, кроме нее, никого никогда не любил. Но он не написал этого, а закончил письмо просьбой передать привет Аманде.

Ответа не последовало. Вероятнее всего, Мейзи отправилась вместе с матерью в одну из обычных увеселительных зимних поездок, убеждал он себя, а письма едва ли пересылаются — это было известно всем друзьям миссис Феррарс, знал об этом и он.

Тоби по-прежнему регулярно ходил на работу, но все свободное время думал о Мейзи. Кольцо с бирюзой он засунул в самую глубь ящика, под носки и платки. Может оно еще и понадобится когда-нибудь, как знать. При этой мысли он воспрянул духом.

31

Неожиданно пришла записка от Эдуарда, короткая, но очень приветливая. Давненько они не виделись, не зайдет ли Тоби к нему как-нибудь вечером после шести на Хертфорд-стрит выпить?

Тоби решил, что его новый адрес Эдуард мог получить только от Мейзи, и преисполнился самых радужных надежд. Может быть, он действует по ее поручению? Если это так, то его, Тоби, ждет хорошая взбучка, будет ему ата-та (он любил выражения, сохранившиеся у него со времен детства), но ничего, случались с ним вещи и похуже. А может быть, Эдуард хочет поговорить о своей новой пьесе? «Хозяйка салона» после изрядного срока сошла с репертуара, но он знал из газет, что у плодовитого Эдуарда уже готова новая пьеса. Возможен и другой вариант: даже сейчас информация из Хэддисдона в Глемсфорд и обратно, несомненно, как-то просачивается (хоть и в меньшем объеме, чем в прежние времена), и не исключено, что Эдуард прослышал о его разрыве с Клэр. Словом, Тоби охотно принял приглашение, о чем уведомил Крейна открыткой — номер его телефона Тоби потерял, а в телефонной книге он не значился.

На Хертфорд-стрит он отправился в приподнятом настроении и встретил там радушный прием. Красивая, запущенная гостиная чем-то напоминала холл в Глемсфорде, впрочем, у Ллэнгейнов, в отличие от Эдуарда, нет ни одной стоящей картины.

— Вы промокли, — сказал Эдуард. — Что, идет дождь? Вопрос, конечно, идиотский, но я весь день носа из дома не высовывал. Вот вам полотенце, вытрите хорошенько голову.

Тоби тоже счел, что это не лишнее, он взял предложенное ему полотенце и стакан с виски.

— Чем вы сейчас занимаетесь? — спросил Эдуард. Стало быть, о банке ему ничего не известно.

С немалой гордостью Тоби поведал ему о своей новой работе, и Крейн был явно изумлен. Он как будто похудел немного. Зато цвет лица уже не такой серый, щеки чуть порозовели. Славный он и до чего скромный, а ведь по-прежнему знаменит — всесильный и все уносящий поток времени еще не захлестнул его, хоть и подбирается ближе и ближе.

— А работа интересная? Видимо, там для вас открываются неплохие возможности. Но «Сен-Жюста» жаль. Я как-то был уверен, что книга получится.

Эдуард помолчал немного. И вдруг:

— Я женюсь на Мейзи.

На Тоби будто обрушилась взрывная волна.

— Как вы можете! — крикнул он, и собственный голос донесся до него откуда-то издалека.

Эдуард помолчал. Потом:

— Тоби, для такого человека, как вы, это, пожалуй, грубовато. Что ж, понимаю вас. По возрасту я ей гожусь в отцы. Но мне думается, я могу дать ей лет пятнадцать счастья, не меньше, а ведь мало кто может загадывать хотя бы на такой срок.

Тоби откинулся на спинку дивана. Перед глазами у него все плыло, огни ламп казались тусклыми, словно луны на ущербе.

— Не знаю, что и сказать.

— В таком случае, может быть, вы предоставите говорить мне? Я достаточно хорошо вас знаю, Тоби, и всегда знал. Знаю, как Мейзи относилась к вам раньше, но теперь к этому возврата нет. Впрочем, как я понимаю, вы ищите возможности с нею встретиться. Так вот, послушайте меня. Я люблю Мейзи уже много лет. Чего ради я бы иначе постоянно бывал в Хэддисдоне, как вы полагаете? Не ради же «цирка» Аманды, хотя я и к ней тоже привязан. Такого рода сборища никогда меня не привлекали. Нет, бывал я там только ради Мейзи. А теперь я хочу о ней позаботиться, и мне думается, она тоже этого хочет.

