Из шотландской поэзии XVI–XIX вв.

Лилии Александровской: жене, другу, помощнице —

Переводчик

Александр Скотт

(1525?–1584)

«Увы, люблю… Какая боль!..»

Увы, люблю… Какая боль!

Отверзли грудь мою, и соль

На сердце сыплют — ох, доколь?

О Боже, впредь

Не покидай меня: дозволь

Сие стерпеть.

Не думал, что когда-нибудь

Познаю истинную суть

Любви: она — кратчайший путь

Червям во снедь.

О, что за мука, что за жуть! —

И как терпеть?

Чтоб жить, судьбину не браня,

Душе подчас нужна броня…

Везде готовы западня,

Силок и сеть!

О Боже, не покинь меня,

Дозволь стерпеть.

Яви, о Боже, мощь и власть:

Убей погибельную страсть!

Я, что ни шаг, готов упасть,

Как в ожеледь!

Любовь мою дозволь не клясть,

А лишь терпеть.

Доколь терпеньем не ослаб,

Бредешь с ухаба на ухаб —

Безвольный, жалкий, подлый раб,

Ручной медведь,

Игрушка злобных знатных баб.

Изволь терпеть…

Но стихни, мой усталый дух!

И выбирай — одно из двух:

Иль своре беспощадных шлюх

Готовим плеть —

Иль, ежели ты не потух,

Давай терпеть.

Любовь не ведает стыда,

Любви не хайте, господа:

Любовь — чистейшая слюда,

Литая медь…

И, если влюбишься — тогда

Твой срок терпеть.

«О, где творец моих невзгод…»

О, где творец моих невзгод —

И кто? Не ты ль, подлец Эрот?

И в чем же ты сыскал, урод,

За мной вину?

Который день, который год

Тебя кляну!

И ты, и подлый твой закон —

Чума и язва испокон!

О, ты не мальчик, ты дракон —

Притом большой.

Кто положил тебе поклон —

Рискнул душой.

Внушенные тобой мечты —

Источник лютой маеты.

О, сколько скорби, суеты,

Сердечных ран

Чинишь богам и людям ты,

Слепой тиран!

Отнюдь не клевещу, не лгу!

Согнул ты род людской в дугу,

Неся и другу и врагу

Премного зла.

Бежать ли? Ох, и на бегу

Сразит стрела!

Увы, ни скромник, ни гордец

Не смогут уберечь сердец!

Стрела вонзилась — и конец:

Бедняга пал…

Ты стольким горестям отец,

Хоть очень мал!

Для нищего и короля,

Для правдолюбца и враля,

Для слабосильного и для

Богатыря

Ты страшен, рай земной суля —

И ад творя!

Тебе отрадней всех отрад

Из нашей жизни делать ад!

Коль скоро ты подносишь яд —

Бессилен врач…

На кой ты снадобился ляд,

Скажи, палач?

Единоборство телесное и словесное меж Виллом Адамсоном и Джонни Симом близ хутора Дрэм{*}

1

Дерзну ль воспеть борьбу и спор

За лучшую меж дев?

И ярых витязей задор

Вмещу ли в мой напев?

Сам грозный Марс отвел бы взор,

Бойцовский видя гнев, —

И лоб задумчиво потер

Тот, кем Немейский Лев

Сражен!..

Да, в Дрэме был денек!

2

Се рыцари! Какая рать,

Напав на сих двоих,

Смогла бы с ними совладать?

Свидетельствуй, мой стих:

Не стронутся такие вспять —

Коль поединщик лих,

То не отступит ни на пядь,

И к черту передых —

Дубась!

О, в Дрэме был денек!

3

При Дрэме был назначен бой —

И множество людей

Стеклось потешиться борьбой

Прославленных вождей:

По знаку, данному трубой,

Пришпорят лошадей

И копья склонят пред собой, —

И супостат-злодей

Умрет!

О, в Дрэме был денек!

4

Один боец огромен был,

И хрупок был второй.

Но, сколь ни страшен грозный Вилл,

А Джонни Сим — герой!

Ох, силу часто ломит пыл,

Крушит ее порой!

У Вилла много больше сил,

Вилл высится горой —

Начхать!

О, в Дрэме был денек!

5

Влечет и мужа и юнца

Взглянуть на сей турнир.

Из бочек выпито винца —

На весь крещеный мир!

Визжат гобои без конца:

Пред битвой пир — так пир!

А там — вали боец бойца,

Поболе делай дыр

Копьем!

О, в Дрэме был денек!

6

Ареной битвы станет луг.

Без шлемов и забрал

Сшибутся конники!.. Но слух

Пронесся, что украл

Их копья некий Виллов друг,

Пьянчуга и бахвал, —

Чтоб воинский смутился дух

И больше не взыграл

Никак!

Ну, в Дрэме был денек!

7

Трубу свою герольд берет

И отдает приказ:

«На битву! С Богом — и вперед!»

Но Сим башкой потряс:

«А где копье мое, народ?»

Народ поник тотчас,

И все воды набрали в рот,

И смолк народный глас:

Нишкни!

О, в Дрэме был денек!

8

А Джонни, верток, что юла,

Проворен, ловок, скор,

Воскликнул, прыгнув из седла:

«Того козла, что спер

Мое копье… Убить козла!»

И Вилл добавил: «Вор!

О, сколь же ты содеял зла,

Проклятый мародер

И тать!»

Ну, в Дрэме был денек!

9

Взывали к солнцу и луне,

Клялись: убьем скота!

Но жарко стало им в броне:

Ведь полдень, духота!

Не вышло по чужой вине

Из битвы ни черта!

Угас бойцовский пыл вполне;

В утробе — пустота…

За стол!

Ну, в Дрэме был денек…

10

Глоток, другой и третий… Глядь —

Опустошили штоф!

Грозятся татя растерзать

Без долгих лишних слов!

Такую гибель примешь, тать,

Что проклинать готов

Ты будешь собственную мать —

На тысячу ладов!

О да!

Ну, в Дрэме был денек.

11

К Дэлкиту нужно править путь,

Коль в Дрэме вышел срам!

А виски доброго глотнуть

Ни тут не грех, ни там!

Не грех икнуть, расправить грудь

И — в седла, по местам!..

Что ж, роздых дать не грех отнюдь

И ртам и животам

Теперь!

Ох, выдался денек…

12

Затеял Вильям шум и гам:

Мол, мировую пьем!

Но крикнул Сим: «Ты сущий хам!

И знаешь ведь, облом,

Что добывать прекрасных дам

Положено копьем!

Дерись! Пощады я не дам!

Убью — и поделом

Убью!»

Ох, выдался денек.

13

«Позор! — прибавил Сим, — и стыд!»

А Вилл ответил: «Чин

Убогий наш тобой забыт,

Болван меж дурачин!

Тьфу! Рыцарский приемлет вид,

И не сочтет причин

Турниром тешить весь Дэлкит

Сей продавец овчин

И смерд!»

Ох, выдался денек.

14

И здрав, и цел, и невредим

Хотел быть великан…

«Тюфяк! — воскликнул крошка Сим: —

Труслив ты, или пьян?

Я втрое меньше — поглядим,

Насколь ты, истукан,

Сильней при сшибке! А засим —

Окончен балаган,

Заткнись!»

Да, выдался денек.

15

И всяк заржал! И Вилл чуток

Поник. А Джонни взвыл:

«Твой брат — не трус, не лежебок,

И тоже — из верзил!

Деритесь рядом: ты — и Джок,

Чтоб я двоих сразил!

Все племя ваше, дайте срок,

Возьму на зубья вил! —

Ей-ей!»

Да, выдался денек.

16

И грянул рев, и прыснул смех:

«Ай, парень! Ай, палач!

Разделай труса под орех!

Эй, Адамсон, заплачь!

Тебя прикончат без помех!»

Вилл тертый был калач,

Но сник, не веря в свой успех…

Увы, пускаться вскачь

Велят!

Эх, выдался денек!

17

А Джонни в жребий верит свой,

В счастливую звезду:

О, враг получит не впервой

Заслуженную мзду!

А Вилл мотает головой

И злобно рвет узду:

Он — хоть заплачь, и хоть завой! —

Не мастер на езду

Верхом!

Ну, выдался денек!

18

Тут Сим, урчавший, точно рысь,

Прикрикнул на гурьбу:

«Эй, шире круг! Подальше — брысь!

Иль, часом, зашибу!»

И разом опустела близь

Под общую божбу:

Зеваки вовсе не рвались

До времени в гробу

Лежать.

Ох, выдался денек!

19

И лишь веселый Джок спешит

На вызов — драться рад.

Надраены клинок и щит —

Ох, черт ему не брат!

И конь его не лыком шит:

Огромный конский зад

Гремит, грохочет и трещит —

И расточает смрад

Окрест!

Ух, выдался денек!

20

Увы, уже спускалась ночь!

Отбой сыграл рожок:

Мол, вон отсюда все, и прочь!

И молвил Сим: «Дружок!

Мы завтра, коль тебе невмочь,

Вернемся на лужок —

За фермерскую драться дочь!»

«Согласен, — хмыкнул Джок: —

Идет!»

Тем кончился денек.

L’envoy.

21

А дело в том, что гнусный Вилл,

Ища себе забав,

Невесту Сима соблазнил,

Пронырлив и лукав.

И Сим, девчонке став немил,

Явил злодейский нрав!

А Вилл, показывая тыл,

Желал остаться здрав —

И плюнул

На рыцарский устав!

Ок. 1560

Мария Стюарт, королева Шотландская

(1542–1587)

Фотерингэй[1]

И кто ж я ныне? Для чего живу?

Зачем рассудок мой доселе цел?

Я, бедный призрак, бледный, словно мел,

Средь бела дня блуждаю наяву.

Враги, уймите злобную молву!

Зачем теперь высокий мне удел?

Судьба в меня пустила столько стрел,

Что, мнится, поистерла тетиву.

А вы, меня любившие друзья,

Простите: ни здоровья больше нет,

Ни сил — опорой вам не стану я.

Мечтаю лишь покинуть этот свет —

И, отстрадав покорно до конца,

Покой сыскать в обители Творца.

Александр Монтгомери

(1545–1598)

Из книги «Сонеты»

XXXVIII. «Виню себя от головы до пят…»

Виню себя от головы до пят,

Виню себя — и все вокруг виню!

Виню свой алчный, похотливый взгляд,

Виню свой ум, облекшийся в броню;

Виню свой пыл, завлекший в западню,

Виню судьбу, заведшую в тупик,

Виню любовь, манившую к огню,

Виню возлюбленный жестокий лик;

Виню свой невоздержанный язык,

Виню свой молодой беспечный век,

Виню все то, чем дорожить привык,

Виню — и знаю: счастью срок истек!

О, если б я хоть малость был умней —

Не дожил бы до беспросветных дней.

XLVI. Имя возлюбленной

Найдите, алфавита не кроя,

Инициалы милой, коль давно

Меж ними — по порядку! — только Я,

Предписанное азбукой звено.

Гадайте, где красуется оно —

Да только вряд ли попадете в цель!

Умам острейшим не было дано

Сию загадку раскусить досель.

А ежели в мозгах у вас кисель —

Не оскорбляю, Боже сохрани! —

То вы тем паче сядете на мель,

Как прочие садятся искони.

Мне кажется, у вас понурый вид…

Учите вновь, как должно, алфавит!

LI. «О соловей, жилец росистых рощ…»{*}

О соловей, жилец росистых рощ,

Сколь сладок по весне твой гулкий свист!

Какие переливы, что за мощь,

Колеблющая, мнится, всякий лист!

О, сколь ты несказанно голосист!

Ликуй же, заглушай мой скорбный всхлип…

Увы! Тебе, мечтательный солист,

Вот-вот вонзится в грудь терновый шип.

О, ты отнюдь не смолк, и не охрип,

Хотя судьба добра к тебе едва ль…

Я сам попался, точно кур в ощип —

Но все ж осилю боль, уйму печаль:

С тебя возьму пример, певец лесной,

О радости рокочущий весной!

LIX. К даме, облаченной в траур

Сонет 1

Елена! Твой лукавый, жгучий взор,

Без промаха разивший наповал,

Мужчинам столько горя причинял!

Влюблялся всяк — и получал отпор.

И вот Эрот умерил твой задор.

Дабы вотще не гибли стар и мал,

Он молвил: «Недотрога, кончен бал!» —

И в траурный тебя одел убор.

Но — втуне! Вновь и вновь со всех сторон

К тебе течет влюбленных легион,

Хотя в очах твоих задор погас:

Там нынче Смерть, и мысль о Смерти — но

Мы в них умильно смотрим все равно —

И лишь верней разишь ты насмерть нас.

LX. К даме, облаченной в траур

Сонет 2

Ох, был бы у меня смертельный враг —

Недолго я придумывал бы месть!

Пускай врагу досталось бы прочесть

Безжалостный отказ в твоих очах.

И враз мой враг поник бы и зачах —

И никогда не смог бы вновь расцвесть!

Никчемна пред тобой любая лесть,

И шаг к тебе — к отчаянию шаг.

Горгона — говорит античный миф —

Окаменила, веки растворив,

Не одного героя-молодца.

Но твой куда губительнее взгляд:

Он разом повергает в огнь и хлад

Окаменеть не властные сердца…

LXI. К даме, облаченной в траур

Сонет 3

Чего желать? Какой в желаньях прок?

Желать ли груды золотых монет?

Иль жемчугов? Но я не алчен, нет…

Родиться вновь пускай наступит срок!

С тобою вместе пусть бы я возмог

Опять родиться через много лет —

Людьми! С тобою вместе, о мой свет,

Мы сладили бы парусный челнок.

И с утренней зари до первых звезд

По тихим водам заповедных рек

Мы странствовали бы в грядущий век.

Нам пели бы малиновка и дрозд…

И ночью, в благодатной тишине,

Мы были бы с тобой наедине.

LXIII. Поэт заверяет, что не им сочинена рифмованная хула на эдинбургских девиц{*}

Кто у змеи заимствовал язык?

Чья зависть излила зловонный яд?

Какой безмозглый, беспардонный бык

Бодать безвинных, безупречных рад?

Тебе, как видно, дьявол — друг и брат!

Ужели он вручил тебе стило?

Скотина! Ты гнуснее во сто крат

Всех извергов, что возлюбили зло!

О, ты горазд на мерзости зело —

Но позабыл о неизбежной мзде!

Ужо заткну клинком тебе хайло —

Лишь извести: когда сойтись, и где!

Ты нежных дев порочил, стихоблуд,

А мне — страдать за твой паскудный труд?

Король Иаков I Стюарт (?)

(1566–1625)

Празднество в Пиблзе{*}

Приходит первый майский день —

И в Пиблз течет народ

Из городков и деревень

Резвиться, что ни год.

Одежду новую надень —

И, с песнею, — вперед!

Плясать не лень, и петь не лень —

И выпить в свой черед!

Весь Пиблз

Гремит, гудит, поет!

Все девки, вставшие чем свет, —

Пораньше петуха! —

Кричат, хлопочут — спасу нет.

«Хи-хи! — визжат, — ха-ха!».

Там чистят брошку и браслет,

Здесь гладят вороха

Одежек… Суета сует!

И вздор, и чепуха,

И чушь…

А Пиблз гудит, поет!

Вот Мэг, царевна местных краль,

Оделась в тюль и газ.

Дружок-поклонник молит: «Шаль

Накинь! Продрогнешь враз!

Ты хоть поела? Ох, едва ль…»

Но был недолгим сказ —

Рыкнула Мэг: «Твоя ль печаль?

Утихни, свинопас! —

Ша!

Уж Пиблз гудит, поет!»

Сказала Мэг, умерив жар:

«Ох, я лицом черна…

Проклятый летошний загар! —

И всхлипнула она:

— Богач любой, и млад и стар,

Процедит: „Грош цена

Вам, обитателям хибар!

Где щечек белизна?“

Увы!

А Пиблз гудит, поет!»

Здесь жители окрестных мест,

Крестьяне и купцы —

Галдят, снуют, едят и пьют

Шотландцы-удальцы.

Гуляет люд. Волынки гуд,

И дряхлой скрипки визг…

Ликует всяк — но забияк

Немало, пьяных вдрызг —

Ой-ой!

Что ж, Пиблз гудит, поет!

Любовной жаждущий игры,

Шныряет баловник.

Он из березовой коры

Себе сварганил шлык,

И девушек зовет: «Со мной

Пойдемте напрямик

В соседний бор — и под сосной…»

О, сколь же груб язык

Хмельной!

А Пиблз гудит, поет!

Он обнял сразу двух девиц.

Одна вскричала: «Брось!

И грубиянов, и тупиц

Я вижу враз — насквозь!»

Другая хмыкнула: «Дикарь!

