Питер Гитерс

КОТ, КОТОРЫЙ ВСЕГДА СО МНОЙ

Сомнений быть не может…

Книга посвящается величайшему из котов, когда-либо живших на свете.

До свидания, дружище.

ОТ АВТОРА

Хочу поблагодарить всех, кто мне помогал и любил моего вислоухого шотландца. В особенности доктора Джонатана Турецкого, доктора Эндрю Пеппера, доктора Дайану Делоренцо и доктора Марти Голдштейна. А также всех тех, кто принимал моего кота во время его путешествий и заботился о нем в дороге. Но чтобы упомянуть каждого из них, потребовалось бы множество страниц и память получше моей.

Большое спасибо всем, кто помог мне с этой книгой: замечательному издателю Стиву Рубину, редактору Лорин Марино, агенту Эстер Ньюберг (единственной, кто в процессе создания книги пролил слез больше, чем я) и Леоне Невлер, поскольку, если бы не она, никто бы не прочитал о Нортоне ни строчки.

Благодарю также всех, кто позволил мне о них написать, — в особенности мою дорогую старую мамочку и мою дорогую молодую подружку.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Одна из причин, почему я переехал туда, где живу теперь, заключается в том, что это место находится рядом с парком Вашингтон-сквер в сердце Гринвич-Виллидж, то есть там, где я мечтал поселиться с тех самых пор, как оказался в Нью-Йорке. Но для людей хотеть и осуществить желаемое не одно и то же. Поэтому должен сознаться в истинной причине моего переезда сюда — на Вашингтон-сквер захотел жить мой кот.

Окажите любезность, не спрашивайте, как я догадался, какое местожительство он себе облюбовал. Я знаю много странного о своем коте, но не хотел бы об этом распространяться, потому что если человек не подвинулся на кошках, он решит, будто спятил я, а увлеченному кошатнику (или тому, кто читал о моих отношениях с Нортоном) не придет в голову подвергать сомнению вышеозначенное утверждение. Если на то пошло, такие читатели зададут единственный вопрос: «Почему ты так долго тянул и не переезжал?»

А тянул я так долго потому, что даже не догадывался, что мой исключительный, гениальнейший и — я ведь об этом уже упоминал? — сногсшибательно красивый вислоухий шотландский приятель любит поглазеть на собачью площадку.

Мое неведение длилось до тех пор, пока мы однажды солнечным днем не пошли прогуляться по Виллидж Хорошо, уточню: топал ногами я, а Нортон, как обычно, возлежал, наполовину высунувшись из висевшей у меня на плече матерчатой, с сетчатыми вставками сумки, и крутил головой на всех и на все вокруг него. Вскоре мы оказались в центре парка. Вдобавок к звукам гитар и бонго [1](понимаю, это похоже на сцену из сериала «Доби Гиллис», но, поверьте, в парке на самом деле звучали гитары и бонго) раздавался отчетливый, неутихающий лай собак. Мы повернули к югу и наткнулись на огороженный участок, местами покрытый травой, но в основном грязью, где двадцать или тридцать собак всех видов и размеров вертелись, носились, прыгали, тащили что-то в пасти, тявкали, рычали, подвывали, в общем, вели себя как веселые, пустоголовые представители семейства псовых. Нортон пришел в восторг от их хотя и лишенного благородства, но такого раскрепощенного поведения, и мы, насколько возможно, приблизились к сетке, отделявшей собак и их владельцев от всех остальных бессобачных двуногих. Нортон еще больше высунулся из сумки и как можно дальше перевесил через край голову, которая легко бы поместилась в большинстве лающих пастей. Несколько собак подбежали и истерически затявкали, но Нортон оставался довольно спокоен, поскольку понимал, что достать до него они не могут. А если бы и могли, мне стоит только сделать шаг назад, и он снова будет в безопасности.

Я почувствовал, что зрелище доставляет ему удовольствие, поэтому нашел неподалеку скамью и провел часть дня, наблюдая, как кот наблюдал за собаками. (Пожалуй, умолчу о том, сколько времени потратил я в свои зрелые годы, занимаясь лишь тем, что смотрел, как мой кот проделывает нечто такое, что большинство людей сочли бы вовсе неинтересным. Скажу одно, чтобы сохранить малую толику уважения к себе: я, фанат «Никсов», обреченный до конца жизни болеть за эту несносную баскетбольную команду. Но если бы меня принудили к ответу, я бы сказал: «Для меня на первом месте — наблюдать за котом, а смотреть, как Лэртелл Спрюэлл прорывается к корзине, — на втором».) Через несколько дней мы снова вернулись на ту же скамью, и мой маленький приятель, судя по всему, снова получил удовольствие. Поэтому мы зачастили туда, а вскоре я приобрел новую квартиру. Знакомым я говорил, что купил ее, потому что она расположена рядом с парком Вашингтон-сквер, а на самом деле потому, что от собачьей площадки ее отделяли всего пятьдесят ярдов. Это при том, что у меня нет собаки.

Устроившись с таким удобством, мы с Нортоном стали приходить туда чуть не каждый день. Нам нравились дневные прогулки. С их помощью я снимал напряжение после многочасовой отсидки за компьютером, а Нортон избавлялся от напряжения после… ну, скажем, после многочасовой дремы у компьютера. Спустя несколько недель мы уже не усаживались на скамейку с внешней стороны забора, а решились находиться на самой собачьей площадке. Поначалу ее обычные обитатели (как люди, так и псовые) были недовольны, что в их мир вторгся представитель кошачьих. Они (псовые, а не люди) подскакивали, яростно лаяли, и мой кот поспешно прятался в сумке. Но постепенно ярость собак исчезала, уступая место любопытству, а затем в их поведении стало появляться нечто вроде дружеской осторожности. Нортон же в течение всего этого периода перемены, уютно устроившись, спокойно сидел у меня на коленях, наполовину высунувшись из сумки.

Однажды, когда мы грелись на солнце посреди собачьей беготни, на площадку вошла женщина и села рядом. Я читал, а Нортон, выбравшись из сумки, сидел у меня на коленях, нежась в теплых лучах. Собаки не обращали на нас внимания, кроме одной маленькой, кажется, шотландского терьера, которая, не желая поверить, что Нортон не пес, не могла взять в толк, почему он не хочет побегать и поиграть в догонялки. Сидевшая подле нас женщина долго не уходила, и я смутно сознавал, что она смотрит в нашу сторону. Но вот она толкнула меня локтем. Когда я поднял глаза, она спросила:

— Так это Нортон? Да?

Я кивнул.

Женщина помолчала, а затем сама начала кивать, будто ей удалось ухватить давно ускользавшую мысль. Ее голова продолжала медленно подниматься и опускаться, а в голосе послышался легкий оттенок благоговения.

— Значит, это правда…

Я сразу сообразил, что она хотела сказать. Женщина читала о Нортоне. Слышала о нем. О его путешествиях и приключениях. О том, какое замечательное влияние он оказывает на всех вокруг. И вдруг увидела его во плоти (или, лучше сказать, в шкуре?). А этого всегда довольно, чтобы люди поняли его исключительную особенность.

Я посмотрел на своего котика и потрепал его по голове. И от прикосновения ладони к знакомому маленькому существу сразу сделалось спокойно.

— Да, — улыбнулся я своему обожаемому серому приятелю, — это правда.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

МЫСЛИ О КОТЕ

Решив написать третью книгу о моем сером вислоухом шотландском приятеле Нортоне, я постоянно размышлял, с чего начать.

И этот чисто человеческий, отнюдь не кошачий недостаток впустую раскидывать мозгами привел к тому, что я все больше и больше просиживал, глядя в пространство, и не касался клавиатуры компьютера. Третья книга, думал я, должна по многим причинам отличаться от предыдущих, поэтому мне следует сделать некий выбор. Но всякий выбор неизбежно изменит стиль, интонацию и философию текста, если, конечно, рискнуть предположить, что в моих повествованиях о коте вообще имеется философия. (Только не подумайте, что я не понимаю, что пишу нечто более близкое ко «Вторникам с Нортоном», чем к «Мяу и небытие»).

Моим первым порывом было написать нечто вроде:

Одна из причин, почему я стал литератором: благодаря своему умению соединять слова в нужном порядке, надеялся приблизиться к тому, чтобы внести какой-то порядок и в наш достаточно безумный мир.

Затем пришлось бы продолжить и рассказать, что больше всего в жизни меня сводит с ума то, как постоянно коверкается английский язык. В этом отношении нам неплохо бы поучиться у кошек, которые высказываются определенно и безошибочно ясно. Пусть они употребляют одни и те же слова, но за ними стоит смысл, который в отличие от человеческой речи невозможно перепутать. Нельзя принять «мяу», означающее «покорми меня», за «мяу» — просьбу почесать брюшко. Разве тот, кем достаточно долго владела кошка, перепутает «мяу» — «как приятно посидеть у огня» с другим: «выпусти на улицу» или «извини, ни за что не пойду к ветеринару»? Ответ, разумеется, нет. Дело не только в том, что язык тела кошек раскрепощеннее человеческого. Они изъясняются командами, от чего жизнь становится проще, по крайней мере для них. Единственный вопрос, на который, по-моему, способна кошка: «Ты хорошо себя чувствуешь?» И если ей отвечают «нет», следует мяуканье-команда: «Тогда ложись так, чтобы я могла к тебе прижаться и тебя полечить». Кошки явно превратили акт общения в точную науку.

Зато когда рот открывает человек, нет конца всяким ляпам. Постоянная чехарда с местоимениями. (Предупреждаю: если не хотите, чтобы я вас прилюдно унизил, ни в коем случае не говорите при мне «между мной и тобой» вместо «между нами». Или «он пришел с его сыном Фредди» вместо «со своим».) А употребление слова «очень», когда говорится о чем-то совершенно уникальном? Соединить «очень» и «уникально» лингвистически никак невозможно. Вот вам еще факт: похоже, никто не знает значения слова «ирония». Оно не означает «смешной», «лживый», «случайный» или «сатирический». Не верите мне, загляните в «Краткий словарь общеупотребительного английского языка». Ирония — это когда слова употребляются для того, чтобы выразить противоположное их буквальному значение. Если на улице идет дождь, а вы говорите: «Хорошенькая погодка», это и есть ирония. Это для меня важно, поскольку название книги в значительной степени иронично, и хочу, чтобы это было понятно. Ничто не живет вечно: ни растения, ни люди, ни, что самое печальное, кошки. В каком-то смысле «жизнь» — в основе своей ироничное слово, поскольку жить — значит, что когда-нибудь придется умереть. Осознание этого, опыт и осмысление отчасти являются темой настоящей книги.

Но только отчасти.

Главным образом я старался передать свои чувства и ощущение силы, возникающие от общения с поистине удивительной жизненной энергией маленького существа.

Таков витиеватый путь объяснения, почему первоначальная версия вступления не сохранилась в окончательной редакции. К тому же сыграл свою роль факт, что у кошек нет четкого представления о понятии «ирония». Хотя эта книга написана для людей, поскольку кошки читать не умеют (как жаль: умели бы — у меня бы появился верный шанс стать богатейшим в мире человеком), я посчитал неправильным начинать повествование с того, что противоречит кошачьей природе.

Вторым вариантом был стиль строгой драмы. И долгое время историю открывало предложение: «В тот самый день, когда мы переехали в нашу новую чудо-квартиру, я обнаружил, что у моего кота рак».

Не сомневаюсь, вы бы оценили прием. В том смысле, что он захватывает. И как все, что я написал о Нортоне, сущая правда. Но в итоге я и это отверг. Слишком грустно. Слишком много жалости к себе. Слишком уж слащаво-сентиментально. И явно не имеет отношения к тому, о чем эта книга. Не о том, кем является Нортон. Надеюсь, что текст, который вам предстоит прочитать, какой угодно, но только не грустный. Мой рассказ не о болезни, а о здоровье. Не о том, какую боль причиняет болезнь, а о радости и узах, которые возникают, когда два существа понимают, что стареют, заботятся друг о друге и учатся принимать заботу другого.

Всякий, кто читал мои книги о Нортоне, подтвердит, что я почти во всем стараюсь найти смешное — и в литературе, и в жизни — и уж вовсе не поклонник ложной чувствительности (а некоторые мои бывшие подружки добавят — какой-либо чувствительности вообще). Но я уважаю подлинные чувства и, к своему счастью, в редких случаях отказываюсь посмеяться. Поэтому моя книга совсем не гнетуще-тоскливая. Она, надеюсь, веселая, радостная и настолько полная жизнеутверждения, насколько возможно, чтобы не превратиться в фильм Стивена Спилберга.

Я навел порядок если не в самой книге, то в своем мыслительном процессе. И что, вероятно, важнее, понял: несмотря на только что написанное, название не совсем иронично. Чем больше я думал об этом, тем острее сознавал, что мой маленький серый друг будет жить всегда. И жить именно так, как ему нравится: дарить людям радость и наполнять их жизнь смыслом. И когда настал момент принимать решение, я понял, что тема книги очень проста.

Она о моем коте Нортоне.

Точно так же, как две другие книги. И поэтому начало будет таким:

Вот что замечательно в отношениях с котом — среди прочих других замечательных сторон отношений с котом — ты понятия не имеешь, куда заведут тебя эти отношения…

ГЛАВА ВТОРАЯ

СНОВА О КОТЕ, ИЛИ ВЗГЛЯД В ПРОШЛОЕ

Вот что замечательно в отношениях с котом — среди прочих других замечательных сторон отношений с котом — ты понятия не имеешь, куда заведут тебя эти отношения. Возможно — и так часто происходит, — они перерастут в любовь. Но не исключено, что возникнет разочарование. Или ощущение душевной боли. Они могут ободрять. Или привести к другим отношениям с существами как из семейства кошачьих, так и из породы людей. А иногда — ко всему перечисленному в разных сочетаниях и даже ко всему одновременно и сразу.

Подобные отношения способны преподнести нечто исключительное, меняющее жизнь, как это произошло в случае с моим исключительным, изменившим мою жизнь вислоухим шотландцем Нортоном.

Если вы прочитали те многие слова, какие я написал о своем замечательном маленьком друге, с которым много лет жил бок о бок, то вас не придется уверять в его способности изумлять. Вы уже стали свидетелями того, как он — в немалой степени — влиял на мои любовные приключения, на мой быт, мои поездки, профессиональный успех и на все, чего мне удалось добиться в своем духовном совершенствовании. А если вы не знакомы с моими восторженными заметками, вот вам вкратце нечто, чтобы поразмышлять (или в недоумении поскрести затылок — такое тоже возможно).

Взгляд в прошлое.

Когда состоялось первое знакомство читателей с издателем и писателем Питером, он был еще бесчувственным чурбаном. И к тому же котоненавистником.

Но вот появляется Нортон шести недель от роду. Его подарила Питеру Синди одна из его подружек.

Синди исчезает. А Нортон остается. Питер настолько привязывается к своему котенку, что это граничит с помешательством, хотя привязанность вполне заслужена. Возникает множество других подружек. И они тоже пропадают. Нортону, чтобы обрести надежную домашнюю жизнь, явно необходимо брать дело в свои лапы.

Питеру приходится совершать деловые поездки, и Нортон путешествует с ним. Однако со временем положение меняется: Нортону требуется совершать деловые поездки, и Питер ездит с ним. Они оказываются на Файер-Айленде (Нортон потрясен тем, как низко может пасть его хозяин, чтобы обзавестись подружкой на Новый год), едут в Калифорнию (Нортон знакомится с людьми), в Вермонт (Нортон идет на лыжную прогулку), во Флориду (Нортон оказывается на весенних тренировочных сборах бейсбольных команд и становится почитателем кота Андреса из «Большого кота» Галарраги. Он проваливается сквозь крышу гостиничного ресторана, напугав до смерти двух пожилых дам). Кот много времени проводит в Париже (где радует Харрисона Форда… ммм… как бы получше выразиться… petit morceau de la merde dans la baignoir. [2]Он терроризирует соблазнительную девушку из Дании — настоящую модель — и обедает за одним столом с Романом Полански). Проводит время в Амстердаме (где присутствует на записи голландской телевикторины с полуобнаженными девушками). Ну что, пожалели, что не прочитали мою первую книгу? Питер сходится с Дженис, и Нортон в их соединении играет решающую роль. Питер покупает Нортону дом в Саг-Харборе. У Питера умирает отец. Питер благодаря — догадайтесь, кому? — понимает, что такое любовь.

А затем Питер пишет вторую книгу — продолжение истории любви — которая о том же, о чем и первая, а также о том, как Нортон становится Томом Крузом мира кошек. А еще Уильямом Стайроном, поскольку истинные почитатели книги не сомневаются, что кот надиктовал Питеру весь текст, а тот только его напечатал, поскольку наделен природой подходящими пальцами, и присвоил авторский гонорар.

Благодаря Тому… ммм… то есть Нортону Питер проводит год в Провансе, где наблюдает и описывает дальнейшие похождения своего серого вислоухого друга. Во Франции шеф-повар трехзвездочного ресторана, желая побаловать Нортона, делает марципановую мышь. В Италии милейший из котов из-за несъедобной сардины чуть не становится причиной Третьей мировой войны. Нортон ездит на верблюде (не спрашивайте как), следует в Испанию, загорает на Сицилии, осматривает замки Луары, идет на лыжную прогулку во Французских Альпах, посещает дом Анны Франк в Амстердаме и, возвратившись в Южную Францию, покоряет своим обаянием деревушку в долине Люберон.

Затем он возвращается домой. То есть в Нью-Йорк, в Саг-Харбор на Лонг-Айленде.

Питер пишет вторую книгу. Она завоевывает Нобелевскую премию, Пулитцеровскую премию и более четырех лет находится в списке бестселлеров «Нью-Йорк таймс». (Интересно, вы обратили внимание: в этом абзаце первое предложение — правда, а все остальное легкое преувеличение?)

В первой книге Питер учится у Нортона любви. Во второй учится у него жизни. Питер решает не писать третью книгу, поскольку полагает, что ему больше нечему учиться у своего кота…

Мы подошли к десятому дню рождения Нортона, который состоялся в 1993 году. На этом я остановился в прошлый раз. И с этого начинаю теперь. А причина появления книги номер три такова: несколько лет назад я понял: есть еще одна очень важная вещь, которой я должен научиться у своего любимого кота.

Возможно, самая важная…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

АМЕРИКАНСКИЙ КОТ

Вернувшись в Америку после года, проведенного на юге Франции, коту и человеку пришлось приложить немало усилий, чтобы приспособиться к жизни. Нортону — снова привыкать глотать нормальную кошачью еду (а не его любимые консервы из кроличьего мяса с гусиной печенью). А его папочке — вспоминать, как работают обычные люди. Еще я понял, что не должен вслух ехидничать на людях, поскольку здесь все понимают английский язык.

Иными словами, нам предстояло снова вести нормальный образ жизни, что не является моим любимым занятием. К счастью для меня, благодаря Нортону стать абсолютно нормальным было очень не просто.

Я впервые осознал, что жизнь меняется и это навсегда, когда мы отправились в рекламный вояж со второй книгой. В свое время, когда мы с Нортоном ездили рекламировать «Историю любви», меня поразило, с какими нежными чувствами и теплотой встречали люди моего кота. Но новая поездка не имела с той ничего общего.

Одна из первых остановок состоялась в Ноксвилле, штат Теннесси. В книжном магазине «Дэвис-Кидд» я, как обычно, произнес нечто с претензией на остроумие, затем почитал, а Нортон в это время спокойно лежал рядом в своей излюбленной позе сфинкса с таким видом, будто был моим переводчиком. Когда я закончил, нас окружили люди, как я решил, чтобы получить на книге мой автограф, но оказалось, что ни моя подпись, ни я сам их нисколько не интересовали. О, они были исключительно вежливы, но пришли, чтобы погладить Нортона и поговорить с ним. Один мужчина испытал от этого такой восторг, что предложил мне билет на самое главное городское событие года — назначенный на следующий день футбольный матч между командами университетов Теннесси и Флориды. Я поблагодарил, но в шутку ответил, что не могу пойти без своего приятеля — страстного болельщика Теннесси. Мужчина посмотрел на кота.

— Ну что ж, достану билет и ему.

Пришлось сказать, что его предложение заманчиво, но я все-таки должен придерживаться графика турне, поэтому не смогу повести Нортона пить пиво, есть хот-доги и болеть за университет Теннесси.

Когда толпа поредела, к нам смущенно подошла очень миловидная женщина среднего возраста. Посмотрела на меня, затем с обожанием устремила взгляд, сами догадаетесь на кого, и произнесла:

— Я проехала больше четырех сотен миль, чтобы его увидеть. — Ее интонации были еще более благоговейными, чем слова.

У меня возникло ощущение, будто она смотрит на дверцу холодильника в чьем-то кемпере и вдруг различает в разводах жира лик Девы Марии. Ее нежное чувство к моему коту было настолько трогательным, что я позволил ей провести со звездой вечера несколько минут наедине, и Нортон проявил себя с лучшей стороны — довольно мурлыкал во время их беседы. Не представляю, о чем они болтали — да, пожалуй, и не хочу знать, — но могу сказать определенно: она не была разочарована беседой. Затем она поблагодарила его и, надо отдать ей должное, сказала спасибо и мне. А потом, вероятно, опять проехала четыре сотни миль, возвращаясь домой.

В Ноксвилле жили мои добрые знакомые Ли и Линда Эйсенберг. Привлекательную, милую и обаятельную Линду обожали буквально все. А вот Ли был поциничнее. И более дерганным. И с причудами. И… ограничимся упоминанием, что, не считая близких родных, этого Ли так уж сильно обожали всего трое. К счастью, я был одним из них. Мои друзья, бывшие ньюйоркцы, считали себя видавшими виды людьми, но и они были удивлены тем, что узрели и услышали в тот вечер. Ли, проведший с Нортоном немало времени до того, как вислоухий шотландец вознесся на вершину кошачьей славы, был ошарашен пылкостью его почитателей. Он общался с Нортоном в Нью-Йорке и во Флориде (куда мы ежегодно ездили на бейсбольные тренировочные игры), и подозреваю, у него возникло ощущение сродни тому, как если бы в прошлом он встречался с Нормой Джин Бейкер до того, как она превратилась в Мэрилин Монро: приятное времяпрепровождение, но кто бы предполагал, что настолько приятное. После мероприятия мы вернулись в их идиллически-прекрасный дом, и Линда приготовила ужин. Думаю, ее слегка удивило, что после всех восхвалений восхищенной публики Нортон не присоединился к нам за столом, а решил превратиться в обыкновенного кота и принялся есть из миски на полу. Должен признаться, я и сам немного удивился.

Вечер завершился, и после восхитительного ужина Ли повез нас с Нортоном в отель. Мы вышли из машины и направились в свой номер, а Ли продолжал смотреть на кота и покачивал головой, словно никогда его раньше не видел. Когда мы проходили стойку регистрации, дежурившая за конторкой женщина, слегка помявшись, окликнула:

— Мистер Нортон?

Я тут же представил, что это очередной кошмарный эпизод в моей битве за сохранение собственного «я» и меня уже называют по имени моего кота. Но оказалось, что она обращается вовсе не ко мне, а к тому из нас, кто был вислоух. Я понял это, когда подошел к конторке и попытался затеять спор:

— Вообще-то моя фамилия Гитерс… — но заметил, что она не смотрит на меня. Женщина протянула руку погладить сидевшего в сумке Нортона и, глядя ему в глаза, проговорила:

— Я ваша большая поклонница. Хочу, чтобы вы знали, как мне жаль, что я не попала на ваши чтения, — не могла отлучиться с работы.

Я застыл на месте, как всегда, почти ожидая, что кот ответит: «Ничего страшного, дорогая. Хочешь, заходи ко мне в сумку, перекусим сухим кормом». Но он ничего не сказал, только солидно замурлыкал, когда рука женщины прошлась по его мягкой шерстке. Однако служительнице гостиницы этого было достаточно, и на ее лице появилось выражение, какого сам я добивался у женщин только в том случае, когда произносил заветные слова: «Билеты на Карибские острова».

Вторую остановку в Теннесси мы сделали в Мемфисе. Отчасти потому, что этого требовала реклама книги, отчасти потому, что газета «Нью-Йорк дейли ньюс» дала задание написать очерк о нашей с Нортоном поездке. Разумеется, когда редактор позвонила, она спросила, не смог бы Нортон подготовить материал. Убедившись, что она не шутит, я объяснил ей, как устроены кисть человека и лапа кота. Она выслушала и сказала:

— Мы не возражали, чтобы писали вы, но хотим, чтобы была изложена его точка зрения. Таким образом, вдобавок к тому, что я позволял фанатам кота его обожать, мое задание состояло в том, чтобы отразить его реакцию на картины и звуки Мемфиса.

Моя горячо любимая подруга Дженис, с которой мы давно вместе, выросла в Мемфисе и согласилась приехать ко мне. Мы втроем остановились в отеле «Пибоди», славящемся своей красотой, респектабельностью и утками. Да-да, вы правильно прочитали — именно утками. Каждое утро в девять часов открываются двери лифта, и служащий отеля выводит в вестибюль вереницу уток, которые вразвалочку пересекают пространство, пока не оказываются у большого мраморного фонтана. Утки вступают в воду и весь день с горделивым видом плавают в фонтане. В шесть вечера они выходят из воды, совершают в вестибюле обратный путь и скрываются в лифте. Не представляю, откуда они появляются, но хотелось бы верить, что из своего номера «люкс», а не из клетки на крыше. Но точно знаю одно: Нортона привел в восторг этот ежедневный ритуал. Мы прожили в отеле два дня, и каждое утро кот восседал на моем плече и любовался парадом крякв. В один из дней мы угощались в вестибюле напитками — Нортону нравились большие, удобные сиденья. Он прошел к фонтану и вспрыгнул на невысокий бортик. Обычному коту при виде такого скопления дичи могла бы прийти в голову мысль о раннем ужине, но по Нортону нельзя было сказать, что его потянуло на утятину. Ему было просто любопытно. Мне показалось, что он размышляет, каким образом этим уткам удается устраивать представление еще эффектнее, чем его собственное.

Мы приехали в Мемфис в начале лета, и температура была всего три сотни градусов по Фаренгейту. Дженис предупреждала меня, как там бывает жарко, но я отмахнулся, заявив, что люблю экстремальные температуры и чувствую себя в таких условиях как рыба в воде. Что, как правило, соответствовало действительности. Но пребывание в Мемфисе не походило на обыкновенный экстрим. Выход из охлаждаемого кондиционером помещения на летний теннессийский воздух я могу сравнить только с падением в недра ада. Но этот шаг нам сделать пришлось, поскольку я хотел показать Нортону «Грейсленд» — поместье «короля рок-н-ролла» Элвиса Пресли.

Элвис жил до эпохи Нортона. Кот был поклонником группы «Ар-и-эм» и Тома Петти. Но я решил, что немного истории рок-музыки ему не помешает. К сожалению, мы столкнулись с откровенным нарушением поправки к Конституции о кошачьих правах — прямым проявлением котизма: нас завернули от двери, заявив, что вход с кошками запрещен. Это нам показало, насколько мы оба оторвались от действительности. Нортон обедал в лучших ресторанах мира, его принимали в соборах и музеях Европы, и нас поразило, что его не пускают в общественное место, особенно такое, где выставлено больше замшевых и бархатных накидок, чем в любом другом помещении к востоку от Музея Либерэйса. Немного поспорив, мы смирились с судьбой и повернули обратно — туда, где стояла раскаленная стена жара, которую некоторые люди называют Мемфисом.

Желая поднять настроение моему коту, чьи чувства были явно уязвлены, отец Дженис Марв повез нас в «Коркиз» — самое замечательное место в мире, где подают барбекю. Жаль только, что там в отличие от не таких солидных и менее коммерческих заведений Мемфиса не поджаривают свиную колбасу. В «Коркиз» нас не могла достать тень менеджера Элвиса, известного как Полковник Том Паркер, и Нортон сидел на стуле, пережевывая восхитительные кусочки свинины и утешаясь удивленными причитаниями официантки, которая с сильным южным выговором то и дело повторяла:

— Ах, никогда не видела, чтобы кот ел барбекю.

За две недели мы изрядно покружили по стране. К этому времени я уже был, как обычно, во всеоружии.

Издатели нанимают авторам «эскорты» для сопровождения в каждом городе. «Эскорты» не только следят, чтобы мы прибывали вовремя и куда следует, они также знают сотрудников редакций газет, радиостанций и телеканалов. Им известны расписания и порядки, поэтому они могут облегчить всем жизнь. И благодаря им жизнь Нортона была намного спокойнее. Мы покидали Бостон (или какой-нибудь другой город, в котором находились) и совершали перелет в Дейтон (или другое место, куда нам надлежало прибыть). Когда нас везли в аэропорт, «эскорт» клал на заднее сиденье машины готовый к употреблению кошачий туалет, чтобы Нортон… мог пользоваться им до последней минуты перед посадкой на борт. По прибытии нас встречали у входа в аэропорт — узнать меня не представляло труда: я единственный из пассажиров выходил с котом на плече. Новый «эскорт» сопровождал нас из аэропорта, и в машине тоже имелся кошачий туалет, чтобы Нортону не пришлось ждать ни минуты. Я оставлял дома несколько совсем не лишних рубашек, чтобы втиснуть в багаж складные кошачьи туалеты и пяти- или десятифунтовый пакет с наполнителем, и вынимал, как только мы вселялись в гостиничный номер. Пусть мой приятель был отличным путешественником, но переезды — непростое дело для кошек, и я как мог старался облегчить Нортону жизнь во время этого тяжкого испытания. Я прекрасно сознавал, какую он мне оказывает любезность, и поклялся, что буду допускать его до работы лишь в тех случаях, когда он будет устроен с такими же удобствами, как дома. Перелеты ему давались немного легче, чем другим кошкам, поскольку, когда мы оказывались в самолете, бортпроводница уже получала по связи нужную информацию. Его часто узнавали и обеспечивали ВИП-обслуживанием. В то время как других животных задвигали в контейнерах под сиденья, Нортону большую часть времени разрешали сидеть у меня на коленях или рядом на сиденье, если оно оказывалось свободным. Обычно давали поесть, возились, ласкали. Но взамен приходилось выслушивать горестные и нескончаемые жалобы стюардесс, как они скучают по своим ненаглядным кискам. Однако игра стоила свеч, и я знал, что Нортон ценит мой стоицизм.

Поскольку мы жили в Нью-Йорке, прославить Нортона, пока мы находились в городе, было несложно. Самый легкий его выход на публику состоялся в телешоу «Отдел домашних любимцев», который транслировали по кабельной сети. Запись прошла прекрасно, к этому времени Нортон превратился в бывалого телепрофи и, казалось, точно знал, когда надо слушать, когда замереть, а когда какой-нибудь прелестной выходкой затмить меня. Единственная странность содержалась в памятке, которую мне прислали до того, как мы приехали на студию. Журналист передал факс, в котором говорилось, куда явиться, к какому времени, как долго будет продолжаться запись и кого спросить на месте. А в самом низу значилось: «Принимающие — Стив Уолкер и пес Джек».