— Она вас любит?

Кошмар никак не рассеивался.

— Говорит, что да, а я слишком люблю ее, чтобы усомниться в ее словах. Точнее, просто не позволяю себе. Стать моей женой она хочет, да, хочет, и даже очень. Мы поженимся в декабре и зиму проведем за границей.

Грузный, седой старик, со всей безжалостностью молодости подумал Тоби.

— Не хотелось причинять вам излишнюю боль, но чем вы можете меня укорить? Разве что возрастом? А я вовсе не так уж и стар. Вы знаете, как она к вам относилась; полагаю, и у вас это было не просто мимолетное увлечение, но устоять перед приманками, которые пустила в ход Клэр, вам оказалось не под силу, верно?

— Это Мейзи поручила вам говорить мне такое?

— Нет. Она просила меня только сообщить о нашем с ней решении.

Просто для того, чтобы чем-то занять руки, Тоби взял лежавшее рядом на диване полотенце и опять принялся вытирать волосы. Эдуард снова налил ему виски.

Тоби почувствовал, что больше не в состоянии находиться с Крейном в одной комнате, но встать и уйти у него не было сил.

— Вы не думайте, я понимаю, что для вас это удар. Честно говоря, я очень и очень надеялся, что все сойдет легче. Если это может вас как-то утешить, знайте, что вы меня унизили, а унижение мне доводилось испытывать не слишком часто. Но у вас все пройдет. Так уж вы устроены. Ллэнгейн ни в коем случае не лишит вас своего покровительства — он на такое не способен, — и вы будете продвигаться по служебной лестнице. Когда мы познакомились с вами в Хэддисдоне, я сразу понял — вы сумеете проложить себе путь наверх, вот только не знал, каким именно способом.

Да заткнись ты, замкнись, заткнись, с остервенением повторял про себя Тоби.

— Я очень хорошо отношусь к вам и надеюсь, что с годами, когда все это уляжется, вы станете отвечать мне тем же. Во всяком случае, Мейзи на это надеется. Ваша беда в том, что вы старательно ограждаете свою жизнь от всякого постороннего вмешательства, а оно иной раз совсем не лишне, поверьте. И тут не только вопрос целесообразности, нет, это, кроме всего, как-то обогащает.

Мейзи выходит за Эдуарда…

— Я лучше пойду, — сказал Тоби.

— Ну, если вы не можете иначе, что ж. Но мне бы хотелось, чтобы вы остались. Поверьте, я знаю, каково вам, вернее говоря, явственно понял это сейчас по вашей реакции. До сих пор вас настолько редко что-нибудь задевало всерьез, что я думал, вы рассердитесь немного и все. Да, но меня вы заставили почувствовать свой возраст острей, чем мне бы этого хотелось, — добавил Эдуард вполне миролюбиво, словно размышляя вслух.

— Я должен с нею увидеться, — сказал Тоби.

— Дружище, мне очень неприятно это говорить, но она вас видеть не хочет.

— Боится, наверное.

— Нет, Мейзи не боится ничего, разве что ос. Но рана еще не совсем затянулась, и лучше ее не бередить.

— Все равно я должен с нею увидеться.

— Но я не могу ее заставить, это не в моей власти. Давайте договоримся полюбовно, Тоби. Может быть, с моей стороны было глупо рассчитывать, что договориться с вами будет просто. Впрочем, это отчасти и ваша вина вы чаруете людей, но любите производить впечатление человека легковесного. Однако если вы скажете, что теперь вы любите Мейзи, я вам поверю.

— Она счастлива?

— Я бы сказал, да, очень. Хоть вам это и может показаться странным.

Надо как-то собраться с силами, пронеслось у Тоби в голове. От образа Тоби Робертса, который сейчас нарисовал Крейн, ему уже было тошно. Он быстро допил виски и сел.

— Бросьте-ка мне полотенце, а? — попросил Эдуард. — Диван намокнет.