Пойдем: не съешь, авось.

Досадно: ловится пескарь,

Да не клюет лосось.

Тьфу!»

А Пиблз гудит, поет!

Тут первая, задрав подол,

Явила голый зад:

Получше сыщем парня, мол!

Глядь! Вот он: весел, млад,

Красив, как бог, могуч, как вол, —

Не парень, сущий клад! —

И разом весь квартет побрел

Слоняться наугад:

Гульнем!

А Пиблз гудит, поет!

Они шагали вчетвером

До городских ворот;

Хлебали джин, хлестали ром —

И тешился народ:

«Ой, дуры-девки! Не добром

Вы кончите вот-вот!

А после — стыд вам и сором! —

Надуется живот,

Как тыква!»

Ух, Пиблз гудит, орет!

Смекнули девки, что верней

Отправиться в трактир

Ближайший, и за счет парней

Себе устроить пир —

Поесть, попить и поплясать

Подале от задир.

«Кабатчица! Родная мать!

Скорей вино и сыр

Тащи!»

Весь Пиблз гудит, поет!

Кривятся девки: «Экий чад!

Какая грязь и вонь!»

Им завсегдатаи кричат:

«Хлебало засупонь!»

А парни рады: сунешь грош

Хозяюшке в ладонь —

И вволю пьешь, и жрешь, и ржешь,

Как очумелый конь!

Приволье…

Ух, Пиблз гудит, орет!

Наклюкались. Ведут подсчет:

«Пол-шиллинга…» — «Шалишь!»

— «Два шиллинга…» — «Заткни свой рот!»

— «Уймись! Умолкни! Кыш!»

— «Ты гнусный мот!» — «Зато не жмот…»

— «Пол-шиллинга? Нет, шиш!

Убью! Ты крепкий обормот —

Я тоже не малыш!

Заткнись!»

Ох, Пиблз гудит, орет!

«Осел! Несмысленная тварь!»

— «А ты болван! Щенок!»

— «Ударю, сволочь!» — «Так ударь!»

И вот — сверкнул клинок.

Народ смутился: «Что за блажь?

Какой в раздоре прок?

Ты наш кабак, дружок, уважь,

И поостынь чуток —

Уймись!»

А Пиблз гудит, поет!

Покуда кровь не пролилась —

Подъем! — и вон! — и в путь!

Но Гильберт рухнул прямо в грязь —

И вздумал прикорнуть.

В грязи — покой, в грязи — уют!

И храп раздался вмиг.

А близ пивной вовсю блюют

Штук тридцать забулдыг:

Лафа!..

Что ж, Пиблз гудит, орет.

Рыботорговец молвит зло:

«Уйму их руготню!»

Сам пьян зело, берет седло

И к своему коню

Спешит, свиреп, как людоед:

«Ужо их разгоню!»

Жена бежит ему вослед,

Честит его родню

И предков.

А Пиблз гудит, поет!

«В атаку поскачу верхом!

Подтянем стремена…»

— «Ступай домой, треклятый хам! —

Орет в ответ жена:

— Домой, злопакостный лошак!

Домой, безмозглый мул!»

Подпруга лопнула. Дурак

Лишь пятками взбрыкнул,

Упав.

А Пиблз гудит, поет!

«Не лезь в седло! Ты пьян зело!

Вставай же, остолоп!

Вставай, немытое мурло,

Вставай, дубовый лоб!»

Торговец гаркнул: «Прочь! Убью…»

— «Ах, чтоб тебя и чтоб!..

Не суйся в драку, мать твою,

Задиристый холоп! —

Цыц!»

А Пиблз гудит, поет!

Жена бушует: «Ишь, герой,

Искатель пьяных ссор!

Эк, рыцарь! Дуй тебя горой,

Болван и бузотер!

В седло, скотина, прыгать лих —

Да сваливаться скор!

А ну, домой!» — Торгаш притих,

И смолк семейный спор.

А Пиблз

Гудит, гремит, орет!

Умен был тот, кто, выпив, дрых:

Во избежанье драк

В колодки сразу семерых

Забили забияк.

И Джон, заплечных мастер дел,

Каравший бедолаг,

С улыбкой радостной вертел

Толстеннейший рычаг

Колодок.

А Пиблз гудит, поет!..

Вот Вилли, мельник молодой.

Какой у парня бас!

«Волынщик — жарь, волынщик — дуй!

Пора пускаться в пляс!

Потешь задорною дудой

На славу нынче нас!»

И Вилли черной бородой

Внушительно потряс:

«А ну!»

А Пиблз гудит, поет!

И все отправились гуртом

На загородный луг:

Сперва спляши — и спой потом,

Коль на ухо не туг!

О, сколь забав, и сколь утех

У горожан с утра!

Не гаснет гам, не молкнет смех —

Но, право, знать пора

И честь…

А Пиблз гудит, поет!

Вовсю клокочет кутерьма —

И всем она мила!

Глянь: Тибби к мельнику сама

Игриво подошла:

«Стоймя сплясали — что ж, теперь

И лежа спляшем — во!

Мой дом — вон там; открыта дверь,

А дома — никого,

Ей-ей!»

Что ж, Пиблз гудит, поет!

Волынщик молвит: «Задарма

Играю — срам и грех!

Прямой убыток! Тьфу! Чума

На вас, пройдох, на всех!

Гоните пенса полтора —

Иль прохудится мех:

В нем обнаружится дыра

Величиной с орех —

Клянусь!»

А Пиблз гудит, поет!

Но вот веселье улеглось,

Утихли шум и гам…

Негоже парню с девкой врозь

Пускаться по домам!

Алисе прошептал Уот,

Бесхитростен и прям:

«Пойдем — всю ночку напролет

Очей сомкнуть не дам,

Голубка!»

Уже стихает Пиблз.

Шипит Алиса: «Прочь пошел!

Нет: харя, точно блин, —

А похотлив-то, как козел,

Спесив, что твой павлин!

Ты гол, мерзавец, как сокол!

Скотина, сукин сын!

Да ты…» И загремел глагол,

Обидный для мужчин —

Фу!

Но умолкает Пиблз.

Давно истлел уже закат,

Уже сгустилась ночь —

И всяк угомониться рад,

И всяк уснуть непрочь.

Но будет нам гулять не лень,

Когда минует год —

И с шумом, в первый майский день,

Стечется в Пиблз народ.

Аллан Рамзей (Рэмси)

(1686–1758)

Элегия на кончину Джона Купера, церковного старосты. Anno 1714

Гудит молва, несется слух:

Джон испустил зловонный дух!

Он кукарекал, как петух, —

И вот-те на:

Ему, грозе окрестных шлюх{*},

Пришла хана!

По-своему он был хорош —

Да въедлив, точно клоп иль вошь:

Он за распутство иль дебош

Взимал сполна:

Вынь да положь последний грош,

Не то — хана!

Как волк нещаден, туп как вол,

На шлюх сей муж охоту вел!

И помирал отнюдь не гол:

Его мошна

Вмещала не один обол!

И вот — хана…

И неказист, и невелик

Был приснопамятный старик —

Но, видя сей суровый лик,

Сам сатана,

Я мыслю, обмер бы и сник,

Решив: «Хана…»

Куда убрался? В рай, иль в ад?

Но, право, не придет назад.

И родственник, поживе рад,

Готов хватать

Наследство — долгожданный клад, —

Как подлый тать!

Фи, Смерть! Зачем тобой ведом

Бедняга Джон в дубовый дом?

Гасил он — с тягостным трудом! —

Раздор и свару,

Смирял разгул, сметал содом,

Пророчил кару!

Безжалостно врывался Джон

Во всяк бордель, во всяк притон —

И грешных перечень имен

В башке хранил.

Презренных шлюх повинный стон

Был Джону мил!

Порою шпагу иль кинжал

Хмельной распутник обнажал —

Но Джон в узде врага держал,

Немилосерд! —

О, перед старостой дрожал

И смерд, и лэрд!

А протрезвеет сукин кот —

И к Джону каяться идет:

Мол, я обидел вас — и вот,

Воздам стократ…

И взятку старосте кладет,

Кляня разврат.

Но девок — весь дневной улов! —

Джон отсылал без долгих слов

Под сумрачный тюремный кров:

Мол, посиди!

Стоял всеместно вой и рев:

Мол, пощади!

А нынче в городе у нас —

Гульба, попойка, перепляс:

Во всякий день, во всякий час

Мы пьем до дна!

Джон Купер гигнулся, угас,

Ему — хана!

О Смерть! Ужель твоя коса

Взнесла мерзавца в Небеса —

Двуногого цепного пса,

Царя пройдох?..

Но верю, верю в чудеса:

Джон Купер сдох!

Постскриптум

Во страхе закрываю рот:

Из-под земли покойник ход

Наружу вырыл, точно крот!

Везде гласят:

Видал покойника народ

Раз пятьдесят!

Неугомонный царь пролаз

Гнусит, червив и черномаз:

«Простите, ибо грешен аз…»

О, как наружу

Прополз мертвец? Увидишь — враз

Напустишь лужу!

Но мир усопшему, не меч!

Чтоб не было подобных встреч,

Священник да услышит речь

Бедняги Джона{*}

И молвит: «Сын мой! Время лечь

В земное лоно!»

Вильям Крич

(1745–1815)

Некоему господину, сетовавшему на то, что потерял старые карманные часы

К чему же огорченный вид?

Зачем же раздражаться тут?

Не сетуй: время прочь летит —

Часы, как должно, прочь бегут.

Отменно тощему и телесно слабому автору, сочинившему архипустейший трактат

Где же, где он, источник моих вдохновений? —

И талант удивляется часто, и гений.

Ты же в собственном облике черпаешь мощь:

Твой никчемный трактат и бессилен, и тощ.

Залог блаженства

Пройди, пересеки весь круг земной

Вослед за ветром вольным, иль волной —

О! Все под солнцем здешним суета!

В конце пути — могильная плита.

Гляди: алтынник деньги бережет,

И родиной торгует патриот;

И всяк чиновник истовый готов

Пасть жертвой государственных трудов!

В прекраснейшем фиале — страшный яд:

Иной влюбленный удавиться рад!

Иных манит научная стезя —

Да ничего на ней познать нельзя.

О, где оно, блаженство, смертный, где?

Наш мир земной с блаженством во вражде!

Ты в Небеса лазурные гляди —

Блаженство — там, блаженство — впереди!

Твой ум и дух от бедствий и тревог

Лишь Бог избавит. Помни: только Бог!

Роберт Фергюссон

(1750–1774)

Добротное сукно

Коль ты пополнить был бы рад

Людей великих долгий ряд,

За ум и труд не жди наград —

Секрет в ином:

Добротнейшим живот и зад

Одень сукном!

О, ежели купил отрез

Добротный, и в обновку влез,

То вымахаешь до небес —

Пускай ты гном:

Добротным даден рост — и вес! —

Тебе сукном.

В кафтане из дешевой ткани

Ты — ровня распоследней рвани,

Предмет насмешек — или брани, —

А чья вина?

Не зря гогочут горожане:

«Купи сукна!»

Развязный брадобрей в субботу

Кончает поскорей работу:

Трудился до седьмого поту

Цирюльник, — но

Рядиться время обормоту

Пришло в сукно!

Гляди: грядет он, — прям и горд,

Как родовитый, славный лорд,

Чужих вовек не бривший морд, —

Отколь сей форс?

В сукно оделся юркий черт —

Добротный ворс!

В одежке бедной не моги

К девицам направлять шаги —

Напрасно стопчешь сапоги!

Пуста мошна?

Влезай хоть по уши в долги —

Купи сукна!

Коль скоро твой истерт камзол —

Девичий голос груб и зол,

И дева цедит: «Хам! Осел!»

Шипит она:

«Ишь, воздыхатель, — нищ и гол!

Купи сукна!»

В сукно одевшись, тот же час

Предстанет принцем свинопас,

И богословом — лоботряс.

Мораль ясна:

Будь кем захочешь, коль припас

Кусок сукна!

Родиться Ньютоном, Шекспиром —

И дозволять в кафтане дырам

Зиять — беда: ничьим кумиром

Не стать — хана!

Да, всем тебя освищут миром…

Купи сукна.

Свежие устрицы

Счастливец, кто избавлен от забот,

Чей шелковый иль кожаный кошель

Не пуст, — и можно пить холодный эль,

И не грустить при виде свежих устриц.

Филлипс

Где б ни качал соленый вал

Рыбачью шхуну либо ял,

Где б ни влачил добычу трал

Иль перемет, —

Никто шотландских не знавал

Богаче вод.

Тунца, и сельди, и трески

В них изобильны косяки;

Угри отменно велики, —

А уж макрели!

И устриц лакомых садки —

На всякой мели.

Ликуй, береговой народ,

Поскольку осень — у ворот,

И Посейдон в столицу шлет

Шотландцам дань, —

И устриц полон всякий рот,

Куда ни глянь.

Теперь никто из объедал

Не внемлет лекарю: бахвал,

Ты, видно, публику считал

Безмозглой дурой?

Разбейся вдребезги фиал

С твоей микстурой!

Сюда, понурый хворый люд,

Тут свежих устриц подают!

Они врачуют в пять минут —

Любой порой! —

Зубную боль, мигрень, и зуд,

И геморрой!

Пропойца, гей! Тряхни копилкой!

Ты, обессиленный бутылкой,

Цепляй-ка свежих устриц вилкой

На радость глотке —

И не страдай от страсти пылкой

К вину и водке!

Когда гремит над головой,

И хлещет влагой дождевой,

Когда вздымается прибой,

И ветер свеж,

Займи в трактире столик свой —

И устриц ешь!

Когда купцу в урочный час

Придет пора замкнуть лабаз,

Вечерний звон торопит нас,

Манит в кабак,

Дабы во устричном погряз

Обжорстве всяк.

Бывало, меркнет Феб в окне,

А я блаженствую вполне,

Взыскуя истины в вине

Пред очагом…

Родным гнездом казался мне

Питейный дом.

Коль у глупца полно монет,

Глупец являет приверед,

И жрет изысканный паштет

С довольной миной;

А ты ешь устриц на обед —

И суп куриный.

И в Новой Гавани кутеж,

И в Устричном Поселке тож:

Сидит попарно молодежь

В любом трактире —

И устриц отворяет нож

Крупнейших в мире!

О, здешний люд весьма неглуп

(Хоть неучтив подчас и груб,

И сдачу пробует на зуб!) —

Он хлещет виски

И устричный хлебает суп

Из полной миски!

И если пива льются реки,

Глотайте устриц, человеки,

Дабы не тяжелели веки!

И — шиллинг на кон,

Что вас не перепьют вовеки

Ни поп, ни дьякон!

К моим ветхим порткам

Ступайте прочь… Прощайте, — хоть

Вы знатно грели кровь и плоть

Мою — прощайте… Мы, бедняги —

Певцы, маратели бумаги, —

Таскаем рвань, доколе вслед

Не засвистит шутник сосед,

Покуда с горем пополам

Заплаты сокрывают срам,

Покуда стужа сквозь прорехи

Не донимает без помехи.

Не так ли чахнущий больной

Не поспешает в мир иной

И бочками лекарства пьет —

Авось, протянет лишний год?

Но, как спасаться ни горазд, —

А все едино, дуба даст.

Мне внятен ваш немой упрек;

Отлично помню, кто берег

И защищал мой бедный зад

В мороз и вьюгу, в дождь и град.

Увы! — неблагодарны барды,

И вылететь в окно мансарды

Моим порткам пришла пора:

Ни золота, ни серебра

Не вверишь столь худым карманам

В отрепье, столь безбожно драном.

А ежели в кармане грош,

Иль вовсе на аркане вошь

(Поэты нищи искони) —

Терять последнее? Ни-ни!

Портки! таков уж белый свет, —

И вам ли горше всех? О нет:

Мы любим друга, если тот

Поит вином и в долг дает;

А деньги у него иссякли —

И вышел дружбе срок. Не так ли?

Но, если человек не шваль,

Ему друзей злосчастных жаль, —

И мне вас жаль. Надевши вас,

Я подымался на Парнас!

Но мыслит Муза, что во вред

Нам изобилие монет, —

А мы без них угрюмы, злобны,

Понуры, неблагоутробны:

Коль скоро нет житейских благ,

То в каждом ближнем зрится враг.

Видали вы, как мой бокал

В руке недрогнувшей сверкал,

И лик мой счастлив был и свеж —

И сколь светло мечталось прежь!

Мечты погибли — все подряд,

Как маргаритки в зимний хлад…

Эх, нет умелого портняжки,

А поврежденья ваши тяжки!

Вы долгие служили годы

И не внимали крику моды,

Но — времени vicissitudo…

Вы одряхлели. Верю: худо

К последней близиться секунде.