Когда мы появились на студии, к нам подошел Стив и объявил, что будет брать интервью. Вместе с ним подскочил довольно крупный пес. Он обнюхал Нортона, а когда включили камеру и мы предстали перед широкой публикой, сел вместе с нами. Признаюсь, я так и ждал, что Джек спросит Нортона, получает ли тот удовольствие, наблюдая за собачьей беготней в парке на Вашингтон-сквер. Но четвероногие молчали, предоставляя говорить людям.

В тот период мне приходило много программок общественных мероприятий. И почти в каждой внизу стояли слова: «Ваш „эскорт“ такая-то. Она будет встречать ваш рейс. У нее в машине будет для вас пятифунтовый пакет наполнителя для кошачьего туалета». Не надо нам роскошного лимузина и угощения шампанским «Дом Периньон», но вот кошачий туалет — именно то, что требовалось.

В Милуоки указания рекламщика соответствовали тому, как нас принимали. Нас пригласили принять участие в радиошоу с ведущей Мэрилин Ми. В бумаге содержалась приписка: «Это НЕИМОВЕРНАЯ фанатка Нортона и захочет сделать в студии множество фотографий. Она сама попросила, чтобы ей поручили взять интервью у Нортона Гитерса».

Так я жил в тени своего кота. Не сомневайтесь — все чистая правда.

В Милуоки по случаю раздачи автографов на книгах был организован конкурс «Кто больше похож на Нортона». К счастью для всех, он проходил заочно, а не вживую при нас. Владельцы котов сдали фотографии, а мы с Нортоном выбирали победителя. Самый похожий на Нортона счастливчик получил подарочный сертификат в книжный магазин и банку кошачьих консервов.

Каждый раз под занавес, когда были уже подписаны все книги и я заканчивал разглагольствовать, наступал черед вопросов и ответов. В общем, я представлял, о чем меня спросят. Всегда находился человек, которому хотелось подробнее узнать, как обстоят дела с кошачьим туалетом. Интересовались основными данными кота: сколько ему лет, сколько он весит и тому подобным. Кто-нибудь обязательно упрекал меня за то, что я позволил Нортону самостоятельно исследовать парижские крыши и тем самым подверг его жизнь опасности. И уж точно один из присутствующих вставал, рассказывал длиннейшую историю о собственном коте, после чего опускался на стул, не задав ни единого вопроса. А еще…

Что ж, от чудаков никто не застрахован.

В Сиэтле мне задали совсем необычный вопрос — речь зашла о длине рукава Нортона. Мне пришлось признаться, что это то немногое, чего я не знаю о своем коте. Но судя по всему, женщине удалось снять мерку на глаз, потому что спустя несколько недель я получил по почте связанное вручную пальто. Очень-очень маленькое. Размера XXXS.

В Бока-Ратоне женщина спросила, знаю ли я дату и время рождения Нортона. Я знал (если не с точностью до минуты, то достаточно близко к истине), но, прежде чем ответить, спросил, зачем ей понадобились такие сведения. В конце концов она призналась, что хочет составить гороскоп Нортона и послать ему в качестве подарка. Как можно мягче я объяснил ей, что Нортон не верит в астрологию и мысль о гороскопе придется оставить. Я бы не возражал, если бы она предложила погадать на картах Таро, но решил не заводить об этом разговор.

В Сан-Франциско Общество защиты животных учредило ежегодный «Приз Нортона», который присуждался за преданное служение делу улучшения жизни братьев наших меньших. Мне до сих пор не вполне ясно, кому собирались вручать этот приз — людям или животным, — но мы решили не интересоваться и скромно, с благодарностью приняли от Общества награду, которую получил единственный присутствующий на церемонии вислоухий шотландец.

Нортон был очень известен в Огайо, и в этом штате мы посетили несколько городов: Дейтон, Колумбус, Цинциннати. Желая отметить приезд Нортона в Цинциннати, сотрудники книжного магазина пригласили его в замечательный паб в центре города. В Колумбусе очень много хороших книжных магазинов, и сопровождающая возила нас из одного в другой, чтобы клерки и продавцы могли познакомиться со знаменитым котом. Мы шли к оставленной на стоянке машине нашей сопровождающей, когда свернувшегося в наплечной сумке Нортона заметили две старушки. Одна из них бросилась к нему… ладно, преувеличиваю — посеменила в его сторону. Погладила его по голове и спросила, не шотландской ли он вислоухой породы. Я ответил утвердительно. Старушка пришла в большое волнение и повернулась к подруге:

— Помнишь, я рассказывала тебе о книге. Этот кот такой же породы, как и тот, который ездил в Париж. — Она снова обратилась ко мне: — Он точно, как тот, который ездил в Париж.

У меня возникло волнующее ощущение, словно бы ко мне подошли и спросили, как пройти в «Карнеги-холл». Я улыбнулся и ответил:

— Знаете, он не как тот кот, который ездил в Париж. Он и есть тот самый кот.

Старушка выпрямилась и отдернула руку от кошачьей головы, словно испытала настолько сильный благоговейный трепет, что больше не решалась дотрагиваться до Нортона.

В Норфолке, штат Виргиния, владелица книжного магазина придумала хитроумный ход, помогающий успешной торговле и привлекающий покупателей. Людей, купивших за полгода наибольшее количество книг, она награждала подарками. На сей раз подарком стал обед с Нортоном. Встретив нас в аэропорту, она отвезла в отель и после того, как мы зарегистрировались и установили ночной кошачий туалет, сразу забрала в лучший городской ресторан, где мы обедали с четырьмя ее покупателями. Трудность возникла, когда клиенты выразили желание лично пообщаться с Нортоном, и нам каждые двадцать минут приходилось пересаживаться за столом, чтобы все они могли насладиться обществом вислоухого шотландца. В Норфолке жила моя тетя Сара-Ли со своим новым мужем. Я спросил хозяйку книжного магазина, нельзя ли пригласить и ее, и она любезно согласилась включить мою тетю в число гостей. До этого дня Сара-Ли не видела моего кота и теперь недоумевала, почему он вызывает такое воодушевление за столом. Поначалу даже заявила, что у нее нет желания скакать с места на место, чтобы оказаться рядом с Нортоном. Ведь она пришла в ресторан повидаться с любимым племянником, а не с котом. Но через час, глядя на восторженные лица сидящих вокруг, посмотрела на меня и извиняющимся тоном сказала:

— Пожалуй, я тоже не могу упустить такую возможность.

После обеда, когда мы прощались, она спросила:

— Это происходит каждый раз? — И, получив утвердительный ответ, удивленно покачала головой. Но по крайней мере наконец поняла, почему среди почитателей Нортона возникает такой ажиотаж.

В Лос-Анджелесе Нортону всегда нравилось. Отель «Времена года» был для него словно родной дом вдали от родного дома. Каждый раз, когда мы останавливались перед фасадом, принимающие наш багаж гостиничные служащие неизменно говорили:

— Рады, что ты снова к нам приехал, Нортон.

А вхождение в вестибюль слегка напоминало то, как я представлял себе двор Людовика XIV. Правда, никто не устилал наш путь цветами, но каждый, от консьержки до коридорных и клерков за стойкой регистрации, называли Нортона по имени и горячо приветствовали в отеле. Ему даже разрешалось пользоваться бассейном на четвертом этаже (или, скажем так: территорией рядом с бассейном, поскольку плавание не входило в его любимые виды спорта). Одна из десяти самых милых моему сердцу фотографий: Нортон сидит у бассейна в собственном шезлонге, а официант подносит ему мисочку с охлажденной водой.

В Америке выход к обеду с котом — это всегда некоторый напряг. Присутствие животного в ресторане противоречит законодательству по вопросам здравоохранения, если только животное не собака-поводырь. Поэтому владельцам ресторанов приходится давать специальное разрешение (как это произошло в Норфолке) и рисковать вызвать возмущение какого-нибудь завернувшего к ним правительственного инспектора. В Лос-Анджелесе Нортона постоянно принимали в «Спаго», самом известном ресторане города. Его владелец Вольфганг Пак был нашим приятелем. (Моя мать специалист по кулинарии. Кстати, она явно любила бы меня больше, если бы я говорил с легким намеком на австрийский акцент и умел готовить сквоб, [3]как это делает Вольф. Поразмыслив об этом, я решил, что и Дженис любила бы меня больше, если бы я умел хоть что-нибудь готовить, как Вольф.) Плюс к тому жена Вольфа, Барбара, была известна в округе как самая большая любительница животных. Достаточно сказать, что у нее во дворе жила лама, и это в качестве дополнения к обычному набору собак, кошек и еще Бог знает кого. Когда вышла моя первая книга, Вольф устроил в «Спаго» презентацию и приготовил Нортону особенную пиццу, покрытую кошачьим деликатесом. Думаю, Вольф мог позволить Нортону есть на людях, потому что его ресторан был так популярен, а столики настолько востребованы, что влияние хозяина было не меньше, чем мэра или губернатора. Не хотел бы я оказаться на месте чиновника, попытавшегося заказать столик на четверых на восемь вечера в субботу, если этот чиновник — тот самый человек, который когда-то прогнал из зала моего кота.

В ту поездку на обед в ресторане поступила особенная заявка. В городе одновременно с нами оказался мой близкий друг Уильям Голдман, который был не только моим литературным кумиром, но и гурманом. Он пожелал сводить в «Спаго» двух приятельниц — Сьюзен Гудсон и Элен Брэнсфорд, и я согласился заказать для них столик. Элен тоже несколько подвинута на животных (если вам кажется, что у меня не все в порядке с головой, замечу, что она частенько путешествует со своей мини-свинкой). Узнав, что мой кот гостит в городе, она попросила Билла позвонить мне и спросить, не сможет ли Нортон присоединиться к ним за обедом. Я, как всегда, объяснил, что если пойдет кот, то придется идти и мне. Билл немного подумал и согласился. Он даже не посоветовался с Элен — взвалил всю тяжесть ответственности на свои плечи.

Когда мы расселись за столиком — Нортон, разумеется, на собственном стуле, — к нам сразу подошел официант и спросил:

— Вы меня, наверное, не помните? Я вас обслуживал во время презентации книги Нортона. Я тогда только начинал здесь работать, и это была моя первая встреча со знаменитостями. — Он покосился на кота и добавил: — Рад, что ты снова у нас.

Мы заказали из меню разные вкусности, а Нортону официант, не спрашивая, принес тарелочку с жареной курятиной. Все было восхитительно, но вскоре оказалось, что Сьюзен почему-то не в восторге. Она то и дело посматривала в сторону Нортона. Я подумал, что у нее аллергия или ей неловко есть рядом с четвероногим покрытым шерстью существом. Но выяснилось — ни то ни другое. Потом Сьюзен призналась Биллу: она расстроилась, потому что ей показалось, что еда у кота вкуснее тех блюд, которые подавали ей. Ей очень захотелось жареной курятины, но ее не было в меню. Нортон был единственным из нас, кто обладал настолько большим авторитетом, что для него готовили специальное блюдо.

Из Лос-Анджелеса мы с моим маленьким приятелем поехали в Сан-Диего. Нортона любили в книжном магазине «Уорикс» и устроили там его чтения. Все проходило как обычно: сначала люди, похихикивая, терпели мои остроты, а потом сгрудились выразить восхищение коту. Затем мы отправились пообедать в дом нашей приятельницы, литературного агента Маргарет Макбрайд. Маргарет — преуспевающая женщина, нравится людям, и они с мужем прекрасные хозяева. Тем вечером в честь приезда Нортона они пригласили самых заводных сан-диегцев (или сан-диегичей?). Среди гостей была Одри Гейзель, известная как миссис Доктор Сьюз. [4]Одри поразило воспитание Нортона, что нисколько неудивительно, если учесть, насколько известен рассказ ее мужа о коте-анархисте, который приложил все силы, чтобы уничтожить дом и домашний очаг. Признаюсь, я почувствовал некую душевную связь между моим достаточно известным реальным котом и женой создателя самого знаменитого в мире литературного образа представителя семейства кошачьих. Демонстрируя поразительную зрелость, я за весь вечер не сказал ничего в рифму и, когда подавали закуски, не произнес ни одной фразочки вроде: «Послушайте, у вас, случайно, не найдется зеленых яиц с ветчиной?» [5]Не сомневаюсь, что Маргарет была мне благодарна за сдержанность. И точно знаю, что такое же чувство испытывал Нортон. Для кота не было бы ничего неприятнее, если бы его поставили в неловкое положение перед семьей Доктора Сьюз.

Еще одним почетным гостем в тот вечер был Александр Баттерфилд. Когда я услышал фамилию, она мне что-то напомнила, но я никак не мог соотнести ее с реальным человеком. Затем, когда он начал рассказывать анекдоты — упоминать известные имена, говорить об исторических событиях, — меня внезапно осенило. Мои изумительные солидность и сдержанность вмиг меня покинули, и я брякнул:

— Вы тот самый человек, который настучал на Никсона.

Он в самом деле был тем самым человеком, который, будучи вызван в сенатскую комиссию по Уотергейту, открыл величайшую в истории тайну: Ричард Никсон в бытность президентом записывал все разговоры в Овальном кабинете. Те пленки привели Никсона к краху, и неизвестно, как бы повернулась история, если бы человек, который теперь возился с моим котом, не открыл общественности секрет. Хотя Баттерфилд поддерживал Никсона и был республиканцем, после его откровений на него стали косо смотреть и в лагере экс-президента, и его соратники по партии. Баттерфилда поносили или превозносили в зависимости от точки зрения — не самая приятная ситуация, в которой может оказаться человек. Для меня вот что странно: он стал знаменит только потому, что сделал самую обычную, достойную подражания вещь — сказал правду беспристрастно, без всякой подоплеки. За обедом он был удивительно мил и занимателен. Было в нем какое-то внутреннее, хотя и не бросавшееся в глаза благородство с едва заметным налетом грусти. Возвратившись в гостиничный номер, я подумал, не рассказать ли Нортону о превратностях славы, о ее ловушках и опасностях, о взлетах и падениях, но к тому времени кот уже крепко спал в самом удобном в комнате кресле. Я понял: как и во многих других случаях, кошкам нет надобности тревожиться о радостях и горестях в человеческом понимании. Они бесхитростны. Им ни к чему фиксировать на пленку свои личные разговоры, и они не подвергают остракизму других особей за то, что те сказали правду. Кошки по природе правдивые животные. Они не умеют лгать. И я нисколько не сомневаюсь, что это одна из причин, почему, вернувшись в гостиницу, они способны тут же заснуть на самом удобном кресле.

В тот вечер, когда приближался конец нашего вояжа, я понял, что не решусь говорить с Нортоном о непостоянстве перста славы. И заключил, что, наверное, будет полезнее самому присмотреться, как он относится к жизни, и приложить все силы, чтобы поучиться у мастера.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

КОТ ВЕСНОЙ

Когда наш рекламный тур завершился, я решил, что одному из нас пора на покой. И поскольку я мог зарабатывать деньги без Нортона, а он зависел от меня, если требовалось получить банку кошачьих консервов, выбор был простым. Самым разумным было, чтобы я продолжал участвовать в этой гонке, заниматься мышиной возней (уж простите мне это кошачье выражение) и добывал на жизнь. Но решение основывалось не только на финансовом расчете. Нортону прибавлялось лет — к тому времени стукнуло уже десять — и я хотел, чтобы он прожил остаток жизни с удобством и в довольстве. И voila [6]на этом закончилась его жизнь литературного льва (хорошо-хорошо, признаюсь, это преувеличение, я повысил Нортона в ранге в семействе кошачьих, но уж слишком оно красиво звучит, чтобы удержаться).

Однако это вовсе не означало, что закончились его путешествия. Никоим образом. Путешествия продолжались.

То, о чем я собираюсь рассказать, может показаться отступлением, но поверьте, это пусть и кружной, но законный путь вернуться к похождениям Нортона. А также хорошая возможность объяснить, как я понял, почему ценю проведенное с ним время.

Я человек не религиозный — ни по сути, ни по форме. Многие читатели об этом и сами догадались. Сужу по письмам, которые в прошлом получал от них тысячами. Большинство восторженных и теплых от тех, кто полюбил моего кота. Но приходили и другие, хотя их было меньше, зато они были резче — недоброжелательные, а некоторые откровенно мерзкие. С сожалением говорю, что эти письма были ответом на мои довольно безобидные замечания по поводу религии.

В из них утверждалось, что из-за моего легкомыслия и непочтительности в то время, как Нортон вознесется на небеса, сам я отправлюсь совершенно в противоположном направлении (авторы часто употребляли именно эту фразу: «в противоположном направлении» — боялись даже написать слово «ад»). Другие не обещали рая коту, а писали лишь затем, чтобы известить меня, что я проклят и осужден. Были и такие, которые присылали множество страниц, надеясь меня просветить или изменить мой образ мыслей. (Извещаю всех, кто собирается поступить подобным образом, — я эти опусы не читаю. И поскольку мне и так уже вечно гореть в геенне огненной, считаю, что не принесу себе большего вреда, если скомкаю их и выброшу. Иногда при этом я еще больше испытываю судьбу и думаю о чем-нибудь отнюдь не целомудренном.)

А авторы уверяли, что с удовольствием читали мои книги, но только до тех пор, пока не натыкались на шутку или ехидное высказывание о Боге, после чего меняли мнение и те же книги становились для них хламом. (Довожу до общего сведения: замечания в самом деле были ехидными. И если кто-то из обиженных купит эту книгу, самое время им сказать: я писал то, что думал. И теперь думаю также. Поэтому поспешите в книжный магазин и потребуйте назад свои деньги, чтобы не доводить себя до нового припадка истерического неистовства.)

Я получил письмо от мужа и жены, которые ежедневно по дороге на работу читали в машине вслух мою вторую книгу о Нортоне. Но чтение оборвалось, когда они дошли до каких-то языческих рассуждений и чуть не съехали с дороги в кювет. Недавно пришло письмо от женщины, обвинившей меня в том, что я растлеваю американскую молодежь. Она пришла к такому выводу, с ужасом прочитав, что мы с Дженис, не будучи женаты, спим в одной постели. Не хочу, чтобы Дженис зазнавалась, но должен заметить (опять-таки для информации), что эта потрясенная женщина не ведает, что теряет! И еще одна неприятная для нее новость: мы и с Нортоном много лет спали в одной постели, хотя тоже не были женаты. Мало того, он часто меня лизал. Случалось, что даже в губы!

Для тех, кто еще не отшвырнул с отвращением книгу, скажу, что, когда речь идет о религии, я не против чьих-то убеждений или веры в высшее существо или направляющую силу. Меня это вполне устраивает. Но слепая вера часто порождает фанатизм и лицемерие. Как всегда, нам следует учиться у кошек — самых нелицемерных тварей, а они, насколько мне известно, не посещают церквей, храмов или иных культовых мест, где не найти стоящей наготове миски с едой. Сделаем еще один шаг в аналогии: трудно представить, чтобы коты на протяжении истории уничтожали, подвергали гонениям, калечили, пытали, ненавидели или высмеивали миллионы себе подобных только потому, что те отказывались признавать существование некоего гипотетически обитающего на небе всезнающего, невидимого тигра.

Кошки никогда не позволяют символам затмевать реальность, что происходит, когда религию — или что-либо иное — наделяют статусом закона. Полагаю, что любой уважающий себя представитель кошачьих будет солидарен с моей нелюбовью ко всему, что снимает с нас ответственность за наши поступки или призвано помочь обрести воображаемое ощущение безопасности. Еще я не согласен с теми из моих двуногих, лишенных шерсти друзей, которые говорят, что ходят на религиозные церемонии, потому что те, мол, вызывают у них чувство единения. Благодарю покорно. Я предпочитаю подбирать собственный круг общения, основываясь на реальных взаимоотношениях и подлинных связях.

Что я действительно воспринимаю — не тревожьтесь, я не законченный болван-иконоборец, — так это идею ритуала. У меня множество ритуалов, я придерживаюсь их и люблю. Однако существует большое «но» (не стесняйтесь, зовите меня чудаком): я предпочитаю сам придумывать ритуалы и совершать их с друзьями, а не с незнакомцами, чьи, так уж случилось, далекие предки однажды обоготворили одного и того же человека, козла или огромного волосатого малого, который только и делал, что упивался нектаром на горе Олимп. Чем поститься в неизвестно почему выбранный день или исповедоваться раз в неделю, чтобы очиститься от грехов, я предпочитаю создавать собственные ритуалы из того, что мне приносит радость, имеет лично для меня значение и доставляет удовольствие, — духовное, интеллектуальное и физическое. Сюда относится ежегодный обед на День благодарения с одними и теми же близкими друзьями, традиционная поездка на Новый год в Прованс с другими, но не менее близкими друзьями, регулярное посещение баскетбольного четвертьфинала в Лас-Вегасе с приятелями, которые любят делать ставки и трепаться сутки напролет.

Понимаете, куда я клоню?

Думаю, что нет.

Дело в том, что каждый апрель мы с Дженис выполняем один и тот же любимый ритуал — едем в весеннее путешествие с группой из десяти-двенадцати близких приятелей. Выбираем место в Америке, где еще не многие из нас побывали, осматриваем достопримечательности, вкусно едим, с удовольствием пьем и радуемся обществу друг друга. Вот в чем состоит мое понимание истинного ритуала.

Он особенно приятен, если меня сопровождает мой любимый попутчик.

Первое весеннее путешествие состоялось в Новый Орлеан. Тогда мы не подозревали, что наши групповые выезды станут традицией, — думали ограничиться одним. Всю подготовку мы с Дженис взяли на себя, поскольку идея состояла в том, чтобы таким образом отпраздновать мой день рождения (впоследствии черновой работой по организации выездов занимались разные люди). Мы сняли «Ламот-Хаус», крохотную, изысканно-ветхую гостиничку во французском квартале. И примерно за неделю до отъезда я положил начало еще одному ритуалу — нескончаемым разговорам с менеджером отеля в попытке убедить, чтобы в гостиницу в качестве гостя пустили кота. В последующие годы я получал разные ответы от гостиничных работников на другом конце провода: «Пожалуйста, мы любим кошек» или: «Категорически нет. Мы не принимаем с животными. Это не обсуждается». Я настаивал, уверял, что оплачу любой нанесенный ущерб, включая счета за дополнительную уборку (хотя делать этого не приходилось, поскольку Нортон был чистоплотен и уважал чужую собственность). Я был готов платить за кота, как если бы он был полноценным гостем (хотя ему не требовались ни отдельная комната, ни кровать, ни полотенца, ни еда; он обходился двумя небольшими мисочками — одной для воды, другой для корма, которые можно держать в ванной). Если ничего из этого не действовало, я прибегал к тяжелой артиллерии — называл его имя. В девяноста девяти процентах это срабатывало, и я слышал голос на другом конце провода: «О, Нортон, это совсем иное дело».

В ту первую поездку в Новый Орлеан администрация отеля нехотя разрешила коту поселиться, но мне ясно дали понять, что это не приветствуется. Потребовались всего одни выходные, чтобы тон гостиничных работников изменился, — вот это победа! И изменился настолько, что когда через пару лет мы с Дженис решили снова съездить в Новый Орлеан и, позвонив в тот же отель, зарезервировали номер, менеджер сама попросила привезти Нортона.

— Мы до сих пор его вспоминаем, — призналась она. — И будем очень рады, если он удостоит нас своим посещением.

Все, кто тогда ездил с нами в Новый Орлеан, испытывали к Нортону такие же чувства. Выходные прошли очень весело, тем более что почти повсюду нас сопровождал мой мурлыкающий дружок. Нам так понравилось уплетать за обе щеки (особенно в «Эмирилз», где я испугался, как бы Нортон не потерял от восторга сознание, отведав лососевый чизкейк), осматривать плантации, основанные еще до Гражданской войны, потягивать кофе с ароматом цикория, глазеть на экспонаты Музея вуду, что мы решили повторить опыт на следующий год и отправиться в Чарльстон в Южной Каролине.

Перед выездом я снова долго спорил с кем-то из маленькой гостиницы, в которой мы хотели остановиться. Попался еще более непреклонный человек, который никак не хотел пускать Нортона. Наконец я все-таки его уломал. Но когда мы регистрировались, администрация отнеслась к нам с большой настороженностью, всячески выражала неодобрение и сурово предупредила, чтобы мы не выпускали кота из номера. Должен сказать, что мы все были в восторге от Чарльстона. Осматривали дома и сады, вкусно ели и наслаждались прогулками по одному из самых очаровательных городов мира. Но самым замечательным было то, что произошло в отеле. Во время нашего первого завтрака Нортон проскользнул вниз, намереваясь присоединиться к нам за утренней едой. Подскочивший менеджер хотел было его прогнать, но, увидев, как спокойно кот восседает на стуле, вместо этого погладил, решив, что он вполне достойный и благовоспитанный гость и может остаться за столом.

Тем же вечером, до ужина, все постояльцы гостиницы, включая одного представителя кошачьих, собрались выпить в холле. Когда настало время идти в ресторан, я хотел отнести Нортона в номер (кот устал, а в ресторане не горели желанием его пускать, хотя он и был гостем отеля). Но не успел я подняться на первую ступеньку, как меня остановил человек за конторкой и, смущаясь и запинаясь, пробормотал, что если я хочу оставить Нортона внизу, он с радостью на какое-то время составит ему компанию. Это «на какое-то время» растянулось на целый вечер. Вернувшись с ужина, мы застали кота сидящим на конторке, где его обхаживали клерк и несколько гостиничных служащих и гостей. Клерк объяснил: ему чрезвычайно понравилось общество Нортона, и он решил, что не надо запирать его наверху. И служащие дружно постановили — пусть побудет с ними, пока мы не вернемся. В третий и последний день нашего пребывания в Чарльстоне Нортон не ходил с нами на экскурсии, а провел время за конторкой в обществе персонала гостиницы, вместе с ними приветствуя гостей. Подозреваю, была пролита не одна слеза, когда мы стали собирать чемоданы, чтобы возвратиться на север.

В течение нескольких последующих лет та же группа, правда, с добавлениями и исключениями — кто-то откололся, кто-то женился и выбыл, а у кого-то просто не хватало времени для лишнего ритуала — совершила путешествия в Сан-Франциско и в страну виноделия Напу, в долину реки Брендивайн в штате Пенсильвания, на Восточное побережье Мэриленда, в город Саванну в штате Джорджия, в Ки-Уэст. Нортон сопровождал нас почти всюду, отчего поездки становились приятнее не только нам, — он приносил радость всем, с кем встречался и знакомился в пути.

Одни из лучших — для людей и кота — выходных мы провели на реке Брендивайн в Пенсильвании, где поселились на замечательной ферме Суитуотер, предоставившей нам приют и завтрак.

Мы с Дженис решили поехать туда на автомобиле, поскольку эта небольшая гостиница находилась всего в полутора часах езды от Нью-Йорка. Нас в машине было пятеро: я, Дженис, моя мать, ее старшая сестра Белль (обе ездили с нами в Новый Орлеан на мой день рождения и с тех пор стали любимыми участницами группы) и Нортон.

Белль в ту пору исполнилось восемьдесят лет. Она была интересным, исключительным человеком — живая, с чувством юмора, по-озорному язвительная, необыкновенно широкая натура, очень-очень несдержанная и удивительно правдивая. (Однажды мы обсуждали знакомую матери, и я, стараясь не выходить за рамки светской беседы, заметил, что она — приятный человек. На что Белль ответила: «Приятный, если тебе нравятся глупые, ленивые и страшные». Я вытаращился на нее, слегка ошарашенный, хотя характеристика на сто процентов соответствовала обсуждаемой персоне. А Белль тем временем продолжила: «Я слишком стара, чтобы ходить вокруг да около».) Она беспрестанно курила и обладала характерным для курильщиков низким, хриплым голосом. Казалось, в ее горле перекатывалась тонна гальки, а поскольку она не запоминала имен, то приветствовала всех скрипучим: «Привет, дорогуша!» В моем описании она немного напоминает актера Уильяма Демареста в парике, и, задумываясь об этом, я прихожу к выводу: в этом что-то есть. В первую поездку в Новый Орлеан во время субботнего ужина за столом пустили по кругу салфетку, и каждый написал что-то остроумное, поздравляя меня с днем рождения. Белль подписалась под следующими словами: «Рада, что я здесь. В моем возрасте надо радоваться, что ты вообще где-нибудь есть». Выражение моментально превратилось в девиз как той новоорлеанской, так и всех наших последующих поездок. Для второй мы даже сделали значки с изображением Белль и ее словами.

Когда новоорлеанские выходные подошли к концу, мать вернулась домой в Лос-Анджелес. Белль жила в Нью-Йорке, но, продлевая праздник, поехала с сестрой. Через пару дней после возвращения я позвонил матери и рассказал, что мои друзья познакомились с Белль во время нашей поездки, и в восторге от того, что они обе в ней участвовали. На них произвело впечатление, что Белль держалась, как все, засиживалась допоздна, ходила вместе со всеми, делала то же, что вся группа, и, самое потрясающее, пила, что и все остальные. (Белль, которая жила ради дневного стаканчика — или стаканчиков — виски, могла перепить любого из нас, что и происходило на самом деле. Фирменный орлеанский напиток «Ураган» — смертельная смесь фруктовых соков, рома и Бог знает чего. В одном из баров Белль решила, что именно это ей необходимо попробовать, но попросила «Ураган» не с ромом, а с виски. Бармен явно колебался, но выполнил ее желание. Белль объявила, что смесь получилась на славу, и выпила две порции.) Мать повернулась к сестре, чтобы передать ей восторги с Восточного побережья, но я услышал где-то в глубине комнаты скорее возмущенный, чем довольный комплиментами голос Белль, которая с досадой проворчала:

— Подумаешь, большое дело. Они, наверное, считают, что мне девяносто?

Из всех родственников Белль была самым близким матери человеком. И хотя маме в ту пору было под семьдесят, она так и осталась младшей сестренкой, и Белль постоянно ее опекала. Она вообще опекала всех родных и была тем связующим звеном, которое их объединяло. Отчасти это объяснялось ее положением в семье. Она была дитя Великой депрессии — четвертым ребенком из шестерых братьев и сестер, и ей всегда чего-то не доставалось. У нее был старший брат, к которому относились лучше просто из-за того, что он мальчик. Еще две старшие сестры. Одна была красавицей, и ей все сходило с рук. Другая была хитрюгой, и поэтому ей много чего перепадало. Разразилась Великая депрессия, и Белль оказалась единственной из детей в семье, кому не пришлось учиться в колледже. Она рано начала работать и трудилась всю жизнь. Когда после перерыва в несколько лет в семье появились последыши — мать и ее младший брат, — непростой период завершился, страна зажила нормальной жизнью, и им не пришлось испытать трудностей, которые выпали на долю Белль. Благодаря времени, эпохе и своему выбору к восьмидесяти годам Белль стала несгибаемой, независимой, глубоко циничной и почти бесстрашной.

Я сказал «почти», потому что она до смерти боялась одного — всего лишь одного.

Да, вы правильно угадали.

Кошек.