Тоби бросил полотенце, и Крейн ловко поймал его — казалось, они играют в какую-то странную игру.

— Благодарю. Еще налить?

Пить Тоби отказался, но сигарету закурил. Слушать он больше не желал, с него было довольно. Он вообще слишком много слушал на своем веку, хватит. И он заговорил. Да, он обошелся с Мейзи дурно. Чувство ее было так глубоко, и он побоялся, что с ней будет чересчур хлопотно, вот и затеял эту бессмысленную историю с Клэр — у той все просто, никаких сложностей. Но теперь с этим покончено. Клэр ему отказала. Поначалу было муторно, но потом он понял, что она не так уж много для него значит. И все это время он, не переставая, думал о Мейзи, тосковал по ней и наконец понял, что любит ее и любил всегда.

— Я-то как раз ценю глубокие чувства, — проговорил Эдуард, — но, разумеется, в молодости они могут и отпугнуть: жизнь кажется такой прекрасной, что жаль портить ее из-за чужих переживаний Мейзи и впрямь чувствует глубоко, и это вполне меня устраивает. А вот ее матери такое совершенно не свойственно.

— Если я не добьюсь ее, мне этого не вынести.

Такого Тоби не говорил еще никому и никогда.

— А я могу совершенно то же самое сказать о себе. У вас вся жизнь впереди, и любить вы будете еще не раз. А у меня эта любовь последняя, и я сделаю все, чтобы ее оградить, — безжалостно отрезал Эдуард и встал.

После короткого колебания Тоби тоже поднялся.

— Пожалуй, мне лучше уйти.

— Да, пожалуй. — В голосе Эдуарда был призвук печали. — Не думал я, что причиню вам такую боль, и тон у меня был недопустимый. Но как бы остро вы это сейчас ни переживали, не рвите со мной окончательно, потому что я ведь уже сказал, вы мне нравитесь, и судьба ваша для меня не безразлична. — Выглянув в окно, он добавил уже обычным тоном: — По-прежнему льет как из ведра. Можно предложить вам зонт?

Тоби брел по людным улицам совершенно убитый — никогда он не думал, что может быть так несчастлив. Сперва его бесила мысль о том, до чего же это мерзко, хотя бы в физическом отношении. Отвратительные видения, сродни галлюцинациям, вставали перед ним. Мейзи, нежная, золотистая, гибкая, такая хрупкая с виду, и этот старик! Он ненавидел Эдуарда всеми фибрами своей души. Пятнадцать лет счастья! А он, Тоби, дал бы ей сорок. Но даже и сейчас, на улице, он никак не мог поверить, что это конец.

Ярость сменилась душевным оцепенением. Он сам не знал, давно ли бредет и куда. Голода он не чувствовал. У него было только одно желание — идти и идти. Плащ промок насквозь, по лицу сбегали струи дождя, они слепили его, и время от времени приходилось вытирать глаза. Выпитое виски совершенно не подействовало, но все равно он был словно пьяный от горя и разочарований. И еще он испытал острое унижение. Ведь об этом, бесспорно, узнают все. Отец и мать. Друзья. Проклятый старик! (Эдуарду было пятьдесят три.) В нем поднималось отвращение к Мейзи: как может она пойти на такую мерзость, так осквернить себя! Любить Эдуарда? Да это немыслимо, такое и представить себе невозможно.

Казалось, улицы проносятся мимо, сверкая двоящимся светом — фонарей и их отражений на мокром асфальте.

Куда это он забрел? Только б не разреветься — такого с ним не случалось с десятилетнего возраста. А почему бы, собственно, и не заплакать, если хочется? Да будь оно все проклято! Никто же не увидит, и вообще слезы смешаются с каплями дождя… С ним вкрадчиво заговорила проститутка, он оттолкнул ее, и вслед ему раздалась грубая брань. Эдуард целует Мейзи — не дружеским поцелуем, а страстно, как любовник. Обнаженный Эдуард — чудное зрелище! Чудное, черт побери! В мозгу его теснились навязчивые литературные образы. Отелло. Лир. Прежде Шекспир мало что для него значил, зато теперь…

Стой, сказал себе Тоби.

И в самом деле остановился. Куда же это его занесло? Он дошел до угла и увидел табличку с названием улицы: Лиссон-гроув. Как он сюда попал?