Увы! Sic transit gloria mundi!

Спешите к некой лютой дуре,

Чей голос родствен реву бури, —

Вы подошли бы ей вполне,

Мужеподобнейшей жене!

Стыжусь открыто вас таскать я, —

Так скройтесь под подолом платья,

Чтоб ощутить объем и вес

Вельми упитанных телес!

А коль дождусь иных времен

И окажусь обогащен,

И задеру нескромный нос,

Имея денег целый воз, —

Пусть мне предстанет призрак ваш!

И укрощу хвастливый раж,

И вспомню, по какой одежке

Протягивал когда-то ножки.

Так царь Филипп — я вспомнил ныне, —

Пределы царской клал гордыне,

Чтоб Македония нимало

От спеси царской не страдала:

Слугою состоял при нем

Гнуснейший смерд, развратный гном —

И дротом этого слуги

Вправлялись царские мозги.

Крестьянский очаг

Et multo in primis hilarans conviuia Baccho

Ante focum, si frigus erit, (si messis, in umbra,

Vina novum fundam calathis Ariusia nectar)

Virg. Buc.

Прежде всего оживлять пиры наши Вакхом обильным

Буду, зимой у огня, а летом под тенью древесной,

Буду я лить молодое вино, Ареусии не́ктар.

Вергилий. Буколики

Перевод С. Шервинского[2]

Когда под вечер меркнет небосвод,

Когда усталый в хлев шагает вол,

Когда цепы кончают обмолот,

И прерывает мельница помол, —

О как, свершив урочный зимний труд,

И позабывши зимний лютый хлад,

Сельчане создают себе уют

Среди забав домашних и услад?

Начни, о Муза, петь на сельский лад!

Поленницу на земляном горбу

Укутали от снега и ветров;

И ух, как будет весело в трубу

Гудеть огонь сухих дубовых дров!

Хозяин, воротясь, глядит кругом —

И забывает, что пришла зима,

И люб ему родной и чистый дом —

Да, чистый дом, — хоть бедный, и весьма…

А встречь идет хозяюшка сама.

И после изнурительного дня

Обильной муж потребует еды,

И кружку эля выпьет у огня:

Харчи худые — скверные труды!

И груда пышек источает жар,

А в масле пышки новые скворчат,

И в чугунке горяч мясной навар,

И слышен запах жареных курчат;

И тянется к стропилам сытный чад.

И здесь — ледащим неженкам урок:

Работай от зари и до зари —

И ешь нехитрый кус, идущий впрок! —

И здрав извне пребудешь и внутри.

Да, всякий день пребудешь бодр и прям!

А ночью станешь спать, сурку сродни, —

И шастать прекратишь по докторам:

Ненадобны содеются они.

А смерть придет —

лишь свой преклонный век вини.

Сколь подвигов, из пищи таковой

Почерпав сил, вершил шотландский род!

Бойцы дрались, рискуя головой,

Весь день, покуда солнце не зайдет.

Сколь туго мы натягивали лук!

И нас никто не застигал врасплох:

Датчане гибли от шотландских рук,

Шотландский побеждал чертополох

И римского орла — свидетель Бог!

Семья поест, и примутся тогда

Судачить — языки развяжет эль:

Как прибывала полая вода —

Она для здешних пагубна земель, —

Каков хозяйству был от ней урон;

И как за Дженни увивался Джок;

Как принесла в подоле Марион,

У коей был неведомый дружок…

Чего не вспомнишь, в тесный сев кружок!

А после, в наступившей тишине,

Теснятся дети ближе к очагу:

Проказники, насытившись вполне,

Внимать готовы — ша, и ни гу-гу! —

Рассказам бабкиным о старине,

О ворожбе по сочетаньям звезд,

О колдовстве полночном при луне,

О навях, покидающих погост…

И мнится, даже пес поджал мохнатый хвост!

Вещает бабка: «Дьявол — он здоров

Нечистый сброд науськивать на нас!

Вишь, портят ведьмы нашенских коров,

И в засухе злодейский винен сглаз…»

Не смейтесь, о читатели! Скорбеть,

Внимая бабке, нужно бы, ей-ей:

Вы млады и насмешливы — но ведь

Приблизитесь и вы к закату дней, —

И дряхлость вас не сделает умней.

Пусть одряхлела бабка — все равно

Она еще не из последних прях:

По вечерам жужжит веретено

В старушечьих морщинистых руках.

Садится бабка и за ткацкий стан;

И, если внук на праздник приодет

В самою бабкой скроенный кафтан,

В очах ее лучится добрый свет.

Да, нынче бабка есть, а завтра — нет…

Ох, за день утомлен глава семьи!

Легко ль работать в пору зимних стуж?

И вдлинь своей излюбленой скамьи

Уже хозяйкин растянулся муж.

Но пес и кошки знают: их черед

Вот-вот придет — получат смачный шмат,

И лакомой похлебки всем нальет

Хозяин, — ибо добр и тороват.

Желать ли благ иных, иных наград?

А после будут слушать батраки

Наказ на завтра: как чинить забор,

Как отвозить на мельницу мешки —

Да чтоб не гнать коня во весь опор.

Проверить, сколь исправно заперт хлев

Хозяюшка поденщицам велит:

Пеструшка не корова — чистый лев!

Ну, чья скотина эдак вот шалит?

Все брык да брык — подойник и пролит!

А после — всех одолевает сон:

Зевнули даже пес и котофей.

Всяк честными трудами изнурен,

И всех зовет в объятия Морфей.

Коптит огарок, воткнутый в бутыль,

И сонно головнями свищет печь…

Заливши пламя и задув фитиль,

Сельчане отправляются прилечь,

Поспать — и встать заре грядущей встречь.

Мир дому твоему, о честный друг,

Кормилец добрый наш из года в год!

Пускай же твой усердно пашет плуг,

И сельский труд плоды свои дает

В обилии — как ныне, так и впредь.

Земля! оратаю твоих полей

Здоровую подай вседневно снедь,

И вволю пива пенного налей —

Чтоб жить шотландцам все дружней

и веселей!

Роберт Бернс

(1759–1796)

Праздник Всех Святых{*}

Для резвых фей, для их затей

Настала нынче ночь;

И при луне спешат оне

От Кэслз-Донэнз{1} прочь.

А путь один — туда, в Колин!

Летите, скакуны,

Вперед! И вот — заветный Грот{2},

Потоки, валуны…

И что за ночь!

Где меж излучистых брегов

Струится светлый Дун,

Где древле Брюс громил врагов,

Сельчане — стар и юн,

Сходились в доме близ воды —

Искать себе потех:

Рвать кочерыгу из гряды,

В печи калить орех —

Гадать всю ночь.

Пусть из холста, зато чиста

Одежка у девиц;

Сердца нежны, добры, верны,

И краше нету лиц.

А на лодыжках у парней —

«Любовные подвязки»{3};

Один молчит, овцы смирней,

Другой — девицам сказки

Плетет всю ночь.

Сперва среди капустных гряд —

Упрятав лица в шапки,

Не глядя, — ищут наугад

Прямой и крупной хряпки{4}.

Умишком хил, от прочих Вилл

Отбился — ох и прост!

И кочерыжку подцепил —

Что поросячий хвост.

В такую ночь!..

Коль кочешок отменно чист,

Иль несуразно скрючен —

Какой несется гам и свист

Во мглу речных излучин!

И, хряпку испытав на вкус,

Кладут ее над дверью,

На поперечный толстый брус —

По древнему поверью,

В глухую ночь.

Девицам срок спешить на ток:

По колоски пора{5};

Но хищный Роб подкрался, чтоб

Живей пошла игра.

И крепко Робова рука

Сгребла в потемках Нелли,

И очень скоро с колоска

Все зернышки слетели:

Шальная ночь.

Орехов бабкиных запас{6}

Пускается по кругу:

Который парень в этот час

Найдет свою подругу?

Иной орех, попав в очаг,

Лежит с другим на пару;

Иной же скачет на углях

И лопается с жару.

И длится ночь…

Джин два бросает в камелек,

Гадая о судьбе;

«Вот это я, а это Джок», —

Речет она себе.

Сдается, их не разлучить:

Калятся как один…

Но — пафф! Явил орешек прыть,

И Джок покинул Джин —

Испортил ночь.

А Вилл орех калил рядком

С орешком гордой Мэйли;

Серчала Мэйли: с дураком

Крутить амуры — ей ли?

Орешек Мэйли прыгнул вон,

Обжег хозяйке ногу;

И повод Виллом обретен

Облапить недотрогу

Хоть в эту ночь.

А Нелл и Роб сидят в углу,

И сладкий помнят грех;

С орехом, брошенный в золу,

Неразлучим орех,

И Нелли рада неспроста;

А Роб ее украдкой

Со смаком чмокает в уста,

Мечтая сделать сладкой

Всю эту ночь.

А Меррэн с давних мыслит пор

Одно лишь: «Эндрью Белл»…

Тайком идет она во двор,

И шаг весьма несмел.

К печи сушильной держит путь…

Черно в печи от сажи;

А надобно туда метнуть

Клубочек синей пряжи{7}

В такую ночь.

Метнула. Отирая пот,

Мотает вновь клубок.

Застряла нитка, не идет!

А зев печи глубок…

Ужели Белл? А может, бес?

Иль — угол кирпича?

Схватили нитку — жди словес!..

И Меррэн стрекача

Дала в ночи.

О крошке Дженни не шутя

Приносят бабке весть:

Просилось к зеркалу дитя,

Чтоб яблочка поесть{8}.

У бабки в горле дым завяз,

Роняет бабка трубку,

И прожигают искры враз

Новехонькую юбку:

Срамная ночь!

— Попробуй, внучка: съешь и глянь…

Не смыслишь ни бельмеса!

Увидишь, маленькая дрянь{9},

Паскуднейшего беса!

И не успеешь молвить «ох» —

А он присушит глазом;

Умишко из таких дурех

Вытаскивает разом

Он в эту ночь…

— Годков пятнадцать было мне:

Про Шерамурский бой{10}

В ту пору в нашей стороне

Слыхал уже любой.

Все лето — ливни, холода;

Не вызревала рожь.

Но мы как надо и тогда

Отпраздновали все ж

Святую ночь.

— А верховодил Роб Мак-Грин{11},

И весел был вначале:

У Эппи Сим остался сын

От Роба в Ахмакалле…

Но сеять семя конопли{12}

Роб вышел с глупой шуткой —

И много дней черней земли

Бродил, с гримасой жуткой,

И клял ту ночь.

Но чу! Ярится Джеми Флек,

Образчик забияки.

— Чихать на конопь! — он изрек: —

Плевать на ваши враки!

Старик хозяин из мешка

Достал ему толику:

Иди, мол, сей исподтишка —

Поменьше будет крику

Стоять в ночи.

Но Джеми, что хватило сил,

Нарушил тишину;

А за собою потащил

Не грабли — борону!

Бредет, ревет, не глядя вспять:

— Глядел на коноплю!

И та придет ее собрать,

Кого я полюблю —

На эту ночь!

Он даже пел для куража —

И вдруг утратил голос.

И на башке восстал, дрожа,

У Джеми каждый волос.

Мерзейший визг, и хрип, и храп

Услышал олух с тыла…

И обернулся — и ослаб,

И рухнул, видя рыла

Чертей в ночи!

Теперь орясина орет

За страх, а не за совесть!..

На помощь высыпал народ,

И начал Джеми повесть:

«За мной погнался Асмодей,

Чуть не попал в огонь я!..»

Но миг — и сквозь толпу людей

Протрюхала хавронья.

Да что за ночь?

В амбар бежит украдкой Мэг,

Не чая адской кары —

Невыгоден чертям набег

На здешние амбары, —

И наделяет пастушка

Орехами — затем,

Чтоб любопытным дал пинка,

Коль ей в амбаре Тэм

Подарит ночь.

И ловкий поворот ключа

В амбар открыл дорогу;

И Мэг, невнятно бормоча,

Себя вверяет Богу.

Метнулась крыса из угла —

И Мэг вскричала: «Боже!..»

И уж потом себя вела

Святой Агнессы строже

Всю эту ночь.

Шепнули Виллу в ухо: мол,

В стогу твоя подружка…

А там, внутри — ветвистый ствол,

Чтоб шла живее сушка.

Облапил дерево дурак —

И принял за старуху!

И двинул дерево кулак,

Насколь достало духу.

Дурная ночь…

А Лиззи, бойкая вдова,

Шаталась в одиночку,

И от испуга чуть жива

Осталась в эту ночку!

Прошла она и луг, и лог,

Не встретив привидений,

До речки на сумежье трех

Помещичьих владений{13}.

Сгущалась ночь…

И левый омочить рукав

Сбиралась бедолага…

Среди кустарников и трав

Журча, струилась влага,

Звенел недальний водоскат;

А в роще близ холма

Пичуга тенькала на лад

Приятственный весьма.

Какая ночь!

И в этот мирный уголок,

Луны затмивши лик,

Заблудший дьявол — иль телок —

Злокозненно проник!

Услышав дьявольское «му-у»,

Сказала Лиззи «ой!»

И с плеском шлепнулась во тьму —

В речушку головой!

Вот это ночь!

На чистом камне очага

Три плошки встали в ряд{14};

Но сей порядок — ночь долга! —

Стократно изменят.

И дряхлый Джон, полвека жен

Видавший лишь чужих,

Тройной промашкой раздражен,

Ругнулся и притих —

На всю-то ночь.

О сколько елось и пилось —

Не кроху, и не малость!

О сколько небылиц плелось,

Дабы прогнать усталость!

О сколько шуток и проказ!..

О сколько пылу в плясе!..

И, клюкнувши в последний раз,

Уходят восвояси

Все в эту ночь.

Святая ярмарка{*}

Он подлость голую скрывал

Сочувствия нарядом,

Под коим прятался кинжал —

Поклепа смочен ядом;

Средь лицедеев наивящ,

И гнусен паче меры,

Он облекался в долгий плащ

Преистовейшей веры.

«Лицемерие à la Mode»

Алел воскресный летний день,

Я правил близкий путь —

Проверить, как взошел ячмень,

Да воздуха глотнуть.

Вставало солнце — и везде

Всяк волю дал веселью:

Зайчишка мчал по борозде,

И жаворонок трелью

Восславил день.

Беспечно я глядел вокруг,

Заботы свергнув с плеч —

И трех девиц увидел вдруг,

Несущихся навстречь.

Две были в траурных плащах,

Каких не жажду зреть я;

Но разодета в пух и прах

Бежала следом третья —

Воскресный день!

Двух первых счел я за сестер,

И соутробных тож;

Им черт навек улыбку стер

С костлявых кислых рож;

А сзади третья: прыг да скок,

Ни дать ни взять, ягненок!

Меня окликнул голосок

Девичий, чист и звонок:

— Эй! Добрый день!

— День добрый! — молвил я тотчас:

— Вы что, меня признали?

Я тоже где-то видел вас,

Но где — скажу едва ли…

Лучится взор, и брызжет смех:

— На мой алтарь ты смог

Метнуть немало правил тех,

Что заповедал Бог

В далекий день!

Ведь я Забава! Лба не хмурь,

Приятель, видя здесь

Еще Юродивую Дурь

И Ханжескую Спесь.

Я в Мохлин, к Ярмарке Святой

Намерена попасть;

Айда за мной! Над сей четой

Мы посмеемся всласть

В безумный день!

Я рек: — Отлично! По рукам!

Но в праздничном наряде

Желаю объявиться там

Потехи пущей ради!

И как чумной помчал домой,

Переменить рубаху;

И, словно в бой, пошел с гурьбой,

Тянувшейся по шляху

В урочный день.

Торопят фермеры коней,

Скрипят их колымаги;

И расфуфыренных парней

Дурачатся ватаги;

Девичьи стайки босиком

Бегут: щадят ботинки,

Надев шелка, набив битком

С провизией корзинки —

На долгий день.

Велся пожертвований сбор,

И я извлек полушку;

Но поп уставился в упор —

И шиллинг канул в кружку.

В поту, в пыли — мы все дошли

(До места, не до точки);

И всяк был рад пристроить зад

К скамейке, стулу, бочке —

Нелегкий день!

На случай ливня есть навес

Для знатного народа,

И две-три шлюхи с резвой Джесс{1}

Шатаются у входа.

А вон старухи, чьих речей

Убийственна отрава;

И вон кильмарнокских ткачей

Беснуется орава —

Изгадят день.

Та отмолить спешит грешки,

Презревши кутерьму;

А тот вопит, что башмаки

Замызгали ему;

А одесную село тут

Собранье постных ряшек —

И парни весело зовут

Ошую сесть милашек:

Долгонек день…

И муж поистине блажен{2},

Коли девица, иже

Взяла его в любовный плен,

Усядется поближе!