Белль пришла в ужас, узнав, что ей придется не просто ехать рядом со стоящим у нее в ногах кошачьим туалетом. Нет, еще и кот будет лежать, свернувшись в нескольких дюймах от нее. Белль уже приходилось встречаться с Нортоном, но только на расстоянии. И никогда так близко.

Мы тронулись в путь. Белль и мать расположились на заднем сиденье, я вел машину, Дженис сидела рядом, а Нортон устроился у нее на коленях. Коту бы радоваться, что ехал впереди. (Обычно это не разрешалось. Такое условие поставила Дженис — она считала, что это опасно. А я, разумеется, предпочитал, чтобы Нортон находился как можно ближе ко мне. Он это знал и, когда Дженис засыпала, тайком перебирался на переднее сиденье и усаживался у меня на коленях или на своем излюбленном месте — на моем плече.) Но на сей раз он ощущал в машине исходящую откуда-то враждебность — вызов, с которым никогда не желал мириться. И все время норовил перебраться на заднее сиденье, чтобы, устроившись на полке у заднего окна, попытаться обратить Белль из недруга в друга.

Первые полчаса пути прошли в постоянной борьбе: Нортон ждал, когда Дженис успокоится и ослабит хватку, и перескакивал на заднее сиденье. Белль приходила в ужас. Мать ловила кота, возвращала вперед, а Дженис уговаривала его сидеть смирно.

Следующие полчаса Нортон провел на полке за задним сиденьем. Белль, сдавшись настойчивости вислоухого, разрешила ему лечь рядом, но только так, чтобы его не касаться. Мать не спускала с Нортона глаз — сделав коту поблажку, она следила, чтобы он не подобрался к сестре слишком близко.

После часа езды мы остановились на ленч в таверне «Черный окунь» в округе Бакс — одном из самых замечательных мест на Восточном побережье. Таверна построена в восемнадцатом веке и сохранилась в первозданном виде, за исключением столовой, где сделали огромные панорамные окна, ставшие дизайнерским просчетом. А в остальном в ней продолжал царить дух таверны времен Войны за независимость. «Черный окунь» стоит у самого канала, по которому зимой закутанная в шарфы ребятня бегает на коньках в соседний город.

Мы впятером зашли поесть. Я почувствовал, что дела могут пойти на поправку, когда Белль заявила, что Нортон может сесть на соседний с ней стул. Она смущенно кашлянула — ни в коем случае не хотела, чтобы кто-нибудь подумал, будто она идет на попятную, — и пробормотала что-то вроде:

— Он очень хорошо воспитан, так какая разница, где ему сидеть?

Ленч прошел почти без происшествий, если не считать, что к концу трапезы Белль тайком сунула Нортону маленький кусочек куриной грудки.

В последние полчаса пути кот растянулся рядом с Белль, заняв треть заднего сиденья. Мать, я думаю, немного потеснили, но она понимала, что жаловаться бесполезно.

На ферме Суитуотер в городе Глен-Милс, штат Пенсильвания, мы провели замечательные выходные. Фермой управляли супруги Рик и Грейс. Они купили участок, на нем стоял великолепный фермерский дом 1734 года постройки и флигели, превратив их в дополнительные комнаты и номера-люкс. Рик был из тех славных малых, которые всегда на высоте, что бы ни требовалось: поохотиться, поиграть в поло или приготовить постояльцам первоклассный завтрак. Признаюсь, настораживающее сочетание способностей. Грейс — великолепная хозяйка: радушная, доброжелательная, не говоря уже о том, что красивая. Она немного напоминала известную актрису Грейс Келли, и оказалось, не без причины. В первый же вечер на ферме некоторые из нас — включая Нортона — бродили по главному дому и набрели на помещение с бильярдным столом и бутылками с виски. Мой приятель Зигги (он с женой Нэнси не пропустил ни одной поездки и стал автором правила «Путешествуем без детей», и их сын Чарлз оставался дома, предоставленный самому себе) решил, что мы просто обязаны пропустить по стаканчику и погонять шары. Так мы и поступили, а Нортон уютно расположился у камина в большом удобном кресле. Между ударами я невольно обратил внимание на развешенные по всей комнате фотографии Грейс Келли в серебряных рамках — домашние снимки, а не кадры из фильмов. На следующее утро я спросил Рика, откуда они, и тот объяснил, что Грейс Келли была тетей его жены. Это еще больше сблизило нас, поскольку я всегда считал, что мог бы быть отменным принцем Монако.

Нортон, который был бы отменным котом Монако, за свою жизнь успел познакомиться со многими животными: кошками, собаками разнообразной наружности и размеров, маленькой вьетнамской свинкой, верблюдом и даже диким кабаном. Но козла и лошадь увидел только в этой поездке. Знакомство с лошадью прошло относительно безболезненно. Нортон принюхался и рванул прочь, решив, что существует множество способов гораздо лучше проводить время, чем околачиваться рядом с существом в сотню раз больше его и в десяток раз глупее. Столкновение с козлом получилось драматичнее.

Оказалось, что Белль боится не только кошек Она была не в восторге от всех прочих животных и, прогуливаясь по территории фермы, всеми силами старалась не обращать внимания на косматого, серого с белыми пятнами козла. В восемьдесят лет спастись от животного бегством нереально. И когда козел подошел к ней и стал тыкаться мордой, Белль поступила единственно возможным способом: вытянула вперед руки, пытаясь удержать бородатую тварь на расстоянии. Я услышал, как она спокойно, но твердо говорит:

— Может, кто-нибудь выйдет сюда. Пожалуйста, поскорее. — А дальше произошло вот что: козел опустил голову, Белль уперлась вытянутыми руками в козлиный лоб, а животное медленно, но упорно стало подталкивать миниатюрную пожилую даму в другую сторону лужайки. Знаете, как бывает, когда кончается бензин? Переключаешь коробку на нейтраль и, сгорбившись, пытаешься толкать машину по улице. Примерно такую картину я и увидел. Только в данном случае в роли машины выступала Белль.

Прийти ей на выручку было проще простого, но должен признаться, что первым к ней подскочил не человек, а четвероногое — не кто иной, как Нортон (это случилось несколько лет назад, я был моложе, но и тогда не обладал кошачьим проворством). Не буду заходить настолько далеко и утверждать, что кот бросился спасать Белль. Выдающийся — это бы я о нем сказал. Бесстрашный? Безусловно — по обычным кошачьим меркам. Но чтобы обладать инстинктом спасателя и бросаться на помощь людям по первому зову?.. Он скорее был увлечен зрелищем (да и многим из нас стоило больших усилий не расхохотаться при виде, как козел перемещает Белль по лужайке). Увидев Нортона, козел повернул голову, и у Белль появилась передышка. Не могу представить, что подумал козел, увидев, что по территории фермы прямо на него несется кот. И какие мысли роились в голове моего вислоухого шотландца, когда перед ним возникла картина: его пожилая спутница по путешествию один на один с рогатым созданием. Однако знаю, что налет кота разрешил кризис. Нам вдвоем удалось отвлечь на себя внимание парнокопытного, а Белль тем временем поспешно, как только позволял ей возраст, удалилась в свою комнату, где утешилась глотком виски из спрятанной в сумке с ночными принадлежностями бутылки.

В ту пару дней состоялось много мероприятий: посещение Музея Хагли в Уилмингтоне на противоположном берегу реки, где сохранился подлинный завод Дюпона, его усадьба и сады, осмотр музея-усадьбы Уинтертур (непременного места для туристов в Америке) — еще одного детища Дюпона, где в величественных галереях собраны образцы декоративного искусства и раннеамериканской мебели. Там же находится замечательный садово-парковый комплекс (а Дженис ни за что в жизни не пропустит ни одного парка). Поход в пользующийся неизменной популярностью Музей грибов (пусть и не такой обязательный для посещения). Туда нас повела Нэнси Элдерман, которая в других поездках настояла, чтобы мы сходили в Музей карандашей и Музей кофе и чая. А теперь на Кеннет-сквер в Пенсильвании ее потянуло в место, где рассказывалось об истории грибов. В проспекте говорилось, что «посетители могут увидеть развитие грибов на всех стадиях их роста» и «откроют для себя завораживающий мир шиитаке, портабелло, кримини и вешенки». Они «также получат множество идей, что подарить друзьям, и исключительно — с грибными мотивами». Не верите? Задайте себе вопрос: можно ли такое выдумать? Но самое замечательное зрелище ожидало нас на обратном пути в Нью-Йорк. После проведенной с Нортоном недели и уцелев в страшной стычке с козлом, Белль с удовольствием пустила кота себе на колени, где он ехал, уютно устроившись и мурлыкая.

Реальное доказательство того, что ни старой собаке, ни человеку, ни коту учиться никогда не поздно.

Подготовку к поездке в винный край Северной Калифорнии вызвались взять в свои руки наши друзья Пол и Лори Игл. Они проделали прекрасную работу, сняв три каменных коттеджа на территории, принадлежащей одному из винзаводов. Было ощущение, словно мы ночевали посреди виноградника в Тоскане. Но каким бы приятным и забавным ни показалось это путешествие, Нортона с нами не было (ему понравилась бы жизнь посреди виноградника, но не понравились бы грязевые ванны Сарасоты). Что касается поездок Нортона, у меня было строгое правило, которого я старался придерживаться. Перелеты тяжелы для кота. Особенно перелеты через всю страну. Попробуйте-ка провести восемь-десять часов, включая поездку на такси в аэропорт и из аэропорта, — и это все без туалета. Поэтому, если мне предстояло провести в Калифорнии меньше недели, Нортон оставался на родном побережье. Но если набиралось семь дней, чтобы он мог отдохнуть и восстановить силы после перелета в одну сторону, я тащил его с собой в самолет. Однако даже ради удовольствия от его общества брать кота на два-три дня за три тысячи миль было бы неправильно.

Обычно, если я уезжал по делам на срок меньше недели, Дженис оставалась дома и могла присмотреть за своим приемным котом. Как уже было сказано, Нортон ее обожал, и никто бы лучше ее о нем не позаботился. Но как мне не нравилось расставаться с ним, так и он не любил оставаться вдали от меня. Ему было удобно в квартире Дженис — его ласкали, с ним дружески разговаривали. Там было место, где он мог с относительным комфортом переночевать. (На моей стороне кровати. Или — пишу специально для той женщины, которая обвинила меня в моральной деградации, на тот случай, если она будет читать эту книгу, — в гостиной, на диване, где спят мужчины, если остаются в квартире на ночь.)

Но если я звонил издалека, то, как правило, получал один и тот же отчет.

День первый. Дженис сообщала, что все в порядке. Нортон спал с ней и рано разбудил, чтобы его накормили (чего никогда не проделывал со мной. Ей же в шесть утра клал лапу на лицо и пытался осторожно поднять веки). Затем он мирно провел день, бродя по комнатам ее занимающей целый этаж квартиры.

День второй. Все прекрасно, но Нортон мало двигается — в основном дремлет в прихожей.

День третий. Нортон не смотрит на Дженис, явно считает, что она виновата в моем отсутствии. С ней не спит (спать с предательницей — непозволительная близость). Он больше не спокоен и не доволен. Угрюм и почти не сходит с середины прихожей. Дженис делает все возможное, чтобы зазвать его в комнату, но он отказывается.

День четвертый. Нортон пребывает в мрачном настроении. Дженис называет это «клинической депрессией».

День пятый. Свершилось. Нортон разозлился, что я без него приятно провожу время. Когда Дженис уходит в свой офис, он проникает в ее спальню и оставляет мерзкий подарочек. Прямо посреди ее кровати. Поверх льняного постельного белья «под старину» и лоскутного одеяла. Дженис возвращается домой и — будьте уверены — тут же мне звонит, сердится. Но я чувствую, что она огорчена. Говорит: «Я так хорошо за ним ухаживала. Он не должен был гадить мне на кровать».

Я уверяю Дженис, что кот не имел ничего против нее и что я строго выговорю ему, когда вернусь. Но в глубине души испытываю что-то вроде радости. Разумеется, я не желаю, чтобы Нортон кому-то марал одеяло, тем более женщине, которую люблю больше всех на свете. Но когда меня удручает расставание с котом, приносит утешение сознание, что и его разлука огорчает не меньше, чем меня.

Во время той поездки в Сан-Франциско Нортон не остался с Дженис, поскольку она была в числе других членов нашей группы. На три дня, что мы уезжали, его взяла к себе некая Энн Кинг. Странно, но я эту Энн почти не знал. Она была подругой моего приятеля, и до меня дошло, что ей очень нравится Нортон. А еще: если когда-нибудь возникнет необходимость, она с удовольствием о нем позаботиться (к вашему сведению, мне ни разу не сказали: «Если потребуется, чтобы кто-нибудь о васпозаботился, вам стоит только позвонить»), И вот необходимость возникла, и я ей позвонил. Спросил, не захочет ли она приютить у себя кота на длинные выходные, и она с радостью ухватилась за эту возможность. Когда я привез Нортона в ее квартиру в районе Челси, он, как всегда, был принят по-королевски. Энн заранее приготовила ему специальные мисочки для еды и, пока я стоял, почти не замечаемый, провела по всему дому. Когда я уходил, Нортон с довольным видом обследовал все углы и закоулки. А по возвращении после выходных я получил полный отчет: никаких депрессий, никакого уныния и никаких неприятных неожиданностей на пуховом одеяле. Выходные удались на славу на обоих побережьях. Вот только Дженис расстроилась — в глубине души она так надеялась, что наконец-то нашелся человек, который поймет, что ей приходится терпеть.

Следующей весной целью нашей поездки стало Восточное побережье Мэриленда. Перелета через всю страну не требовалось, поэтому Нортон с распростертыми объятиями был снова принят в состав группы. Ну-ка, оцените — ведь, правда, впечатляет: после стольких лет с котом я не повторяю в каждом абзаце «с распростертыми лапами». Более того, я никак не предполагал, что эти книги станут рассказами о путешествиях, но иногда географические описания вполне уместны. И еще: такой уж я человек — если мне что-нибудь сильно нравится, я хочу, чтобы это понравилось другим, поэтому восторгаюсь и разглагольствую. А мы с Нортоном любим эту часть Мэриленда.

Весной в Мэриленде можно отведать любых крабов, каких только душе угодно. И моей душе было угодно съесть их как можно больше. А если кому-то не повезло хоть раз досыта наесться этими тварями, мой совет — отправляйтесь в одну из тех забегаловок с длинными деревянными столами. Столы, как правило, застелены листами толстой бурой бумаги. Пока клиент потягивает пиво (или, если он человек более утонченный, белое вино), выносят подносы с крабами. Вместе с крабами предлагают небольшие деревянные молотки (вилки и ножи там не в ходу — они совершенно бесполезны). Крабы покрыты острейшим соусом, красным и настолько наперченным, что я не завидую тем, у кого оцарапаны пальцы или кто имеет привычку кусать ногти — ощущение такое, что ранки обжигает огнем. Перед тем как приступить к еде и попытаться проникнуть внутрь краба, надо выслушать наставления. Без объяснений вас ждут неудача и разочарование, и, потратив кучу денег, вы получите не больше пол-унции мяса. Но если последуете наставлениям, которые учат, как правильно откручивать разные части краба, осторожно колоть панцирь надвое, отделять одно от другого, а затем изо всей силы бить молотком, доберетесь до нежнейшей плоти и будете вознаграждены прекрасным обедом. Я заметил, что в тех краях в большинстве мест, где подают крабов, пренебрегают овощами в качестве гарнира (еще одна причина, почему мне нравится Мэриленд). Зато во многих угощают на десерт шоколадными пирожными с орехами, мороженым и горячей сливочной помадкой. Божественный вкус, особенно если вы кот. В ресторане, куда мы ходили, расположенном почти на воде и знаменитом своим сходством с притоном, Нортон не орудовал молотком, но зато всегда был тут как тут, когда я давал ему пожевать краба (если вы решите проделать то же самое дома, пожалуйста, поступайте, как я: прежде чем угостить своего кота, сотрите с краба острый соус и избавьтесь от мелких косточек).

Мы решили остановиться в Честертауне. Таких городов в Америке осталось немного. Население едва превышает три тысячи человек, и когда идешь по улице, кажется, возвратились семидесятые годы. Только не семидесятые годы двадцатого века. Нет ни обуви на платформе, ни музыки в стиле диско. Я говорю о восемнадцатом веке. В городке сильно ощущается колониальное и викторианское влияние. Если поздно вечером или рано утром, когда нет машин, выйти на середину моста через реку Честер и оглянуться на Честертаун, не удастся обнаружить никаких примет современного мира. Полное впечатление, что сейчас по Хай-стрит на собрание прошествует Томас Джефферсон (или, если смотреть глазами Нортона, — его кот пробежит к кошке Бетси Росс). [7]

Мы остановились в маленьком, очаровательном отеле, что было совсем не сложно, поскольку в Честертауне все маленькое и очаровательное. Нортон, в который раз завоевав симпатии гостиничных служащих, провел много времени за регистрационной конторкой. Мы организовали всего одну большую экскурсию, посетив Аннаполис — великолепный южный портовый город с рядами красивых домов, достаточно зажиточный, чтобы все это сохранить, и достаточно рабочий для современной жизни. В нем находится один из самых больших университетов страны — университет Святого Иоанна, в котором самая интересная программа, какую только можно представить. В течение четырех лет студенты читают и изучают сотни величайших из когда-либо написанных книг. Начинают с основ — Плутарха, Аристотеля и Архимеда — и продвигаются к двадцатому столетию. Блестящая идея заключается в том, что, читая и обсуждая прочитанное, человек приобретает неплохое представление о том, почему мир стал таким, каков он есть.

Иногда — а с годами все чаще и чаще — мне начинает казаться, что кошки гораздо лучше нас понимают, как устроен мир. Они едят, спят, выбирают, кого им любить, и остаются верными. Неплохо для начала. Прибавьте к этому: они не боятся своей беззащитности и готовы радовать и радоваться, не задавая вопросов. Кошки самодостаточны. Они не бредят желанием понравиться и редко, если вообще такое случается, лезут вон из кожи, чтобы кого-нибудь уколоть или причинить боль. Они уверены в себе, но не напоказ. Они добры и не хотят за это другой награды, кроме доброты к себе.

Иногда я задаю вопрос: каким бы стал мир, если бы у Плутарха, Аристотеля и Архимеда были кошки?

По-моему, совсем иным.

Намного лучше.

ГЛАВА ПЯТАЯ

КОТ, КОТОРЫЙ ВЕРНУЛСЯ В ПАРИЖ

Поездки Нортона не ограничивались американскими побережьями. Каждый раз, когда мне удавалось отправиться в Европу, ему, безусловно, удавалось меня сопровождать. И то, что он не говорил на языках тех стран, где мы оказывались, вовсе не значило, что там он не мог менять жизнь людей.

На Сицилии он кардинально и навсегда изменил жизнь членов одного из самых интересных и очаровательных семейств, с которыми мне пришлось познакомиться.

В первый раз мы с Дженис и Нортоном оказались на Сицилии в 1991 году. Прежде чем отправиться туда (в то время мы жили в Гу, самом божественном городке Прованса), мы получили факс от нашей приятельницы Нэнси Элдерман. Она рассказала о ресторане «Гандживеккьо» в горах Мадони. Место было словно специально для меня: в четырнадцатом веке там располагалось аббатство, затерянное так, что невозможно найти. Там, как считается, подают лучшую на Сицилии еду. Если сложить все вместе, получится: Пит едет туда подкрепиться.

Мы начали наше пребывание на Сицилии в туристическом, но живописном городке Таормина (где из-за проделок Нортона, особенно из-за его привычки выпрыгивать на выступ на высоте многих сотен футов у его любящего папочки чуть не случился удар, что было подробно задокументировано). На второй день я настоял на том, чтобы найти сказочный ресторан, о котором нам сообщалось. В поисках «Гандживеккьо» мы проехали добрую часть острова. Проехали — сильно сказано. Пытались проехать. Что оказалось не так просто, как говорится (впрочем, следовало бы начать с того, что выговорить это название тоже непростая задачка). Расстояние, на которое ушло бы два-два с половиной часа, там потребовалось четыре. Дороги на Сицилии такие узкие, что если не решиться вслепую обогнать ползущий по горному серпантину грузовик, есть шанс вечно тащиться за ним со скоростью двадцать миль в час. Мы же уперлись не в один грузовик, а в целых четыре, поэтому нельзя сказать, чтобы мчались. А затем заблудились (я не из тех, кто отрицает свою постыдную, жуткую географическую тупость — единственный человек, который способен надежнее меня потерять направление, — это Дженис. Но меня можно понять, если указания дороги, какими мы руководствовались, завершались такими фразами: «У дерева с раздвоенным в виде буквы Y стволом напротив церкви повернуть налево»).

Наконец мы нашли нужное место, и оно в самом деле оказалось сказочным. Четыре часа дороги, споров и мяуканья были тут же забыты.

Краткий экскурс в семисотлетнюю историю Гандживеккьо. Думаю, он необходим, чтобы понять влияние Нортона в исторической перспективе.

В 1363 году бенедиктинцы получили в дар 1600 акров земли и на месте деревни Ганджи начали строить небольшой монастырь. Деревни к тому времени уже не существовало, поскольку она была разрушена в ходе битвы 1299 года. Монастырь сам превратился в деревню, и я полагаю, монахи знали, что делали, потому что в какой-то момент их обитель приобрела статус аббатства. Это произошло в 1413 году, и в течение следующих 450 лет случилось множество событий: войны, нашествия, распри на религиозной почве и все такое, но для нас важен только 1856 год, когда некто Винченцо Торнабен приобрел то, что уже стало бывшимаббатством. (На тот случай, если вы считаете, что в этой книге нет образовательной ценности, сообщаю профанам в области истории, что пятью годами позднее Сицилия решила воссоединиться с Италией. Признайтесь, вы ведь считали, что Сицилия всегдабыла частью Италии?) Следующие сто лет разные Торнабен наследовали недвижимость, пока Ванда Торнабен не вышла замуж за внука Винченцо (чье имя было тоже Винченцо). Уверяю вас, что и среди Торнабен было много людей с одинаковыми именами. Подобно многим богатым сицилийским помещикам, Винченцо Ванды, которого звали Энцо (похоже, у предков Торнабен были те же проблемы, что и у меня, если требовалось отличить друг от друга людей с одинаковыми именами), после Второй мировой войны оказался на мели. К 1970-м годам он лишился большей части денег, 1450 акров земли бывшего аббатства и множества предметов великолепной мебели. Вот тогда за дело взялась Ванда. Им требовались деньги, а она владела одним великим мастерством — умела готовить. Поэтому в аббатстве теперь ресторан. Пришлось нелегко, но они выжили и сумели сохранить замечательное здание и остатки собственности. К восьмидесятым годам двадцатого века стряпня Ванды покорила сицилийцев, и хозяевам пришлось расширяться — сооружать на втором этаже огромную террасу, которая стала служить обеденным залом. В 1984 году Энцо внезапно умер, а рестораном продолжали управлять Ванда и ее дочь Джованна.

И вот в 1991 году к ним являются три уставших путешественника — двое людей и кот.

Дальше все было просто: оказавшись в итоге где надо, мы угостились лучшим в жизни обедом. Если хотите, могу рассказать подробности. Мы сидели в длинном помещении, некогда служившем террасой западного крыла аббатства, и любовались простиравшимися перед нашим взором полями восхитительного огненно-красного дикого мака. Смотрели, как поблизости разгуливают разные животные (в том числе прирученный дикий кабан), и ели неподражаемую пасту под соусом песто (один из ключевых секретов, кроме всех остальных, — пять видов толченых орехов: миндаль, фундук, фисташки, грецкие и кедровые). За пастой последовал телячий рулет с ветчиной (спрашивайте инволтини, если повезет попасть туда на обед), затем канноли — нечто совершенно невероятное, и, наконец, софичини — а что это такое, вам лучше не знать, иначе бросите все свои богатства, новорожденное дитя и полетите туда, чтобы набить этим рот. Ладно, удовлетворю ваше любопытство, только потом не жалуйтесь, что я не предупреждал. Это жареные пончики с теплым заварным лимонным кремом. Надо добавить, что особый вкус угощению придает (а также повышает уровень холестерина) то, что тесто жарится в свином сале. Моя известная своей требовательностью приятельница и литературный агент Эстер как-то заявила, что задержит очередной платежный чек от издателя, если я не научусь готовить софичини и не угощу ее.

В тот день ресторан был полон — туда нагрянула сотня немецких байкеров, поэтому все в зале, кроме нас с Дженис, говорили по-немецки и были затянуты в спандекс. Так что нам почти не удалось пообщаться с женщинами из рода Торнабен. Они говорили с нами лишь потому, что Нортон, заинтересовавшись местом, пока мы ели, стал исследовать старое аббатство. В какой-то момент к нам подбежала глава семейства Ванда и стала что-то лопотать по-итальянски. Мой запас итальянских слов состоит из следующих (большинство из них я успел употребить в этой главе): «канноли», «песто» и «чао, бамбино». Поэтому я не очень-то понял, что хотела донести до нас Ванда, пока не подошла Джованна и на обворожительном, поэтическом английском не объяснила, что мама беспокоится о нашей маленькой кошечке. Я успокоил женщин, сказав, что тревожиться не о чем. И с минуту поискав и обнаружив Нортона дремлющим на столе в какой-то задней комнате этой каменной крепости, заявил, что пора уходить.

Следующие несколько дней мы провели, путешествуя по острову. Не могу сказать о Сицилии ничего дурного. Это одно из моих любимейших мест в мире по многим причинам: из-за ее красоты, культуры, кухни и относительной первозданности (скажем, по сравнению с Тосканой, которую сицилийцы шутя называют Кьянтиширом из-за ее англизированности. И даже по сравнению с моим любимым Провансом, в котором благодаря писателю Питеру Мейлу стало легче услышать английскую речь, чем французскую). Следующие несколько дней стали для меня настоящей пыткой. Я все больше и больше раздражался, так что рядом со мной стало невозможно находиться. И наконец у греческого храма в Агридженто, одного из настоящих чудес света, Дженис повернулась ко мне и спросила:

— Слушай, что ты выпендриваешься?

Я человек воспитанный и ответил ей вежливо:

— Я больше не хочу осматривать храмы, не хочу ходить по музеям, не хочу прожить больше ни одного дня чертовым туристом.

Она спокойно заговорила со мной, словно перед ней стоял вздорный и к тому же не слишком сообразительный шестиклассник.

— Так чего ты хочешь?

— Вернуться в Гандживеккьо и поесть! — ответил я.

И вот мы втроем погрузились во взятую напрокат машину и через три часа добрались до аббатства. По дороге мы время от времени останавливались и звонили узнать, открыт ли ресторан. Наконец нам ответил мужской голос:

— Pronto! [8]

— Ммм… — промямлил я. — Ланчо открыто? — Он повесил трубку.

Через двадцать минут мы позвонили снова, надеясь, что наткнемся на говорящую по-английски Джованну. Но опять ответил тот же тип. Позже мы узнали, что его зовут Пепе.

— Pronto!

— Ммм… Джованна? — сказал я.

— Si, [9]— бросил он и разъединился.

За время в пути я пять раз набирал номер, но так и не смог донести до Пепе, о чем хотел узнать. Когда мы прибыли на место, в ресторане не было ни души. Но Ванда и Джованна нас пустили и подали еще более потрясающий обед, чем пять дней назад. На этот раз они сели с нами, и мы проболтали несколько часов. Все это время Джованна переводила. Нортон, немного побыв в нашей компании, принялся бродить по округе с таким видом, словно всю жизнь провел в этом месте. Покоренная моим маленьким приятелем, Ванда (наверное, самая большая любительница животных из всех, кого я встречал) захотела с ним прогуляться, разговаривала, давала лакомые кусочки.

В конце обеда, изрядно наговорившись, когда не осталось повода задержаться хотя бы на минуту, я повернулся к Джованне:

— Вы не хотели бы написать поваренную книгу? Если у вас возникнет такое желание, я ее моментально пристрою. — В то время (как и сейчас) я работал редактором огромного издательства «Рэндом-Хаус» и время от времени мог проделывать такие штуки. Женщины улыбнулись, явно решив, что я собираюсь выклянчить у них бесплатный обед и ответили:

— Чао.

Но я не отступил. Через пару месяцев, вернувшись в Нью-Йорк (не забывайте, мы жили во Франции), выслал им договор и подыскал автора английского текста — Мишель Эванс, которая сама написала замечательную поваренную книгу и ради такого дела героически выучила итальянский язык. Мы заключили сделку.

Почти.

На самом деле сразу ударить по рукам не вышло — мы натолкнулись на серьезное препятствие. Матриарх семейства и хранительница всех рецептов Ванда не захотела издавать книгу.

По двум причинам. Во-первых, не хотела, чтобы соседи добрались до хранящихся с давних времен в тайне драгоценных семейных рецептов. Во-вторых, она понятия не имела, кто я такой, и, будучи сицилийкой, не доверяла движущим мною мотивам. Зачем мне это надо? Почему я вздумал им помогать? Что с этого получу? И тому подобное, и тому подобное…

Джованна взяла на себя пункт первый. Неделю за неделей она убеждала мать, и та начала сдаваться. Ее окончательно убедило мое заверение, что книга выйдет только на английском языке и, поскольку ее соседи говорят только по-итальянски, семейные секреты останутся в неприкосновенности.

Со вторым пунктом было сложнее. Что могло заставить Ванду поверить мне?

Разве что…

Нортон.

После долгих размышлений Ванда решила, что тот, кто путешествует с котом и любит его так, как, судя по всему, люблю я, должен быть честным человеком. И хорошим — раз у него такой замечательный, умный, воспитанный кот. Ее покорил Нортон, поэтому она пришла к выводу, что не исключено, что и мне можно доверять.

Вот что получилось благодаря Нортону. В 1996 году книга вышла из печати. Джованна и Ванда (которая так и не выучила ни одного слова по-английски) проехали по всей Америке с рекламным туром и наскоком завоевали кулинарный мир. Они появлялись в телевизионных шоу, в том числе «Доброе утро, Америка», приготовили превосходный обед в Фонде Джеймса Бирда [10]на Манхэттене. О них писали (добавлю, взахлеб) во всех мыслимых газетах и журналах, приглашали готовить особые обеды в самых знаменитых ресторанах. В результате рекламы ресторан в Гандживеккьо твердо встал на ноги. Сын Ванды Паоло, архитектор, построил на принадлежащей им земле таверну с девятью номерами, превратив старые конюшни в красивые комнаты и отдельный обеденный зал, где стал заправлять в качестве шеф-повара. Теперь в таверне нет отбоя от посетителей. Еще они перестроили двухсотлетний каменный коттедж, устроив в нем шикарный двухкомнатный номер с огромным камином в каждом помещении. И в довершение всего в 1997 году их книга завоевала награду Фонда Джеймса Бирда как лучшая итальянская кулинарная книга. Через несколько месяцев выйдет из печати второй сборник их рецептов, и я не сомневаюсь, что он станет не менее популярным, чем первый. Еще я слышал, что Ванда настолько возгордилась своей первой книгой, что показала ее своим соседям, махнув рукой на вероятность кражи рецептов.