Он вдруг почувствовал, что стер ноги и очень устал. Посмотрел на часы: от Эдуарда он ушел около семи, а сейчас без десяти десять. Значит, он бродит уже почти три часа. Тоби остановил такси и поехал к себе. Дома он выпил стакан молока, съел немного сыра, одно печенье, кусочек шоколада. Потом сел и написал Мейзи длинное послание. В жизни не писал он письма более бредового и сумбурного. Он упрекал ее, молил, напоминал про Кембридж, Хэддисдон, Париж. Умолял встретиться с ним — хотя бы в последний раз.

Но адреса на конверте так и не написал: прочел письмо и понял, до чего оно глупо, до чего бессмысленно. И до чего унизительно, а даже в эту минуту чувство унижения было для него непереносимо. Он разорвал письмо на мелкие клочки, бросил в унитаз и спустил воду.

Затем выдернул вилку зеленой лампы из розетки и запихнул лампу в самую глубину шкафа, чтобы никому больше не светила — ни ему, ни Мейзи, ни Клэр, ни Перчику.

Правая нога болела особенно сильно, он снял туфлю и носок и обнаружил сзади беловатый волдырь с двухшиллинговую монету, он нашел иголку, тщательно прокалил ее над огнем спички и проколол кожу, жидкость вытекла и волдырь опал. А есть ли дома лейкопластырь? Нет. Пришлось обвязать пятку носовым платком, быть может, эта импровизированная повязка продержится ночь. Проделывая все эти манипуляции, он на какое-то время позабыл о своих бедах. А когда сделал все, что надо, почувствовал, что вновь обретает почву под ногами, становится самим собой. Спать все еще не хотелось. Он отыскал старый детектив и принялся читать его, но как ни старался, ничего не получалось — строчки расплывались перед глазами. Ярость и горе уступили место острой печали, но с этим справиться было уже легче. Каким бы дураком он себя выставил, если б отправил это истерическое письмо! Смеяться над ним Мейзи не стала бы, просто не ответила бы, и все. Да еще, чего доброго, показала бы Эдуарду, чтобы тот посоветовал, как ей быть. Впрочем, едва ли. На нее это не похоже. Никогда они не вступят в тайный сговор против него, ни на миг. Мейзи — человек безупречный, такой безупречной девушки ему больше не встретить. Он принял ванну и лег в постель, было уже около двух часов ночи. И тут он оценил те случайные и простые утешения, которые иной раз дарует жизнь, когда в них нуждаешься больше всего. Подушка у него под головой мягкая, простыни и одеяло обволакивают уютным теплом. Он проваливается куда-то, словно железный брусок, погружающийся в бездонную глубь. Горечь все еще переполняла его, и уснуть он не мог, но ощущал чисто физическое облегчение. Только нога болела по-прежнему, и повязка с нее сползла.

32

В один из ближайших дней Тоби поехал к матери — захотелось с ней поделиться. Он попытался скрыть от нее, как горько разочарован, и сперва решил даже, что это ему удалось. Но все-таки он понимал: слишком зоркий у нее глаз, чтобы обманывать ее долго. Да потом он и сам не знал толком, хочется ему, чтобы его пожалели, или нет.

Весть о предстоящем бракосочетании Мейзи и Эдуарда поначалу привела миссис Робертс в ужас — ведь у них такая разница в возрасте! Но, высказавшись на этот счет в выражениях весьма энергичных, она вдруг успокоилась. Событие все же было значительное, и она машинально сняла фартук.

— Что ж, я думаю, им лучше знать. И уж, конечно, если человеку за пятьдесят, он не кажется мне таким древним стариком, как тебе. И знаешь, такие браки сплошь и рядом бывают удачными. Я, во всяком случае, надеюсь, что у них будет именно так. Мне вообще хочется верить, что Мейзи будет счастлива. — Тут ее острый взгляд упал на сына. — Ты ведь, в общем то, ничего не имеешь против? Я знала, что между тобой и Мейзи все кончено давно и бесповоротно, и как же мне было жаль. Но сдается мне, ты что-то маленько скис.

Тоби не имел привычки чересчур откровенничать с родителями. Но сейчас, совсем как в детстве, ему было просто необходимо, чтобы кто-то его утешил.