И пусть везде, куда ни глянь —

Блюстители приличий,

Он движет потихоньку длань

На знойный бюст девичий:

О, дивный день!

Молчок, ни звука! Без помех

Должны услышать люди,

Какою мздой грозит за грех

Непогрешимый Муди{3}.

Когда б диавол, словно встарь,

Проник на землю Божью{4],

И Муди, худшую из харь,

Узрел — то был бы дрожью

Трясом весь день.

Рыкает Муди, аки лев,

Не жравший третьи сутки;

Бездонный отверзает зев,

Пророчит кары жутки!

Взопрел свиной его пятак,

Но речи брызжут, жарки,

И опаляют сердце — как

Горчичные припарки:

Прегрозный день!

Но чу! Подъемлется судей

Присутствующих ропот:

— Се беспардонный прохиндей, —

Рек их судейский опыт.

Бесстрастный призывает Смит

Склонить немедля выи,

Но люд гурьбою прочь валит —

Пивца глотнуть впервые

За целый день.

О Смит, почто несете гиль

О долге и морали?

Изящен жест, возвышен стиль —

А смысл отколе брали?

Что Аристотель иль Сократ

До Рождества Христова

Провозглашали — вы стократ

Жевать готовы снова.

О дребедень!

А вот и зелье супротив

Отравы в душах nostrum:

Заводит Пиблз иной мотив

Перед собраньем пестрым.

О, сколь смирен и просветлен

Толкует он о Боге!

Но Здравый Смысл стремится вон

И мчится по дороге.

О, что за день…

И Миллер, чопорный извне,

Вещать выходит следом —

Хотя в душевной глубине

Считает веру бредом.

За проповедь сию приход

Получит парень разом,

Хотя порой наружу прет

Его несносный разум —

В такой-то день!

А старики бредут тайком

Под милый кров таверны,

Чтоб виски, либо же пивком

Очиститься от скверны.

Клокочет эль, хохочет хмель —

Но речи буйны, грубы:

О вере спорят… О, ужель

Друг другу выбьют зубы

В подобный день?

О хмель, заветных знаний клад,

Каким не учат в школах!

Не зря его урокам рад

И наихудший олух.

Отведай виски, иль вина,

Иль пития иного —

Не пожалеешь! Пьешь до дна —

И сердце петь готово

И ночь, и день.

И молодежь блаженство здесь

Нашла в беседе кроткой,

Даря душе и телу смесь

Воды медовой с водкой:

Кто расточает говорок,

А кто — внимает речи,

А кто условливает срок

Для следующей встречи

В желанный день.

Ого! Трубы Господней глас!

Он уши всем расквасил.

Крепитесь — грянул судный час:

Глаголет Черный Рассел.

Он держит речь — как держат меч,

Обречь желая смерти;

Он всем подряд пророчит ад —

И мнятся многим черти

Средь бела дня.

Се бездна, прорва, адея,

Где серный ропщет пламень;

Испепеляет пещь сия

Наикрепчайший камень!

Стряхнувши в ужасе дрему,

Иной решит: уж ведом

Сей ропот огненный ему —

Се пущен храп соседом,

Продрыхшим день.

Но ей-же Богу, мочи несть

Умножить список бредней…

О как мы мчали пить и есть,

Когда умолк последний!

Прочь от назойливых витий —

Туда, где хлещут в кружки

Потоки пенистых питий!

Кормите нас, подружки —

Окончен день!

Вошла сельчанка, мать семьи,

Дородна и горда;

И сыр, и хлеб у ней — свои;

А девушкам — беда…

Крестьяне спор ведут незлой:

Молитву скажет кто же? —

Покуда, шляпу сняв долой,

Старшой не молвит: «Боже»

И «даждь нам днесь…»

А коль у вас девицы нет —

Иль сыра у девицы, —

Не зарьтесь на чужой обед,

Уставьтесь в половицы!

— Хозяйки, сделайтесь щедрей, —

Моя взывает лира: —

Не унижайте дочерей,

Скупясь на ломтик сыра

В подобный день!

Пора домой… Плетется вспять

Нестойкий богомолец;

И норовят девицы снять

Обутки близ околиц.

Младая кровь ярится вновь:

Любой познал в избытке

Надежду, веру, и любовь,

И крепкие напитки.

О, славный день!

Пустивши в ход науку врак,

И проявивши прыть,

На верный путь возможет всяк

Девицу обратить.

Горит вечерняя заря,

Гуляет в жилах пиво…

Отличный день прошел не зря —

И кончится счастливо

Прекрасный день!

Видение

Дуан первый

Зима… И солнечный заход.

С катка гурьбой валит народ.

А сирый заяц в огород

Успел шмыгнуть,

И снег коварный выдает

Зайчишкин путь.

Мне молотильный тяжек цеп —

И я ослаб, а не окреп,

Себя, доколе день ослеп,

Отдав труду;

В угрюмый дом, что в темный склеп,

Один бреду.

Сел одиноко у огня,

Поленья влажные кляня:

Дым кашлять вынудил меня,

Дом затопил;

И шла крысиная грызня

Среди стропил.

Я в полумраке и чаду

Своих припомнил череду

Писаний прежних — на беду

Звучащих так,

Что ценит эту ерунду

Любой дурак.

Не слушал доброго совета:

Банкиром стать замест поэта —

В мошне скучала бы монета,

Пока не выну…

Я нищетою сжит со света

Наполовину!

Я буркнул: «Олух! Остолоп!»

И длань устало поднял, чтоб

Поклясться: был я туполоб,

Не знал удач —

Но впредь, пока не лягу в гроб,

Я не рифмач…

И — щелк! Щеколду бечева

Вдруг оттянула — и дрова

Преярко вспыхнули, едва

Открылась дверь;

И объявилась божества,

Иль феи дщерь.

Поверьте, я немедля сник,

И дерзкий прикусил язык;

И обомлел, хоть невелик

Был мой испуг;

А дивной гостьи нежный лик

Зарделся вдруг.

Чело венчал зеленый дрок,

В очах мерцал немой упрек:

Шотландская на мой порог

Ступила Муза;

И я решил, что мой зарок

Теперь — обуза.

Сколь славны были и просты

Лица задорного черты!

Она в обитель нищеты

Легко вступала;

Глаза нездешней красоты

Блистали шало.

Плаща откинулась пола,

И мельком явлена была

Нога: стройна, кругла, бела —

Благие боги!

У Джин одной, что мне мила,

Такие ноги!

А длинный плащ, зеленоват,

Играл, притягивая взгляд,

Оттенками на странный лад

Передо мной;

И мнился взору сей наряд

Родной страной.

Вот к морю бег стремит река,

Гора пронзает облака;

Вон у прибрежного песка

Бурлит прибой;

Вон церковь блещет — высока,

Горда собой.

Вон полноводный Дун, а вот

Державный Ирвин вдаль течет;

Вон Эйр, забравшийся под свод

Ветвей лесных;

Ручьям же я утратил счет,

Считая их.

И видел я песчаный дол,

Где древний гордый град расцвел,

Где славный высился престол —

Там испокон

Вменяют мудрости глагол

Себе в закон.

Державный город-господин!

Смешенье зданий и руин!

Там незабвенный не один

Возрос герой{1},

Что вел ряды лихих дружин

На вражий строй.

И я восчуял вящий пыл,

И живо я вообразил,

Как всяк без устали разил,

Рубил сплеча —

Южан, предерзостных верзил,

Уму уча.

Страны спаситель{2}, славен будь!..

И Ричардтон{3} не трус отнюдь;

И Вождь{4} — на Сарке ранен в грудь,

Угас потом;

И Принц{5} — познал изгнанья жуть,

Судьбой ведом.

И призрак пикта-короля{6},

Чей прах сокрыла там земля,

Блуждает, воинам веля

На бой вставать;

И духи древние в поля

Выводят рать.

А в роще, где журчит ручей{7},

Где схимник жил бы, ей-же-ей,

Где нежный взгляд родных очей

Встречал бы я —

Гуляет недруг палачей,

Седой судья.

Почтеньем полнясь без конца,

Я зрел на сына и отца{8}:

Они Природы и Творца

Постигли связь;

Один — по праву мудреца,

Другой — молясь.

Стерегший Брайдона смельчак{9} —

Безвестен, погружен во мрак —

О славе грезил, мыслил: как

Себя вознесть?

Теперь о нем уведал всяк:

Герою — честь!

Дуан второй

Я устремлял смятенный взор

На Музу, дочь Небес, в упор;

И думал: мне с давнишних пор

Она — родня;

Добрей заботливых сестер,

Мудрей меня…

— О вдохновенный мной поэт,

Отринь бессмысленный обет!

Ты маешься немало лет,

Но ты не стар!

Награду, коих выше нет,

Получишь в дар.

Великий Гений сей страны{10},

Которому подчинены

Благие духи вышины —

Им несть числа, —

Знаток искусства, и войны,

И ремесла.

Шотландский опекая люд,

Иные духи рать ведут,

Иные поощряют труд;

А от иных

К певцу, родившемуся тут,

Нисходит стих.

Под градом ядер и гранат

Они сердца воспламенят.

И патриот, войдя в сенат,

Внимает им,

И честной речи тяжкий млат —

Неотразим.

Дабы поэт или мудрец

В потомстве обрели венец,

Глаголет дух: найди, певец,

Вернейший звук!

Иль шепчет: выправь сей столбец,

О жрец наук.

И Фуллартон писал в пылу,

И Демпстер злу слагал хулу,

И Битти пел богам хвалу,

Как менестрель,

Пуская в скептиков стрелу,

Что била в цель.

Скромнейшим духам отведен

Меньшой разряд людских племен —

Поэт-крестьянин, плотогон,

Столяр, пастух;

Кому не помогает он —

Хранящий дух?

Он тяжкий колос желтых нив

Спасает, бурю отвратив;

Он учит, как провесть полив;

И от вреда —

Коль пастырь добр и не ленив —

Хранит стада.

Влюбленным даст он без помех

Вкусить восторгов и утех;

Поправит пахарю огрех

На борозде;

И позаботится, чтоб смех

Звучал везде.

И если дух окрестных сел

Меж прочих малышей нашел

Того, кто певческий глагол

Обрящет впредь,

Дух бережет его от зол

И учит петь.

Я — Койла: фея, коей здесь{11}

Дано лелеять град и весь,

Где Кэмпбеллы сбивали спесь

С южан-громил;

Избранник давний мой! Доднесь

Ты Музе мил.

Я встарь видала много раз,

Как ты, уставши от проказ,

Слагал ряды нестройных фраз

Под струнный звон,

Услышав песню иль рассказ

Былых времен.

Ты на морской стремился брег —

Увидеть волн ревущих бег;

И ты любил мороз и снег,

Когда очаг

Желанней многих вешних нег

И летних благ.

В лугах, с их майских покрывал,

Ты попусту цветов не рвал;

Ты слышал радостный хорал

В любом лесу;

Как ты впивал, когда был мал,

Весны красу!

Когда серпы срезали рожь,

По вечерам кипел кутеж;

А ты, не враг веселью, все ж

Наедине

Бродил, покинув молодежь,

Внимая мне.

Когда любовь, и с ней — тоску

На юном ты узнал веку,

Давалась трудно языку

Признаний речь;

И я учила, как в строку

Ее облечь.

Тебя порой безумный пыл{12}

В трясины страсти заводил;

Лучам обманчивых светил

Ты шел вослед;

Но светом этим все же был

Небесный свет!

А я учила, как верней

Воспеть любовь простых парней;

Ты славен стал в пределах всей

Моей страны;

И многие из лучших в ней

С тобой дружны.

Я не учу — и ты б не смог

Воспеть, как Томсон, лес и лог;

Возжечь, как Шенстон, огнь тревог{13}

В груди людской;

Излить, как Грей, чей светел слог,

В сердца покой.

Но подле несравненных роз

Цветет и скромный медонос;

И пусть вознес лесной колосс

Ветвей шатер —

Вблизи боярышник возрос,

И тешит взор.

Не сетуй же, и слез не лей;

И в меру сил — твори смелей;

И верь: ни милость королей,

Ни блеск наград

Не могут песне дать твоей

Желанный лад.

И вот речей моих итог:

Пребудь возвышен, прям и строг;

И верь: коль скоро ты сберег

В душе огонь,

То над тобой хранящий Бог

Простер ладонь.

Носи, поэт! — она рекла{14},

И подарила мне с чела

Венец невянущий — светла,

Добра, проста;

И прочь умчалась — как стрела,

Иль как мечта.

Жалоба, навеянная злополучной участью некоего влюбленного друга

Луна! Ты светишь с высоты,

И мир почиет без забот;

Но зришь ли бедолагу ты,

Что вдаль бредет, и слезы льет?

Я стражду ночи напролет,

Мой скорбный нескончаем стон:

Утрата — наихудший гнет…

Любовь и жизнь — всего лишь сон.

Ты ледяные льешь лучи

На дальний холм и ближний луг;

Твой серп колеблется в ночи

На зеркалах речных излук…

Уйми, о сердце, горький стук!

О Память, совладай с тоской!

О, где скончанье лютых мук?

Ужель навек ушел покой?

— Не об измысленной беде ль

Притворно плачется пиит?

— Нет, не аркадская свирель

О мнимых муках говорит!

Обет, исторгнутый навзрыд,

Взаимный пламень… Видит Бог,

Таков — презрен и позабыт —

Любви взаимной был залог!

Как мы впервые обнялись!

Объятий не было нежней.

Как я душой стремился ввысь —

Во славу ей, одной лишь ей!

И вдруг… О сжалься, иль добей!

Ушла — как лед по водам рек!

Ужели стон презрела сей?

Ужель навек ушла, навек?

Ужели сердцем столь черна,

Чужда и чести, и стыда,

Что молвив: буду век верна,

Меня отвергла навсегда?

Увы! Коль горе, иль беда

Заступят ей житейский путь,

Несчастий грянет череда —

Кто их умерит хоть чуть-чуть?

Я мыслил: время, погоди,

Сложи проворные крыла!

И всякий миг в моей груди

Любовь заветная цвела.

Ты выжгла грудь мою дотла,

И там — безжизненный простор,

И там — убийственная мгла

С тех самых пор, злосчастных пор!

Рассвет вещает всякий раз:

Мученья новые близки.

И вновь ползет за часом час

Тягучей, медленной тоски.

И вновь страдать не по-людски,

Сражаться с памятью, доколь

Не сядет солнце — но в виски

Стучит и ночью та же боль!

Утихни, скорбь! Любовь, молчи!

В постель ввергаюсь, точно в ад,

И не смыкаю глаз в ночи,

Когда не спит лишь конокрад.

А коль усну — сто раз подряд

Разлука наша снится мне;

И дню томительному рад,

Проведши ночь в подобном сне.

Луна! Ясна и высока,

Ты озаряешь окоем;

Сияла так же ты, пока

Бродили с нею мы вдвоем.

В луче серебряном твоем

Струили свет ее зрачки…

Былое поросло быльем,

И эти ночи далеки!

Забыть восторги тех минут,

Забыть, коль скоро не вернешь,

Забыть! Но память тут как тут —

И снова жар, и снова дрожь!

Безрадостный, бессчастный — все ж

Влачу бессмысленные дни.

О, женщины бесчестной ложь,

О, безысходность западни!

Третье послание Дж. Лапрейку

О Джонни, будь без перерыва

Здоров и счастлив — речь не лжива;

Теперь, когда поспела нива —

Усердно жни,

И пей с устатку вдоволь пива

Во всяки дни.

Да не осмелится Борей

Снести снопы с твоих полей,

Метнуть на вереск и пырей!

Спеши на ток,

И все до зернышка скорей

Ссыпай в мешок.

О том же и моя забота —

Но ливнем прервана работа,

А мне писать пришла охота

Уже давно.

Авось, дождется обмолота

Мое зерно!

Я задолжал тебе, когда ты

В письме без подписи, без даты

Твердил: попы не виноваты,

Умерь-ка пыл —

И адской ругани ушаты

На друга лил.

Да пусть с амвона мелют гиль —

Давай споем о дружбе! Иль

Ты ждешь — когда, взметая пыль,

Примчит Камена?

Виноторговка да бутыль —

Вот ей замена.

Я друг тебе, и друг до гроба.

А не мила моя особа —

Давай, дружище, клюкнем оба

Лицом к лицу:

Минутная минует злоба,

Придет к концу.

Когда окончится страда,

Когда в хлева уйдут стада,

Когда высокая скирда

Украсит двор,

Я загляну к тебе тогда —

Залить раздор.

Любезные Каменам зелья

В разгаре сладкого похмелья

Опять подарят нам веселья

Былых годин…

Не тридцать нам, как мнил досель я —

Двадцать один!