Это один из моих излюбленных издательских сюжетов. Жизнь людей изменилась — и к лучшему. И ничего этого не произошло бы, если бы не Нортон.

Следующий раз Дженис, Нортон и я приехали в Гандживеккьо через пару лет после того, как вышла из печати первая книга. Мы остановились в таверне и провели несколько восхитительных дней, гуляя по округе и, конечно, обжираясь. Ванда и Джованна взяли нас с собой, когда поехали за покупками на открытый продуктовый рынок в Палермо, отчего мы получили колоссальное удовольствие. Нортон тоже остался доволен: его не только хорошо кормили — в его распоряжении были сто пятьдесят акров, чтобы погулять, и множество олив, чтобы полазать и подрать когтями. Он познакомился и общался с массой животных. Паоло держал собаку (сумасшедшую, но все-таки собаку). У Ванды в доме жили собака Пуффо и несколько кошек, у Джованны — своя собственная собака, которой тоже разрешалось жить в доме. Кроме того, на улице бегала свора дворовых собак. Их любимым занятием стало нестись нам навстречу, лая изо всех сил. Но они останавливались как вкопанные, когда замечали сидящего у меня на плече и взирающего на них сверху невозмутимого кота. Еще был дикий кабан, не выходивший из своего загона, но Нортон только бросал на него любопытные взгляды и держался подальше.

Когда настало время ехать в аэропорт и лететь домой, Нортона нигде не могли найти. Это было на него не похоже. Дверь нашего номера оставалась открытой, и я решил, что он пошел прогуляться. Я осмотрел территорию, звал его, но он не откликался. Это уже вовсе на него не походило. Воображение рисовало дикие картины. Его пожирает вепрь Ванды. Похищают сицилийские бандиты. Даже привиделось, что Паоло разрешает ему покататься на машине, Нортон едет к дому и вдруг — бах, взрыв — и машина разлетается на мелкие куски. Но тут уж я понял, что слишком насмотрелся «Крестного отца-2». Затем, стоя в нашем номере в таверне и размышляя, что мне навечно придется остаться на Сицилии и до конца жизни искать пропавшего кота, услышал знакомый звук — мурлыканье. Я обыскал везде — мурлыканье становилось громче, но Нортона не было. Приложил ухо к кровати, мурлыканье усилилось. Оказалось, кот забрался в чехол матраса. Это был один из немногих случаев в его жизни, когда он попытался спрятаться от меня. Должен сказать, что после двух дней смакования софичини с лимонным кремом я не могу его осуждать. Но я подхватил его (он, как и его хозяева, прибавил в весе несколько фунтов), сказал, что мне не доставило удовольствия то волнение, которое я из-за него испытал, и попытался донести до его сознания труизм, что все хорошее когда-нибудь кончается.

Не знаю, убедил ли я его, но он позволил положить себя в дорожную сумку, и мы наконец сумели отбыть домой.

Если честно, мне кажется, что я его не убедил. Мысль, что все хорошее кончается, не укладывалась в его сознании. Я его не виню — сам стараюсь, чтобы хорошие времена продолжались как можно дольше.

И они наступали, когда мы приезжали во Францию, особенно в Гу, что старались делать раз в год. Как правило, делали все возможное, чтобы снять один и тот же дом, потому что он очень нам нравился. Приезжали на Рождество и оставались на Новый год, когда все наши друзья из Гу совершали прогулки в холмы, останавливались в древних заброшенных деревнях, жарили на костре домашние колбаски, пели песни, пили вино и демонстрировали всем, что французский праздник лучше, чем какой-либо другой.

В Провансе мы влились в две разные компании. Одна состояла из жителей Гу, в основном французов и прибившегося к ним для ровного счета шведа. Другая — из пришлых, бывших отчизнолюбцев, в основном англичан и парочки американцев и канадцев. Одно празднование Рождества с этими пришлыми запомнилось особенно хорошо. Наши друзья Марджи и Джордж задумали поиграть в «сбор мусора». То есть задумала Марджи, а Джордж, более утонченный и по-академически суховатый человек, пошел у нее на поводу. Марджи, дама заводная, любившая обтягивающие кожаные брюки и облегающие свитера, проделала всю подготовительную работу. Кроме задора, у нее в активе были должности исполнительного и финансового директора двух больших компаний, поэтому игра не ограничилась обычным «сделайте два шага на восток от колодца, пока не наткнетесь на ствол дерева», а была задумана с размахом. После великолепного ленча (я еще не упомянул, что Марджи — хорошая кулинарка) нас рассадили в пять машин по четыре человека, а в нашем экипаже был еще кот. Семейные пары разбили, чтобы поднять соревновательный дух. Но об этом Марджи не стоило беспокоиться. К концу игры участники шли на все, разве что не выпускали воздух из колес машин соперников. В какой-то момент Дженис распласталась на дороге, чтобы наша машина, рискуя расплющить ее в блин (или в нашем случае лучше сказать в «егере»?), [11]не могла двинуться с места, и, таким образом, вырвала преимущество для своей команды. Марджи раздала командам по набору мастерски написанных стихотворений, некоторые на французском, некоторые на английском языке. Каждое представляло собой сложный ключ к одному предмету поиска. Но чтобы разгадать ключ, требовалось хорошо знать местность. Например, строки одного стихотворения указывали на лучшего пекаря в районе. Следовательно, чтобы понять подсказку, надо было знать, кто этот лучший пекарь. Догадавшись, требовалось купить у него батон в качестве образца его продукции, подтвердив, что данный этап охоты завершен. Моя команда разгадала головоломку и прибыла в булочную первой, но поскольку мы находились во Франции, то угодили в перерыв, когда хозяин мирно дремал после обеда. Лишь у меня хватило наглости пойти его разбудить и попросить продать все батоны, чтобы больше никто не выиграл. Однако пекарь, человек слишком порядочный, продал только один. А может, он просто не понял моего кошмарного французского.

Мы целый день рыскали по местности, которую я считаю самой красивой в мире. Один ключ привел нас в древнюю деревню Оппед-ла-Вье, где нам следовало найти спрятанные стеклянные шарики. Другой — к фонтану восемнадцатого века, откуда предписывалось привезти бутылочку с водой. Затем — пригоршню красной глины из изумительной деревни Руссильон. Признаюсь, в тот день Нортон ничем не мог нам помочь, хотя по его возбужденному мяуканью я решил, что и им овладел спортивный азарт. Когда все ключи были разгаданы, последняя строфа стихотворения привела нас в одно из моих любимейших мест в Любероне — дом сардинского пастуха Джанни (единственного в своем роде, кому удалось вести совместную жизнь с женой и любовницей, что было описано в моей второй книге). Джанни и ses petites amies [12]обитали на вершине холма с сотней коз, из которых несколько каждый вечер поступали в превосходный, пусть совершенно сельский, открытый пастухом ресторан. Поэтому по окончании долгого соревнования двум десяткам людей и одному коту выпало удовольствие подзаправиться жареной козлятиной с вкуснейшей картошкой, запивая просто неприличным количеством потрясающей eau de vie [13]собственного изготовления Джанни. Мы радовались нашей дружбе, оригинальной выдумке Марджи, и кот был с нами весь день, помогая в поисках батона превосходного хлеба.

В один год мне посчастливилось задержаться в Провансе после праздников. Мы с Нортоном провели там два с половиной месяца, укрывшись в нашем доме в Гу, где я работал над книгой. Десять недель вина, кота и песен — от одной мысли, что я мог там жить, у меня увлажняются глаза. Я писал целый день, пару раз прерываясь, чтобы сходить в бакалейный магазин загадочной мадам Морель — épicerie [14]— где было почти все, что только угодно душе. Нортон ежедневно сопровождал меня по мощеной дорожке к Джоэль Морель. А также был не прочь прошвырнуться со мной в лавку мясника. (Видели когда-нибудь, как облизывается кот? Я это наблюдал каждый день.) Затем мы шли в boulangerie, [15]где я покупал дневную порцию хлеба. Тот, кто читал предшествующие книги о Нортоне, помнит Норма Стайлза, моего хорошего приятеля и прославленного сценариста «Улицы Сезам». Чтобы освежить память, упомяну, что в восторженных тонах писал, как он, используя всевозможные средства, очаровывал миленьких крошек и приводил в дом, который мы вместе с ним снимали на Файер-Айленде. Но я обещал, что больше не подниму этой темы, поскольку он теперь женат. А я, как вы знаете, человек слова. Норм несколько раз приезжал в Гу и в каком-то смысле испортил мне жизнь. Он любил пародировать французов, изображая их повседневные дела и как они паникуют, обнаружив, что у них под мышкой нет багета. В Гу я покупал багеты ежедневно, и не было случая, чтобы весь обратный путь не смеялся, представляя, как Норм с ужасным французским выговором восклицает: «О-ля-ля! У меня нет хлеба. Если через пятнадцать минут я не достану хлеба и не суну под мышку, точно умру. Или еще того хуже — меня арестует хлебная полиция!»

Я не мог представить только одного: как бы Нортон нес собственный багет, и это то немногое, что вызывало сожаление, пока я там жил. А в остальном, вспоминая Гу, его людей и магазины, могу выразить свои чувства одним словом — «совершенство». Есть много мест на земле, где я бывал и куда мог взять Нортона, мест, где я ощущаю себя счастливым, но ни одно из них не сравнится с этим городком.

Нам с Дженис удивительно повезло, что нас с такой готовностью приняли в дружном обществе Прованса. И очень мило, что и Нортона приняли так, словно он полноценный член семьи (разумеется, это соответствовало действительности — он и был полноценным членом семьи, но очень по-французски признать этот факт сразу и безоговорочно). Гу — маленький городок, в нем проживает, наверное, не больше тысячи человек, и со многими мы познакомились. Один из прекрасных и интересных аспектов ежегодного возвращения в одно и то же место заключается в том, что у нас установились очень тесные связи с друзьями, хотя виделись мы с ними не чаще, чем раз в двенадцать месяцев. Как ни странно, разлука крепила узы и делала наши встречи более значительными. И поскольку мы так сильно сблизились, хотя географически были удалены, то, когда снова появлялись в их жизни, видели, какие перемены произошли и с ними, и с их окружением. Одни перемены были к лучшему, другие нет. Мне вообще не очень-то по душе перемены. Моя сформулированная в сжатом виде жизненная философия, заимствуя сентенцию из книги «Чистое золото» Джозефа Хеллера, гласит, что «все перемены к худшему». Но должен сказать, что перемены в Гу завораживали.

Мы наблюдали, как за десять лет выросли дети. Сначала они застенчиво крутились вокруг иностранцев из Америки и вот, превратившись в юношей и девушек, стали нашими друзьями. Видели, как женщины расстаются с мужьями или любовниками. А одна — вот уж неожиданный поступок — вступила в связь с другой женщиной и впервые в жизни испытала счастье, поняв, что их отношения прочные и зрелые. Перед нашим очередным приездом в Прованс она написала нам письмо, чтобы подготовить к свершившейся перемене. Дженис говорит по-французски лучше меня, но ни она, ни я не владеем языком свободно. Разобраться в письме, в котором говорилось, что наша знакомая превратилась в лесбиянку, оказалось непросто. Прочитав текст семь или восемь раз, мы пришли к нескольким интерпретациям смысла. То ли наша приятельница счастливо зажила с другой женщиной, и они завели себе собаку по кличке Ням-Ням. То ли у нее появился парень, и этот развеселый сукин сын так описывал какую-то соблазнительную красотку, что даже у собаки потекли слюнки и она завопила «ням-ням». (Я предположил, что «ням-ням» — французский эквивалент нашего «гав-гав»). То ли — это целиком моя версия — наша приятельница вообразила себя собакой Ням-Ням, которая живет с другой собакой по кличке «Лесбиянка». В итоге мы позвонили еще одной хорошей знакомой и осторожно спросили:

— Qu’est-ce que c’est nouvelle avec notre avie? [16]

Подтвердился первый вариант, что, памятуя о других версиях, мы восприняли с большим облегчением.

За десятилетие постоянных приездов мы наблюдали взлеты и падения сельской жизни. Одна близкая подруга тяжело заболела и чуть не умерла. Другая находилась при смерти, но чудесным образом исцелилась. Знакомый музыкант переехал в Париж и там влюбился. Другой знакомый вернулся из Парижа, чтобы постоянно жить в Гу. Одни жители городка с момента нашего первого появления успели выучить английский. Другие, наоборот, — забыть. Одна женщина продала свой дом и переехала в другой — великолепное строение восемнадцатого века. Другая пыталась продать дом, но не смогла. Еще одни друзья построили дом своей мечты в поле за городом.

Это на человеческом уровне. Нортон также наблюдал много перемен. Некоторые из его знакомых котов исчезли — неизвестно, то ли умерли, то ли убежали, — но вместо них появились другие. И как только он возвращался и крался по расположенному на заднем дворе лавандовому садику, местные кошки приходили к нему поиграть или, в зависимости от настроения, шипели и клянчили еду. В один из приездов Нортон не обнаружил своего доброго знакомого, бульдога Арчи, с которым ему больше всего нравилось возиться. Никто в городке не знал, куда он делся, и я видел, что Нортон по нему скучает, — коту нравилось бродить с Арчи по улочкам Гу, больше чем с другими четвероногими приятелями. Но в Нортоне жило нечто от французского экзистенциализма, и он легко смирился с исчезновением бульдога. В один год бульдог был здесь, в другой его не стало. C’est la vie. [17]Время бежит…

Но какие бы драмы и потрясения ни случались, когда мы на следующий год приезжали в Гу, нас троекратно, как принято в Провансе, целовали в щеки. Затем мы обменивались простенькими подарками, и каждый из нас думал, насколько мы счастливы вместе в этом сказочном, прекрасном городке. Мне больше всего понравилась перемена, о которой мы узнали на Рождество пару лет назад. Поздно вечером мы втроем ехали из марсельского аэропорта. Гу поражает удивительной тишиной, особенно людей, которые только что прилетели из Нью-Йорка, где тишину можно представить, лишь обладая буйным воображением. В одиннадцать вечера в Гу не раздавалось ни звука. Могло показаться, что ты лишился слуха. Мы оставили машину на вершине холма у средневекового замка и стали спускаться мимо дома с выставленной на улицу клеткой с канарейками. Ее пернатые обитатели по непонятным причинам всякий раз пугали моего героического кота. Пока мы шли к нашему дому, наши шаги звучали ударами грома. Открыли входную дверь и ощутили волну радости. Дом, принадлежавший Элизабет Хопкинс, был неповторимым местом и в реальной жизни, и в наших сердцах, и теперь, как и каждый год, мы с восторгом переступили порог. Окинули взглядом помещение: не появилось ли на полках новых книг, не переставлена ли мебель, нет ли новой кухонной утвари, постельного белья, украшений. Нортон поступил, как в каждый наш приезд, что меня всегда удивляло, — бросился к тому месту, где я обычно ставил ему миски для еды и воды, сел и выжидательно посмотрел на меня. Если кто-то считает, что у кошек нет памяти, скажите, каким образом кот, живший целый год в своем доме и лишь на неделю попадавший в Гу, до дюйма знал, куда бежать за кормом?

Но давайте закончим историю. Положив Нортону французской еды на законное место, мы распаковали вещи, удалились в уютную спальню с видом на величественный Люберон и крепко уснули. А утром, проснувшись, прошлись по городку — это заняло не больше пятнадцати минут, — высматривая, что в нем изменилось за год. Восстановили развалины в самой высокой точке поселения, и они превратились в ветряную мельницу, такую, какая, очевидно, была здесь много сотен лет назад. Открылся новый крохотный магазин. Именно крохотный — вся его площадь не превышала двух соединенных вместе разменных касс подземки. Он был закрыт и мы, даже прижавшись лицами к стеклу, не поняли, чем в нем торгуют. Вот и все перемены. Остальное как будто сохранилось без изменений.

Так мы решили.

В подобающий час мы постучали в дверь наших приятельниц Анны и Ханны. (Что приятно в Гу: от любого жилья до всякого другого места расстояние не больше сотни футов. Дом Анны примыкал к нашему двору. Дом Сильви отстоял на десять футов от дома Анны и находился на другой стороне улицы. В пятнадцати футах от нашей двери располагался дом Дэни). Анна и Ханна угостили нас чаем, поставили плошку с водой для Нортона, и Анна с жаром заговорила о переменах в Гу. Немного смущенный ее тирадой, я спросил:

— И что же здесь такого нового?

И почти пожалел, что задал вопрос.

Раньше в городке было два ресторана, теперь три! (Когда мы только начали сюда ездить, работал всего один, но мы не стали ей об этом напоминать.) Патрик, хозяин первого ресторана под названием «Бочонок», открыл над своим бистро номера с завтраком. И что самое ужасное: новый магазин, который мы видели в центре, оказался вовсе не магазином, а небольшим туристическим бюро. Туристы могут приезжать туда, присылать факсы, заказывать гидов и… и… и… — Анна была так расстроена, что не могла закончить фразу и в отчаянии махнула рукой. — Гу превратился в Чикаго.

Мы попытались ей объяснить, что три туриста, заглянувшие туда купить карту, — это совсем не Чикаго. Но у нас ничего не вышло. Убедить ее не удалось.

— Перспектива — вот чего нельзя упускать, — сказал я Нортону, когда мы вернулись домой. Кот сидел на черепичной крыше за окном гостиной — на своем любимом месте — и нежился на солнце, взирая на склоны Люберона. А у меня появилось радостное чувство, что не надо тревожиться о каких-либо переменах в будущем Нортона.

В большинстве случаев, приезжая в Гу на Рождество, мы старались день или два провести в Париже. Мы с Дженис любим Париж, и нам там всегда хорошо. Но никто не любил эту столицу сильнее Нортона.

В Городе Света он ходил с нами повсюду: на завтрак, на обед, на ужин, прогуливался по улицам. Нередко люди останавливались с ним поболтать, и бывали случаи, когда его узнавали. В ресторанах его потчевали вкусными блюдами и угощали напитками (уточню, молоком), и он везде чувствовал себя как дома: и в великолепно ухоженных парках, и в дружелюбно настроенных к четвероногим посетителям кафе.

Однажды мы с Дженис решили пройтись по магазинам на рю Жакоб и прилегающих улочках в Шестом округе, где множество антикварных лавок. Задумав в последний момент купить друг другу рождественские подарки, мы договорились разделиться. Кот, естественно, отправился со мной, уютно устроившись в наплечной сумке. Мы заглянули в несколько магазинов, а затем оказались в том, который мне особенно нравился и куда я в прошлые годы часто заходил. Мы любили здесь бывать не только потому, что хозяйка продавала красивые вещи, но еще и потому, что, узнав меня, она начинала произносить французские слова очень медленно, и у нас получалось нечто вроде настоящего разговора. Мне доставляло огромное удовольствие притворяться, что я могу говорить по-французски, и она была настолько любезна, что потакала моим фантазиям.

Помню, в последний раз, оказавшись здесь, я объяснил ей, что мы остановились в Гу, и она ответила, что прекрасно знает этот городок, потому что неподалеку живут ее родственники. Когда она нас увидела, ее глаза засветились. (Я хоть и тешу себя фантазиями по поводу своих способностей говорить по-французски, но у меня не было иллюзий, почему она меня запомнила. Просто я был единственным человеком, который регулярно заходил в ее бутик с котом на плече.) Женщина расплылась в улыбке и сообщила, что после нашего прошлого посещения она сходила в книжный магазин и купила французский перевод книги о Нортоне. Ей всегда нравился мой кот, а теперь она обрадовалась ему вдвойне. Мы несколько минут поболтали, а она в это время гладила его по шерстке. Спросила, на самом ли деле происходило то, что описано в книге? (На самом.) И так ли вел себя Нортон, как я рассказывал? (Точно так.) А затем заметила, что, продолжая беседу, я смотрю мимо нее, поверх ее плеча — туда, где стоял самый красивый антикварный письменный стол из всех, на какие я когда-либо положил глаз. Это был стол конца восемнадцатого века. Но я совершенно не умею описывать мебель — начинаю нести ерунду вроде: «Перед выгнут, ручная резьба, ножки веретенообразные». И не важно, насколько красив этот стол, по моему описанию выходит, что он сродни той парте, за которой я сидел в третьем классе. Этот стол впечатлял, и на этом я остановлюсь. Настолько впечатлял, что я решил пойти практически на любые жертвы, только бы он стал моим. Но, взглянув на ценник и обнаружив, что вещь стоит около двадцати тысяч долларов, понял: это очередная моя фантазия. Вместо того чтобы сразу купить, я начал что-то восхищенно бормотать и попросил хозяйку магазина рассказать историю стола. В это время в лавку зашел какой-то человек — он увидел стол с улицы и захотел рассмотреть его поближе. Вчетвером — двое мужчин, женщина и кот — мы проговорили минут пятнадцать, восхищенно глядя на стол. И я все более убеждался, что мой конкурент — не фантазер. У меня сложилось впечатление, что он в любой момент может полезть в карман и заплатить за прелестную штучку бездушными, твердыми франками.

Но он оказался мил и, узнав все, что ему хотелось, об I’objet ancienne, [18]перенес внимание — догадайтесь, на кого?

— Очень красивый кот, — сказал он по-французски. («Le chat, il est très, très beau», — вот как это звучало.) Я улыбнулся и кивнул.

Он окинул взглядом Нортона и добавил:

— Et très sage. — Что означало: «И хорошо воспитан». А я всегда считал, что «sage» — значит «мудрый». И, торжествуя, замечал во второй книге, что многие французы понимают, какой Нортон умный и как это с их стороны поистине экзистенционально. Миллион читателей мне тут же прислали объяснение, что «sage» в отношении животных означает «спокойный», «воспитанный». Крах еще одной иллюзии и крах публичный. Но от того, как произнес это слово стоявший в магазине мужчина, мне стало чертовски приятно.

— Oui, — ответил я, давая понять, что даже если в какой-то момент жизни я и не знал, что значит «sage», все-таки могу немного parlez français. [19]И снова его поблагодарил.

Мужчина, которому, как я определил, было лет шестьдесят — шестьдесят пять, обладал чрезвычайно приятной наружностью и налетом некоей утонченности, чем-то таким, что я не могу выразить, словно он мог небрежно накинуть на плечи пиджак, пройти сотни миль, и пиджак бы не упал. Обо мне ничего подобного не скажешь. Я даже поесть не могу, чтобы не размазать по рубашке большую часть продукта.

— Et il est très sophistiqué, [20]— сказал мужчина.

— Да, очень утонченный, — кивнул я.

Хозяйка магазина принялась рассказывать приятному джентльмену о путешествиях Нортона и о том, что он известный литературный герой.

Это произвело на него должное впечатление. Мужчина улыбнулся, задал еще несколько вопросов о столе, сказал, что вернется, и вышел на улицу.

Я повернулся к хозяйке магазина, собираясь ей что-то сказать, но натолкнулся на мечтательный, отсутствующий взгляд.

— Je lui adore, — проговорила она. («Я его обожаю», но у нее это звучало так: «Я его оба-а-ажаю».) Я вежливо кивнул, а она, поняв по выражению моего лица, что я не понимаю, продолжала: — Неужели вы его не узнали?

Здесь я должен прерваться. У меня есть один пагубный изъян. Ладно, не знаю, пагубный или нет, но он часто ставит меня в неловкое положение. Я никого не узнаю. Именно никого! Если вижу человека вне окружения, у меня нет никакой зацепки. Вот пример, насколько это неудобно. Несколько лет назад у меня была встреча с одним актером. Мы проговорили три четверти часа в моем кабинете, прекрасно поладили, и все получилось как нельзя лучше, если не считать, что Дженис, чей кабинет в то время находился рядом с моим, страшно на меня рассердилась (впрочем, как все женщины в нашей компании) за то, что я не познакомил ее с известным человеком. Через два дня после этой встречи и через день после того, как Дженис перестала на меня кричать, нам пришлось поехать по делам в Лос-Анджелес. Мы, как обычно, поселились во «Временах года» и сели в лифт спуститься в холл. Лифт остановился этажом ниже нашего, и в кабину кто-то вошел. Дженис бросила взгляд на мужчину и сказала:

— О, мне кажется, вы знакомы?

Мужчина посмотрел на меня и улыбнулся.

— Питер, что вы здесь делаете?

Я поднял голову и не узнал его. Он догадался, что я понятия не имею, кто он такой, и пришел на помощь. Оказалось, это был тот самый актер, с которым я встречался в своем кабинете.

— Это же я, Мел, — сказал он. — Мел Гибсон.

Можете не сомневаться — Дженис была готова меня убить. Но факт остается фактом: в моем мозгу есть некий участок, не способный распознавать внешность людей и запоминать их имена. Кем бы они ни были. Думаю, это отчасти происходит потому, что я концентрирую внимание на других сторонах, а не на чертах лица. Помню, стоя в очереди в кинотеатр в Верхнем Ист-Сайде, я спросил у подружки:

— Ух ты, видишь того типа в идиотском парике?

— Ты имеешь в виду сэра Джона Гилгуда?

Но продолжим…

Видимо, тогда в Париже я подвергся одному из своих приступов психической заторможенности, потому что хозяйка антикварного магазина продолжала недоверчиво смотреть на меня.

— Вы его не узнали?

— Нет, — признался я.

Она покачала головой.

— Это Марчелло Мастроянни.

Печальнее всего в этом эпизоде то, что Марчелло Мастроянни в десятке моих любимейших актеров всех времен. А «Сладкую жизнь» я, пожалуй, поставлю на первое место как лучший когда-либо снятый фильм и раз в полтора года пересматриваю, чтобы определить состояние своей психики. Если в финале на меня накатывает ужасная депрессия, поскольку фильм невероятно депрессивный, я понимаю, что со мной все в порядке. И вот теперь, прежде чем хозяйка моего любимого антикварного магазина решила, что я достоин еще большего сожаления, чем она сначала подумала, я выскочил на улицу. Нортон немилосердно мотался у меня на плече, а я бежал, пока не догнал человека из лавки. Опередил шагов на двадцать, повернулся и, стараясь не волноваться, пошел навстречу. Посмотрел в лицо — никаких сомнений, это любимый актер Феллини. Он тоже, конечно, меня узнал. Как же иначе? Я был тем самым типом, которого он только что видел в антикварном магазине, с кем непринужденно беседовал, и с плеча у меня свисал тот же кот.

Я не заговорил с ним — мы просто разминулись. Я лишь хотел убедиться, что он — тот, кем предположительно был, но мне всегда хотелось узнать, что он подумал, когда увидел нас. Удивился ли, каким образом мне так быстро удалось оказаться впереди, а затем повернуть в обратном направлении? Или: зачем мне понадобилось оказываться впереди него и поворачивать в обратном направлении?

Или он решил, что в Париже объявились два бородатых американца, разгуливающих по улицам с очень мудрыми, очень воспитанными и утонченными котами?..

ГЛАВА ШЕСТАЯ

КОТ НА ПЕНСИИ

Я провожу в Европе совсем не столько времени, сколько хотел бы и сколько считаю необходимым для сохранения просвещенного и сосредоточенного состояния ума. И одна из причин, почему это так, — городок на Лонг-Айленде, который я считаю американским Гу. Этот городок Саг-Харбор.

Саг-Харбор расположен в северной части полуострова Саут-Форк на Лонг-Айленде в ста милях и двух часах езды на машине из Нью-Йорка, но только не в пятницу вечером летом, когда все рвутся на побережье, и тот же путь занимает часов двенадцать.

Саг-Харбор, как и все в мире, уже не тот, что был двадцать лет назад (не напоминает вам мой девиз: «Все перемены к худшему»?). Теперь там активное жилищное строительство и много машин. Он больше не такой старомодный, не такой тихий, многие торговые предприятия маленького городка заменили фешенебельные (то есть дорогие) рестораны и магазины для туристов. Появилось много людей голливудского типа, которые приезжают на восток провести летние месяцы, повсюду слоняются, сидят в ресторанах и, как правило, совершенно отвратительны. Саг-Харбор, можно сказать, «хэмптонизируется» благодаря соседству более гламурных (читай, дорогих) городов — Ист-Хэмптона, Бриджгемптона и Саутгемптона. Но несмотря на все сказанное, это по-прежнему восхитительное и уникальное место, сохранившее больше очарования, старомодности и ощущения маленького городка, чем любое другое в разумной досягаемости на машине от Манхэттена. У хозяйки магазина свежей рыбы Лиллиан я расписываюсь за только что пойманного тунца, омаров и морского окуня, а счет она мне выставляет, когда у нее дойдут до этого руки. Линда Сильвестер, чей отличный универсальный магазин назван с необыкновенной выдумкой: «У Сильвестеров», часто предлагает мне чашечку горячего кофе, если в промозглый зимний день я изрядно промок. На Рождество непременно устраивается хождение по двухсотлетним домам, где угощают яичным коктейлем с рождественским печеньем. В кинотеатре на Мэйн-стрит апельсиновый сок все еще продают из прозрачного сосуда, в котором устроено нечто вроде водопада, и кажется, что на всех афишах идущих здесь фильмов должно стоять имя актера Гленна Форда. Я люблю Саг-Харбор, моя любовь навсегда, и с этим ничего не поделаешь.

Нортон в большой степени повинен в том, что я перебрался в Саг-Харбор, и привязан к этому месту не меньше меня. Вообще, если сравнить наши жизни в родном городе вдали от другого родного города, обнаружится много параллелей.

Нортон, как правило, не слишком общительный кот, хотя научился терпеть и даже радоваться жизни на людях. В своем пространстве он очень дружелюбен и редко показывает норов, но пресытился и устал от обязанности добиваться симпатий людей или четвероногих. Он по большей части не обращает внимания на кошек, которые при случае начинают приставать к нему с дружбой. И отворачивается от вдруг возникшей в его жизни собаки. Он терпеть не может, если в его законный для сна час рядом прыгает и лает какая-нибудь маленькая шавка. Но в Саг-Харборе, когда ему перевалило за тринадцать лет, к нам во двор упорно приходила черная кошечка, искавшая компаньона для игр. Поначалу Нортон, любивший представлять себя этаким мачо, шипел на нее, давая понять, что игривые котята — это не то, что ему требуется в разумной, размеренной жизни. Но кошечка не пожелала принимать «нет» в качестве ответа. И после нескольких недель повторяющихся визитов шипение прекратилось. Нортон вступил в период «я тебя буду терпеть, только не слишком приставай». Кошечку это устраивало — она бегала вокруг него, а он сидел и смотрел на нее. Затем чернушка стала вовлекать Нортона в игры — заставляла немного побегать, повозиться, поохотиться на порхающую бабочку. Прошло еще несколько недель, и Нортона уже не приходилось ни к чему подталкивать. С кошечкой мой старикан вел себя словно котенок. Его черная как смоль подружка являлась каждый день (до сих пор не представляю откуда), чувствовала себя в нашем дворе как дома, носилась с Нортоном, а затем устраивалась у него под боком и нежилась на солнце. Я думаю, моему коту понравилось ее наставлять (раз он был лишен других потребностей), потому что я не раз заставал, как он вылизывал ее, чистил, увлекал в наш мощенный кирпичом дворик, где удобнее дремать. Я радовался этой картине, потому что не раз упрекал себя за то, что из-за собственного эгоизма не завел второго кота, чтобы Нортон мог с ним общаться. Всегда подумывал, что, когда мой вислоухий постареет, станет менее подвижным, будет меньше путешествовать и больше времени проводить дома, я приобрету ему компаньона. Тогда во время моих отъездов на несколько дней с ним будет оставаться товарищ. И возможно, Нортон перестанет на пятые сутки моего отсутствия гадить на кровать Дженис. (Хотя не исключена ужасная альтернатива: Дженис получит двух пачкающих ее постель кошек вместо одной, но об этом я даже думать не хотел.) Однако годы шли, а я никак не реализовывал свой первоначальный замысел. Если хотите знать, я настолько ценил свою дружбу с Нортоном, что не хотел, чтобы кто-то вмешивался в наши отношения. Признаю, может показаться идиотизмом ревновать Нортона к другому коту, но я ничего не мог с собой поделать. И еще я верил, что Нортон испытывает такие же чувства. Понимал, что не смогу путешествовать с двумя котами, и решил, что ему будет лучше ездить со мной, чем сидеть дома в обществе другого четвероногого. Что наша связь настолько крепка, что ему не нужны отношения с себе подобными. Наша маленькая черная соседка взяла на себя мою головную боль. Больше не требовалось приобретать другого кота, а Нортон получил партнера для игр, особенно таких, которые я обычно избегал, — ловлю мышей и бабочек, лазанье по деревьям.