— Я был немного влюблен в нее, мама. Собственно, никогда не переставал ее любить.

— Даже когда вожжался с этой самой Клэр? Да брось ты!

Но хотя тон у нее и был суровый, Тоби знал: если он захочет получить у нее утешение, она не замедлит пойти ему навстречу.

— Просто я говорю тебе всю правду.

— И не желаешь слышать о том, чего хотелось мне. Впрочем, мало ли кто из нас чего хочет! Не всегда выходит по-нашему. Ничего не поделаешь, милый, приходится принимать жизнь такой, какая она есть. Я, во всяком случае, следую этому правилу. Непременно пошлю им свадебный подарок.

— И что же ты им пошлешь? — Любопытство на миг вывело Тоби из апатии.

— У меня есть картина — девушка на траве. Думаю, она ей понравится.

И прекрасно понимаешь, что Мейзи сразу себя узнает, пронеслось у него в голове. Что ж, мать — натура артистическая, и этот ее артистизм проявляется во многом, не только в живописи. Именно так, на свой лад, решила она попрощаться с Мейзи, показать ей, что она бы ее любила.

— Понравится, наверное, — сказал он вслух.

Миссис Робертс сновала по кухне, расставляла цветы (теперь она могла покупать их сколько душе угодно — то была единственная роскошь, какую она себе позволяла), время от времени забегала в посудомойню. А когда наконец смогла позволить себе передышку, села рядом с сыном.

— Я не люблю совать нос куда не следует, сам знаешь.

— Знаю.

— Но тебе сейчас нелегко, да?

— Эдуард мне тоже нравится — уклончиво ответил Тоби, — но, по-моему, она совершает страшную ошибку.

— Я хочу для тебя всего самого лучшего. А проще говоря, хочу, чтобы ты был счастлив. Так оно и будет. И не надо киснуть из-за Мейзи. — Но тут суровая прямота взяла в ней верх — Во всяком случае, насколько я могу судить, вина тут твоя. Ты никогда не ценил ее по-настоящему.

— Только теперь оценил.

— Ну нельзя же быть собакой на сене. «Молодые — молодых любите, и да будет так по всей земле», вот мой девиз, и я не хочу притворяться, будто мне по душе их брак. Но, если я правильно разобралась в мистере Крейне, это дело решенное. Тебе нравится мистер Крейн, а мне нравятся они оба. Все у них пойдет хорошо, своим чередом. А ты заставь себя с этим примириться, ты сумеешь.

Никогда он не чувствовал к матери такой близости, как в эту минуту.

— Но я-то хорош, идиот распроклятый!

— Э-э, ты же знаешь, я не люблю, чтобы в моем доме ругались.

— Шоу употреблял это выражение или нечто в этом духе еще до твоего появления на свет.

— Ну уж никак не до, — твердо возразила миссис Робертс. — И потом все равно бранью делу не поможешь. — Она чмокнула его в щеку, и на этот раз он не отдернул головы. — «Засмейся, и мир засмеется с тобою. Заплачь…»[46] — Она не договорила.

— Но ведь нельзя сказать, чтобы я тонул в слезах, а, мама?

— Нет. Ты крепкий. Робертсы все крепкие. Но чтобы ты лопался со смеху, тоже не скажешь. — Она обняла его за плечи и опять он не отстранился. — На Мейзи свет клином не сошелся, нет, не сошелся, вот так, милый. Конечно, это пока для тебя утешение слабое.

— Да, слабоватое.

— Но ты никогда не скулил и не хныкал.

— А я, мама, и сейчас не скулю и не хнычу.

Он посидел еще немного и уехал к себе. Столько семейного тепла, сколько он мог выдержать, он уже получил, и ждать, пока из киоска вернется отец, незачем: мать сама все ему расскажет.

В машине по дороге домой он устыдился своей слабости. Никогда еще он так не откровенничал с матерью — во всяком случае, с тех пор, как стал взрослым. Но если еще когда-нибудь он и откроется хоть одной живой душе (вот и с Эдуардом он разоткровенничался — тоже позор!), это будет мать.