Но снова солнце — в облаках,

И вихри подымают прах.

Колосья, что стоят в снопах,

Бегу спасти я!

Подписываюсь впопыхах:

Твой Роб-Вития.

Послание к г-ну Мак-Адаму, владетелю поместья Крэйген-Гиллан, в ответ на любезное письмо, адресованное мне в начале поэтического моего пути

Письмо за чаркою винца

Я прочитал, милорд.

— Глядите, кто признал Певца! —

Я крикнул, рад и горд.

Коль хвалит Крэйген-Гиллан сам —

Иду, бесспорно, в гору!

И шлю теперь ко всем чертям

Тупиц убогих свору!

Вы благи родом, и весьма

Сужденья ваши благи;

Хвала высокого ума

Мне придала отваги.

Зоилы, рухните во прах:

Я — Македонский Сэнди!

Стою на собственных ногах —

Доколь не клюкну брэнди.

А коль на званый ужин вдруг

Донесть не могут ноги,

Ячменный хлеб жую, и лук,

Присевши у дороги…

Продли Господь на много лет

Благополучье ваше

И дочек ваших, коих нет,

Мне говорили, краше!

А ваш наследник молодой —

Скажу, не привирая, —

Седой украшен бородой,

Составит гордость края.

Девица Мэг

Девица Мэг решила прясть

Под вересковым под кустом;

А Дункан Дэвисон за ней

В пылу пустился озорном —

Чтоб честью честь рядком присесть,

И побеседовать ладком.

Но пареньку пробить башку

Грозится Мэг веретеном.

Они сам-друг бегут на луг,

Там речка блещет серебром;

И молвит Мэг, ступив на брег:

— Любезнейший, отстань добром!

Клянется Дункан: «Все равно

Стоять нам завтра под венцом!»

И в воду Мэг веретено

Метнула, сжалясь над юнцом.

«Гляди, красотка, веселей:

Мы сладим дом, уютный дом.

По-королевски там, ей-ей,

Вдвоем с тобою заживем!»

Коль в битве смел — пребудешь цел,

Коли не хром — не свалит ром,

А коль целуешь от души —

Лететь не будешь кувырком.

На посещение полуразрушенного королевского дворца в Стирлинге

Великих Стюартов смели

С престола их родной земли.

Дворец их нынче — тлен и прах,

И скипетр их — в чужих руках.

В могиле Стюарты лежат…

И нами столько лет подряд

Подлейший помыкает сброд,

А на престоле — идиот!

Чем лучше знаешь эту дрянь,

Тем крепче изрыгаешь брань.

Мохлинская свадьба

(Отрывок)

1

Был восемьдесят пятый год,

А месяц был восьмой —

Когда обломный ливень льет

И гонит нас домой.

Тут Миллер, всем купцам купец, —

Не ровня голытьбе! —

Решил жениться, наконец,

На деньгах Нэнси Б. —

Назначен день!

2

Почиет мирный Блэксайдин,

Светлеет свод небес…

Но, вставши враз, уж битый час

Хлопочут Нелл{*} и Бэсс!

Горяч утюг — везде вокруг

Разбросано белье…

Но Муза молвит: «Здесь, мой друг,

Уйми перо свое

В подобный день!»

3

Напишем так: расстегнут лиф,

Распущены шнуры…

Ох, чувствую стыда прилив,

И смолкну до поры.

А впрочем, нет! К чему корсет,

Коль талия тонка?

Я буду смел: и Бэсс, и Нелл —

· · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·

[Не записал последних строк вовремя,

а нынче подводит память. — Бернс.]

4

Чепец порхнул на ближний стул,

А сброшенный халат

У белых ног девичьих лег…

Но мне молчать велят!

Хотел бы грудь упомянуть —

Увы, боюсь беды,

Мирской хулы! Но сколь белы

Мощнейшие зады

Нежнейших дев!

5

Пусть кучер пьян — да прям и строг:

Ему девиц везти.

Одно скажу: помилуй Бог

Обеих по пути!

Поедет с ними Джонни Трот —

Достойнейший старик:

И в рот спиртного не берет,

И пудрит свой парик

Он что ни день <…>.

Гэвин Тернбэлл

(ок. 1765 — не ранее 1808)

Элегия на кончину именитого философа

Хвалить живых не стану впредь —

Лишь мертвым должно славу петь!

Поникни, Смерть, покайся! — ведь,

Тобой сражен,

Достойнейший червям во снедь

Достался Джон!

Ты губишь, всех и вся круша,

И рыцаря, и торгаша,

И старика, и малыша,

Мужей и жен…

Наука! Где твоя душа?

Скончался Джон.

О Смерть! Несмысленный упырь,

Косящий всех и вдаль, и вширь!

Сколь дивно разумел цифирь

Покойный Джон!

Наука! Нынче ты — пустырь:

Ведь помер он!

О Смерть! Сразила, словно пса,

Треклятая твоя коса

Того, кто славно словеса

Был плесть учен!

Наука! Где твоя краса?

Ох, помер Джон.

Он созерцал за годом год

Ночных светил круговорот,

Он постигал небесный свод

Со всех сторон.

Горюй, наука! Плачь, народ:

Загнулся Джон!

Он утверждал за часом час,

Нещадно возвышая глас,

Что Ньютон — сущий свинопас,

И что должон

Сие признать любой из нас.

О, мудрый Джон!

Непревзойденный богослов,

К Писанию он был суров —

И повторял, подъемля рев,

Что искажен

Безбожным сборищем ослов

Святой закон.

А если возражал ханжа,

То Джон, от ярости дрожа,

Переть на лезвие ножа

Иль на рожон

Готов был — Богу в сторожа

Стремился Джон!

Он, истины апологет,

Вещал: безумен целый свет!

И вот, угас во цвете лет…

И слышно стон

Всеместный: Джона больше нет!

Загнулся Джон.

Сэмюэл Томсон

(1766–1816)

Послание к Роберту Бернсу{*}

Певец шотландский! Чем венчать

Создателя таких творений,

Коль Феба самого печать

Легла на твой волшебный гений?

От Музы видя лишь добро,

Ты стал ее вернейшим другом!

Возможет ли мое перо

Воздать поэту по заслугам?

Да, Рэмси резво плел стихи —

Но был небрежен, хоть задорен.

У Бернса — меньше шелухи,

А полновесных больше зерен.

О, ты Горацию сродни!

Тобой воспетых не забудем

Собак разумных — как они

Беседуют, подобно людям!

А вместо лиры взяв свирель,

Проказлив ты в стихах и прыток!

О, как ты славишь пенный эль,

И виски — древний ваш напиток!

Цена притворной вере — грош!

Порой придешь под своды храма —

И вспомнишь, как тупых святош

Ты заставлял сгорать со срама!

А как строкой стегал сплеча

Ты эскулапа-коновала!

Встречаю в городе врача —

И за три обхожу квартала…

Воспел ты Праздник Всех Святых

В селе беспечном и веселом:

Резвись, ребята! Передых

Неведом до рассвета селам!

Со мной — Вергилий и Гомер,

Гораций, Спенсер, Драйден, Гэй,

И Мильтон — мудрости пример! —

И Томсон, Голдсмит, Шенстон, Грэй…

Но ты — им ровня и собрат!

Я чту поэта-исполина,

И с «Энеидой» ставлю в ряд

«Субботний вечер селянина»!

Берешь ты всех навеки в плен:

Не скроются под слоем пыли

На книжной полке твой Тэм Глен

И твой беспутный, буйный Вилли!

Безукоризненно творишь!

Не на живую сшиты нитку

Стихи про полевую мышь

И луговую маргаритку.

«Прощайте!» — молвишь ты лесам

Шотландским, и холмам, и долам…

Скорблю с тобою вместе сам —

Сочувственным внимай глаголам!

Я — словно верная жена,

Что лишь и мыслит о супруге…

Эх, выпить бы вдвоем вина

В твоем краю, в твоей округе!

Да путь не близок, и не скор:

Меж нами бурные пучины,

И кручи неприступных гор —

Ох, есть причины для кручины!

И все же, верю, грянет час

(Когда — угадывать не стану):

Сведет счастливый случай нас —

И вместе выпьем по стакану!

Не знай ни бед, ни передряг,

О Бард, любезный Вышним Силам!

Певец! Желаю вящих благ!

Твори усердно, с прежним пылом!

Когда ж душа покинет плоть —

Лети, как полноправный житель,

Туда, где издавна Господь

Своим певцам отвел обитель.

18 апреля 1792.

Карнгрэнни, близ Белфаста

Александр Вильсон

(1766–1813)

Одинокий наставник{*}

Бродя в поречье Скьюкэла, пройдем

Пол-мили от паромной переправы.

Там, на лугу, — опрятный школьный дом.

Три кедра, ветхи деньми, величавы,

И мощные маститые дубравы,

И тополи, насаженные в ряд,

Взирают на беспечные забавы

И шалости проказливых ребят,

Что, выучив урок, резвятся и шумят.

Здесь рощи, лиственный раскинув полог,

Пичугам кров надежнейший дают.

А странникам, чей трудный путь был долог,

В жилье наставника готов приют:

Ни зной, ни холод им не страшен тут.

А, кстати, школа «Доброю Вдовицей»

Зовется — ибо пряник, а не кнут

Здесь правит. И наваристой ушицей

Здесь потчуют гостей, и пирогом с корицей.

Есть кузница при школе — посмотри,

Как пышет пламя и кипит работа!

Бела снаружи кузня, да внутри —

Черным-черна: ох, символ патриота!

Вот пляшет конь, подкован для кого-то,

А подмастерье крепкою рукой

И крепким словом держит обормота —

Сиречь, коня: уймись, такой-сякой!

Да оводы жужжат — поди, сыщи покой!

А мимо школы тянется дорога,

И движутся по ней вперед и вспять

Возы, фургоны, брички — сколь их много!

А всадников — не пробуй и считать!

Скрипят колеса, крутятся, но глядь —

В колдобине застрянут, либо в луже…

Обильна и разнообразна кладь:

Мешки, бутыли, бочки; а к тому же

Любая утварь — и получше, и похуже.

Поодаль, угнездившись меж древес,

За каменную спрятавшись ограду,

Ютится домик — чудо из чудес, —

Дарящий обитателю отраду

Пройти в тиши по маленькому саду

Среди катальп, среди плакучих ив,

Меж тополей — и обрести прохладу

В беседке, и вкусить созревших слив…

Неспешен всякий день, и час нетороплив!

Неугомонных сорванцов учитель

Здесь обитает, как анахорет.

Британии когда-то был он житель,

В горах шотландских он увидел свет.

Родители мечтали много лет —

С надеждой, с умиленными слезами, —

Что сын, рукоположен, даст обет,

Забыв о суете мирской и сраме,

Священником служить в Господнем строгом храме.

Надежда! Скольким смертным ты несла

Восторг и радость — и несешь доныне…

Владычица волшебного жезла!

Взмахнешь им — и унынья нет в помине.

Влачимся мы по жизненной пустыне,

Средь горестей, несчастий, передряг —

Но смертный, даже близясь к домовине,

Последний совершить готовясь шаг,

С надеждою себе загробных чает благ.

Увы! Надежд не оправдало чадо,

Чуждавшееся праведных высот.

Когда Природа властно кличет, надо

Идти туда, куда она зовет.

Она мечту влекла в иной полет;

И юноша любил поля и горы,

Морской прибой и солнечный восход,

Березняки любил, дубравы, боры,

И голосистых птиц ликующие хоры.

Когда темнили тучи небосвод,

Когда свергались молнии потоком,

На хлещущий разгул огня и вод,

Застывши на утесе одиноком,

Взирал он жадным, восхищенным оком.

Он радовался, если буйство гроз

Сменялось беспощадным солнцепеком;

Он звал метель, приветствовал мороз:

Он другом всех стихий и сил стихийных рос.

Вполне бездарен с точки зренья скряги,

Не вырос он в умелого дельца.

Копить монеты, ценные бумаги,

Златого чтить по-жречески тельца —

Не дело для младого удальца:

Куда милей бродить по летним долам…

Богатство — пыль? О нет, скорей — пыльца!

И, как цветок пыльцу дарует пчелам,

Он деньги раздавал своим друзьям веселым.

Сколь безотраден старой дружбы пыл,

Коль старые друзья — за океаном!

Но, если б он забыл, кого любил,

То бессердечным был бы истуканом.

Тоскуешь? Одолей тоску обманом:

Наполни взор блистанием озер,

Окутай сердце утренним туманом,

Душой отправься в луговой простор —

Уныние лишь так берется на измор.

Влюбился он в задумчивую фею —

Науку, и к нему Наука льнет.

А девять мудрых Муз бок-о-бок с нею

Веселый, дружный водят хоровод.

И мил математический расчет,

И живопись желанна в час досуга,

И гордые аккорды звонких нот.

И властно за предел земного круга

Поэзия влечет — надежная подруга.

Меж двух ручьев обрел скиталец дом,

И скромно зажил добрым господином.

Ручьи струятся розно, а потом

Сливаются в течении едином:

Журчит поток по радостным равнинам,

Прохладен и прозрачен искони.

И злакам, и деревьям-исполинам,

И в знойные, и в пасмурные дни

Благотвори, вода, — играй, теки, звени!

Беги, вода, и по каменью прядай —

И тихим озерцом, чиста, светла,

Содейся там, где бурою громадой

Замшелая возносится скала.

Там жимолость обильно расцвела,

Там вязы возвышаются, и буки,

Не там ли, у корявого ствола

Сыскав приклон, и книгу взявши в руки,

Любезно помечтать служителю науки?

И там, наедине, за часом час

Наставник ищет мира и свободы,

Покинув опустелый школьный класс.

Как любят мудрецы и сумасброды

Блуждать на лоне девственной Природы!

Здесь шепчет ветер, шелестит листва,

Щебечут птицы и лепечут воды —

А все же слышно, как растет трава,

Иль сонный жук ползет, шурша едва-едва.

О, волшебство! Каким английским словом

Наречь сие? Названий нет, как нет:

В краю британском, сером и суровом,

Их не измыслил ни один поэт.

Лучами солнца всякий лист согрет,

И каждая былинка осиянна.

Здесь вездесущи лавр и бересклет,

Здесь царство клена, ясеня, платана —

И не видать нигде ни лорда, ни тирана.

Звеня, журча, струятся два ключа

Вблизи утеса. Здесь покой, дремота.

Здесь олеандры, тисы, алыча

Теснятся подле маленького грота.

Здесь мыслям нет узды и укорота,

Здесь ни души на много миль окрест!

Мечтай весь день, коль явится охота!

Здесь лучшее средь лучших здешних мест,

И приходить сюда вовек не надоест.

Приди, присядь под вязом или буком —

И с Мильтоном внимай напеву Муз,

Бесстрашно плавай с капитаном Куком,

Сражайся там же, где сражался Брюс;

И римской роскоши изведай вкус,

Раздумьем упоительным окутан.

Любимый томик — невеликий груз:

Потянет полистать — и вот он, тут он.

И Голдсмит при тебе, и многомудрый Ньютон.

Щебечет птица, и звенит оса,

Цветочный венчик дышит ароматом…

Забраться бы в укромные леса

И век не покидать их! — но куда там:

Закрыт заветный том перед закатом,

Дочитана последняя глава —

Пора домой… Крылатым провожатым

Вокруг витает серая сова:

Уже вступила ночь в законные права.

Вот так учитель коротает время

Среди занятий школьных и забот…

Никчемной суеты мирское бремя

Влачи кто хочет, лей напрасный пот!

Наставник же сыскал себе оплот

В лесах, в уединении счастливом —

И флейту иногда в леса берет,

И, внемля птичьих песен переливам,

Родным, шотландским он ответствует мотивом.

1804

Джордж Мак-Индоу

(1771–1848)

Сыр и виски

(На мотив «Милашка, прости мне вранье»)

Мы с Вилли беспутным — хоть верь, хоть не верь! —

Забыли про свары и драки:

Друг друга мы потчуем виски теперь

И сыром… И это не враки, не враки,

Ей-Богу, приятель, не враки!

Чаек да леденчик? Хорошенький пир

Для пьяницы и забияки!

Лишь виски лакаю, да трескаю сыр —

Хоть режьте, а это не враки, не враки,

Хоть режьте, а это не враки!

Ужели пристало нагуливать жир,

Иль жить голоднее собаки?

Целебное виски, питательный сыр!

Без них — околею, и это не враки,

Ей-Богу, приятель, не враки!

Да я бы в горящий ворвался трактир,

Откуда сбежали гуляки —

И допил их виски, дотрескал их сыр!

Не веришь? А это не враки, не враки,

Не веришь? А это не враки!