Я и сам прошел в Саг-Харборе такой же процесс, когда подбирал товарищей для «игр в песочнице». После того как мы вернулись из Прованса, я на все лето с июня по сентябрь засел в своем убежище на Лонг-Айленде и выбирался в город только по крайней необходимости. На то было несколько причин. Во-первых, там замечательно работается. Окна моего кабинета выходят в наш красивый сад (целиком и полностью детище Дженис. Мой единственный ежегодный вклад — дикое нытье, когда от меня требуется возделать все наши «десятки акров пустоши за домом» — то есть в нашем случае это треть акра, куда надо посадить миллион луковиц тюльпанов, и посадка почему-то всегда происходит под проливным дождем). Зато я часами с удовольствием трудился за столом, сгорбившись над компьютером. Во-вторых, я могу находиться там один, точнее, без человеческого общества, и очень это ценю. Нью-Йорк — общественное место, а моя издательская работа требует постоянного общения.

Привлекательная сторона состоит в том, что я могу водить авторов, агентов и почти любого, кого сочту интересным человеком, в превосходные рестораны. Отрицательная — в том, что большинство авторов и агентов превращаются в настоящий геморрой, а те, кого я сначала принял за интересных людей, оказываются неимоверными занудами и большую часть времени рассказывают о себе. Моя писательская жизнь тоже вполне общественная, во всяком случае, в городе, поскольку приходится подлизываться к телевизионным и киношным начальникам, точнее, к нью-йоркским телевизионным и киношным начальникам, а они на эволюционной лестнице стоят гораздо ниже своих калифорнийских коллег, поскольку все, от кого есть хоть какой-то прок, давно в Лос-Анджелесе. Суть такова: если бы окончательный выбор был за мной, я бы сделался отшельником. И Саг-Харбор позволяет мне вообразить, что я хотя бы на часть года могу от всего отрешиться.

Первые несколько лет, когда я проводил там летние месяцы, мой обычный распорядок был таков: подъем, пробежка на одну-две мили, легкий завтрак, работа целый день, обед (частенько пицца и пиво). Когда появилось новое изобретение — спутниковое телевидение и я водрузил на крышу небольшую антенну, к перечисленному добавился новый пункт: просмотр спортивных программ или кинофильмов всю ночь. Мне не надо было разговаривать, дружески общаться, что-нибудь для кого-нибудь делать (кроме периода с вечера четверга до утра понедельника, когда приезжала Дженис и я с удовольствием окунался в цивилизацию). Выполнив работу, я мог есть, пить и жить растительной жизнью. А в тех случаях, когда Нортон снисходил до того, чтобы есть пиццу, мы становились по-настоящему родственными душами.

Со временем подобный распорядок стал нравиться мне все больше и больше. И вскоре я обнаружил, что не одинок. Оказалось, что много женщин вели такой же образ жизни (разве что без пива и пиццы). Мужья приезжали вечером в четверг или в пятницу днем, проводили выходные, а в понедельник утром жены отвозили их на железнодорожную станцию, целовали на прощание и возвращались к будничному существованию самодостаточности (только вместо кота заботились о детях — одном, двух, а то и трех). Каждый понедельник, провожая Дженис на станции Бриджгемптона, я стоял среди сотни прощавшихся с мужьями женщин. Когда поезд трогался, я оглядывался и замечал, что многие смотрят на меня. Мне казалось, что у них мелькает мысль: «Какой нежный муж. Взял на себя обязанности по хозяйству, воспитывает детей». Мне хотелось объяснить, что не такой уж я и нежный и воспитываю не ребенка, а кота, но всякий раз решал, что лучше промолчать.

По выходным я обсуждал эту ситуацию с друзьями, которые владели там домами, особенно с теми, кто находился в таком же положении, как и я. С тремя парами в летние месяцы мы виделись постоянно. Нэнси и Зигги уже препарировались в предыдущих книгах о Нортоне. (Возможно, вы помните, что Зигги известен на работе под многими именами. Некоторые знают его как Джона, другие как Джека. Кое-кто называет Элди. А теперь, в своей последней инкарнации на Уолл-стрит, он стал еще Джоном-старшим, поскольку у него появился новый помощник — Джон-младший.) Затем Эд и Кэролайн и Том и Энди. В эти летние месяцы Зигги, Эд и Том уезжали по понедельникам в город, ворча и сетуя на то, как некоторым (то есть мне) легко живется. А Нэнси, Кэролайн и Энди оставались и недоумевали, чем я занимаюсь в одиночестве в своем маленьком викторианском домике. Проходили недели, и наши разговоры развивались, подобно отношениям Нортона с молодой кошечкой. Сначала мы обсуждали, как нам повезло, что мы так подолгу можем жить на Лонг-Айленде. Затем — как приятно оставаться одним (с детьми или с котом). Потом кто-то сказал: «Слушайте, почему бы нам в среду не сходить всем вместе в кино?» Мы так и сделали, и за этим последовало новое предложение: «Почему бы нам каждую среду не ходить всем вместе в кино?» Дальше — больше: раз в неделю я попадал на девичник. Нэнси, Кэролайн, Энди и я (плюс разные дамы, которых в тот момент заносило в наши края) шли в киношку, обедали и обсуждали наши сугубо девичьи дела. Я выслушивал, как их детишки играют в футбол, и рассказывал, как недавно сойка клюнула Нортона в голову. Они старались приучить меня к белому вину, я — превратить их в ценителей мартини и мяса с морепродуктами. Сообщал, как сыграла бейсбольная команда «Нью-Йорк Метс», и они при этом старались не очень ерзать на стульях, а сам как мог терпел рассказы об особенностях функционирования женского организма. В итоге наши посиделки превратились в вечерний выход в город, которого все ждали.

Эти «девичники» (как мы их стали называть) нам так понравились, что мы стали практиковать их на следующий год, а потом и на следующий. Традиция настолько привилась, что мы обзавелись ламинированными членскими карточками, узаконили группу и утвердили правила вступления (каждый член группы в случае необходимости должен иметь возможность заплатить за обед). Все это вызвало некоторую ревность со стороны супругов: они не понимали, почему, когда мы встречаемся, их не приглашают на наши сборища. Мы пытались объяснить, что это девичники. При этом я замечал, что все поворачиваются в мою сторону. Мне оставалось улыбаться, пожимать плечами и надеяться, что никто, особенно Дженис, не станет заморачиваться этой проблемой.

Хотя признаю, что время от времени возникали неловкие ситуации.

Чарли, сын Нэнси и Зигги, тоже проводил лето в Саг-Харборе и без преувеличений был не по годам развит. От маленького хитреца ничего не ускользало, и он ничего не забывал. Мы были с ним приятелями. Чарли становился подростком, и ему начали разрешать ездить ко мне на велосипеде, что он время от времени и делал, чтобы потрепаться о спорте и о фильмах с Адамом Сэндлером [21]— и то и другое было нашим общим увлечением. Еще ему хотелось посмотреть какое-нибудь кино с голыми девицами, и это нас тоже роднило. Всякий раз, когда я заезжал за его матерью, чтобы отвезти на наше сборище, этот умник начинал меня с пристрастием допрашивать. Вот типичный пример нашего разговора:

Чарли:Привет, Пит. Куда собрались?

Я:Сегодня грандиозный вечер — ужин и кино.

Чарли:Девичник?

Я:Да.

Чарли (нахмурившись и сильно смущаясь):Можно задать вопрос?

Я:Конечно.

Чарли:Девичник — это разве не для девчонок?

Я:Естественно.

Чарли (помолчав и еще похмурившись):Желаю приятно провести время.

Как-то во время второго или третьего сезона девичников мы с Дженис обедали с друзьями Ореном и Бетси (в тот день я был вынужден приехать в город, ненадолго прервав свою летнюю изоляцию). Бетси что-то мямлила, не решаясь спросить, и наконец сказала:

— Несколько дней назад я говорила по телефону с Энди. Она была в самом приподнятом настроении — сказала, что вечером идет на девичник. Они ей очень нравятся. Приятельницы собираются поесть, выпить, потрепаться…

Она неловко замолчала, и Орену пришлось легонько подтолкнуть ее локтем, чтобы она продолжала.

— Я спросила, кто придет. Она сказала, Нэнси, Кэролайн, собиралась Эстер и… э-э-э… ты.

Я кивнул, не отрываясь от еды. Бетси деликатно выждала несколько секунд и тихо спросила:

— Не хочешь нам что-нибудь сказать?

Когда я ответил «нет», они с Ореном снова принялись за еду, и один только Бог знает, что при этом подумали.

Наши с Нортоном жизни были схожи не только в том, что летом в Саг-Харборе мы устанавливали стимулирующие, платонические отношения с представительницами противоположного пола.

И хотя я не большой любитель красться в высокой траве на заднем дворе, гоняясь за всякими маленькими тварями, зато мне нравится бродить по полю для гольфа и искать в траве потерянные маленькие белые мячики.

После тяжелого дня на солнцепеке Нортон больше всего любил пожевать кошачью мяту, растянуться на диване в уютной комнате и поспать. Я после тяжелого дня в кабинете наверху больше всего любил глотнуть пива «Питс уикед», рухнуть на тот же диван и смотреть по кабельному телевидению любой фильм, только чтобы в нем играла Грета Скакки. (Зафиксированное на бумаге обещание моему двенадцатилетнему дружку Чарли гласит: когда мама скажет, что ты достаточно вырос, приходи, посмотрим «Белое зло».)

Под вечер Нортон любил вскарабкиваться ко мне на стол, чтобы ему подольше почесали ушки и брюшко.

Я узнал, что есть возможность заказывать массажисток на дом, так что под вечер мог бы забираться на стол на заднем дворе и, слушая джаз в исполнении Майлза Дэвиса или Чета Бейкера, получать удовольствие от того, что мне растирают уши, живот и другие части тела.

Но мы с Нортоном не были тунеядцами, потому что изрядно трудились.

Я писал книги, сценарии телевизионных шоу и иногда кинофильмов.

А Нортон после нескольких лет, проведенных без всяких отношений с литературным сообществом, писал свою книгу.

Об этом подробнее.

Я благодарен всем, кто читает нортоновские книги (и особенно тем, кто их покупает, хотя читать — это тоже похвально). Считаю, что любого, кто прочел сотни страниц о приключениях вислоухого, четвероногого парня весом девять фунтов, можно по праву назвать сбрендившим на кошках. Да-да, именно сбрендившим. Утверждаю, опираясь на собственный опыт. Недавно мне позвонила мой агент Эстер Ньюберг, пребывавшая в легкой депрессии. Она только что получила подарок от друга — красивую рамку с фотографией ее кота Тейта. Эстер немного покоробил и показался странным выбор фотографического сюжета: он символизировал, что самые близкие отношения у нее сложились с кошками. Я был вынужден прервать поток излияний и заметил, что это всего лишь небольшой снимок ее кота. Я же последние десять лет писал целые книги об отношениях с моим котом. И рассказывал о нем, путешествуя по миру. «По-твоему, это странность? — спросил я ее. — Тогда не рассчитывай оставаться моим лучшим другом, и кот меня в этом поддерживает». Эстер согласилась, что по части странностей я ее обошел.

К тому времени у меня уже имелось анекдотическое доказательство, что любого кошатника следует считать и называть сбрендившим. Но мои поклонники подтвердили: это вовсе не предел. И когда мы с моим добрым приятелем Нормом Стайлзом выпустили самую забавную, по нашему мнению, книгу «Исторические кошки», указав на обложке в качестве автора Нортона, сильно подозреваю, что очень многие воскликнули: «Гениальный кот! Такой мог!» Не поверите, сколько раз нам во время рекламного тура задавали вопрос: «Каков конкретно вклад Нортона в работу?» Я как можно серьезнее отвечал, что идея была его, он провел исследования и отобрал для текста персонажей, а мы с Нормом помогли ему с шутками. Вы еще больше удивитесь тому, сколько людей кивнули головами, и по их глазам было видно, что они подумали: «Так я и знал!»

Итак, не хочу сказать, что Нортон не имел никакого отношения к написанию этой книги. Разумеется, имел. Идея «Исторических кошек» заключается в том, что, как известно всем сбрендившим на кошках, за каждым великим человеком стоит еще более великий кот. Поэтому мы выбрали несколько исторических личностей и придумали реалистические, как нам кажется, портреты их менее известных соратников из семейства кошачьих (а блестящий художник Уильям Брэмхолл их оживил). Например, в книге представлен кот великого американского патриота Натана Хейла, [22]который произносит такие бессмертные слова: «Я сожалею лишь о том, что могу отдать за родину только девять жизней». И конечно, есть кошка Марии-Антуанетты, которая бросает французским крестьянам знаменитую фразу: «Если у них нет хлеба, пусть едят сухой корм». Кот Джона Фицджеральда Кеннеди вдохновенно восклицает: «Не спрашивайте, что вы можете сделать для своего человека, спросите, что человек может сделать для вас!» Официально подтверждаю: Нортон ничего этого не писал, хотя помогал нам благодаря своему проницательному чутью. Сидел неподалеку, слушая, как мы с Нормом смешили друг друга, и вдруг, словно невзначай, переворачивал страницу исторической книги или энциклопедии, как будто хотел сказать: «Неплохо, ребята, но давайте-ка придумайте что-нибудь получше».

Не буду разрушать иллюзии почитателей Нортона: он в самом деле написал предисловие к книге, которое я привожу целиком:

Предисловие, написанное Нортоном, котом, который ездил в Париж.

Писать эту книгу было нелегко. А как вы думаете? Всякую книгу было бы трудно писать, если на лапах нет длинных пальцев.

Почти уйдя на покой после последнего рекламного тура, я думал, что меня устроит провести остаток моих девяти жизней, нежась в довольстве (я в буквальном смысле: мой человек всегда доволен, когда держит меня на коленях). Но во время многочисленных путешествий я не только ходил в роскошные рестораны и достойно вел себя в самолетах, что бы там ни напридумывал мой так называемый хозяин в двух своих книгах. В свободное время я не просто сворачивался на книгах — я устраивался с книгами. И от того, что в них прочитал, у меня шерсть становилась дыбом. С младых когтей, с тех самых пор, когда мой человек носил меня по городу в кармане, я полюбил историю. А потом, влекомый интересом ко всему кошачьему и научившись запрыгивать на книжные полки, обнаружил пустоту. Пустыню. Словно передо мной раскинулся бескрайний туалетный лоток с песком, в котором была похоронена история целого вида.

Стояли бесчисленные тома, посвященные Томасу Джефферсону. Но где хотя бы одна книга о его коте? Почему в имении Джефферсона в Монтиселло больше нет некогда славившихся кошачьей мятой великолепных садов. И вообще — от кого он почерпнул мысль о независимости? Если уж на то пошло, почему так мало известно о коте Сёрена Кьеркегора, разработавшего блестящую философскую теорию, согласно которой собаки — лишь вымысел воображения. Почему нет памятника коту Эрнеста Хемингуэя, написавшему свое знаменитое «Прощайте, мыши». Или коту Джозефа Димаджо, [23]который не только пятьдесят шесть дней подряд ел цыплят в собственном соку, но также был женат на кошке Мэрилин Монро. Ответ, мои друзья, таков — котизм.Но факт есть факт: кошки от начала века находились в центре исторических событий — вспомните кота Адама и Евы по кличке Ребро. Все это невозможно больше скрывать. И не должно.

Так появилась эта книга. Мы с соавторами попытались исправить исторические ошибки. Прошерстили весь мир в поисках редких рукописей, прочесали, что могли, провели сотни опросов, чтобы получить информацию. Приношу извинения за возможные упущения, и если в книге есть ошибки — это мяу кульпа. [24]Если правда, что за каждым великим мужчиной стоит великая женщина, то еще более справедливо, что за каждым великим человеком стоит еще более великий кот. Надеюсь, благодаря нашему труду и энтузиазму этот факт станет достоянием мира.

Нортон. Саг-Харбор, Нью-Йорк.

Должен сказать, что, читая эти строки спустя несколько лет, я в который раз поразился тому, каким красноречивым мог быть мой кот, тем более что английский для него не родной язык. Представляете, как бы это звучало, если бы он писал на родном языке? Однако оставлю этот вопрос на суд ученых. Может, кота Владимира Набокова…

Окунувшись на короткое время в трудовой процесс, большую часть времени мы избегали публичного внимания. Разумеется, имея рядом с собой Нортона, невозможно было вовсе уйти с общественной сцены. Слишком он был востребован.

Он не только присутствовал на вечеринках, которые устраивали мы с Дженис, но его часто приглашали в гости, когда приглашали нас. Если мы шли на шествие во время Хэллоуина (в котором участвовали почти все дети восточной части Лонг-Айленда), он был с нами. Если ехали к друзьям покупаться или перекусить, Нортон с удовольствием нас сопровождал (правда, не купался, но что касается солнечных ванн и еды — этого никогда не упускал). Собирались приятели — он тут как тут и почти всегда получал от общения удовольствие. Я сказал «почти», вспомнив случай с Эдом, Кэролайн и их детьми, когда мы обменивались рождественскими подарками. Один из их подарков предназначался Нортону — костюм ангела. Мы прикрепили к коту маленький прозрачный венчик и крылышки и оценили вид, который, скажем прямо, был не очень, поскольку Эду и Кэролайн не сразу удалось меня убедить, что Нортона нарядили не северным оленем. Он тоже был не в восторге. И должен честно признаться: ту встречу вспоминал без удовольствия.

Одно из наших самых странных общественных обязательств возникло во время воскресного завтрака с Нэнси и Зигги. Мы уселись и уже хотели всецело заняться яичницей, когда Зигги объявил, что желает нам кое-что рассказать. И поведал, что случилось с ним накануне вечером. Они с Нэнси пошли на модную деловую вечеринку вроде тех, какие устраивают миллионеры в усадьбах на побережье, где ставят навес человек на двести и приглашают попеть популярных исполнителей. Нам всем приходится на таких бывать. Наши приятели пошли туда, поскольку в данном случае миллионер был одним из клиентов Зигги. Во время обеда Зигги обнаружил, что его соседкой по столу оказалась женщина, которую он до смерти боялся. В его описании это был самый страшный человек на Уолл-стрит: крутая нравом, грубая и, если дело касалось денег, беспощадная. Обычно неустрашимый Зигги перед ней робел. Но тем субботним вечером, поощряемый Нэнси, решился преодолеть страх и заговорить с ней.

Ну, так вот… Обед подали, и гости расселись по местам. Зигги раз сто то поднимал голову, то вновь опускал к тарелке и, улыбаясь, пытался придумать, с чего бы начать беседу, чтобы женщина не решила, что он безнадежный идиот. Они немного поговорили о деле, при этом Зигги умудрился не сморозить глупость. Затем за столом почему-то упомянули собак. Невеста Франкенштейна оживилась и спросила Зигги, есть ли у него собака? Он ответил, что нет. И неизвестно зачем добавил:

— Мой товарищ держит кота.

Женщина посмотрела на него как на ненормального, да Зигги и сам чувствовал, что сходит с ума. Уже собирался сказать: «Забудьте. Давайте вернемся к деньгам», — но почему-то продолжал гнуть свое, ускоряя процесс падения в пропасть безумия.

— Товарищ очень любит своего кота. — Он потел, и все за столом молча уставились на него. А Зигги, довершая дело, чтобы его признали неизлечимым психом, добавил: — Он даже написал о своем коте книгу.

Самая страшная в мире женщина встрепенулась, в упор посмотрела на Зигги и взволнованно, словно ей сообщили, что акции Ай-би-эм подскочили на сто пунктов, спросила:

— Этого кота зовут, случайно, не Нортон?

Мой приятель Зигги так и осел на стуле. А дела тем временем принимали совершенно сверхъестественный оборот. Победительница всеньюйоркского конкурса на звание «Мисс Злыдня» стала его умолять познакомить ее с моим котом.

Наша яичница остыла. Дженис изумленно качала головой, не в силах поверить, что такое бывает, а Зигги повернулся ко мне и спросил:

— Ммм… как ты считаешь… Нортон согласится сходить в гости к моей клиентке? — Он начал объяснять, насколько это важно для его карьеры, как поможет в будущем, что из всех его клиентов эта женщина самая важная, и так без конца.

Терпеть не могу раболепные причитания — и я согласился. Заверил, что вислоухие шотландцы не оставляют товарищей в беде. Когда посуду убрали, Зигги позвонил мисс Злыдне и сказал, что днем Нортон будет рад к ней заглянуть, а затем сообщил нам, что в жизни не слышал более взволнованного голоса.

Через несколько часов Зигги заехал за нами на машине. Нортон находился в своей лучшей воскресной форме, впрочем, ничем не отличающейся от понедельничной, вторничной и далее до субботней, но был как-то по-особенному щеголеват. Оказавшись в Бриджгемптоне, мы подъехали к очень большому, очень новому и немного пугающему дому на побережье. Весь путь я выслушивал предостережения:

— Помни, она очень страшная. Не позволяй себя запугать. Очень-очень страшная. Не поддавайся.

К тому времени, когда Нортон был помещен в наплечную сумку, и мы позвонили у двери клиентки Зигги, я буквально трясся, ожидая, что нам откроет нечто среднее между злой ведьмой с Запада из сказки Ф. Баума «Волшебник страны Оз» и Барброй Стрейзанд (времен, когда она ставила «Принца приливов»), И это чудище потащит нас в свою берлогу (если кого-то интересует, почему я специально оговорился, что представил Барбру именно в роли режиссера «Принца приливов», объясняю: она всегда меня пугает, а уж тот, кто поставил настолько пугающий фильм — тем более).

Но предстало нечто совершенно иное, чем я воображал.

Открыв дверь, Кошмар с Уолл-стрит коротко кивнула Зигги, на меня вообще не обратила внимания и, нагнувшись к висевшей у меня на плече сумке так, что ее голова оказалась на уровне головы Нортона, проговорила высоким девчоночьим голоском что-то очень напоминающее: «Кис-кис-кис, котеночек, как я тебе рада, мой маленький, детка моя, котик, о-о-о, сладкий мой…»

У Зигги глаза полезли на лоб. И не без причины. В следующее мгновение мы оказались в модном прибрежном доме, а его хозяйка — суровая, бесчувственная, напористая клиентка Зигги — плюхнувшись на пол, возилась и сюсюкала с Нортоном.

Мы оставались у нее больше часа, и за все это время она адресовала мне единственную фразу:

— Я всегда мечтала с ним познакомиться. Для меня это такая честь. Большое спасибо.

Зигги же, насколько помню, не удостоился ни слова. Мы изумленно наблюдали, как она кормит кота из рук, оглаживает — так что, кажется, ему даже надоело — и беспрестанно повторяет, что он самый симпатичный бесенок на свете.

Когда нам пришло время уходить, она пожала мне руку, сказала, что Нортон будет всегда желанным гостем в ее доме, и крепко поцеловала кота в голову.

В машине Зигги не поворачивался в мою сторону. Мы так и ехали молча, пока я не сказал:

— Не понимаю, чем она тебя так напугала. Почесывала тебя под подбородком и вот так ворковала в кабинете?

— Да заткнись ты! — огрызнулся он и больше не проронил ни слова, пока мы не свернули на подъездную дорожку. Только тогда Зигги взял Нортона за лапу и поблагодарил:

— Спасибо. — А мне добавил: — Уж этому точно никто из моих знакомых не поверит.

Я же ему и, кстати, Нортону тоже ответил:

— А вот мои знакомые поверят все.

Случались и другие встречи с богатыми и знаменитыми. И наверное, самая волнующая и неожиданная произошла, когда мы с Дженис взяли Нортона в городок Уотермилл, что в десяти минутах езды от Саг-Харбора, где ему предстояло в очередной раз выполнить приятельский долг.

Нам позвонила наша знакомая Сьюзен Бердон и сказала, что к ней из города приехали погостить родители, а ее мать слыла большой почитательницей Нортона. Сьюзен спрашивала, не мог бы я привезти кота, чтобы они с ним повидались.

Разумеется, я согласился. Всегда радовался, если Нортону выпадал случай повстречаться и поприветствовать своих истинных поклонников. Поэтому сказал Сьюзен, что через полчаса мы втроем будем у них.

Как и обещали, мы через пятнадцать минут после звонка нашей приятельницы выехали из дома, но забыли одну маленькую деталь. Именно в эти выходные в наши края приехал президент Клинтон с супругой — поддержать кампанию по сбору средств, встретиться и поболтать с друзьями, людей посмотреть, себя показать. Стоило мне повернуть направо на Скаттлхоул-роуд, которая ведет из Саг-Харбора в Уотермилл, как в сотне ярдов перед нами возникло скопление полицейских, барьеры и автомобили с проблесковыми огнями. Я сразу вспомнил сообщение в местной газете, что в этот день президент играет в гольф в Атлантик-кантри-клаб, который находится в миле впереди на улице, куда я повернул. Один из полицейских дал знак остановиться на обочине и сказал, что дальше ехать нельзя. Я попробовал возражать, объяснил, что нам всего-то и нужно одолеть одну-единственную жалкую милю, но он сочувственно покачал головой — ничего не выйдет. Я спросил, сколько придется ждать? Он пожал плечами, словно давая понять: «Кто ж его знает, старина, когда кончатся все восемнадцать лунок».

Мы прождали у бровки с полчаса и вдруг увидели направляющийся в нашу сторону кортеж машин. Вышли все втроем, и я поднял Нортона как можно выше, чтобы он мог своими глазами увидеть проносящуюся мимо историю. Я тешил себя надеждой, что, кроме людей, в машине находится кот Сокс — любимец семьи президента. Слушайте, не один же я путешествую с котом — вот бы был великий момент из кошачьей жизни!

К сожалению, Сокса мы не заметили. И я не дал бы голову на отсечение, что видели президента с женой — уж слишком быстро промелькнули лимузины. Но мне показалось, что я все же разглядел Билла Клинтона, который смотрел из окна на хорошо одетую, скучающую женщину, какого-то нетерпеливого, неряшливого хлыща в джинсах и майке и поднятого в воздух маленького серого кота, пытающегося понять, отчего на улице такая суета. И еще мне показалось, я уловил на лице президента знакомое выражение. Такое я уже однажды видел.

На лице Марчелло Мастроянни…

Как-то летом случилась и менее удачная встреча со знаменитостью. Для нас-то с Нортоном она стала развлечением. А вот у других вызвала разочарование.

ФСЖ — важная, хорошо отлаженная организация на Лонг-Айленде. Аббревиатура ФСЖ расшифровывается как Фонд спасения животных, который проделывает полезную для самых разных зверушек работу. На Лонг-Айленде имеется большой приют для бродячих кошек и собак. Есть сотрудники, которые ежедневно приходят и играют с животными. Есть трогательная до слез зона изоляции кошек, больных лейкемией, — кстати, с больными животными тоже каждый день играют. Для брошенных, потерявшихся и бездомных четвероногих постоянно подыскивают массу новых домов. Каждое лето фонд проводит кампанию по сбору средств. В тот год она приняла форму теннисного турнира знаменитостей. Играли актеры, журналисты, телеведущие, известные рестораторы и бизнесмены.

А еще я.

Да, эти игроки были не самыми знаменитыми людьми в обществе тех дней. Но даже по самым скромным стандартам я выбивался из их числа как лицо совершенно неизвестное. Зато для ФСЖ был богом. Однако фонд меня боготворил. Я участвовал во многих начинаниях ФСЖ, несколько раз подписывал книги, и Нортон был почитаемой фигурой в организации. Поэтому там решили, что моя репутация позволяет мне принять участие в матчах по сбору средств.

Мероприятие проходило так: десять-двенадцать щедрых и, главное, богатых любителей животных предоставляли свои великолепные саутгемптонские усадьбы (и, что самое важное, свои великолепные теннисные корты), где любой желающий раскошелиться мог сыграть один на один или в паре со знаменитостями. Затем знаменитости, работники фонда и жертвователи собирались на одной из вилл перекусить и потусоваться.

Мне достался грандиозный дом. Моих бы в один его холл вошло два или три. Деморализовало даже не то, что этот гостевой дом был больше и красивее моего (это уж ладно). Больше и красивее был даже теннисный домик — по их меркам хибара, где держали ракетки и мячи. В главном доме был бассейн, в гостевом тоже был бассейн. Хозяева владели личным пляжем на берегу лужи, которую я привык называть Атлантическим океаном. Для информации: через несколько месяцев после описываемых событий мы с Дженис узнали, что этот дом выставлен на продажу на «Сотбис». Запрашиваемая цена составляла шестнадцать миллионов зеленых! Не представляю, чем зарабатывал на жизнь его хозяин, но определил, что ему около шестидесяти лет, а его картинно-эффектной жене не перевалило и за тридцать. И помню: когда попросил у мадам разрешения позвонить, она поинтересовалась, это местный звонок или междугородний. Я подумал, не предложить ли ей четверть доллара, но, бормоча про себя самое крепкое ругательство, которое мог себе позволить, решил отложить разговор до возвращения домой. Вот как надо экономить: четверть доллара здесь, четверть доллара там — глядишь, и наберется на особняк стоимостью шестнадцать миллионов долларов.

Неловкие моменты этим не ограничились. Первый возник во время игры. Дженис и Нортон, разумеется, присутствовали: ФСЖ прислал моему коту отдельное приглашение. Но меня не предупредили, что будут зрители. Их пригласили в качестве гостей, и они явились. Человек тридцать-сорок сидели на открытой трибуне (да-да, этот домашний теннисный корт был оборудован трибуной), и их единственным занятием было смотреть игру.