Перед рождеством в вечерних газетах появились свадебные снимки: мистер Эдуард Крейн, драматург, и миссис Мейзи Феррарс, дочь известной меценатки миссис Аманды Феррарс. Они были сняты перед Кекстон-холлом: Мейзи в широкополой шляпе, сияющая, как и подобает невесте. Эдуард с печальной улыбкой взирал на нее с высоты своего роста.

Вскоре после этого Тоби получил от Мейзи весть. Было это так. Он отправил ей кольцо с бирюзой — разумеется, ни словом не обмолвившись о том, что надеялся подарить его ей вовсе не при таких обстоятельствах. Она ответила ему приветливым письмом. Какое прелестное колечко! Как это мило с его стороны! Когда они с Эдуардом заживут своим домом, он непременно должен их навестить.

Написала она и миссис Робертс, но, как ни странно, мать ему этого письма не показала, и для Тоби так и осталось загадкой, что же там могло быть.

Впрочем, после того, как все свершилось, настроение у него начало выравниваться — он никак не предполагал, что такое возможно. Видимо, до последней минуты вопреки рассудку он не терял надежды, что у Мейзи с Эдуардом все еще может разладиться, а ведь надежда придает силы. Но теперь надежда рухнула, и надо было строить жизнь заново.

В банке все шло хорошо. Карьеру там сделать можно, это он уразумел. Бауманн — в тех редких случаях, когда Тоби доводилось с ним встречаться, — всячески его ободрял. Когда же в банке — что случалось столь же редко — появлялся Ллэнгейн, он неизменно отыскивал Тоби и отечески похлопывал его по плечу. Он явно был уверен, что не всучил своим друзьям гнилого товара. «Приезжайте поскорее в Глемсфорд, вы давненько у нас не были, — сказал он как-то. — Мойра уже спрашивает себя, в чем она перед вами провинилась».

Тоби все больше входил в курс банковского дела, все больше узнавал о деньгах. Оказалось, что деньги — штука куда более интересная, чем он предполагал. Его заворожил размах операций банка, раньше он и представить себе не мог, как обширны его владения. Тиллер и «Сен-Жюст» казались теперь далеким прошлым.

При всем том жилось ему не очень весело. Хотя он знал, что нравится девушкам, подруги себе не искал, и это до некоторой степени обедняло физическую сторону его жизни. Но Тоби вообще все затрагивало лишь до некоторой степени, и теперь он уже понимал, что выстоит.

В канун Нового года ему захотелось во что бы то ни стало съездить в Хэмпстед — посмотреть на Лондон с самой высокой его точки. Ночь была ясная, звездная, но очень холодная, а в мороз долго не погуляешь. Вот он и сидел в машине, глядя вниз, на дымы и сверкающие огни огромного города.

Как это сказал Эйдриан в тот далекий-далекий день на берегу Кема? «Знать бы, что станется с каждым из нас через пять лет…»

Ну что ж, Мейзи — замужняя дама (он просто-напросто делает перечень и не позволит себе поддаться чувствам, причиняющим боль). Клэр пока не замужем, но, видимо, в конце концов выйдет замуж за Алека. Эйдриан торчит в своем злосчастном приходе, работает на износ и никак не может одолеть сомнений, нарушить или не нарушить обет безбрачия; судя по всему, он еще некоторое время будет мучиться этими сомнениями. Боб, хотя брак его и развалился, вполне доволен жизнью, его ждет блестящее будущее. Ну, а он сам? Что ж, не исключено, что блестящее будущее ждет и его. Ведь в конце концов он заполучил выгодную работу и будет держаться за нее обеими руками. Уже сейчас денег у него достаточно, чтобы обеспечить себе все земные блага, а в дальнейшем он будет зарабатывать куда больше.

На миг — только на миг — им овладела грусть о попусту растраченных годах, о веснах, которым нет возврата.

А ну, кончай это, приказал он себе и вышел из машины. Всегда и все у него шло именно так, как ему хотелось. Так будет и впредь.

Он поднял воротник пальто — холод давал себя знать.

Весь Лондон расстилался у его ног, словно специально для того, чтобы Тоби мог овладеть им.

Он не повторил слов Растиньяка, взиравшего с высоты на раскинувшийся вдоль Сены Париж: «А теперь — кто победит: я или ты», ибо попросту не читал Бальзака.