Форель

(На мотив «Милашка, прости мне вранье»)

Нашел преогромную нынче форель —

И сцапал братишка мой Джеми:

Погибшую вынесло рыбу на мель…

И Джеми хвалился добычей пред всеми,

Хвалился добычей пред всеми.

Близ нашего дома, чиста и светла,

Речушка стремится сквозь ельник.

Форель подле берега ночью спала —

И камнем злодейски пришиб ее мельник,

И камнем пришиб ее мельник!

А мы, из добычи изъяв потроха,

Форели провялиться дали,

А после — сварили. Ох, вышла уха —

Какой отродясь короли не едали,

Клянусь: короли не едали!

Такая форель — преотличный обед,

А вкусный — хоть вылижи плошки!

Мы все уписали. А хвост и хребет

Желанной поживою стали для кошки,

Желанной поживой для кошки.

Хоть каждому чудилось: лопнет живот —

Но мы это чудище съели!

И дружно сказали: пускай, что ни год,

Исправно в речушке плодятся форели,

Плодятся такие форели!

Миллион картофелин{*}

В ноябрьский день, сквозь дождь и грязь,

На кляче хроменькой трясясь

К востоку, в Кумберно,

Где жил помещик, алчный лэрд,

Вез дань двухмесячную смерд:

Он задолжал давно.

Сидел помещик за столом,

Вливал в утробу джин и ром.

«Ба! Джонни, старина!

Что слышно дома? Как дела?

Кобылка все еще цела?

А дети? А жена?

А твой работник? Жив-здоров?

И сколько ж у тебя коров?

Каков у них приплод?

А сколь овса, пшеницы, ржи,

И сколь картофеля, скажи,

Собрал ты в этот год?»

«И, барин! — молвил Джон в ответ, —

Куда там! Жита нет как нет;

И не было телят!

Худые, право, нонче дни —

А плату все же знай, гони,

Коль гнать ее велят!»

И вынул Джон мошну. Была

Мошна истрепана дотла —

И сколь была худа!

И деньги фермер отсчитал —

А лэрд наполнил вновь бокал

И кисло хмыкнул: «Н-да…»

Мой Джон молчал, нахмурив лоб…

А лэрд исправно деньги сгреб,

Считая каждый грош.

«Я пью твое здоровье, Джон!

Уж не серчай: ты мне должон…

Авось не пропадешь!»

И Джону тоже дал стакан —

А Джон обдумывал обман…

Покуда правил путь,

Лишь об одном гадал бедняк,

Раскидывал мозгами: как

Помещика надуть?

И начал, в ход пуская лесть:

«О, ваша милость, ваша честь!

Имеется у вас

Две сотни мер — запас неплох! —

Отменных лондонских картох —

Изряднейший запас!

— Я б, ваша честь… — (И в голове

Чесать зачал) — Я б меры с две

Просил бы на посев!» —

«Две меры? — лэрд сказал: — Шалишь!»

А Джон ему: «Две меры лишь

Прошу — вам не во гнев».

«Две меры как-нибудь найду…

Да оптом в летошнем году

Я сбыл весь урожай:

За меру — пол-гинеи… Что ж?

По эдакой цене берешь?

Бери, не обижай!

— А в розницу торговлю мне

Хоть по двойной вести цене —

Заботы полон рот.

Две меры там, три меры тут —

А покупатели все прут!

Ох, лень меня берет».

И с видом праведника Джон

Ответствовал, издавши стон:

«Простите, виноват!»

Казалось, нимб ему к лицу…

Да только Джону-хитрецу

И дьявол был не брат.

«У вас ума палата, вишь! —

(И Джон сложил в кармане шиш) —

Храни вас, барин, Бог!

Когда бы вас — да в короли,

Богаче нашенской земли

Никто б сыскать не смог!

— Эх, ежели бы вас — на трон!

Ведь вы умней, чем Соломон!

Вы — светоч, вы — алмаз.

Благословляю вашу мать!..

Богаты вы! Хотите стать

Богаче во сто раз —

Богатым, как библейский царь?»

И Джон, преопытный рыбарь,

Смекнул: «Теперь — молчок!

Ведь барин жаден, что лосось:

Полюбопытствует, авось, —

Проглотит мой крючок!»

И Джон тихонько сел на стул;

А глупый лэрд и в ус не дул.

И вот наживку лжи

Забросил фермер: «Чепухи

Прошу от вас… Хе-хе… Хи-хи…» —

«Чего тебе? Скажи!»

«Купил бы оптом, — начал Джон, —

Я клубней ровно миллион:

Хорош картофель ваш!» —

«Как миллион? — и тут же лэрд

Осекся: — Что ж… Я милосерд!

А сколько денег дашь?»

«Я чай, сто тысяч — это куль.

Кулей с десяток не возьму ль?» —

«Бери, но дай монет

За дюжину!» А Джон спросил

Перо, бумаги и чернил,

И хмыкнул: «Спору нет!

— Но, хоть ни барин мой не вор,

Ни я не вор, — а договор

Тут надо подписать:

Цена уж больно велика!

Весной сочтемся — а пока

Приложимте печать!..»

Сто двадцать миновало дней.

Посеву срок. И Джон — бедней

Былого! — тут как тут:

«День добрый, сударь!» — «Здравствуй, брат!

Четыре месяца подряд

Мешки лежат и ждут!»

«Я клубни счесть, увы, должон —

Весь миллион! — ответил Джон. —

Ой, барин, трудный счет!

И я помощника беру:

Пущай назавтра ввечеру

Мой Тэм со мной придет.

— Ей-ей, дорога недолга!

Работник мой и ваш слуга

Считать помогут нам.

Часа в четыре — даже в три! —

Поспеем, как ни посмотри!

Что, барин, по рукам?

— А я позвал бы вас в трактир,

И угостил бы там — хоть пир

И не был бы горой!

Ведь помню про стакан вина,

Что с вами выхлестал до дна

Осеннею порой!»

Помещик был весьма польщен,

И руку Джону стиснул он,

И хлопнул по плечу:

«Не поспешай! Придешь опять

В удобный день: тебя стеснять

Ничем я не хочу».

…Работник Тэм был харей схож

С блином — гнуснейшая из рож!

Ввалились мужики

Нежданно к барину — с утра:

Считать картохи, мол, пора,

Опорожнять мешки!

Прилежный счет ведя затем,

Слуга помещичий и Тэм

Намаялись весьма…

Гласила не про них молва:

«Ум — хорошо, а лучше — два» —

Там не было ума.

А Джон с помещиком в кабак

Пошли, покинув бедолаг —

Попить пошли, поесть…

Вернулись. Барин изумлен:

«Ужель еще не миллион?» —

«Нет, сударь… Тысяч шесть».

И лэрд на самом склоне дня

Явился вновь, крестьян кляня:

«Эй! Сколь же клубней здесь?

Не миллион ли?» На вопрос

Ответил Тэм, прочистив нос:

«Подсчет окончен весь…»

И, перебив, продолжил Джон:

«Какой там, барин, миллион?

Ведь я не идиот!

Нет, натрясли из десяти

Мешков — уж ты меня прости! —

Лишь сорок тысяч… Вот![3]

— Ты, барин, лишку не серчай, —

Не то огреем невзначай…»

Помещик рявкнул: «Вон!» —

«Потише, барин! Мне должон

Ты неустойку!» — молвил Джон,

Изобразив поклон.

Судья, знаток подобных дел,

Решив, что фермера хотел

Нещадно лэрд надуть,

Назначил штрафу — сто гиней!

И Джон хихикнул: «Впредь умней,

Любезный барин, будь!»

Томас Каннингэм

(1776–1834)

Стихи на кончину Бернса

Черна была, угрюма ночь —

И ветер лютовал.

Свергались молнии сквозь тьму,

Хлестали в ребра скал.

В ущелье горном грохотал

Немолчный водопад,

И буйствовал морской прибой

У каменных громад.

Сидел близ них, угрюм и тих,

Взирая на валы,

Простой поэт, еще ничьей

Не ведавший хвалы.

Он слушал, как полночный шторм

Ярится и ревет;

Как тяжко бухает волна,

Врываясь в гулкий грот.

Гремела ночь, ревела ночь,

И вспыхивала высь;

Но вдруг печальные слова

Неслышно раздались:

«— Горюй, Шотландия! Пришел

Безблагодатный час.

Рыдай, Шотландия! Певец

Бессмертный твой угас.

— Он так любил наедине

В глуши бродить лесной,

Внимая щебету пичуг,

Ликующих весной!

— Любил он хаживать в поля,

С отрадой глядя, как

Сияют летние лучи,

Лелея хлебный злак!

— А осенью, когда ссыпать

В амбар пора зерно,

Любил он молвить: сколько благ

Природой нам дано!

— Любил воспеть он свист ветров

И туч тяжелый бег,

Когда зима несла мороз

И насылала снег.

— Скорбите, славные певцы!

Ваш дружеский союз

Померк — ушел блестящий бард,

Слуга людей и Муз.

— Скорбите все, кто укротить

Стремится произвол!

Поэт-боец, поэт-герой

Ушел — навек ушел.

— Скорбите все, кто беднякам

Торопится помочь:

Добрейшею была душа —

Да отлетела прочь.

— И тщетно станет клеветник

Скрипеть своим пером!

Певцу — заслуженный венец,

А подлецу — сором!

— Живи, чудеснейший поэт, —

Живи в своих стихах,

Доколе весь юдольный мир

Вернется в тлен и прах!»

И смолк неслышимый глагол

На диком берегу.

А кто глаголал, и кому —

Поведать не могу.

Дамфриз,

15 августа 1797

Ричард Голл

(1776–1801)

Сколь чудно, сколь тихо!

Сколь чудно, сколь тихо на раннем рассвете!

Сколь робко выходит заря в небеса!

И все представляется в розовом цвете,

На всяческом злаке блистает роса…

А сколь восхитительна юная Анна!

Рассвет ее жизни — ужели бледней?

Учтива, правдива, прекрасна, желанна

Любимая дева! Расстанусь ли с ней?

Плыви себе за море, витязь наживы!

Поборник разбоя, вздымай паруса!

Летучи все помыслы ваши, и лживы —

Но вечны и верны любовь и краса!

Торгуйте, лютуйте, искатели злата,

Пытайте удачи средь бурных морей…

Податься в купцы? Превратиться в пирата?

Проститься с любимой? Да сдохну скорей!

Элегия на кончину Пышки Лиззи, трактирщицы

Она мертва! Не лжет молва!..

Ох, Смерть-старуху черта с два

Проймут крепчайшие слова!

Махнул Скелет

Своей косой из удальства —

И Лиззи нет.

О Смерть, несмысленный Костяк!

Тобою всяк влеком во мрак:

Мудрец, дурак, богач, бедняк —

Дворцов и хижин

Ты гостья лютая, — и всяк

Тобой обижен.

Да будь тобой, скотина, взят

Купчина иль аристократ —

Бояться ль эдаких утрат,

Таких потерь?

Но Лиззи взять и ввергнуть в ад?

О Смерть! О зверь!

Столичные пропойцы вой

И стон подъемлют хоровой:

Осиротели мы впервой —

О да, о да!

О, плачьте, плачьте всей братвой:

Пришла беда.

Мы, сдвинув шапки набекрень,

Перебродивший пить ячмень

Ходили к Лиззи, что ни день:

Хватало сил!

Кому, скажите, выпить лень? —

И каждый пил.

Второй такой трактир едва ли

Найдешь. На вывеске клевали

Друг дружку, и нещадно драли

Два петуха{*}.

Уютный был в укромном зале

Притон греха!

Бывало, достигаем цели —

И шутит Лиззи: «Вновь! Ужели?

Глядите: пудинги поспели,

И битый час

Уже томятся! Еле-еле

Дождались вас!»

И мы садились близ огня,

Грошами скудными звеня…

Была — поддержит пусть меня

Всяк бедокур! —

Копченых Лиззина стряпня

Вкуснее кур!

Никто не потчевал сытней,

Чем Лиззи, нашенских парней!

И лук в овсянке был у ней,

И уйма перцу!

Обилье пряностей — ей-ей,

Всегда по сердцу!

Мы наедались до отвала,

Да все подчас казалось мало —

И сколько ложек вновь стучало,

И длился ужин!

В таком трактире зазывала

Навряд ли нужен!

Уместна ль к ужину вода?

С водой у нас была вражда!

Зато дружили без вреда

Мы с папским{*} виски:

Стакан-другой — и вновь айда

Жевать сосиски!

А уж востер был язычок

У Лиззи!{*} Всяк буян — молчок!

Сдерзишь — подцепит на крючок,

И снять не смогут!

И слушать будешь, дурачок,

Всеобщий гогот!

Пустел бочонок или мех,

Гремели говор, пенье, смех —

И новых жаждало утех

Младое племя!

И мчало время без помех —

Златое время…

Вставала, наконец, Луна,

Звала весь мир в объятья сна

(И упырей звала она

Из-под земли) —

И мы, набравшись допьяна,

Домой брели.

Глаголет колокола медь:

«Прости-прощай, питье и снедь!»

Покойницу не отогреть…

Нам жизнь — обуза,

И безутешно будет впредь

Пустое пузо!

Молчу. Бессильны все слова.

Расти, могильная трава!

Покойся, Лиззи. Ты мертва.

Зарыли гроб.

Но я поцеловал сперва

Беднягу в лоб…

Прощайте, славные года!

Худая нынче нам еда —

Кутьи вкусите, господа,

Из общей миски…

И распрощайтесь навсегда

С дешевым виски!{*}

Послание к Роберту Бернсу

О Робин, взысканный сполна

Судьбой и Музой! Пей до дна!

О, помоги тебе жена

Шутить и петь —

И вдохнови тебя она

Теперь и впредь!

Да, Роберт Фергюссон умолк…

(В кредит он жил, и пил он в долг —

Но ведал в стихотворстве толк,

И был мастак!)

Уж лучше б умер целый полк

Худых писак!

Да, юного поэта жаль!

В Шотландию пришла печаль.

Но Муза наша навсегда ль

Сомкнет уста?

Цела шотландская скрижаль,

И не пуста!

Я верю: в рай ушел, не в ад

Орфея избранный собрат:

Грешил — да не был виноват!

И наизусть

Его твердят и стар и млад.

Грешил? И пусть!

И в день убогих похорон,

Внимая общий вопль и стон,

Вручил кудесник Аполлон

Тебе свой дар!

И слышат Бернсов лирный звон

И млад и стар!

И Муза, девица-краса,

Тебе являла чудеса;

Она вела тебя в леса,

И там ты мог

Услышать жизни голоса,

О полубог!

Подхватывают холм и дол

Звенящим эхом твой глагол;

Навеки славу ты обрел.

О наш поэт,

Ты — царь поэтов! Твой престол —

Весь белый свет.

Не брат, как вижу, Бернсу черт!

Поэта чтят и смерд и лорд:

Он безупречный взял аккорд,

И трель чиста!

Любой шотландец нынче горд —

И неспроста.

Как я люблю в июльский зной

Читать, простершись под сосной!

А томик твой всегда со мной —

Истрепан, худ…

Как восхищает глубиной

Твой звучный труд!

Здесь нет поэзии преград!

Часы бегут, года летят…

Звучат стихи на грустный лад —

И хоть заплачь!

А сменишь лад — я буду рад

Пуститься вскачь!

И прохиндеев, и шутов

Ты плеткой отхлестать готов:

А уж у плетки — семь хвостов!

О, что за плеть!

Ты всех мерзавцев и скотов

Сумел огреть!

Пусть неумелая хвала

И недостойна, и мала —

Но славить славные дела

Певцу — к лицу!

Иль Муза втуне отдала

Свой дар певцу?

Теперь, всесильный стихоплет,

Прощай! Неудержимый ход

Часов опять меня зовет —

Увы и ах!

И буди здрав за годом год —

Врагам на страх!

На кончину Бернса

(Послание к некоему другу)

Сколь дивна ты, шотландская свирель!

О, сколько песен скрыто в тростнике!..

Трепещет упоительная трель,

Звучат слова на звонком языке.

Была свирель у Аллана в руке:

Знаток природы и людских сердец,

Он пел о всяком древе и цветке,

Он пел, как Пэти мирно пас овец —

И Мэгги обнимал, влюбленный сорванец!

Бродить бы мне вблизи журчащих вод,

Иль под ольхою нежась, птичий хор

Внимать! Неспешен сельской жизни ход,

Сокровища Природы тешат взор.

Какой роскошный луговой простор,

Как жаворонок нежит чуткий слух!

Вседневные заботы наши — вздор.

Беспечен, весел юноша-пастух:

Здорова плоть, и в ней гнездится бодрый дух.

О! Роберт Бернс, бессмертный менестрель,

Был не любитель жизни городской!

Его примером взял я — и досель

Алкаю славы с жаром и тоской.