Я собрался как мог. Сказал себе: ну и пусть смотрят. Тоже мне проблема. Я хороший теннисист, очень хороший теннисист. Только надо взять себя в руки. Впрыснуть в старые жилы ледяной водицы и успокоиться. Да и так ли хорош мой противник? Не намного лучше меня. Я вспомнил, как игравший за сан-францисских «Фортинайнерз» Джо Монтана на последней минуте пробежал девяносто ярдов и принес команде победный тачдаун. Вспомнил игру Мариано Риверы в последних иннингах и три его точных питча подряд. Майкла Джордана, чей бросок по кольцу с дальней дистанции принес команде победу в плей-офф, когда на табло уже почти не оставалось времени. Вот о чем я думал. Но играл, к сожалению, как Билл Бакнер, пропустивший легкий мяч в десятом иннинге шестой игры чемпионата США 1986 года. Я не мог противостоять противнику, который некогда выступал профессионально. Все происходило так: он подавал, я слышал звук — словно свист ракеты. Оборачивался и видел мяч, по которому собирался ударить, уже позади себя. Очередное очко не в мою пользу. Когда наставала очередь подавать мне, я либо бил в сетку, либо точно на заднюю линию и тогда — пс-с-с… — тот же звук, и мяч опять оказывался у меня за спиной. После первого сета противник был бодр и свеж, а я являл собой жалкое зрелище.

Но это было не самое худшее (хотя для Дженис и Нортона хуже и быть не могло. Дженис рассказала, что, посмотрев с трибуны несколько геймов, Нортон забрался в свою сумку и больше не вылезал — он был совершенно обескуражен тем, как я представлял его на турнире). Самый унизительный момент настал за ленчем, когда игра была окончена. Я немного справился со своим теннисным позором и сел с группой пожевать сандвичи. Нортон тоже, преодолев стыд, устроился с нами. За столом явно царило недовольство, и наконец я услышал, как одна из женщин заявила:

— Заплатили такие деньги и не получили никого из знаменитостей.

Сначала мне захотелось, не отвечая, по-тихому слинять. Но нет, потянуло открыть рот. Я побекал, помекал и, набравшись смелости, заявил:

— Так ведь это я знаменитость.

Но женщина не успокоилась и, окинув меня взглядом с ног до головы и убедившись, что ничего не пропустила, произнесла слова, которые будут вечно звучать в моих ушах:

— А кто, черт возьми, вы такой?

Я добросовестно рассказал о своих книгах, о чем пишу, о Нортоне. Даже попробовал вытолкнуть кота на середину, чтобы все увидели, какой он неотразимый. Напрасно — никто не обратил внимания. Им требовалась кинозвезда, а не чокнутый писатель с жалким на вид котом.

К этому моменту выражение на мордочке Нортона не оставляло сомнений: «Приплыли, — думал он. — Сначала мне пришлось смотреть, как молодой хлыщ размазывал тебя по теннисному корту, а сейчас терпеть еще и это!»

Взглянув на Дженис, я догадался, что ее мысли развиваются в том же направлении. В середине дня мы почувствовали, что можно изящно свалить, и, с радостью покинув мир миллионеров Саутгемптона, оказались в своем меньше теннисного домика жилище.

Нельзя сказать, чтобы нас пугали знаменитости. Вовсе нет. За свою жизнь Нортон повидал их достаточно. Мне вспоминается самая удачная комбинация: Нортон и знаменитый баскетболист Уилт Чемберлен. Я редактировал и издавал книгу Уилта, предваряя ваш вопрос, скажу: да, именно я поинтересовался, со сколькими женщинами он переспал, и попросил вставить это в текст. Уилт пару раз приходил ко мне в кабинет, и Нортон почти всегда бывал там. Черный человек выше двух метров ростом и светло-серый кот, чей рост чуть больше тридцати сантиметров, представляли собой на диване изумительное сочетание.

Вот еще одна оставившая глубокое впечатление связанная с Нортоном спортивная встреча. Все началось со звонка моей приятельницы по девичникам Энди, которая сказала, что они с муженьком Томом подружились с бейсболистом Сэнди Коуфаксом, игравшим за лос-анджелесских «Доджерсов». Я не только бейсбольный фанат, но рос в Лос-Анджелесе в середине шестидесятых годов и происхожу из крепкого еврейского рода, так что вы должны понимать: в моей жизни Коуфакс такая же важная историческая и культурная фигура, как Джордж Вашингтон, Авраам Линкольн и Мартин Лютер Кинг. Поэтому, когда Энди позвала меня на обед, куда был приглашен величайший из живущих питчеров, я не только подпрыгнул от радости, но тут же обзвонил всех своих знакомых спортивных болельщиков и сообщил, какая мне выпала удача. Я знаю много пишущих о спорте и просто фанатов, и все предупреждали меня: Коуфакс терпеть не может, чтобы перед ним лебезили. Не любит говорить ни о себе, ни о бейсболе и особенно ненавидит, когда при нем произносят четыре мерзких слова: «Я ваш жуткий фанат». Всю неделю до обеда я закалял волю и учился не лебезить. Представлял, как пожму Коуфаксу руку, и тут же смотрел в зеркало — проверить, не выдает ли мое лицо хоть каплю обожания. Но больше всего времени я потратил, чтобы вытравить из своего словарного запаса фразу: «Я ваш фанат».

Долгожданный вечер настал, и за столом собралась небольшая компания, всего восемь человек. Коуфакс со своей девушкой появился последним. Пока его не было, я продолжал настраивать себя, чтобы, когда нас станут знакомить, казаться равнодушным. Наконец он вошел, и Энди, зная, как мне хотелось с ним встретиться, подтолкнула его ко мне. Я услышал ее слова:

— Питер, это Сэнди Коуфакс.

Я с усталым видом повернулся в его сторону, едва кивнул и вернулся к якобы занимавшему меня разговору. Я не просто остался к нему равнодушным — повел себя так, словно к нам, ошибившись дверью, завернула какая-то плешь на ровном месте. Но зато остался доволен своим поведением — сознавал, что моя миссия выполнена. Я не поставил человека в неловкое положение. Прошло около минуты, и я почувствовал, что меня слегка похлопывают по плечу. Обернулся — это был Сэнди. Он улыбнулся и сказал:

— Терпеть не могу это говорить, но должен признаться: я ваш фанат.

Вот это да. Оказалось, он читал о том, как Нортон ездил в Париж, и полюбил его. Более того, несколько лет назад, прочитав о приключениях Нортона, он с бывшей женой купил кошку шотландской вислоухой породы. Не стоит говорить, что я почувствовал себя законченным болваном. А чуть погодя — еще болванистее, когда вдруг зачем-то начал рассказывать, что меня беспокоит плечо, и мы стали сравнивать боль в руке у него и у меня. (Для сведения, если кто-то не понял, в чем тут болванистость: у меня обыкновенная рука, ничего в ней особенного, разве что с кистью на конце, которая может печатать 80 слов в минуту; а его — величайшее орудие в истории бейсбола, и когда она отказала, тысячи спортивных болельщиков часами проливали слезы.) Большую часть обеда мы говорили о Нортоне, но ближе к ночи Сэнди, как я его называл (ладно-ладно, я называл его мистер Коуфакс), безмерно меня порадовал и обменялся со мной несколькими словами о бейсболе.

Но наше самое волнующее столкновение со славой произошло в то же лето, что и теннисный позор.

Ему предшествовал довольно странный телефонный звонок. Была пятница — прекрасный жаркий день на Лонг-Айленде. Я находился на втором этаже нашего маленького домика, в своем маленьком кабинете и делал вид, что работаю за своим не таким уж маленьким компьютером. А на самом деле глядел на сад Дженис и недоумевал, как это люди умудряются запоминать названия цветов. Меня же хватало только на то, чтобы сказать «вон тот красный» или «вон тот оранжевый». А если решался на высший пилотаж, то «вон тот красновато-оранжевый». Одновременно поглаживал кота, который, вытянувшись, завалился на бок на клавиатуру и в этой позе очень напоминал персонаж из «Маппет-шоу». Он разлегся на столе, потому что, когда я работал, любил находиться поблизости от меня. А если честно, потому что на линейку клавиш от буквы d до буквы k падал жирный солнечный луч, и кот купался в тепле. Я гладил его и хвалил за то, какое он удачное выбрал место. И сам впитывал солнце, и мне давал повод не писать.

Я схватил трубку после первого звонка (как все литераторы, притворяющиеся, что работают на компьютере). Женский голос с режущим слух британским акцентом спросил меня по фамилии. Я своим американским, вовсе не режущим слух выговором ответил, что я у телефона.

— Говорит Сибил Кристофер, — сообщила женщина. — Как удачно, что я вас застала. Только что с ужасом обнаружила, что вы не идете на завтрашний просмотр.

Здесь требуется немного истории, чтобы вы еще более прониклись, узнав, кто мне позвонил. Сибил Кристофер некогда была замужем за Ричардом Бартоном (которого Элизабет Тейлор увела у нее во время съемок «Клеопатры»). Одновременно она владела и управляла несколькими ночными клубами — все под названием «Артур» — в разных злачных местах по всему миру. И занималась многими другими интересными вещами. Например, как мне было известно, организовала маленький местный театр, который недавно открылся в Саг-Харборе. Благодаря ее связям и силе убеждения театр привлек многих талантливых людей — как авторов, так и актеров, — которые в иной ситуации развивали бы творческие мускулы на более солидной сцене. Сибил объяснила цель своего звонка: она собиралась устроить сбор средств для театра, для чего организовала просмотр мировой кинопремьеры. И вдруг обнаружила, что меня нет в списке приглашенных.

Я немного удивился, что этот факт привел ее в такой ужас, тем более что в Гемптонах меня редко звали на подобные мероприятия. А когда приглашали, я не ходил, предпочитая оставаться дома и смотреть по телевизору спортивные передачи, чем тусоваться с незнакомыми богачами и знаменитостями. Если честно, по мне лучше, чтобы меня водили по раскаленным углям и разъяренные фундаменталисты тыкали мне палками в глаза, чем общаться с незнакомыми богатыми и знаменитыми. (Скажете, дешевая импровизация, но по сути — правда: хуже тусовки с незнакомыми знаменитостями для меня лишь общение со знаменитостями знакомыми.) Я стал вежливо отказываться, но она, выражаясь фигурально, принялась выкручивать мне руки. И, как оказалось, весьма в этом деле преуспела. К своему удивлению, вскоре я начал подумывать, что туда неплохо бы пойти. Она сообщила, что это благотворительное мероприятие, все билеты выкуплены, но она мне откуда-нибудь достанет. Конечно, не даром, за билет придется заплатить какую-нибудь сотню долларов. Игра стоит свеч, — уверяла она меня: картина замечательная, и там будут все-все. Деньги пойдут на такое полезное дело, как театр. И ей страшно неловко, что она не позвонила мне раньше…

Концовка была придумана умело — она упомянула нечто такое, чему я не мог сопротивляться.

— Не поверю, что вас не пригласили. И Тони в недоумении. Он очень хочет вас видеть. Интересовался вами и будет разочарован, если не придете.

— Вот как? — переспросил я. — Он этого хочет?

— Еще бы, — подтвердила она. — Невероятно расстроится, если вас не будет.

— Так уж и расстроится?

— Не сомневайтесь.

— В таком случае думаю, я приду, — сдался я и тут же добавил: — Только вам придется достать не один, а два билета. — Я понимал, что Дженис будет не в восторге, если в субботу я брошу ее одну, а сам уйду на модную кинопремьеру.

— Я вам перезвоню, — пообещала Сибил и сдержала слово. Через несколько минут она сообщила, что чудесным образом достала два билета, которые будут нас ждать в кассе кинотеатра Саг-Харбора, где намечался премьерный показ. А чек я могу выписать, когда мне будет удобно.

Я повесил трубку, размышляя над тем, как же податлив на уговоры. Пришло бы приглашение по почте — и я бы сэкономил две сотни баксов и не потерял бы двух часов, которые придется провести в старом кинотеатре, где пахнет странной смесью дешевого суррогатного масла и моющих жидкостей. Вздохнув, я спустился сказать Дженис, что мы собираемся в кино.

Когда я закончил краткий рассказ, она посмотрела на меня слегка смущенно.

— Не знала, что ты знаком с Сибил Кристофер.

— Не знаком, — ответил я. — Ни разу не встречались, ни разу не разговаривали.

— А кто такой Тони? — спросила она.

— Понятия не имею. — Заметив, что Дженис совершенно сбита с толку, я добавил: — Явно ошибка. Меня приняли за кого-то другого. Что ж, будет забавно. Пойдем посмотрим на их лица, когда вместо того, кого они ждали, явлюсь я.

На следующий вечер недоумевающая Дженис навела на себя субботний лоск — у нее поразительный дар прихорашиваться сообразно обстоятельствам, — я надел десятилетний, плохо сидящий на мне спортивный пиджак, который держал в Саг-Харборе на случай выходов в свет, и мы отправились в город.

Сначала пришлось отстоять очередь в кассу, чтобы получить билеты. Пока она двигалась, я достал чековую книжку и принялся выписывать чек на двести долларов. Мимо проходил довольно неприятного вида билетер и, заметив, что я делаю, остановился.

— Мы не принимаем чеки, — объявил он.

Видимо, решил, что мой чек настолько дутая фальшивка, что хоть, как мячом, в баскетбол играй. Я сразу пожалел, что пришел. Но билетеры меня всегда пугали — одетые в форму, они олицетворяли власть, как полицейские, судьи и те ребята, что являлись чинить кабельное телевидение. Я принялся вежливо объяснять: дескать, Сибил Кристофер сказала, что можно расплатиться чеком, что я только в последнюю минуту принял решение сюда прийти и…

— Как ваша фамилия? — устало спросил он.

— Питер Гитерс, — ответил я неуверенно, ожидая, что наш вечер кончится раньше, чем мы предполагали.

Но как бы неубедительно это ни прозвучало, он тут же встал по стойке «смирно», и в нем проснулась почтительность.

— Прошу прощения, мистер Гитерс. Вам нет необходимости стоять в очереди. Проходите в зал и скажите распорядительнице, чтобы усадила вас на место. Глубоко сожалею, что произошла ошибка. Разумеется, вы можете заплатить чеком. В любое удобное для вас время.

Я покосился на Дженис и самодовольно улыбнулся. Она в ответ покачала головой. Наверное, не сомневалась, что мы угодим в тюрьму как самозванцы.

Распорядительница в зале повела себя еще более обходительно.

— Конечно! — воскликнула она. — Спасибо, что пришли, мистер Гитерс. Ваши места в ряду важных персон рядом с Тони.

— Отлично, — кивнул я. — Было бы непростительно не пообщаться с Тони.

Она провела нас в сектор в середине зала, где три ряда были огорожены шнуром от тех, кого я уже начинал считать мелким планктоном. В этом месте сосредоточился обычный набор светил Гемптонов: актеры, актрисы, управляющие, журналисты, владельцы медиаконгломератов, парикмахеры, публицисты и Дик Каветт (я выделяю его особо, потому что точно не представляю, кто он теперь — то ли актер, то ли телеведущий. Знаю только, что не пропускает ни одного сборища местных знаменитостей). Распорядительница приподняла шнур и сказала, какой нам занять ряд. Мы в точности исполнили ее указания и, расположившись в креслах, наблюдали, как заполняется кинотеатр. То и дело приходили знакомые и, устраиваясь на убогих сиденьях по другую сторону веревки, удивлялись, заметив нас, восседающих посреди ряда славы. Когда мы встречались взглядами, я начинал делать что-то утонченное и очень взрослое, например, запускал палец в ухо и копался в нем.

Наконец зал заполнился до отказа — свободными остались только два места справа от нас. Пока я размышлял об этом, люди начали аплодировать. Оглянувшись, я понял, что прибыл основной герой картины с женой. Но даже не это было главным — их вели к креслам по правую руку от Дженис. Они сели, с любопытством покосились на Дженис и, как все, стали ждать, когда погаснет свет и начнется кино. Пару минут царило неловкое молчание, и Дженис наклонилась к жене звезды и проговорила:

— Привет, я Дженис Доннауд.

Жена улыбнулась и ответила:

— Я Дженни Хопкинс. А это мой муж Тони.

Тони?

Сокращение от Энтони.

То есть Энтони Хопкинс? Сэр Энтони Хопкинс, величайший из живущих актеров?

Да.

И тогда Дженис сказала:

— А это Питер Гитерс.

Ни единого звука — долгая, долгая пауза. Мистер и миссис Хопкинс повернули ко мне головы, смерили взглядом, присмотрелись и промолчали. Я для них ничего не значил.

— Сейчас нас отправят на балкон, — прошептал я Дженис.

Но произошло нечто иное. Энтони Хопкинс, обладатель премии «Оскар», исполнитель главных ролей в «Молчании ягнят» и «На исходе дня» — в той картине, которую мы пришли смотреть, — кашлянул и своим удивительным, гулким уэльским голосом спросил:

— Вы, случайно, не принесли с собой Нортона?

Поверьте, я чуть не упал со стула. А оправившись от шока, стал бормотать что-то вроде: «Да нет… знаете, я обычно не таскаю кота на кинопремьеры…»

Потом мы разговорились. Оказалось, что супруги Хопкинс — настоящие кошатники. Дженни прочитала «Историю любви», и ей очень понравился мой маленький паренек. Она заставила сэра Энтони — то есть прошу прощения, Тони, тоже прочитать книгу. Когда Сибил Кристофер, приятельница Хопкинсов еще по Уэльсу, пригласила их в Саг-Харбор поддержать театр, они в своей лондонской квартире стали размышлять: «Откуда нам известно это название — Саг-Харбор?» И, как рассказала Дженни, муж несколько дней расхаживал по комнатам, потом вдруг, остановившись как вкопанный с видом сделавшего великое открытие человека, с облегчением воскликнул: «Да это же то место, где живет Нортон!» Они тут же начали названивать Сибил и спросили, буду ли я на премьере. А та, решив, что Гитерс — человек, которого ей положено знать, тоже взялась за телефон и заставила меня раскошелиться на билеты.

Когда свет начал меркнуть, Тони перегнулся через Дженис и спросил:

— Можно как-нибудь повидаться с Нортоном?

— Конечно, — ответил я и понял, что они ждут, чтобы я сказал, каким образом. — Ммм… — и, глядя на Лоренса Оливье нашего поколения, предложил: — Не хотите зайти к нам завтра позавтракать? — При этом сразу представил, как буду рассказывать матери, что угощал каннибала-Ганнибала бубликами с копченой лососиной.

— Мы бы с удовольствием, — ответила Дженни. — Но наш рейс в Лондон вылетает в девять утра. Придется выезжать очень рано.

— Тогда приходите выпить после сеанса, — продолжил я.

— О нет, боюсь, это невозможно, — покачала головой Дженни. — После кино состоится небольшой прием. И мы там вроде как почетные гости.

Разочарованный, я не знал, что сказать. И в этот момент Тони предложил:

— Прием состоится в театре Сибил. Не сумел бы Нортон туда приехать?

— Не вижу никаких препятствий, — кивнул я. — Он животное общественное.

Я нисколько не обиделся, что пригласили не нас с Дженис — успел привыкнуть, что во мне видят человека на второстепенных ролях при моей четвероногой звезде. И когда кончилось кино и Дженис с Хопкинсами отправилась на прием, я поехал домой, достал любимую сумку Нортона и в сопровождении кота вернулся к началу вечеринки.

Во время людных мероприятий Нортон вел себя на удивление хорошо (часто гораздо лучше, чем его папочка). Но ему редко случалось бывать на приемах по случаю премьерных кинопоказов. Кот привык к тому, что на сборищах главный гость — он. Однако в данном случае все было по-другому. Так что несмотря на уверенное заявление Хопкинсам, у меня оставались сомнения в разумности этого небольшого путешествия.

И снова я был вынужден принести коту искренние извинения.

Потому что он снова оказался на высоте.

Я полагал, что выпускать Нортона бегать по полу не самая удачная мысль. (Ему-то, слов нет, такая прогулка пришлась бы по душе, но он был ростом в фут и ходил на четырех лапах, что не совсем подходит для вечернего коктейля. К тому же я не был уверен, что бармен знает, как смешивать мартини с кошачьей мятой, поэтому решил избегать неловких ситуаций.) Посадить Нортона на барную стойку тоже не выход. (Мне известно, как ведут себя люди на приемах: стоять на пути стремящихся к спиртному гостей — не для тех, кто жаждет тишины и спокойствия.) В итоге я решил: пусть сидит в первом ряду театральных кресел. Опустил сиденье первого от прохода места, поставил сумку и наблюдал, как кот вылез и, устроившись на ней, превратился в звезду вечера. По большей части он сидел спокойно, словно смотрел спектакль. Или точнее, словно был членом королевской фамилии и принимал гостей. Иногда поворачивал голову, оглядываясь по сторонам, будто ему казалось, что кто-то слишком громко разговаривает. Хопкинсы не отходили от него. Особенно Дженни — весь вечер оглаживала, говорила, какой он милый мальчик. Постепенно вся компания переместилась ближе к сцене, потому что там находились главные приглашенные — Тони и Дженни, а те были там, потому что хотели оставаться рядом с Нортоном. Люди по очереди подходили поздравить Тони с новой замечательной ролью и все как один спрашивали: «Вы познакомились с Нортоном?» И никто (вы правильно угадали) не спросил: «Вы познакомились с Питером?»

Прошло несколько минут, и я успокоился — решил, что за котом не требуется надзирать. Мы с Дженни выпили, поели и смешались с двумя сотнями людей, пришедших поддержать новое культурное начинание Саг-Харбора. Время от времени я возвращался к первому ряду проверить, как там мой вислоухий, а он, насколько я мог судить, был на верху блаженства оттого, что оказался в центре внимания. В какой-то момент я почувствовал, что кто-то тронул меня за плечо. Обернулся и увидел Лорен Бэколл.

— Можно задать вопрос? — поинтересовалась она.

У меня в глазах стояли кадры из фильмов с ее участием «Большой сон» и «Иметь и не иметь», и я как можно обходительнее ответил:

— Конечно.

— Вот что я хочу спросить. — Она положила мне руку на плечо, и ее улыбка стала еще шире и благосклоннее. — Не знаю, кто вы такой и как здесь очутились. Только почему, если мне хочется поговорить с моим старинным и очень-очень добрым другом Тони Хопкинсом, приходится стоять в очереди к вашему чертовому коту?

Я повернулся к сцене — там сгрудилось человек пятьдесят, и все старались пробиться поговорить с Хопкинсами. Дженни держала Нортона на руках, а Тони, повернувшись к людям спиной, поглаживал и почесывал кота. Хотя я и понимал, что среди шума это невозможно, но мне казалось, было слышно, как Нортон мурлычет, перекрывая гомон толпы. Я посмотрел на Лорен Бэколл.

— Долгая история, — сказал я ей. — Поверьте, очень долгая.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

КОТ, КОТОРЫЙ ВСТУПИЛ В СРЕДНИЙ ВОЗРАСТ

В наших переплетенных жизнях — моего кота и моей — нашлась еще одна параллель.

Мы оба немного постарели.

И ощущали это.

Мое столкновение с болезнями и болячками началось тогда, когда больше не получалось описывать себя числительным «тридцать» с прибавлением еще некоторых цифр, — мучительно, до хныканья заныло правое плечо. Вы уже, наверное, заметили, что большинству людей, кому понадобилось бы меня охарактеризовать, не придет в голову слово «стоицизм». Но боль в самом деле была адской — заставила пройти по врачам, сделать рентген, магнитно-резонансное исследование и в итоге привела на операционный стол, где, кроме других неприятностей, обнаружилась одна серьезная штуковина — дегенеративный артрит. За операцией последовал целый набор всевозможных физиопроцедур.

Меня лечили в палате вместе с другими людьми, у которых ноги были раздавлены грузовиками или руки вырваны из суставов, причем такими механизмами, к которым я в жизни не прикасался, не то чтобы взялся управлять. Поэтому мне было вдвойне обидно терпеть сильную боль, при том что жаловаться я стеснялся. За этим последовали новые походы к врачам и обсуждение с одним из эскулапов моих перспектив, во время которого прозвучала неприятная фраза: «Каков ваш болевой порог?» И было сделано оптимистическое заключение: «Задача такая — следующие пятнадцать лет насколько возможно избавлять вас от боли, а затем произведем замену плечевого сустава, чтобы вы могли самостоятельно есть и чистить зубы».

А как вам понравится разговор с моим хирургом, объяснившим, что человеческий организм похож на покрышку, рассчитанную на пробег в сто тысяч миль. Когда он сказал, что мой путь уже составил пятьдесят тысяч миль, я начал жалобно поскуливать и попросил привести какое-нибудь другое сравнение. Но после того как мне объяснили, какие меня ждут трудности с чисткой зубов, заключил, что аналогия с покрышкой не так уж плоха, и согласился, чтобы в будущем он придерживался автомобильной темы.

Но в целом, хотя Дженис могла бы со мной не согласиться, если бы я позволил ей в этом месте что-нибудь вписать от себя, я зрело и с достоинством справлялся с потрясением и болью (а также с мыслью, что я постепенно распадаюсь и разваливаюсь на куски и вскоре от меня останется не более чем куча гниющего мусора в этом смердящем, убогом мире). Я даже употребил бы выражение «с царственным благородством». А сломался я тогда, когда заболел мой кот и у него тоже появились признаки износа среднего возраста.

На Рождество мы с Дженис и Нортоном снова отправились на Сицилию навестить Торнабенов в их средневековом аббатстве, а когда возвратились, я заметил нечто странное. В миске Нортона стала очень быстро исчезать вода.

Сначала я не придал этому значения, но через пару недель сообразил, что раньше кот так много не пил. Сперва я подумал, что в моей квартире и в доме в Саг-Харборе слишком жарко и вода просто испаряется. Бред (и очевидная глупость) — мне в голову не приходило, что Нортон может за день вылакать целую миску или даже две. Следующее, что я заметил: не только из миски исчезала вода — Нортон стал пить из туалета. И днем, и по ночам я безошибочно узнавал звук — кошачий язычок торопливо подхватывал воду. Я шел в ванную и находил Нортона над унитазом. Кот пил, как… как обыкновенная дворняга. Пару дней я ничего не предпринимал, только обдумывал ситуацию и решил, что все это очень странно. Дочитав до этого места, вы должны понять, что в нашем совместном бытии я относился к коту, как к себе (за исключением тех моментов, когда относился к нему лучше, чем к себе). Под этим я подразумеваю, что ценил хорошую жизнь и стремился облегчить ее — как для себя, так и для него. Но чего никогда не делал — не ходил регулярно к врачам. Я не ипохондрик и не слишком пуглив. Склонен к фатализму и обыкновенно считаю, что все идет своим правильным чередом. Но с другой стороны, я не кретин и не отказываюсь от помощи, когда помощь требуется. Несколько дней я недоумевал по поводу поведения Нортона, как недоумевал бы насчет себя, если бы вдруг принялся лакать из унитаза, поэтому заключил: что-то не так и пора показать кота ветеринару.

С котеночного возраста Нортону повезло: он не только редко болел, но обзавелся в Саг-Харборе потрясающим ветеринаром. Доктор Джонатан Турецкий был внимательным, нежным и на удивление основательным врачом. Каждый раз, возвращаясь после ежегодного осмотра домой, я говорил Дженис, что хотел бы, чтобы и мой врач был таким же дотошным по части обследования и анализов. Мне нравился доктор Турецкий. Как почти всем его пациентам — оплачивающим счета двуногим и больным четвероногим.

А вот Нортон его, к сожалению, терпеть не мог.

Это сводило доброго доктора с ума. Сколько лет он так тепло здоровался с моим котом, успокаивающе ворковал, замечательно обходился и искренне заботился о его здоровье, а мой доброжелательный, очаровательный, совершенный во всех отношениях мурлыка вел себя так, словно его осматривали крылатые обезьяны из «Волшебника страны Оз». Стоило доктору Турецкому приблизиться, Нортон начинал шипеть и превращался в Чарлза Бронсона, когда тот в «Большом побеге» пытался выбраться из тоннеля.

Как вам теперь известно, Нортон бывал повсюду, объездил целый мир, никогда не жаловался и путешествовал с охотой. Радовался, когда его сажали в машину. С удовольствием, без всяких проблем сидел у меня на коленях в самолете. Поезда, корабли (да все, что угодно, кроме поездки в корзине на переднем крыле велосипеда, но это был неудачный эксперимент, и лучше о нем не вспоминать) — Нортон всегда был доволен и безоговорочно на все соглашался. За одним исключением: когда я сажал его в машину, чтобы везти к ветеринару. Едва коснувшись сиденья, он принимался вопить, как привидение. Вой стоял такой, словно волк голосил на луну. Не представляю, откуда Нортон каждый раз узнавал, что мы едем по шоссе 114 в кабинет Турецкого на Гудфренд-драйв. Ведь мы пользовались этой дорогой, и когда вовсе не собирались посещать ветеринара. Но кот всегда знал и весь путь орал, не закрывая пасти. Усугубило ситуацию и стало испытанием для чувств врача, когда через несколько лет лечения Нортона он включил в практику еще одного ветеринара — человека с потрясающей фамилией — доктор Пеппер. Все было бы ничего, если бы, обращаясь к нему, вставлять еще имя — Эндрю. Но я не мог удержаться от соблазна называть его доктором Пеппером. Вот против него у Нортона не было никаких возражений. Ни истерии, ни трясучки от страха в углу, ни умоляющих взглядов в мою сторону. Док Турецкий только качал головой, но как будто смирился с реальностью, и когда требовались процедуры, которые Нортон особенно не любил, — например, взять кровь (меньше всего на свете коту нравилось, когда у него брали кровь), отступал и, отставляя в сторону самолюбие, призывал доктора Пеппера. Я был тронут его отношением и пытался объяснить Нортону, как ему повезло, что в его кошачьем распоряжении есть такой чуткий и душевный человек. Но что бы я ни говорил, ничего не помогало. Несмотря на всю нежность врача, Нортон по-прежнему видел в Турецком нациста, а в Пеппере спасителя-союзника.

Тем более удивительным показалось, что на сей раз кот охотно сел на установленный в смотровой доктора Турецкого стерильный стол из нержавеющей стали, и врач в своем стремлении докопаться до причин внезапно открывшейся непомерной жажды кота принялся его мять, тискать, тыкать и взвешивать. Ветеринар при этом что-то бормотал, а Нортон не сопротивлялся его добрым рукам. По поведению кота и по выражению лица Турецкого я понял: что-то не так, но он не говорил, что именно. Сказал, что подождет, пока не будут готовы результаты анализа крови.

Как только Нортон услышал слова «анализ крови», его нетипичная покорность исчезла и вернулась обычная, направленная против Турецкого агрессия (хорошо, пусть я немного преувеличиваю: агрессия вернулась не тогда, когда он услышал слова, а когда ветеринар достал иглу и попытался взять у него кровь. Нортон отбивался, как дикий зверь, как его предок из доисторических джунглей). Пришлось дать моему бедному коту успокоительное, и только тогда удалось взять у него кровь. Я оставил его у ветеринаров на час, пока не прошел седативный эффект. Затем вернулся забрать его и, волнуясь, отвез обратно домой, где предстояло прождать сутки, прежде чем будет известен результат.