Но расстилавшийся под ним Лондон словно бросал ему вызов, и в голове у него промелькнула та же самая мысль.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Направление в англиканской церкви, тяготеющее к католицизму. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Почтовый индекс одного из окраинных районов Лондона — Юго-Востока.

3

Героиня романа известной английской писательницы Джейн Остин (1775–1817) «Мэнсфилд‑парк».

4

Расхожие мнения (франц.).

5

Анна Мозес, американская художница-примитив, получившая шумную известность после второй мировой войны. Живописью стала заниматься в 78 лет.

6

Из Послания к римлянам апостола Павла.

7

Университетский ученый (в Кембридже и Оксфорде).

8

Имеются в виду сокращенные обозначения ученых степеней.

9

Искаженная цитата из Шекспира («Как вам это понравится», акт V. сцена 4).

10

Имеется в виду роман Диккенса «Повесть о двух городах» из эпохи Великой Французской революции.

11

Пойдет, пойдет! (франц.). Припев и название песни времен Великой Французской революции.

12

Имеется в виду поговорка: «Кто рано ложится и рано встает, здоровье, богатство и ум наживет».

13

Действующее лицо из пьесы английского драматурга Джорджа Фаркера (1677 или 1678–1757) «Хитрый план щеголей».

14

Персонаж ряда детективных произведений Артура Конан Дойла, брат Шерлока Холмса, отличавшийся тучностью.

15

Дети мои (франц.).

16

Диплом с отличием в английских университетах называется дипломом первой степени (сокращенное обозначение — «первый»). Далее следует диплом второй степени (сокращенное обозначение — «второй»); он имеет две категории: высшую (сокращенное обозначение 2.1 или «второй-один») и низшую (сокращенное обозначение 2.2 или «второй-два»).

17

Две последние реплики составляют строку из поэмы «Мод» английского поэта Альфреда Теннисона (1809–1892).

18

Верхняя одежда магометан.

19

Персонаж из романа М. Пруста «В сторону Свана».

20

Имеются в виду Большие национальные скачки с препятствиями, ежегодно проводимые в марте в Эйнтри.

21

Хозяйка отеля (франц.).

22

Перекресток (франц.).

23

Поджаренный хлеб с натертым сыром и ветчиной (франц.).

24

Речной трамвай (франц.).

25

Конечно (франц.).

26

Воспитанная девушка (франц.).

27

Место близ Лондона, где проводятся автомобильные гонки.

28

Шекспир, «Ричард II», акт IV, сцена 1.

29

Шекспир, «Буря», акт 1, сцена 2, перевод Т. Щепкиной-Куперник.

30

Шекспир, «Генрих IV», часть II, акт II, сцена 1. Перевод под редакцией А. Смирнова.

31

Девушка-иностранка, приехавшая в страну изучать язык и выполняющая домашнюю работу за комнату и стол.

32

Героиня одноименного романа американской писательницы Фанни Херст (1889–1968).

33

«Майская неделя» — серия празднеств в Кембриджском университете, которой завершается весенний триместр. Проводится в июне.

34

Знаменитая ирландская средневековая рукопись.

35

Макхит — действующее лицо из пьесы «Опера нищего» английского драматурга Джона Гея (1685–1732).

36

Ваше здоровье (шведск., датск., норвежск.).

37

Дайер, Реджинальд — известный своей жестокостью английский генерал, устроивший Амритсарскую бойню (расстрел мирной демонстрации в Амритсаре, Индия, в 1919 г.). Издал приказ, согласно которому индийцы должны были проползать на животе по той улице, где была избита английская миссионерка.

38

Промах (франц.).

39

Марка фарфора.

40

Заказ по обеденной карточке (франц.).

41

Ваше здоровье! (нем.).

42

Улица в Лондоне, где сосредоточены редакции газет.

43

Королевское (научное) общество.

44

До тошноты (лат.).

45

Шекспир, «Укрощение строптивой», акт IV, сцена 3.

46

Отрывок из стихотворения «Одиночество» американской поэтессы Эллы Уилер Уилкокс (1855–1919).

Content

Памела Хенсфорд Джонсон
ОСОБЫЙ ДАР

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Примечания