Но кто же знал, что недалек такой

Ужаснейший, непоправимый день —

Что вечный к Бернсу близится покой?

Страна! Одежды черные надень!

Угас поэт, сошел под гробовую сень.

Горюй, Шотландия… Но, впрочем, нет!

Отри слезу, расправь скорее грудь:

Поэт ушел. Да здравствует поэт!

Я верю: есть меж нами кто-нибудь,

Кому дано бестрепетно дохнуть

В нетленную шотландскую свирель —

И новый Бернс на тот же ступит путь,

Что Роберт Бернс прокладывал досель…

О Бальфур мой! Дерзай, преследуй ту же цель!

Тебя природа вдохновит, мой друг;

Ты нашу лиру посрамишь едва ль!

Пускай рыдают нынче все вокруг —

А ты уйми тоску, смири печаль,

Прославь страну свою и вширь и вдаль!

Чтоб гордым был по-прежнему народ,

Чтоб души стали чище, чем хрусталь —

Пускай вовек поэзия живет,

О, пламенный творец и честный патриот!

На посещение домика, в коем родился прославленный Роберт Бернс. Писано осенью 1799 года

Обветренный, убогий дом!..

Но в нем великий наш поэт,

Шотландский гений, в первый раз

Открыл глаза, увидел свет!

Кудесник Бернс! Впервые здесь

К тебе наитие сошло;

И получил ты свыше, бард,

Непогрешимое стило.

Слетает наземь желтый лист,

Царит осенний хмурый дух.

Но лавр, тебе врученный встарь

Шотландской Музой — не пожух.

Поэт гляделся в светлый Дун,

В широкий ток журчащих вод,

И пел: «Беднягу зришь ли ты,

Что вдаль бредет и слезы льет?»[4]

И у хрустальных этих волн

Досель растет невдалеке

Ольха — любили Роб и Джин

Сидеть под ней, щека к щеке.

В июльский зной среди холмов

Бродил поэт, любивший тишь;

А после пел на берегу

Про маргаритку и про мышь.

Бессмертен стих его литой!

А сердце замерло в груди,

И над могильною плитой

Шумят осенние дожди…

Ушел поэт, ушел навек

В иной, непостижимый мир…

Сама Природа слезы льет:

«Шотландия, где твой Шекспир?»

Прощание с Айрширом

Край печальный, край счастливый,

Незабвенный тихий край!

Край печальный, край счастливый,

Говорю тебе: прощай!

Славный Дун в лучах заката

Вдаль стремится — светел, тих…

Подле струй твоих когда-то

Сочинил я первый стих.

О, прощай, приют влюбленных

Средь густых плакучих ив!

О, прощай, простор зеленых,

Радостных лугов и нив!

Други! В памяти храните

Расставанья горький час.

О, как больно резать нити,

Что давно связали нас!

Други! Не могу иначе —

Ухожу… Скажу всерьез:

Много ль толку в вашем плаче?

Я не стою ваших слез.

Край печальный, край счастливый,

Незабвенный тихий край!

Край печальный, край счастливый,

Говорю тебе: прощай!

Томас Кэмпбелл

(1777–1844)

Ода памяти Бернса

(Писана в 1815-м)

Ты вознеслась, душа поэта —

Чредой бессмертных песнопений

Заоблачную полнить высь!

Но днесь покинь обитель света

И к нам спустись, крылатый гений, —

И здесь на торжестве явись!

Любые ссоры да раздоры,

Как демоны от слов молитвы,

От песен Бернса мчатся вон!

Восславил он леса и горы,

И восхвалил былые битвы,

И пиршественных кубков звон!

Любовь он пел — резвясь, играя:

Смятение души и тела,

Нежнейший, благодатный жар!

Дитя утраченного Рая —

Любовь! — о, как ты уцелела,

Неотнятый небесный дар?

А кто не помнит строк щемящих

О милой — и умершей! — Мэри?

Как пусто без нее в глуши

Лесной, — как неприютно в чащах!..

Рыдайте, если вы не звери,

У коих нет людской души!

Он пылко утверждал, и гордо:

«Никто не должен быть унижен

Вовеки, молния и гром!

Ужель сельчанин хуже лорда?»

И благородной бедность хижин

Казалась под его пером!

Не у его ли колыбели

Стояла невидимкой лира, —

И заводила Муза речь

О духах ливня иль метели,

О голосах иного мира,

И о героях древних сеч?

Пространным Баннокбернским лугом{*}

Проходит юноша-оратай

И шепчет Бернсовы слова,

Взрывая почву тяжким плугом…

Трудись! А будет нужно — ратуй!

Честь предков доблестных жива!

Изгой шотландский, на чужбине

Творенья Бернсовы читая

От Каледонии вдали,

Не забывает и поныне

О прелести родного края,

О радостях родной земли.

И даже в джунглях на привале

Твердит его стихи служивый!

Шотландский воин вспомнить рад,

Как ливни дома бушевали,

Как ветерок витал над нивой,

Как низвергался водопад.

Зовет Поэзию презренной,

Шипит: «Зачем забава эта?»

Философ-материалист.

Но жизнь покрыта грязной пеной —

И лишь старанием поэта

Поток житейский станет чист.

Сколь часто песни говорят нам:

Священные родные стяги

Пора вздымать — зовет война!

И в сухопутном поле ратном,

И средь морской соленой влаги

Так песня храброму нужна!

Вот над геройскою могилой

Слова и залпы отзвучали,

А дальше — недосуг и лень

Скорбить… Но с вящей, вещей силой

Поэт, исполненный печали,

Восславит доблестную тень!

Пал Эдвард{*} мой, храбрейший воин!

О Бернс! Не гневайся, не сетуй

На то, что в песне о тебе

Мой друг помянут! Он достоин

Хвалы. В строфе, любовно спетой,

Он жив наперекор судьбе!

Великий Бернс! Равно ты дорог

И селянину, и солдату,

И мудрецу, и простаку —

Лишь негодяю вечный ворог…

Прими бессмертие, как плату

За каждую свою строку!

Ты жив, пока щебечет птица,

Пока ручьи журчат по чащам,

Пока гроза гремит в горах…

И кто посмеет не склониться

Перед надгробием, хранящим

Бессмертного поэта прах?

Гью Эйнсли

(1792–1878)

Сбирайся живее!

Ты ль не любишь, милашка,

Холмистых земель,

Где поет на просторе

Пастушья свирель?

Солнце светит вовсю,

Воздух чист и горяч.

Сбирайся живее —

И на-конь, и вскачь!

Ты ль не слышишь, милашка,

Щегла и дрозда?

Не тебя ли зарянка

Зовет из гнезда?

Не к тебе ль ковыляет

Напыщенный грач?

Сбирайся живее —

И на-конь, и вскачь!

Ты ль не помнишь, милашка? —

Над светлым ручьем,

Одинок и уютен,

Возвышается дом…

Нет, не скроешь румянца —

И взора не прячь!

Сбирайся живее —

И на-конь, и вскачь!

Домашний очаг

Идем пылающий рассвет

Встречать на берегу;

Благоухающий букет

Сбираем на лугу;

На сеновале спим подчас,

А иногда в стогу, —

И тем сильнее тянет нас

К родному очагу!

Люблю глядеть на облака

И радугу-дугу…

Травинку, пташку и зверька

Люблю и берегу!

А вечером всего милей

В приятельском кругу —

Пора вернуться из полей

К родному очагу!

Шальные дни{*}

«— Ребятки, вот уж полночь бьет,

И честной повсеместно храпит народ!

Говорю вам опять:

По домам — да и спать!»

Не внемлют ребятки — ватага пьет:

«— Утихни, пустомеля Кэт!

— Налей-ка нам сызнова эля, Кэт!

Да неужто же нам

Разбрестись по домам?

Наступила шальная неделя, Кэт!

Ужель не вдоволь припаса, Кэт?

— Нынче пьем до рассветного часа, Кэт!

Нынче наша пора!

Мы гульнем до утра!

Эй, пива живее! И мяса, Кэт!

— Что ни день — забота: работа, Кэт;

До седьмого трудимся пота, Кэт.

Ох, пора отдохнуть

Хоть зимой, хоть чуть-чуть! —

И нынче нам клюкнуть охота, Кэт.

— Наполни кружки снова, Кэт!

Неси на закуску мясного, Кэт!

Ай да радостный пир!

Покинуть трактир

Грешно было б — честное слово, Кэт!»

Прощание со страной Бернса

Я опять говорю «прощай»,

И гляжу, не скрывая слез,

На любезнейший сердцу край!

Не шутя повторю, всерьез:

Я душой в эту землю врос…

Грустный голос холмов и рек,

И ветров, и рассветных рос

Нынче внемлю: «Прощай навек!»

Час прощания столь тяжел!

Понимаю, надежды нет:

Не вернуться в шотландский дол,

Чтобы алый встречать рассвет!

Здесь роскошен весенний цвет,

Здесь веселый журчит ручей…

Нынче будет последний спет

Гимн отраде моих очей!

Ты прекрасней всех прочих стран,

Расставаться с тобой — беда!

Знаю: тает в горах туман,

Иссякает в ручьях вода,

Гибнут замки и города…

Но возлюбленный окоем

Не изменится никогда —

Он бессмертен в сердце моем!

Строки, сочиненные по случаю годовщины со дня рождения Бернса

Написано поздним вечером, на горном перевале у Вермонтской границы

Когда я славил в прошлый раз

Бессмертного поэта,

Сверкало солнце, как алмаз, —

О, сколько было света!

Теперь пою в чужой земле…

Здесь тучи низки, серы,

Здесь укрываются во мгле

Чащобы и пещеры.

Не внемлю дружественных слов,

Не слышится привета.

Январский мир весьма суров,

И далеко до лета.

До поднебесья восстают

Верхи мохнатых кряжей.

Природа! Ты предстала тут

Угрюмой, дюжей, ражей.

Но вспомню Бернсову хвалу

Приволью и безлюдью —

И дышится в моем углу

Медвежьем полной грудью!

Здесь, в чужедальней стороне, —

Простор людскому праву;

И Бернсу этот край вполне

Пришелся бы по нраву!

За Бернса пьют шотландцы днесь

Вино из полной чаши.

И гордостью — и там, и здесь! —

Пылают души наши.

25 января 1823

Примечания

Переводчик от души надеется, что книга, которую читатель держит в руках, сможет в известной степени послужить «визитной карточкой» для огромной антологии, составленной долгими, кропотливыми трудами писателя, поэта-переводчика и литературоведа Евгения Витковского.

Проделав огромную изыскательскую работу, проштудировав многие тысячи оригинальных шотландских текстов, Евг. Витковский обнаружил и «открыл» никому в России дотоле не ведомые произведения, созданные сотнями превосходных поэтов-шотландцев.

Сборник «Из шотландской поэзии XVI–XIX вв.» — доля работы, внесенная в возникшую антологию лишь одним переводчиком. По соображениям чисто композиционным, а также «географическим» (например, исключены авторы-англичане, писавшие оды на кончину Бернса, и т. п.), — представлена доля эта не целиком, но с достаточной полнотой.

Переводчик искренне благодарит Евг. Витковского, Ник. Винокурова, О. Кольцову, А. Кроткова, Ю. Лукача, Вл. Резвого и других авторов, работающих на сайте «Век перевода», за добрые отзывы и дружелюбные советы.

Александр Скотт (1525?–1584)

Единоборство телесное и словесное меж Виллом Адамсоном и Джонни Симом близ хутора Дрэм

Это ироническое описание сельского поединка числится среди хрестоматийных произведений старой шотландской поэзии. За исключением особо оговоренных случаев, здесь и далее — примечания переводчика.

Александр Монтгомери (1545–1598)

LI. О соловей, жилец росистых рощ …

Согласно поверью, чтобы спеть самую прекрасную песнь, соловей прижимается грудью к терновому либо иному шипу, доколе из соловьиного сердца не хлынет кровь.

LXIII. Поэт заверяет, что не им сочинена рифмованная хула на эдинбургских девиц

Нрав у Монтгомери был, судя по всему, далеко не ровным… Как много лет спустя написал Вл. Орлов о П. А. Катенине, «он обладал поистине редкой способностью ссориться с писателями». В конце концов, по Эдинбургу (и не только там) начали ходить листки с чьими-то виршами, которые метили в людей влиятельных и злонамеренно подписывались именем Александра Монтгомери. Кто-то, не лишенный стихотворных способностей, изо всех сил пытался насолить опальному поэту, и Монтгомери был вынужден защищаться.

Король Иаков I (?) (1566–1625)

Празднество в Пиблзе

Некоторые источники утверждают, что небольшая поэма «Празднество в Пиблзе» принадлежит перу «неизвестного автора» и создана между 1430 и 1450 гг.

Но составители антологии «Miscellany of Popular Scotish Poems. William and Robert Chambers. London and Edinburgh. 1870», которую мы находим весьма надежным изданием, уверенно приписывают «Празднество в Пиблзе» перу короля Иакова I (1566–1625).

Аллан Рамзей (Рэмси) (1686–1758)

Элегия на кончину Джона Купера, церковного старосты. Anno 1714

• Ему, грозе окрестных шлюх…

По тогдашним шотландским законам, церковный староста имел полновластное право задерживать и заточать гулящих девок. Он же налагал внушительную денежную пеню на всякого мужчину, если тот бесчинствовал, пьянствовал и пользовался продажными любовными услугами.

• Священник да услышит речь // Бедняги Джона…

Шотландское народное поверье утверждает, что бродячий мертвец или призрак не упокоится, покуда не исповедуется в совершенных грехах перед священнослужителем.

Роберт Бернс (1759–1796)

Праздник Всех Святых

«Праздник Всех Святых» написан поздней осенью 1785 года, в Моссгиле. Поэма содержит больше старинных шотландских слов, чем любое другое произведение Бернса, поэтому в первом (Кильмарнокском) издании автор снабдил ее пространными примечаниями, которые приводятся ниже и берутся в кавычки. Остальные комментарии, за вычетом случаев, оговоренных особо, принадлежат британскому издателю.

Стихотворный размер и строфика поэмы повторяют размер и строфику «Христовой церкви на лугу» — юмористической шотландской поэмы, созданной в шестнадцатом веке и предположительно принадлежащей перу короля Иакова I. Бернс наверняка прочел эту знаменитую вещь в антологии, составленной Рамсеем.

Канун Праздника Всех Святых (ночь на 31 октября, так называемый Halloween) справляется в Шотландии поныне, однако теперь даже сельчане полностью избавились от суеверных страхов, а среди городской молодежи Halloween давно и прочно выродился в балаганное шутовство.

Воспроизводимым ниже авторским примечаниям Роберта Бернса предшествует следующее вступление:

«Большинство читателей уразумеют сию поэму достаточно хорошо; но памятуя о тех, кому незнакомы обряды и обычаи страны, где происходит действие, добавляем заметки, толкующие о главных видах ворожбы и гаданий, творимых в эту ночь и столь исполненных пророческого смысла для крестьян Западной Шотландии. Страсть заглядывать в грядущее составляла во все века и у всех народов поразительную сторону неразвитой людской натуры; и философический ум, ежели таковой удостоит Автора прочтением, позабавится, глядя на пережитки суеверия, бытующие меж нашими наиболее непросвещенными соплеменниками».

Заметка к заглавию:

«Канун Праздника Всех Святых считается особой ночью, когда ведьмы, дьяволы и прочие злонамеренные твари вырываются на волю, дабы творить во мраке угрюмые козни; также сказывают, будто воздушный народец фей и эльфов справляет в эту ночь некую славную годовщину».

1. «Невысокие, романтичные, скалистые, зеленые холмы неподалеку от древнего поместья графов Кэслз (Кассилис)».

2. «Примечательная пещера подле усадьбы Колин, именуемая Колинским Гротом; знаменита в шотландской истории как уголок, излюбленный феями».

3. «Любовными подвязками» звались ленты, обернутые вокруг лодыжек и завязанные особым двойным бантом. Извещали окружающих: сей молодец влюблен! — Примечание переводчика.

4. «Первый обряд, совершаемый в канун Праздника всех Святых: каждый выдергивает из гряды кочерыгу, или цельный капустный кочан. Люди движутся бок-о-бок, закрыв глаза, и должны выдернуть первую попавшуюся на пути кочерыжку. Особенности кочерыги — крупная попалась или мелкая, прямая или скрюченная, — пророчески соотносятся с обликом и статью наивеличайшего предмета всех этих гаданий: мужа либо жены. Ежели на кочерыгу налипла yird, сиречь земля, это означает tocher, сиречь удачу (или приданое); а вкус custock’а, то-есть сердцевины кочерыгиной, указывает на природные задатки и нрав супруга. Наконец, кочерыги — давайте именовать их привычным словом runts, или „хряпки“, помещаются куда-нибудь на притолоку; имена людей, коих случай занесет в дом, соответствуют, согласно очередности, в которой раскладывались хряпки, именам искомых супругов».