За эти сутки я передумал самое худшее. Хотя понятия не имел, что может быть самым худшим. Мне сказали, что Нортон похудел примерно на килограмм, что для кота чуть больше четырех килограммов совсем немало. Укорял себя за то, что не заметил, каким он стал тощим, мучился виной, считая, что мое невежество привело к беде (я уже не сомневался, что с котом случилось что-то плохое). Нервно расхаживал по дому, поминутно брал Нортона на руки, целовал и уверял, что все будет в порядке. Дженис успокаивала меня, говорила, что все действительно обойдется, но мой обычный оптимизм внезапно меня покинул. Когда в середине следующего дня позвонил ветеринар и попросил приехать с котом, я был совершенно не в себе. Я не просил Дженис поехать со мной, но этого и не требовалось. Она понимала, как мне не сладко, и, когда я посадил кота на плечо, просто вышла вместе с нами.

Когда мы добрались до ветеринарной клиники доктора Турецкого — при этом Нортон, как обычно, всю дорогу вопил, — я просто потерял голову. И поскольку решил, что моего любимца грызет болезнь, он мне казался совершенно другим, непохожим на себя котом. Вдруг почудилось, что он потерял половину веса и превратился в скелет. Что его мяуканье — не обычный протест против ветеринаров (ах как я их ненавижу), а полный боли стон. Что во взгляде появилось презрение — ведь он понимал, что я несколько недель не обращал внимания на симптомы его болезни и допустил обезвоживание. Переступая порог смотровой Турецкого, я обливался потом и чувствовал, что постарел лет на десять.

Поставив кота на стол и глядя, как тот подозрительно косится на своего давнишнего врага, я стал слушать приговор ветеринара. Турецкий старался говорить как можно спокойнее.

— Не расстраивайтесь, когда услышите то, что я должен вам сказать. Мы распознали болезнь вовремя, поэтому никакой трагедии нет, но вы должны знать, что у Нортона почечная недостаточность.

У меня перехватило дыхание. Я старался оставаться спокойным. Подумал: «Вот и хорошо — мне все сказали. Я смогу с этим справиться. Я взрослый человек и, конечно, справлюсь».

Кого я обманывал? Вот что сверлило мой мозг после того, как я услышал диагноз.

Почечная недостаточность. Не заболевание почек. Отказ = безнадежно. Безнадежно = смерть. Господи, мой кот умирает!

Я сделал мужественное лицо и верил, что таким оно и было, пока не услышал слова Турецкого:

— С Нортоном все будет в порядке, а вот вам лучше сесть, а то еще упадете в обморок.

Обескураженный, я опустился на стул, а Дженис взяла меня за руку и ободряюще сжала. Сердце бешено колотилось, я чувствовал, что дрожу. Нортон по-прежнему сидел на блестящей нержавеющей поверхности и выглядел вовсе не встревоженным.

— Сколько ему осталось? — спросил я, ожидая услышать в ответ: «Два-три дня», но Турецкий сказал:

— Он не умирает. Говорю вам правду. Распространенное явление у пожилых кошек, но животное можно довольно долго поддерживать. Если не наступит ухудшения, он проживет много лет.

— Поддерживать? — сумел выговорить я. — То есть вылечить?

— Нет, — объяснил ветеринар. — Почечная недостаточность неизлечима. Наша задача не допустить ухудшений. Мы захватили болезнь на очень ранней стадии. Анализ показал превышение показателей некоторых элементов крови, но ничто даже отдаленно не указывает на приближение кризиса. Во всех других отношениях у Нортона отменно здоровый организм. Я знавал кошек, которые с таким недугом жили четыре-пять, а то и больше лет.

Турецкий, считая, что сообщает мне добрые новости, тут же начал разобъяснять: что означают показатели уровня разных элементов в крови Нортона, какое ему требуется лечение, за чем мне нужно следить в его поведении и, наверное, многое другое, но я почти ничего не воспринимал. Смотрел в пространство и старался сдержать готовые хлынуть из глаз слезы, а мысли в это время перескакивали с плохого на ужасное. Помню подумал: «Четыре-пять лет… что ж, это долгий срок, неплохо, ему уже тринадцать…»

И тут же. — «Четыре-пять лет?! Это невозможно — слишком мало. Хочу, чтобы он оставался со мной гораздо дольше…»

Потом: «Невероятно! Не могу поверить. Мой кот не будет жить вечно…

В какой-то момент я останусь без Нортона…»

Пока озабоченный ветеринар продолжал рассказывать, я старательно кивал и делал вид, будто понимаю, о чем он толкует. До меня долетали фразы: «Я знаю, что вы очень привязаны к своему коту» или: «Нам известно, какой Нортон особенный, и мы сделаем все, что в наших силах». Но в целом я не соображал, что происходит.

Турецкий видел, насколько я потрясен, и попытался утешить меня:

— Думаю, при правильном лечении с Нортоном все будет в порядке. Но даже если дойдет до самого плохого, разработана методика операции по пересадке кошкам почек.

Его слова меня взбодрили. У меня были знакомые с пересаженными почками, которые жили двадцать, тридцать лет и даже дольше.

— С готовностью пойду на это, — заявил я.

Турецкий начал объяснять, что сейчас в пересадке нет необходимости, что о ней даже думать рано, но Дженис его перебила:

— Он не о том, что готов разрешить сделать Нортону операцию. Он хочет сказать, что отдаст ему свою почку.

Врач понимающе кивнул (хотя, не сомневаюсь, запомнил, чтобы поделиться с коллегами за бокалом мартини на следующем сборище ветеринаров) и, не слишком давясь от смеха, объяснил, что мое предложение очень великодушное и редко можно встретить такую связь между человеком и котом, но моя почка будет Нортону великовата. Он сказал, что операцию делают так — и я не мог не согласиться, что придумано умно: одну почку берут у здоровой, но бездомной кошки и пересаживают больному животному. Единственное условие: хозяин больной кошки обязан приютить донора и обеспечить кровом. Я подумал, что это вполне справедливо. Ветеринар сказал, что если до этого дойдет, он предоставит мне всю необходимую информацию, так как большинство исследований по трансплантологии ведется в Калифорнии. Он посмотрел на Дженис, слегка улыбнулся и спросил:

— Как вы догадались, что он имел в виду? Про почку.

— Потому что знаю его, — ответила она. — Поймите, он отдаст этому коту все свои органы.

— Ясно, — кивнул ветеринар. — Я достаточно давно имею дело с ними обоими и тоже об этом догадываюсь. Скажу более: думаю, мне это понятно.

Одна из причин, почему мне так нравился Турецкий: судя по всему, он одобрял мои чувства.

Теперь, когда мы преодолели первое препятствие и я понял, что останусь при своих органах, он начал объяснять, что мне следует делать.

Для начала показал пластиковый пакет длиной в фут, наполненный прозрачной жидкостью. И помнится, объяснил, что раз в неделю или две Нортону в зависимости от состояния надо делать инъекции. Они служат для того, чтобы поддерживать в организме водный баланс и избавить почки от перегрузки. У меня точно отложилось, что он сказал: «Я покажу вам, как это просто». Кот все еще сидел на столе, и Турецкий подвесил пакет на крюк в нескольких футах над ним. Затем присоединил ко дну трубочку и взял коробку, в которой, как я заметил, хранилось множество игл. Снял с одной из них маленький пластиковый чехольчик, обнажив острие, надел на иглу трубку и воткнул в моего кота.

— Это не внутривенное вливание, — объяснил он. — Нет необходимости искать сосуд. Чисто подкожное впрыскивание. Прокалываете кожу в любом месте и ждете, пока кот не получит сто миллилитров жидкости.

Я, вытаращив глаза, с ужасом смотрел, как прозрачная жидкость поступает в тело Нортона и скапливается ближе к задним лапам. Когда доктор Турецкий заключил, что введено достаточно, он извлек иглу, и я посмотрел на кота. Тот сидел с безмятежным видом, но выглядел так, словно проглотил апельсин. Целиком. У него под кожей перекатывался большой пузырь.

— Эта жидкость, — объяснил Турецкий, дотронувшись до податливого вздутия, — обычный физиологический раствор. Потребуется несколько часов, чтобы он впитался в кровеносную систему кота. — Он перевел взгляд на меня и, заметив, что глаза у меня лезут на лоб и стали не меньше пузыря на Нортоне, спросил: — Вы в порядке?

— Вроде бы да, — ответил я. — Вот только есть один вопрос.

— Спрашивайте, — кивнул ветеринар.

— Вы сказали, что мне придется колоть кота иглой и делать все, что вы только что показали?

— Да.

В этот момент я понял, что моя жизнь готова измениться.

Коренным образом.

Выйдя из кабинета Турецкого, я почувствовал некоторое облегчение. Хотя меня мучило сознание тленности моего кота и невозможности бессмертия, я усвоил: угрозы, что Нортон вот-вот отправится в Великий приют на небеса, нет. И еще я понял, что, если не захочу (не смогу, не сумею) тыкать в кота иглой, за меня, разумеется, за вознаграждение это будет делать кто-то другой. В следующие недели я этим пользовался. Должен признаться: мое плечо тут же послужило предлогом. Я заявил, что оно недостаточно подвижно, чтобы я мог собрать капельницу, сделать прокол и одновременно держать кота. А на самом деле мне казалось немыслимым воткнуть острый предмет в любимого Нортона и ждать, когда тот наполнится физиологическим раствором. Просто не мог этого сделать. Не сомневался, что причиню ему боль, — самое ужасное, что можно представить в жизни. И еще — мне тяжело признаваться в этом кошатникам, людям, которые, возможно, успели проникнуться ко мне уважением, — я… как бы это сказать… чересчур ранимый.

Это правда. Я та еще тряпка.

Помню, в тех, ох каких замечательных, шестидесятых заявил родителям, что им нечего беспокоиться, что я стану наркоманом. При одной мысли, что для этого надо колоть себя в руку иглой (или еще хуже, чтобы меня колол какой-нибудь зовущий себя Свободным обкурившийся любитель группы «Хот тьюна»), я готов был бежать голосовать за Ричарда Никсона (допускаю, преувеличение, но не такое уж большое). Всегда боялся заработать диабет, потому что пришлось бы колоть себе инсулин — вот уж занятие не для меня. Нет-нет, не могу. Не получится.

Хуже того, речь не только о моем отвращении к иглам. У меня от природы нет дара ухаживать за больными. Не представляю, способен ли я на это. Мне неловко рядом с болезнью, а чья-то боль стесняет еще сильнее. Моя логика всегда была таковой: я затем и зарабатываю деньги, чтобы этими проблемами занимался кто-то другой. Ближе всего я столкнулся с болезнью, когда отец страдал раком. Но хотя я испытал эмоциональный стресс, сознавая, как он угасает и уходит из жизни, меня не коснулась грязная сторона недуга, а тронула лишь печаль происходящего.

С печалью я справиться мог.

А с остальным… скорее всего нет.

Но когда речь зашла о Нортоне, я попробовал. Старался изо всех сил. Однако эта совершенная против моей природы попытка оказалась фиаско (касалось ли это кота или всего остального).

Мы были в городе, и я задумался о капельнице и всем, что связано с вливаниями. Решил, что могу это сделать. Должен. Турецкий мне все показал, а затем еще женщина из его клиники. Со стороны все выглядело просто. Нортон как будто не возражал, чтобы его кололи. Мне дали ценный совет: предупредили, если жидкость слишком холодная, она, попадая в организм, вызывает у кошки шок. Поэтому до начала процедуры резервуар капельницы надо на несколько минут положить в раковину с горячей водой. Это облегчит процесс.

Приняв решение, я на всех парах (физраствора) рванул вперед и первым делом налил в раковину в ванной горячей воды, опустил туда на пять минут капельницу, затем вынул. Коснулся поверхности резервуара, и мне показалось, что я его перегрел. Вздохнул, мучаясь сомнениями: что, если я обожгу внутренности кота?

Чуть не бросил затею, но решил довести до конца. Оставил пакет на пару минут на воздухе и опять потрогал. Теперь — слишком холодный. Снова поместил в горячую воду. Так и стоял, трогая каждые пятнадцать секунд. Наконец решил, что температура подходящая. Вытер капельницу полотенцем и тут понял, что еще не начал, а меня уже клонит в сон.

Теперь представьте, как все происходило. Я иду к обеденному столу, потому что по какой-то непонятной причине мне пришло в голову, что это самое подходящее для процедуры место. Кладу на него наплечную сумку, в которой ношу Нортона, потому что ее вид успокаивает кота. А на нее — Нортона. Он удивлен, но не сопротивляется. Наоборот, успокаивается — разваливается и вытягивает задние лапы назад, передние — перед собой. И, принимая вид сфинкса, находит, что ему в этой странной позе удобно. Тем лучше. Я пока еще не очень устал, но обливаюсь потом.

Следующий шаг: беру сосуд капельницы длиной в фут. В ней слегка подогретая жидкость. Его надо на что-то повесить, чтобы все действовало, как капельница в клинике, и жидкость из сосуда самотеком поступала в организм кота. Ага! Над столом висит люстра. Видимо, поэтому я решил, что стол — подходящее для процедуры место. Шаг второй выполнен (по существу — третий, если считать шагом помещение Нортона на стол, а я так и считаю). К этому времени у меня уже дрожат руки, но я в порядке. Замечаю, что с дивана в гостиной за мной наблюдает Дженис. Говорю ей, что пока все идет как надо. И добавляю, что у меня такое ощущение, что инъекция получится. Дженис, всегда готовая подставить плечо, напоминает, что на то, чтобы положить кота на стол и повесить капельницу, у меня ушло пятнадцать минут. Когда Турецкий проводил процедуру, она вся — от начала до конца — заняла пять минут.

Не обращая внимания на подковырку, готовлюсь к самому трудному.

Сначала предстоит проделать некоторую техническую работу — присоединить к контейнеру пластиковую трубку. Нет ничего проще. Требуется просто вытащить из дна пакета маленький белый пластмассовый язычок и проткнуть контейнер заостренной штуковиной на одном конце трубки. Несложно. Если не учитывать, насколько я не приспособлен к техническим манипуляциям. Помню, как сдавал в школе зачет, когда требовалось продемонстрировать, какие сведения из того, что мне должно пригодиться в дальнейшей жизни, я усвоил. Первые полчаса мне казалось, что тест несложный, а затем я дошел до той части, где проверялось понимание пространственных соотношений и способности к механике. Передо мной оказался рисунок двух зубчатых приводов. Вопрос звучал так: «Если шестерня А вращается в эту сторону и соприкасается в данной точке с шестерней Б, в какую сторону будет вращаться шестерня Б?» Оставшиеся из положенных на зачет двух часов я тупо смотрел на шестерни, понимая всю безнадежность своего положения: миллиона лет в классе мне не хватит, чтобы найти ответ на вопрос. И теперь, глядя на пластмассовую штуковину на капельнице, сделанную так, чтобы с ней мог справиться любой идиот, я колеблюсь. Долго, чтобы не ошибиться, выбираю нужный конец трубки и приспосабливаю к контейнеру. Получается.

Все действует!

Трубка на месте. Система в сборе. У нас нет проблем!

За исключением одной — кот убежал со стола. Он уже на диване рядом с Дженис и смотрит на меня с тем же видом, что и она. То есть с сомнением.

Я подскакиваю — на этот раз решительно — и возвращаю кота на стол.

Но он тут же снова соскакивает.

И это повторяется раз десять, пока я не заставляю его остаться. При этом я беспрестанно твержу Дженис: «Вот видишь, это добрый знак. Он чувствует себя настолько хорошо, что даже не хочет капельницы. Посмотри, как бегает. Очень-очень хорошо». И она отвечает: «Хорошо-то хорошо, но будет еще лучше, если ты за сутки управишься, и мы сумеем заняться собой».

У меня все готово. Нортон на столе, успокоился, хотя все еще посматривает с некоторым сомнением. Капельница висит (мне пришло в голову, что жидкость успела остыть, но я решил, что на первый раз мы с Нортоном это переживем). Последнее, что требуется, — игла.

У меня полная упаковка игл. Эта часть процедуры мне нравится. Сотрудница ветеринарной клиники Турецкого дала мне два сорта игл: с зелеными и красными предохранительными колпачками. Зеленые иглы — большие. Красные — маленькие. Мне сказали сначала попробовать красную — это проще. Процесс продлится дольше, зато укол будет безболезненным. Извлекаю из упаковки иглу с красным колпачком. Ввожу в трубку, как показал мне Турецкий, и свинчиваю колпачок. Voila, можно приступать. Капельница висит, игла обнажена, у меня в руке, пора колоть. Остается только… колоть. Ввести иглу, открыть краник на трубке, жидкость потечет, затем извлечь иглу, погладить кота и как можно скорее выпить целую бутылку вина (эта моя личная добавка к поучениям Турецкого, но часть совершенно необходимая).

Делаю все, как меня учили: осторожно ухватив пальцами шкурку кота, оттягиваю вверх и другой рукой медленно подношу иглу. В горле пересохло, никак не удается сглотнуть. В голове единственная мысль: «Что, если я сделаю ему больно?» Мои отношения с Нортоном таковы, что я скорее умру, чем соглашусь сделать ему больно. Но меня уверяли, что больно ему не будет. Такое впечатление, что, когда колол Турецкий, кот ничего не почувствовал. И вид у него был такой, словно ему наскучила вся эта возня вокруг него. Что ж, если сумел Турецкий, сумею и я. Разве не так?

Так.

Я колю кота иглой, убежденный, что все пойдет, как положено. Но как только острие дотрагивается до него, он дергается.

И как только он вздрогнул, я отвожу руку, испугавшись, что совершил нечто ужасное. И как только отвожу руку, он спрыгивает со стола.

Я остаюсь с иглой, но без кота, и жидкость из капельницы почему-то вытекает на обеденный стол. Теперь я напоминаю скорее старающегося сбить пламя пожарного, а не исполненного энтузиазма владельца недужного домашнего питомца, которому требуется простейшая процедура.

Закрываю краник на трубке, который каким-то образом умудрился открыть, и останавливаю поток жидкости. Отхожу от стола за котом. Снова кладу его на крышку, и он, хотя не так спокойно, как в первый раз, ложится. Я тоже отнюдь не спокоен. Сердце так сильно колотится, что я не сомневаюсь — у меня вот-вот случится инфаркт. Слышу, что Дженис из последних сил сдерживает смех, и думаю: ничего-ничего, сейчас все сделаю.

Игла входит в кота.

И тут же выходит.

В следующий момент понимаю одно: повсюду кровь. Снова пытаюсь уколоть кота — ничего не получается. И когда он спрыгивает со стола и прячется в шкафу, я почти уверен, что убил его, потому что никогда раньше не видел столько крови.

— Лови кота! — кричу я Дженис. — Кажется, я его сильно поранил!

Не могу понять, почему она смеется, и продолжаю вопить:

— Я серьезно — заколол его насмерть!

— Да ты не дотронулся до кота, — спокойно говорит она. Ну может, не совсем спокойно. Трудно оставаться спокойным, если тебя разбирает смех.

— Что тебя так веселит? — Я прихожу в бешенство оттого, что она не принимает меня всерьез. И еще больше злюсь, потому что ее нисколько не тревожит, что меня посадят за решетку за жестокое обращение с существами из семейства кошачьих. И тут понимаю, что ее так потешает. Дженис права: игла не впилась в кота, даже не коснулась его. Этой острой как бритва, чертовой штуковиной я поранил себя: пальцы, руку, бедро, исколол сто сорок раз почти всего себя. При каждом движении умудрялся тыкать иглой в очередное незащищенное место. Так что вся кровь была моей.

Поняв, что не причинил вреда своему доверчивому вислоухому, я с огромным облегчением вздохнул. Но радостное чувство длилось недолго. Оно немедленно улетучилось, как только я понял, что при виде такого количества крови могу запросто плюхнуться в обморок.

— По-моему, надо ехать к Турецкому, — предложила Дженис.

— Да, — согласился я. — Но сначала надо вызвать «скорую».

Тот случай убедил меня, что я не создан для подобного рода дел. И следующие три недели всякий раз, когда мы с Дженис и котом выезжали на выходные в Саг-Харбор, я в пятницу или в субботу вез его в клинику Турецкого, где один из ассистентов ветеринара наполнял вислоухого жидкостью. Я расставался с двадцатью баксами, и мы уходили спокойно. Причем вся моя кровь оставалась при мне — там, где ей и полагалось быть.

Три недели мы прожили неплохо. Но затем мое спокойствие развеялось. Я внезапно понял, что Нортон при смерти.

Рецидив оказался новой ложной тревогой. Но я не соглашался в это поверить, пока не состоялся мой первый опыт личного общения с доктором Марти Голдштейном.

Незадолго до того, как Нортону поставили диагноз «почечная недостаточность», мне пришлось столкнуться с Голдштейном по работе (владельцы домашних животных буквально молятся на него и называют доктором Марти). Мне позвонила литературный агент и сказала, что обнаружила самого удивительного в мире «холистического» ветеринара и считает, что из этого может получиться грандиозная книга. Я согласился съездить с ней в лечебницу Марти, которая располагалась в полутора часах езды в Саут-Сейлеме в северной части штата Нью-Йорк, и выяснить, из-за чего такой ажиотаж.

Ажиотаж в самом деле был поразительным.

Первое, что бросается в глаза, когда знакомишься с Марти Голдштейном, — он какой-то чудак. Носит галстуки с идиотскими собаками, весь кабинет заклеен картинками с причудливыми животными, на голове шапка с висячими ушами, на стенах комиксы Г. Парсона из серии «По ту сторону», все время хохмит, но по большей части глупо, и напоминает скорее Германа из «Большого приключения Пи-Ви», чем Джорджа Клуни из «Скорой помощи».

И еще одно замечание по поводу доктора Марти — он немного чудотворец.

Помню, как я необыкновенно воспрянул духом после нашей первой встречи. Сначала у нас состоялась лекция о смысле и философии, лежащей в основе холистического и натуропатического лечения животных. Затем перешли к конкретным случаям из его практики. Хозяева приводили к Марти больных раком животных — главным образом кошек и собак, — когда другие ветеринары утверждали, что настало время эвтаназии. В поразительном числе случаев Марти не только продлевал им жизнь, но и излечивал. Мы рассматривали фотографию за фотографией истерзанных болезнью, уже одной лапой в могиле животных, а затем сделанные через несколько лет снимки, где они казались довольными и, что важнее всего, — здоровыми.

Вечером за ужином Марти продолжал излагать свою точку зрения и объяснять, почему он считает ее не только верной, но очень важной. По его мнению, ветеринарией, как и системой здравоохранения людей, движет алчность, что приводит к поверхностным и неверным диагнозам. Он объяснял, какое значение для здоровья (как животных, так и людей) имеет диета и насколько ошибочно традиционное лечение, которое зачастую направлено на устранение симптомов, а не болезни. И как важно поддерживать здоровье четвероногого в состоянии ремиссии, прекратив бесплодные попытки излечить недуг. В его словах было чертовски много смысла. Что мне больше всего нравилось в Марти — он не совсем с головой ушел в альтернативную медицину. Был ее проповедником, поскольку страстно верил в то, что делает. Но в свое время окончил ветеринарный колледж Корнелльского университета и успел поработать консервативным, действующим строго по предписанным правилам врачом. Когда он открыл практику, то, по его словам, лишь на пять процентов пользовался методами холистической медицины, а на девяносто пять оставался верен обычной западной ветеринарии. Но за пятнадцать лет понял, что обычная ветеринария не способна помочь его пациентам, и изменил это соотношение в обратную сторону. Однако в отдельных случаях прописывал антибиотики и общепринятые лекарства и, если требовалось, не отказывался от оперативного вмешательства.

Я вышел от него убежденным, договорившись, что он напишет книгу для самого престижного издательства страны «Алфред А. Кнопф», — издательства, в котором я работаю.

Однако, как многие люди, теоретически уверовав во что-то, я не претворял убеждения в практическую жизнь.

До тех пор, пока примерно через месяц после первой инъекции в кабинете Турецкого Нортон не стал совершенно вялым. Из-за апатии по два-три дня ничего не ел, еле двигался. И я поступил так, как всегда поступал в подобных ситуациях, если дело касалось моего кота, — ударился в панику. Отнес к Турецкому, а тот, обнаружив, что кот похудел еще на полкило и уже потерял треть веса, прописал ему антибиотики. Прошла еще неделя, но улучшения не наступало. Я беспокоился все сильнее, без всякого врача понимая, что кот в плохом состоянии. Нортон не сходил со своего места и стал больше напоминать пушистый коврик, чем живое, дышащее существо.

И конечно, не кто иной, как Дженис, надоумила меня позвонить Марти Голдштейну.

— Он показался тебе таким разумным, — напомнила она. — Так почему бы не выслушать, что он скажет?

Поэтому я позвонил Марти, рассказал, какой Нортону был поставлен диагноз, какой он теперь вялый и сколько потерял веса. И ждал услышать в ответ: «Извините, ничего нельзя поделать. Вашему коту осталось жить не больше часа». Но вместо этого он сказал:

— О, никаких проблем. За день приведем все в порядок.

— Неужели? — опешил я.

— Не волнуйтесь. Пожалуйста, позвоните своему ветеринару и попросите прислать по факсу копию анализа крови. Дам вам кое-какие средства и травы для Нортона. Будете следовать инструкциям — они не сложные — и все придет в норму.

— Вы так считаете?

— Дадите состав и на следующий день позвоните, расскажете о своем впечатлении.

Так я и сделал: позвонил Турецкому и попросил выслать Марти факс с результатами анализа крови Нортона, что тот и сделал. И на следующий день получил набор лекарств — четыре или пять каких-то снадобий, плюс травы. И все это надо было давать Нортону при помощи пипетки.

Не очень я верил в результат, но делал все, что предписывали инструкции. На пузырьках были наклейки с напечатанными словами, которые тогда для меня ничего не значили: «почечное», «печеночное», «гландулярное». Я выполнял все, что от меня требовалось, и Нортон принимал лекарство с покорностью, с какой в последнюю неделю принимал все остальное.

Дженис свидетель — она не даст мне соврать, — когда я проснулся на следующее утро, Нортон громко мяукал на кухне, требуя еды. Я стал кормить его, как обычно, но прервался и с удивлением посмотрел на кота. Он не только проголодался — он ел с большим аппетитом. Проглотив все до последнего кусочка, он принялся бегать по гостиной нашего дома в Саг-Харборе, словно помолодел и стал котенком.

Маленьким котенком.

Маленьким, здоровым котенком.

Я взбежал наверх, растолкал Дженис и сообщил, что Нортон не только двигается, но двигается так, как не двигался в последние годы. Она хотела тут же спуститься, чтобы убедиться самой, но не успела, потому что, как вы уже догадались, кот вприпрыжку прибежал в спальню и вскочил на кровать. И выглядел он вполне счастливым. Я тут же схватился за телефон и позвонил доктору Марти.

— Осмелюсь думать, вы знаток в своем деле, — объявил я.

— Предстоит еще очень много работы, — ответил он. — Давайте назначим встречу, и вы привезете показать мне Нортона.

Я ответил так, как того требовали обстоятельства, — другого ответа быть не могло:

— Слушаюсь, сэр. Как прикажете.

Через несколько дней я повез Нортона в Саут-Сейлем на прием к холистическому ветеринару.

Мы прошли в смотровую Марти. На ветеринаре был его обычный нелепый наряд (в тот день, кажется, куртка, расписанная чудными тропическими зверями). Нортон к этому времени успел вполне оправиться и превратился в прежнего самоуверенного, бесстрашного и любопытного кота. Пока мы ждали Марти, Нортон все, что можно, облазил, обследовал каждый уголок. Ветеринар вошел, взял его на руки, погладил, заговорил, как со старым знакомым. Так продолжалось несколько минут, и я заметил, что кот сразу к нему проникся и успокоился. Тогда ветеринар опустил его на пол и обратился ко мне. А заговорил он о почечной недостаточности, но от его слов я не разнервничался и не пришел в уныние. Он толковал о болезни, как если бы она была абсолютно нормальным и естественным этапом жизни (что, конечно, соответствует действительности) и чем-то таким, чего не следует бояться. Уверил меня, что у Нортона был начальный этап развития почечной недостаточности, но во всем остальном кот здоров. А затем совершил нечто неожиданное: предсказал, какие стадии пройдет Нортон к естественному концу, если недуг будет развиваться. Объяснил, что перспектива такова: со временем, когда почки начнут серьезно отказывать, кот сделается сонливым, потом еще сонливее, растеряет энергию и будет больше дремать.

— Наконец он отключится, впадет в кому и умрет. — Марти поднял голову. — Когда настанет срок, смерть будет легкой и безболезненной. Поверьте, если бы можно было выбирать причину смерти, стоило бы предпочесть почечную недостаточность. — Ветеринар вздохнул. — Ну вот, я хотел, чтобы вы поняли, с чем мы имеем дело. Думаю, чем больше вы знаете, тем лучше для вас. Меньше страхов.

Хотя он говорил о смерти — пусть не моей, но самого близкого мне существа, — мне стало легче. Я успокоился и приготовился принять то, что в будущем предстояло принять. Его слова напомнили мне о смерти отца. Отец хотел умереть дома — у него был рак — и мы были рады, что в наших силах выполнить его желание. Последние несколько дней жизни он провел в своей спальне, а рядом почти все время находилась замечательная сиделка из хосписа. За несколько дней до смерти отца она поговорила со мной, братом и матерью и объяснила, что должно произойти. Описала процесс, которому мы станем свидетелями, — процесс умирания, как он будет протекать физически. Сказала: когда настанет время, мы заметим, что отец успокоится, на лице и в глазах появится удовлетворение. Именно это имеют в виду люди, когда говорят об ореоле или свечении вокруг умирающих. Она заставила нас прикасаться к нему, пока он был жив и когда умер, чтобы мы убедились, что в смерти нет ничего страшного. Утешительные слова, главным образом потому, что искренние. Когда момент настал, меня рядом с отцом не было. Мы с Дженис ездили за продуктами, а когда вернулись и ставили машину в гараж, вышли мать и брат и сказали, что отца больше нет.

Если честно, в глубине души я даже обрадовался, что не присутствовал при последних минутах. Остался горький осадок, что в этот момент меня не было с родными, но не буду лукавить — я боялся вида смерти. Не хотел, чтобы она так близко коснулась меня. Немалая часть во мне стремилась отстраниться, потому что тогда необязательно принимать факт существования смерти. О, я сознавал, что смерть — объективная данность, не собирался этого отрицать, но не хотел подпускать ее к себе.

И теперь от слов нашего нового ветеринара мне стало легче, и я подумал, что он совершенно прав. Но настало время действовать, и я хотел узнать, что он собирается сделать для Нортона.

Марти сказал, что повторит анализ крови, поскольку ему требуется более углубленная и расширенная картина показателей. Я ответил, что согласен, но проблема в том, что Нортон категорически отказывается сдавать кровь, пока его не накачают успокоительными. И торопливо добавил, что мой кот идеален во всех отношениях, кроме этого. Марти заверил меня, что трудностей не возникнет.

— Вы не понимаете, — возразил я. — Я-то уж знаю своего кота — добрейшее в мире животное, честное слово, но ни за что на свете не позволит взять у себя кровь, без того чтобы не устроить что-то вроде боев без правил.