5. «Они отправляются на ток, и каждая трижды вытягивает наугад стебелек овса. Если у третьего извлекаемого колоса недостанет tap-pickle, сиречь венчающего зернышка, то особа, коей эдакое выпало, взойдет на брачное ложе в каком угодно качестве, кроме непорочного».

6. «Каление орехов — знаменитое гадание. Каждый орех, бросаемый в огонь, нарекают именем парня либо девицы; и сообразно тому, калятся ли орехи рядком-ладком, или отскакивают друг от друга, предрекаются развитие и итог взаимного ухаживания».

7. «Каждый, решивший успешно испробовать сию ворожбу, должен строго блюсти следующие правила: прокрасться в совершенном уединении к сушильной печи во дворе, метнуть в трубу клубок синей пряжи; смотать пряжу в новый клубок со старого; когда нитке настанет конец, ее удержит нечто, или некто; надлежит вопросить: „Wha hauds?“ т. е., „Кто держит?“ — из печной трубы донесется ответ: прозвучат имя и прозвание вашего будущего супруга».

8. «Возьмите свечу, отправьтесь наедине к зеркалу, съешьте перед ним яблоко; некоторые утверждают, будто при этом следует непрерывно расчесывать волосы; лицо вашего будущего супруга возникнет в зеркале, словно глядя в него через ваше плечо».

9. «Маленькая дрянь»: в подлиннике — «skelpie-limmer’s face», «распутная рожа». Бернс определяет это словосочетание как «технический термин в женской перебранке». — Примечание переводчика.

10. Битва при Шерамуре (Шерифмюйре) произошла в 1715 году.

11. «А верховодил…» Любопытно прочитать это имя — не весьма обычное — на могильной плите в Киркосуолде.

12. «Прокрадитесь наружу незаметно для прочих; посейте пригоршню конопляного семени, бороня посев чем угодно, что можно без труда волочить за собою. Время от времени повторяйте: „Глядел на коноплю! Глядел на коноплю! Пускай двинется за мною тот (или та), что станет любовью моей верной, и подберет семена!“ Оглянитесь через левое плечо, и увидите образ искомой особы собирающим разбросанные семена. Некоторые сказывают, будто следует призывать: „Иди за мной и объявись!“ — в каковом разе искомое лицо просто является позади. Некоторые пренебрегают граблями и говорят: „Иди за мной, ровняй сама (и сам ровняй)“».

Этот обычай наблюдался также в Англии.

13. «Выйдите наедине, или с друзьями — эта ворожба допускает чужое присутствие — к речке либо ручью, правящим течение на юг и расположенным на границе трех сопредельных усадеб; омочите левый рукав. Лягте в постель поблизости от горящего очага, перед коим развесьте смоченную одежду. Не засыпайте, ибо около полуночи явится видение, в точности схожее с великим предметом ваших вожделений. Оно перевернет одежду, чтобы та лучше просохла».

14. «Возьмите три плошки; налейте в одну чистой воды, в другую — замутненной; третью же оставьте пустовать. Завяжите человеку глаза; подведите к очагу, на коем оные плошки выстроены: он (или она) омочит левую пясть. Ежели угодит в чистую воду, будущий муж или жена явятся к церемонии свадебной незапятнанными; ежели случится омочить пясть в грязной воде — достанется вдовый, или вдовая; пустая плошка — с неменьшей достоверностью — предрекает безбрачие. Гадание повторяют трижды; всякий раз расстановку плошек изменяют».

Святая ярмарка

«Святая ярмарка» (1786) была навеяна стихами Роберта Фергюссона «Скачки в Лейфе» (Leith Races) и создана в том же размере. Из писем Бернса явствует, что весной 1786 года он прилежно изучал поэзию Фергюссона.

«Святой ярмаркой» называлось летнее собрание верующих, учиняемое под открытым небом на площади более-менее крупного городка или села.

Ниже следуют примечания британского издателя.

1. Резвая Джесс: Джесс Гибсон, дочь «Дуси-Нэнси», упоминаемой в кантате «Голь гулящая» (см. перевод Сергея Петрова).

2. См. Псалом I, 1 (в подлиннике — Псалом CXLVI, 5).

3. Муди, Смит, Пиблз, Миллер и Рассел — местные проповедники. Поэма Бернса принесла им немало неприятностей:

Миллеру, например, некоторое время остерегались давать обещанный церковный приход.

4. См. Книгу Иова, гл. I.

Естественнее предположить, что речь идет о проникновении дьявола в Эдем и последующем грехопадении Адама и Евы. — Прим. переводчика.

Видение

Поэма «Видение» (1786) делится на дуаны. Как сообщает Бернс, «дуанами Оссиан именует главы поэмы, изобилующей отступлениями. См. второй том его „Каф-Лоды“ в переводе Макферсона». В комментарии к британскому изданию говорится, что «Бернсу достало чутья и вкуса исключить из этой поэмы кой-какие строфы, сохранившиеся только в рукописи».

1. «Клан Уоллесов». — Здесь и далее, примечания, взятые в кавычки, сделаны самим Робертом Бернсом. Остальные, за вычетом особо оговоренных случаев, принадлежат британскому издателю.

2. «Вильям Уоллес».

3. «Адам Уоллес из Ричардтона; двоюродный брат бессмертному спасителю шотландской независимости».

4. «Уоллес, владетель Крэйги, что под началом Дугласа, графа Ормондского, вел шотландское войско в достопамятном сражении на берегах Сарка, приключившемся в 1448-м. Славную победу стяжали главным образом благоразумие и беззаветная храбрость неустрашимого владетеля Крэйги, скончавшегося от полученных ран вскорости после битвы».

5. Речь идет о «Добром Принце Чарли» (Bonnie Prince Charlie), Карле Эдуарде Стюарте (1720–1788) — потомке королевского рода Стюартов, претенденте на шотландский престол, жившем в изгнании. Принц Чарли сделался в Шотландии личностью поистине легендарной. — Примечание переводчика.

6. «Койл, король пиктов, от коего, сказывают, и получил свое имя Кайльский округ, лежит, сообразно преданию, погребенный неподалеку от фамильной усадьбы, принадлежащей койлсфильдским Монтгомери. Могила его сохранилась поныне».

7. «Барскимминг, поместье, принадлежащее секретарю министра юстиции».

Этот чиновник славился как отменно добросердечный отправитель правосудия. — Прим. переводчика.

8. «Катрин, поместье ныне покойного Доктора и ныне здравствующего Профессора Стюартов».

Отец был математиком, сын — религиозным философом.

9. «Полковник Фуллертон».

Будучи еще в невысоком чине, охранял Патрика Брайдона, автора книги «Путешествие по Сицилии».

10. Видимо, навеяно строками 41–67 из поэмы Александра Попа «Похищение Локона»:

«Знай, вкруг тебя несчетны духи вьются…»

(Перевод С. Александровского)

11. Ср. у Попа:

«Меж духов, что блюдут тебя досель —

Я, бдительный защитник, Ариэль».

(Перевод С. Александровского)

12. Ср. с «Ночными раздумьями» Юнга (Ночь Седьмая):

«…Коль скоро страсти буйствуют, и пасть

В трясину алчут, смрадное лакать

Гнилье, забыв о высшем вожделеньи?

Но и во сраме горьком горний блеск

Величья говорит, откуда пали…»

(Перевод С. Александровского)

13. Ср. со следующими строками из сатиры, написанной Битти на Буфо (Черчилля): «О слухах касаемо Изваяния, долженствующего быть воздвигнутым в Вестминстерском Аббатстве, дабы увековечить Память о некоем Авторе, почившем в Бозе»:

«Ужели здесь простым напевом Грей

Тревожил, жег, пленял сердца людей?

Ужель Пустынный Странник здесь посмел

С достоинством оплакать свой удел? <…>

Ужели здесь на Шенстоновский прах

Психея и Амур глядят в слезах?»

(Перевод С. Александровского)

14. Ср. с Овидиевым «Искусством любви», кн. III.

Мохлинская свадьба

• Нелл — Елена Миллер, одна из мохлинских «светских красавиц», дочка Джона Миллера, содержавшего в Мохлине трактир под вывеской «Сью». В 1791-м она вышла замуж за д-ра Маккензи, дружившего с Робертом Бернсом. Сын этой четы, Джон Уайтфорд Маккензи, антикварный торговец, умер в Эдинбурге, в 1884-м году.

Сэмюэл Томсон (1766–1816)

Послание к Роберту Бернсу

• Сэмюэл Томсон — ольстерский поэт, боготворивший Бернса и писавший стихи на шотландском диалекте. Получив гонорар за книгу, в которую вошло вышеприведенное «Послание», Томсон полностью израсходовал его на путешествие в Шотландию, где впервые повидал своего кумира лицом к лицу.

По-видимому, это стихотворение изначально было частным письмом, приложенным к почтовой посылке, ибо за ним следует «Постскриптум», в котором Томсон шутливо говорит: меняю целый фунт нюхательного табака на несколько новых Бернсовых строф.

Александр Вильсон (1766–1813)

Одинокий наставник

• Александр Вильсон (1766–1813) — выдающийся ученый-орнитолог, поэт, автор многих стихотворений, признанных классическими.

В мае 1794 г. Вильсон переехал из Шотландии в Северо-Американские Соединенные Штаты, где одно время служил школьным преподавателем.

Стихотворение «Одинокий наставник» написано в САСШ и вполне автобиографично.

Джордж Мак-Индоу (1771–1848)

Миллион картофелин

[Сия забавная повесть, излагающая, по всей видимости, некое действительное происшествие, извлечена из тома, озаглавленного «Поэмы и Песни; большей частью на шотландском наречии. Сочинение Джона Мак-Индоу. Эдинбург, 1805». Г-н Мак-Индоу родился в Глазго, где жительствует и поныне. Мы склонны полагать, что и в этой, и в некоторых иных своих пиэсах, сочинитель обнаруживает преизрядные таланты стихотворца-шутника; мы также почти уверены, что «Миллион картофелин» — хотя он и может показаться «безделкой», где просто-напросто увековечивается случай мужицкой хитрости, — понудит многих призадуматься: отчего сей автор столь мало известен? — Примечание шотландского издателя.]

Ричард Голл (1776–1801)

Элегия на кончину Пышки Лиззи, трактирщицы

• Два петуха… Перед входом в трактир Пышки Лиззи красовалась вывеска, изображавшая двух бойцовых петухов. Надпись на вывеске гласила: «Шкура потолще — продержишься подольше».

• Зато дружили без вреда // Мы с папским виски… Лиззи продавала ром, который, чтобы не платить винного откупа, именовала «папским виски».

• А уж востер был язычок // У Лиззи!.. Трактирщица сия была знаменита остроумием и никогда не лезла в карман за ядовитым словом. С нею решались пререкаться лишь немногие — но эти отчаянные головы немедля и неизменно становились посмешищем всех остальных гуляк.

• И распрощайтесь навсегда // С дешевым виски… Изабелла Везерсон, героиня этой элегии, содержала маленькое питейное заведение в Джок-Лодже, сразу же за городской чертой Эдинбурга. Исключительное умение стряпать шотландские пудинги, равно как и телесная полнота, заслуженно стяжали трактирщице прозвище Пышки Лиззи (Pudding Lizzie). Ее кабачок долгое время служил излюбленным пристанищем для эдинбургской молодежи, хотевшей выпить, поесть и повеселиться елико возможно дешевле. Скончалась Пышка Лиззи в 1796 году.

Томас Кэмпбелл (1777–1844)

Ода памяти Бернса

• Пространным Баннокбернским лугом… — при Баннокберне войско Роберта Брюса разгромило англичан. После этого сражения Шотландия обрела независимость.

• Эдвард, упоминаемый в 13-й строфе — майор 7-го гусарского полка Эдвард Ходж. Он возглавлял эскадронную контратаку при Ватерлоо и был убит польскими уланами.

Гью Эйнсли (1792–1878)

Шальные дни

«Шальными» в Шотландии зовут несколько дней под Рождество, когда народ веселится и пирует напропалую. В Средние Века эти дни сплошь и рядом были временем безвластия и всеобщего отчаянного разгула.

Примечания

1

Подлинник этого сонета, как и остальных «Сонетов из Серебряного Ларца», написан по-французски.

Фотерингэй — городок в Нортгемптоншире, где Марию Стюарт, королеву Шотландскую, судили и обезглавили. — Прим. переводчика.

2

Джон Драйден, английский переводчик Вергилия, изложил этот же отрывок следующим образом:

В два кубка искрометное вино,

Что нам лозой Хиосскою дано,

Волью — и вскоре мы увидим в кубках дно.

И зимние мы скоротаем дни

Близ очага, чтоб летом пить в тени.

(Прим. переводчика)

3

В четыре обыкновенных мешка входит около тысячи картофелин. — Прим. шотландского издателя.

4

Слегка измененная цитата из стихотворения Роберта Бернса «Жалоба». — Прим. переводчика.

Content

Из шотландской поэзии XVI–XIX вв.

Александр Скотт (1525?–1584)

«Увы, люблю… Какая боль!..»

«О, где творец моих невзгод…»

Единоборство телесное и словесное меж Виллом Адамсоном и Джонни Симом близ хутора Дрэм

Мария Стюарт, королева Шотландская (1542–1587)

Фотерингэй

Александр Монтгомери (1545–1598)

Из книги «Сонеты»

XXXVIII. «Виню себя от головы до пят…»

XLVI. Имя возлюбленной

LI. «О соловей, жилец росистых рощ…»

LIX. К даме, облаченной в траур Сонет 1

LX. К даме, облаченной в траур Сонет 2

LXI. К даме, облаченной в траур Сонет 3

LXIII. Поэт заверяет, что не им сочинена рифмованная хула на эдинбургских девиц

Король Иаков I Стюарт (?) (1566–1625)

Празднество в Пиблзе

Аллан Рамзей (Рэмси) (1686–1758)

Элегия на кончину Джона Купера, церковного старосты. Anno 1714

Вильям Крич (1745–1815)

Некоему господину, сетовавшему на то, что потерял старые карманные часы

Отменно тощему и телесно слабому автору, сочинившему архипустейший трактат

Залог блаженства

Роберт Фергюссон (1750–1774)

Добротное сукно

Свежие устрицы

К моим ветхим порткам

Крестьянский очаг

Роберт Бернс (1759–1796)

Праздник Всех Святых

Святая ярмарка

Видение

Дуан первый

Дуан второй

Жалоба, навеянная злополучной участью некоего влюбленного друга

Третье послание Дж. Лапрейку

Послание к г-ну Мак-Адаму, владетелю поместья Крэйген-Гиллан, в ответ на любезное письмо, адресованное мне в начале поэтического моего пути

Девица Мэг

На посещение полуразрушенного королевского дворца в Стирлинге

Мохлинская свадьба (Отрывок)

Гэвин Тернбэлл (ок. 1765 — не ранее 1808)

Элегия на кончину именитого философа

Сэмюэл Томсон (1766–1816)

Послание к Роберту Бернсу

Александр Вильсон (1766–1813)

Одинокий наставник

Джордж Мак-Индоу (1771–1848)

Сыр и виски (На мотив «Милашка, прости мне вранье»)

Форель (На мотив «Милашка, прости мне вранье»)

Миллион картофелин

Томас Каннингэм (1776–1834)

Стихи на кончину Бернса

Ричард Голл (1776–1801)

Сколь чудно, сколь тихо!

Элегия на кончину Пышки Лиззи, трактирщицы

Послание к Роберту Бернсу

На кончину Бернса (Послание к некоему другу)

На посещение домика, в коем родился прославленный Роберт Бернс. Писано осенью 1799 года

Прощание с Айрширом

Томас Кэмпбелл (1777–1844)

Ода памяти Бернса (Писана в 1815-м)

Гью Эйнсли (1792–1878)

Сбирайся живее!

Домашний очаг

Шальные дни

Прощание со страной Бернса

Строки, сочиненные по случаю годовщины со дня рождения Бернса Написано поздним вечером, на горном перевале у Вермонтской границы

Примечания

Александр Скотт (1525?–1584)

Александр Монтгомери (1545–1598)

Король Иаков I (?) (1566–1625)

Аллан Рамзей (Рэмси) (1686–1758)

Роберт Бернс (1759–1796)

Сэмюэл Томсон (1766–1816)

Александр Вильсон (1766–1813)

Джордж Мак-Индоу (1771–1848)

Ричард Голл (1776–1801)

Томас Кэмпбелл (1777–1844)

Гью Эйнсли (1792–1878)

Примечания