Марти кивнул, пропустив мимо ушей мое предостережение, и снова взял на руки кота. Стал нежно с ним говорить — не на кошачьем языке, не подумайте, — ласково поглаживал, что-то шептал и через несколько секунд велел неизвестно откуда взявшейся сестре приготовить шприц. Я покачал головой, ожидая самого худшего. Марти взял шприц, что-то прошептал Нортону, посмотрел ему в глаза и воткнул иглу. Кот даже не моргнул. Не мяукнул, не сделал попытки оцарапать. Ответил ветеринару доверчивым взглядом и позволил взять кровь.

Я не верил своим глазам. Пришла в голову мысль, уж не игрушечный ли это шприц из тех, что покупают на хэллоуин, и не имею ли я дело с шарлатаном. Но затем заметил, как кровь наполняет маленький пузырек, и понял, что стал свидетелем чего-то совершенно необычного. Примерно через год эта сцена повторилась с моим приятелем Полом. Нет, Марти брал кровь не у Пола, а у его ненормального золотистого ретривера Бадди. У Бадди, этого собачьего неврастеника, была несносная привычка целый день заливисто брехать, и по сравнению с тем, что вытворял он, шприцефобия Нортона казалась детской забавой. Когда на сцене появился Марти с иглой, Пол предупредил ветеринара: шансы пятьдесят на пятьдесят — Бадди способен откусить его дурную голову. Марти только отмахнулся, посмотрел псу в глаза и сделал, что требовалось. Когда все кончилось, Бадди, по словам Пола, пребывал в состоянии полной завороженности и был готов на все, только что не чистил Марти ботинки и не дал ему на чай двадцать долларов.

Закончив осмотр Нортона, Марти сказал, что, как только получит результаты анализа, пришлет мне новый набор лекарств и трав, который составит в зависимости от того, что обнаружится у кота в крови. И еще велел немедленно изменить рацион кота — это единственное самое важное, что я мог для него сделать. И в ответ на мой вопрос дал рекомендации. Эту часть лечения я должен был осуществлять самостоятельно и проникнуться ее важностью.

Я уверовал в холистический и натуропатический методы и начал усваивать лежащую в их основе логику, но в то же время понимал тех, кто считает такое лечение шаманством. Все-таки на все сто процентов я его не принял и никогда не приму. И ни разу ни с чем не согласился, не выслушав мнение более традиционных ветеринаров и не взвесив последствия, если точки зрения радикально расходились. Но в одном я не сомневаюсь: кошки (и собаки, в этом отношении их нельзя отделять) заслуживают еду получше той, которой мы их потчуем. Составив рацион питания, Марти показал мне, что все прошлые годы я вредил своему любимцу. Во главе меню теперь стояло то, что кошки едят в естественной среде обитания. Другими словами, к чему были приспособлены системы их организма до вмешательства человека. Сухие и консервированные корма стояли в списке на самой последней строке. В середине находились остальные образцы кошачьей еды — так называемое здоровое питание. В естественной среде кошки едят зерно, мясо и птицу. Теперь благодаря людям кошки в основном питаются пластиком, костями, кукурузным сиропом и другими составляющими, о которых я не решусь упомянуть. Слушать лекцию Марти о еде было все равно что смотреть кинофильм «Вопль ужаса»: хотелось закрыть глаза — настолько я был напуган, но не сделал этого, лишь потому что подмывало увидеть, кого убьют следующим.

Вернувшись домой, я выбросил все банки с обычной кошачьей едой и отправился в зоомагазин здорового питания купить хороший продукт. Еда выпускающих здоровую пищу фирм содержит настоящее мясо, цельное, а не переработанное зерно, натуральные витамины и минералы, и в ней нет консервантов. Но, покупая корм, я знал, что буду использовать его только для подстраховки. Марти убедил меня: для кота я должен готовить сам.

Все понимаю. Но умоляю, выслушайте, прежде чем мы переменим тему. Не сомневаюсь, некоторые из вас, читая, кивнут и подумают: «Конечно, мы должны готовить для наших зверушек — они того заслуживают». Но большинство скажут: «Ох-ох, он окончательно спятил. Этого мне только не хватало — прийти с работы после тяжелого трудового дня и приняться готовить обед из трех блюд для маленького Паф-Пафа. У меня и детей-то нет, потому что я не хочу ничем таким заниматься!»

Точка зрения Марти такова: наши четвероногие питомцы должны питаться… вот уж сейчас я вас удивлю… едой! А не пластиком. Не толчеными костями. Не продуктом переработки фекалий. И не вредной химией. Убежденному кошатнику трудно с этим поспорить. Я ничего не имею против хороших консервов и продолжал давать их коту. Но считал, что раз мой кот заболел, мне следует сделать все возможное, чтобы вернуть ему здоровье и поддерживать его.

Я решил, что так и будет.

И начал готовить.

Пользуясь рецептом Марти, взбивал смеси, состоящие наполовину из мяса или птицы и наполовину из зерна и овощей. Хотел бы похвастаться, что кот в момент проглатывал мое варево, как только я выкладывал его в миску, но это было бы совершеннейшей ложью. Он подходил и подозрительно принюхивался (что и я бы сделал в ресторане здоровой еды перед тарелкой сваренных на пару овощей и шелушенного риса). Затем с пренебрежением удалялся. Но если моего кота можно было назвать чемпионом по упрямству, то и я не собирался уступать. Моя еда приносила ему пользу, и я был полон решимости поправить ему здоровье. Это напомнило мне то время, когда мать сажала отца на различные диеты, повторяя, что ему не следует брать вторую порцию картошки. С той лишь разницей, что я не мог развить в Нортоне чувство вины по поводу его гастрономических пристрастий или подвести к зеркалу во весь рост и сказать, что он все больше напоминает комедийного актера Джеки Глисона. Кот был, как обычно, энергичен и, на первый взгляд, здоров и не мог понять, почему его лишили любимого печенья «Твинкис» и вместо него дают нечто вроде морковного сока. Сошлись две воли, но в этот первый и единственный раз я намеревался взять в борьбе верх. И сумел. Сначала Нортон выбирал лакомые кусочки — курицу или мясо — а овощи и зерно оставлял нетронутыми (в конце концов, он был весь в меня, и его упорство вызывало во мне нездоровую гордость). Через несколько дней я стал замечать, что из миски исчезают рис и паста. Совсем немного. Время шло, и исчезало все больше. И наконец, о, чудо из чудес! — кот начал есть цуккини и капусту брокколи (Марти уверял, что его кошки обожают брокколи). Затем он стал начисто вылизывать миску. Получая консервы — это случалось, когда у меня не было времени служить кошачьим шеф-поваром, — он ел с большим удовольствием, но к домашней еде явно привыкал. Раз об этом зашла речь, упомяну, что смеси, которые я готовил, вполне годятся для людей (заявляю прямо и открыто, особенно если их как следует сдобрить чесноком. Но однажды я не мог устоять и питался тем же, что и мой кот). А приготовить их было не сложнее, чем открыть консервную банку. Убедившись, что Нортон ест мой продукт, я стал заготавливать большие порции в расчете на неделю, часть замораживал и — presto — получалась здоровая пища быстрого приготовления. Помню единственный неприятный момент: как-то вечером заехала Дженис и застала меня поглощающим привезенную по заказу китайскую еду. Она покачала головой, что, как я припоминаю, делала частенько, оценивая мое поведение.

— Для кота готовишь, а сам питаешься блюдами на вынос? — заметила она. — Тебе это не кажется странным?

Я же считал, что ничего странного в этом нет. Пережевывая жирную креветку с острым соусом чили и наблюдая, как кот глотает прекрасно приготовленную курицу с рисом и цуккини, я думал, что все обстоит нормально.

Здоровье Нортона стабилизировалось, ситуация с кормлением была под контролем, теперь предстоял следующий шаг — найти еще одного ветеринара.

Да, к тому времени у меня уже было двое — Турецкий и Марти, а если считать еще доктора Пеппера, то трое, а я его, разумеется, считаю. Однако на территории Турецкого (Саг-Харбор) я большую часть года, кроме летних месяцев, бывал только по выходным, и то не каждую неделю. Марти же был скорее консультантом и жил далеко. Я посчитал непрактичным обращаться к нему как регулярно, так и в экстренных случаях, поэтому начал поиски врача на Манхэттене.

Нортону случалось посещать ветеринара и в городе, но я не считал того врача выдающимся специалистом, и мы пользовались его услугами только потому, что кот не жаловался на здоровье. Ветеринар время от времени делал моему спутнику по путешествиям прививки, которые требовались для заграничных поездок. Теперь же я решил, что мне необходимо найти нового врача. К поискам меня подтолкнуло еще и то, что я дважды привозил Нортона к старому ветеринару на инъекции физиологического раствора, и нам приходилось ждать приема по два часа. Никаких критических больных не было — просто врач назначил слишком много пациентов — как случается и с людскими докторами, — и я решил, что это неудобно ни мне, ни моему коту. И мы начали повсеместные поиски.

Люди очень тесно связаны со своими ветеринарами. И если они довольны тем, как лечат их питомцев, то хотят, чтобы и другие животные лечились там же. Я заметил это на деловом обеде, когда в какой-то момент, как это обычно бывало, женщина спросила меня о Нортоне. Я ответил, что ищу в городе нового ветеринара, и она принялась расписывать своего. Самый лучший, заявила она. Изумительный, гениальный. И он был первым, о ком я услышал. Я решил попробовать.

Его кабинет располагался в Верхнем Ист-Сайде, что для меня было очень неудобно, особенно если пришлось бы посещать его раз в неделю, чтобы ставить Нортону капельницы. Но соображения неудобства не имели значения, раз речь шла о лечении моего кота. Если бы я считал врача хорошим — живи он даже на Аляске, — то возил бы Нортона и туда. Загвоздка была в другом — мне совершенно не понравился этот человек.

Первое, что он сделал, — заявил, что Нортона лечили неправильно. Не следует вводить коту раз в неделю большую порцию физраствора. Надо впрыскивать меньшие дозы три раза в неделю. Я объяснил, что целиком доверяю ветеринару из Саг-Харбора и что с мнением Турецкого согласен еще один ветеринар. Он надулся, словно я его несказанно оскорбил. Когда он задал мне несколько вопросов по поводу здоровья Нортона — совсем немного, поскольку в основном сам бросал короткие высокомерные фразы, чтобы было понятно, какой он умный, — я ответил, что, кроме всего прочего, даю коту лекарства и травы, которые порекомендовал ветеринар холистического направления. Он только фыркнул:

— Абсолютно не верю в холистическую медицину. Сплошное шарлатанство.

Я ответил, что хотя и не являюсь абсолютным адептом этого учения, но думаю, что коту становится лучше.

Он ответил, что я заблуждаюсь, — такое лечение не приносит ни малейшей пользы. Упомяну, что когда я признался Турецкому и доктору Пепперу, что посещаю Марти, те заинтересовались. Их мнение совпадало с моими ощущениями: пусть правильность холистической методики и не подтверждена научным опытом, молва свидетельствует о том, что она приносит животным облегчение. Они спрашивали названия лекарств и записывали, чтобы проверить на практике. И обычно при этом говорили: «Повредить не повредит, а если поможет — будем рады».

Истсайдский ветеринар быстро начал выводить меня из себя, но чашу терпения переполнило то, как он осматривал Нортона. Отнюдь не бережно.

Мне еще не приходилось видеть, чтобы с моим котом обращались, не как с существом хрупким и необыкновенным. Чем-то совершенно особенным. Истсайдский ветеринар вел себя так, словно перед ним был неодушевленный ком — крутил и вертел части его тела, не обращая внимания на то, что Нортон всем своим кошачьим видом показывал, насколько ему неприятно. Это мне напомнило процесс написания сценариев для киностудии. Возникает замысел, из которого может получиться хороший фильм, придумываются персонажи, способные тронуть зрителя, разрабатываются близкие к реальным, но доступные для воспроизведения на экране ситуации. Затем приходит какой-нибудь администратор и без малейшей логики все забраковывает и рвет в клочки. И что еще хуже — требует переписать, отчего сценарий лучше не становится, а идея погибает. Почему? Да потому что администраторы киностудий терпеть не могут таланты. Им бы хотелось снимать фильмы без сценаристов, режиссеров и актеров. Ничего хорошего из этого бы не вышло, зато облегчило бы жизнь самим администраторам — никакой головной боли. Похоже на тренера, который требует от спортсменов подчинения своей системе, вместо того чтобы создать систему, отвечающую возможностям спортсменов. Такие тренеры, как и администраторы киностудий, ненавидят талантливых людей. Сами хотят быть звездами. Жаждут славы. Или как минимум репутации.

У меня возникло ощущение, что этот ветеринар прижился бы в Голливуде или на тренерской работе с командой «Нью-Йоркских никербокеров» — он явно не любил своих пациентов. Хотел, чтобы их болезни соответствовали его диагнозам, а их выздоровление — методике его лечения. А если не получалось, ну и шут с ними — он все равно станет лечить, как ему вздумается.

Когда он начал скороговоркой перечислять, что мне следует, а чего не следует делать, я перебил его и сказал:

— Простите, но ничего этого я делать не собираюсь. А собираюсь побыстрее смотаться отсюда. — Что мы в точности и сделали. Всю дорогу домой я извинялся перед котом и обещал впредь вести себя разумнее. Меня утешило только то, как Нортон мяукнул из сумки: он мне поверил.

Я сходил еще к паре ветеринаров, но ни один мне не понравился. А затем пришла информация сразу из двух источников и вывела на дорогу, вымощенную желтым кирпичом и ведущую в Изумрудный город. Нортону ставили еженедельную капельницу в клинике Турецкого, и я спросил сестру, не знает ли она хорошего ветеринара в городе. Она сказала, что одно время работала с замечательной женщиной (по сути, с двумя замечательными женщинами) в ветлечебнице «Вашингтон-сквер». Название мне понравилось, поскольку оно свидетельствовало, что заведение находится неподалеку от моего дома в Виллидж. Мысль, что Нортона не придется раз в неделю возить на такси за тридевять земель, казалась более чем привлекательной. Вернувшись в Нью-Йорк, я позвонил Энн Кинг — той самой, которой очень нравился Нортон и которая однажды, когда мы с Дженис уезжали на выходные, взяла его к себе.

— Вы не слышали о ветлечебнице на Вашингтон-сквер? — спросила она. Я решил, что это судьба, и тут же позвонил и договорился о приеме на следующий день.

Сказать, что доктор Дайана Делоренцо из ветлечебницы на Вашингтон-сквер мне понравилась, — значит ничего не сказать.

Я в нее влюбился.

И Нортон тоже.

Она тут же заметила и поняла, какая крепкая (или, как она выразилась, крепче обычной) связь существовала между человеком и котом, и, судя по всему, порадовалась этому. Еще ей стало ясно, что Нортон не похож на других котов, он уникален (хотя, если вспомнить прошлые уроки, «не очень уникален») и лучше всех котов на свете. Но самое главное, осматривая Нортона, она обходилась с ним, как с членом королевской фамилии. Ничего похожего на грубую манеру коновала из Ист-Сайда. Эта женщина любила свою профессию и заботливо относилась к своим пациентам. Она повторяла Нортону, какой он красивый, и это доставляло ему огромное удовольствие. И с людьми Дайана умела обращаться. Пусть она не говорила, какой я красивый, но зато сумела успокоить меня и не дала впасть в истерику.

Я признался, что не способен ставить коту капельницу. Она отнеслась к этому с пониманием и разрешила приносить его на процедуру в любое удобное время. Я наблюдал, как в первый раз она ставила капельницу сама, и отметил в ней превосходное сочетание нежности и твердости. Нортон не дрогнул, когда в него вошла игла, и ветеринар позволила мне держать его на руках, пока продолжалась процедура. Для кота ничего не могло быть лучше, чем ее опыт и мои ласки. Еще она рекомендовала некую Иветту — бывшую работницу ее клиники, которая по желанию клиентов приходила на дом. Меня особенно покорило, что при упоминании о методах холистической медицины, которые я использовал, у нее заблестели глаза. Она сказала, что хотя и не специализировалась в этой области и мало в ней смыслит, но знает, насколько этот метод популярен, и хотела бы узнать о нем больше. Дайана спросила телефон Марти — хотела с ним поговорить и узнать, чем конкретно он лечил Нортона. Ее отношение к делу было таким: «Я готова учиться, если это поможет мне исцелять больных».

К тому времени, когда мы покидали ветлечебницу на Вашингтон-сквер, Нортон обзавелся новым врачом, а я подумывал, не предложить ли Дайане руку и сердце. Что может быть лучше в моей котоцентричной жизни, чем жениться на лечащем враче Нортона? Фантазии длились недолго — минуту или две — но достаточно, чтобы я успел представить, как возвращаюсь домой в нашу занесенную снегом хижину в лесу и нахожу Нортона у жарко пылающего камина перед миской, до краев наполненной мясом, и свою новую жену в окружении сотен радостно поющих кошек и собак. Но тут выяснилось, что Дайана уже замужем и вполне счастлива. Так что видение хижины с доктором так и осталось видением. Но все, что касалось ветеринарии, полностью реализовалось.

Мы с Нортоном вышли из лечебницы на Девятую улицу веселые и умиротворенные. Жизнь снова обрела краски. Все меня уверяли, что Нортон прекрасно справляется. Осталось только ждать, что нам преподнесет жизнь.

И жизнь преподнесла то, что обычно преподносит.

Множество сюрпризов.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

КОТ, КОТОРЫЙ ОСТАВАЛСЯ ДОМА

В основном все шло как надо. Я уходил на работу, а проблемы с почками, казалось, ни на йоту не лишили Нортона резвости. Он правильно питался и нагулял вес, который до этого потерял, ему ставили капельницы (вскоре после нашего первого визита к доктору Делоренцо было решено, что его нужно прокапывать дважды в неделю, что мы и делали), и почти ежедневно он обзаводился все новыми обожателями.

Одной из почитательниц Нортона стала Мэри Беласка, выпустившая, как она объявила, вместе со своим котом Заной компакт-диск классической музыки, который назвала «Классические кошки». Когда ее просили объяснить смысл названия, она отвечала, что подобрала мелодии, по ее мнению, сугубо кошачьи. Люди могут слушать их вместе со своими четвероногими любимцами. При этом она изменила оригинальные названия произведений, чтобы они больше звучали на кошачий манер. Например, включила симфоническое скерцо «Ученик чародея» Поля Дюка, но под названием «Ловля кузнечиков». Вальс «Голубой Дунай» Иоганна Штрауса, чтобы кошкам было понятнее, превратился в «Сказочные кошачьи фантазии». Я вежливо слушал (когда она позвонила в первый раз, мне послышалось, что ее зовут «Пьяная Аляска», поэтому я продолжал с ней разговаривать), а она развивала свою мысль. Я не перебивал, недоумевая, зачем она мне все это рассказывает. Но причина, конечно, была. И как обычно, не имела ко мне никакого отношения.

Она хотела, чтобы Нортон написал аннотацию к ее диску.

Мы немного поломались — все-таки Нортон ушел на пенсию — но затем согласились (при этом я почти все время оставался в тени).

Для интересующихся — тех, кто не имел возможность послушать диск «Классические кошки: музыка для ваших четвероногих», — привожу первый и единственный опус Нортона на музыкальные темы (кстати, если у вас нет этого диска, то вы не только не слушали музыку, но вам не достался и пакетик кошачьей мяты, который находился в каждой упаковке).

Классические кошки.

Кошачьи заметки Нортона.

Я сидел в парижском кафе — это было около года назад — и потягивал мое любимое lait froid, [25]разумеется, марочное. Вечер в артистическом районе располагал к лени. Мой человек почти не обращал на меня внимания и чуть не забыл сказать официанту, что я люблю жареную курятину без костей. Я занимался собой и изо всех сил старался не обращать внимания на большую собаку, которая весь ужин грубо и нагло норовила понюхать у меня под стулом. И тут в нескольких столиках слева невольно заметил весьма эффектного вида кота. Он тоже наслаждался бокалом молока. И мы разговорились.

Как оказалось, у нас много общего. Мы оба много поездили по миру и сошлись во мнении, что барашек в парижском ресторане «Ами Луи» вкуснее, чем на любом континенте, оба были значительно умнее своих хозяев и быстро стали добрыми, близкими друзьями. Поэтому я не удивился, когда недавно Зана — так зовут моего нового приятеля — коротко мяукнул мне насчет своей новой идеи записи компакт-диска. Диск с названием «Классические кошки» должен был включать музыкальные жемчужины, давно любимые нашим племенем. Гениальность замысла Заны заключалось в том, что, поместив музыкальные шедевры в одну коллекцию, он рассчитывал тем самым возвысить обычно скромные вкусы людей, чтобы те вместе со своими четвероногими друзьями наслаждались великой музыкой. Зная мое пристрастие к Штраусу и Дебюсси, которого в моих кругах называют де Пусси, Зана попросил меня написать несколько слов в качестве вступления. Всегда готовый поддержать культуру (недаром же я настаивал, чтобы мой человек прекратил писать глупые книжки о том, как он таскается за мной по миру), я сразу согласился. Et voila. [26]

В целях маркетинга Зане пришлось приводить человеческие фамилии и названия (например, Оффенбах, «Баркарола» из «Сказок Гофмана»), но он тут же совершенно справедливо называл шедевры их более соответствующими и, не сомневаюсь, изначальными кошачьими именами. Так, «Баркарола» превратилась в «Улетающую бабочку». А ведь, как известно всем кошкам, данное музыкальное произведение именно об этом.

У меня нет возражений ни против отбора Заны, ни против тщательно продуманного порядка дорожек, хотя я бы включил кое-что еще (например, из «Кота-ловеласа» Моцарта; у людей эта опера известна под названием «Дон Жуан»), «Потянись и зевни» Эдварда Грига (люди запомнили эту вещь как «Утро» из «Пер Гюнта») — прекрасное начало кошачьего дня. Не могу слушать эти мирные звуки, чтобы не представить себя потягивающимся на человеческой подушке. Шесть утра, пора меня кормить, но мой человек храпит. Я находчив — тыкаюсь прохладным носом ему в глаз, и он поднимает веко.

Слушая три следующие композиции, всякий уважающий себя кот немедленно вспомнит три главных наслаждения в жизни: побегать в парке и пожевать сочную зеленую траву; поскакать на заднем дворе, гоняясь за длинноногими кузнечиками; прокрасться по густо поросшему яркими, благоухающими цветами саду, а потом совершить замечательный прыжок на порхающую в нескольких дюймах от когтистой лапы бабочку.

Сердце гулко стучит от волнения при звуках польки Иоганна Штрауса «На собачьей охоте» (у людей просто «На охоте»), успокаивается, как только начинается «Мур-мур с любовью» Клода Дебюсси (у людей «Моя любовь»), И снова волнуется от пульсирующих ритмов «Большой мышиной охоты». Сразу видишь себя крадущимся по нагретому солнцем линолеуму — все ближе, ближе к восхитительному, ничего не подозревающему маленькому мохнатому грызуну. И вот уже мы слушаем игривую мелодию «Погоня за хвостом» (у людей «Фантастическая охота») Бизе. Гениальный композитор наверняка имел хвост, который прятал от взглядов под общепринятым платьем. Иначе каким бы образом он сумел с такой прозорливостью проникнуть в наши умы?

Замечательная подборка завершается чувственным погружением в мир вальсов Штрауса, после чего звуки Дебюсси влекут свернуться у камина (или вообще где угодно) и под его «Послеполуденный сон кота» (у людей — фавна) закрыть глаза. Это место я люблю проигрывать раз семнадцать-восемнадцать в день.

Я могу продолжать до бесконечности, но Зана обещал мне за весь текст всего три банки «Шебы» и личный кошачий туалет — даже шотландские вислоухие должны что-то зарабатывать. Так что в заключение пожелаю всем классическим кошкам, чтобы у каждой был персональный клубок ниток, свой человек, который чесал бы под подбородочком, и хорошая настольная лампа, в лучах которой так прекрасно купаться, слушая восхитительную подборку Заны. Счастливого мурлыканья.

Опыт с «Классическими кошками» уникален в том смысле, что он продемонстрировал, как друзья Нортона, которые поддерживали с ним связь, не стремились получить что-то от него. Наоборот, хотели что-то сделать ему.

Подарки не прекращались. Я имею в виду не баночки с кормом, а именно подарки.

Одна женщина, узнав, что Нортон любит путешествовать по городу в наплечной сумке (самое интересное, что люди никогда не пишут: «Мы прочитали, что Нортон любит путешествовать по городу в наплечной сумке», они пишут:

«Мы знаем, что он любит путешествовать в наплечной сумке» или «Мы слышали, что он любит…», будто он сам им об этом сказал. Я их не осуждаю, наверное, потому что не исключаю, что он каким-то образом мог это сделать. А каким — не важно. По-моему, неведение — благо). Так вот, эта женщина прислала очень яркую и удобную сумку, которую связала сама.

Одежда приходила с достаточной регулярностью: свитерочки, рубашки, зачем-то кепки. Я получил даже галстук и решил, что это для меня, поскольку он был длиннее Нортона. Его прислали откуда-то из Германии. По всему галстуку были разбросаны картинки, изображающие Нортона: на одной он у Эйфелевой башни, на другой с чемоданом, на третьей с чем-то, напоминающим меню. На обратной стороне были напечатаны слова: «Нортон повсюду». По счастью, нам больше не жертвовали таких слюнявых вещиц — хватило одной. Меня не покидала странная фантазия по поводу кошачьей одежды. У церкви в Саг-Харборе есть бак, куда складывают одежду, которую священнослужители распределяют среди нуждающихся. Я регулярно приношу туда старые вещи, зная, что они могут пригодиться. Но меня всегда подмывало бросить туда рукодельный свитер Нортона. Мне нравится представлять, как женщина, сортирующая кипы вещей, натыкается на замечательный вязаный свитер фут длиной с четырьмя отверстиями для рук.

Еще в свои пенсионные годы Нортон получал много фотографий. Люди присылали свои портреты, изображения своих кошек, их урн — клянусь, это правда — своих домов и машин, а одна дама прислала снимок авто, на котором кот мог бы покататься, если бы решил нанести ей визит. Поступали стихи (в основном о кошках и кошачьих делах, но не только: некоторые считали, что Нортону вообще нравится поэзия), книги известных издательств, но чаще собственного изготовления, а бывало специально составленные и сброшюрованные для Нортона. Мы получали много полезного: еду (один английский поклонник регулярно присылал угощения со вкусом кролика), миски для воды, кроватки, одеяльца, кошачьи паспорта и разнообразные игрушки.

Многие хотели встретиться с Нортоном.

Как правило, я вполне дружелюбно относился к Нортонфилам. В конце концов, в том, что людям нравился мой кот, есть часть моей вины, и если им хотелось выразить Нортону свое восхищение, какое право я имел мешать? Я отвечал почти на все письма (кроме тех, в которых говорилось, что мне прямая дорога в ад, где я буду вечно гореть в огне). Даже по телефону, если мне звонили незнакомые люди задать вопрос о коте, я говорил вежливо (хотя, признаюсь, не получал от этого удовольствия. Все-таки мне кажется хамством названивать человеку домой. Поэтому в справочнике есть только мой рабочий телефон). Но однажды, когда мы с Нортоном и Дженис наслаждались солнечным летним днем в Саг-Харборе, раздался телефонный звонок и состоялся вот такой разговор:

Мужской голос в трубке:Привет, это Питер Гитерс?

Я (с подозрением, тут же узнав по тону ненормального кошатника):Будьте добры, кто звонит?

Мужской голос в трубке:Меня зовут Боб Флеймэн (имя и фамилия изменены ради самого же ненормального кошатника).Мы с женой большие почитатели Нортона и хотим связаться с Питером Гитерсом, написавшим такие замечательные книги.

Я (все еще с подозрением, но заметно потеплев после слов «замечательные книги»):Я Питер.

Мужской голос в трубке:Здорово. Мы с женой в машине в паре кварталов от вас. Хотим заехать познакомиться с Нортоном.

Я:Что?

Мужской голос в трубке:Мы в Саг-Харборе, совсем рядом с вами. Хотим заскочить поздороваться.

Я:Что?

Мужской голос в трубке:Мы большие почитатели…

Я:Откуда вы узнали, где я живу?

Мужской голос в трубке:Вы сами писали про Саг-Харбор, мы поспрашивали людей, нам подсказали название улицы, только не можем понять…

Пожалуй, на этом остановлюсь, потому что, мне кажется, с этого места обошелся невежливо со звонившим мужчиной и его женой. Я напомнил им, что было воскресенье, сказал, что мы отдыхаем, и мысль, что совершенно незнакомый человек охотится за моим котом и сейчас вломится к нам в дом, кажется мне кошмаром из «Секретных материалов». Я совсем запугал несчастного малого и, вешая трубку, испытал легкое чувство вины и даже спросил у Дженис, не перестарался ли? Она согласилась с моим исходным тезисом: навязывающиеся типы — это жуть, но сказала, что я мог бы обойтись со звонившим помягче. Мне было особенно неловко, потому что через несколько месяцев мы с Нортоном все-таки встретились с этими людьми. Мы выступали в книжном магазине на Манхэттене, и там к нам подошли симпатичные муж и жена и признались, что это они — те самые чудаки, которые звонили нам в Саг-Харборе. Приятная пара — ни наглые, ни чокнутые — просто люди не остались равнодушными к моему коту: их заинтересовало и тронуло то, что они слышали о нем, и им захотелось увидеть его своими глазами. Трудно было с этим поспорить, и я дал им пообщаться с их любимым вислоухим. Судя по его довольному мурлыканью, он благосклонно отнесся к их вниманию.

Но самым приятным для меня стало, когда в начале 1999 года Нортона ввели в Галерею великих котов. Пришло письмо с вопросом, не возражаю ли я, чтобы мой кот удостоился этой высокой чести. Я ответил, что у меня нет возражений, и через некоторое время мне прислали по почте декоративный свиток. Если хотите знать, что такое декоративный свиток, — это свиток, напечатанный на листе картона, отчего все выглядит занятнее, чем просто печатный текст:

«Галерея славы великих котов.

Поздравляем Нортона,

Кота, который ездил в Париж, с тем, что он на бриллиантовом уровне введен Ассоциацией шотландской вислоухой породы в Галерею великих котов этого года.

В честь и в память тех членов ассоциации, кто сделал нашу жизнь богаче».

Нас приглашали приехать на церемонию включения (кажется, она проходила во Флориде), но я вежливо отказался. Во-первых, путь был дальний, и раз ассоциация не могла раскошелиться на настоящий свиток, вряд ли бы оплатила мой авиабилет. Во-вторых, лезла в голову картина церемонии в Галерее великих котов: я представлял людей в костюме Гарфилда, с головами после пластических операций, чтобы их уши были похожи на уши их любимцев. А когда вообразил грандиозный банкет — длинный стол, приборов нет, из посуды только миски с нашими именами и сухой корм, — понял, что лучше остаться дома.

Обычно Нортон легко переносил подобную шумиху. Он радовался, когда мог посидеть дома — или, вернее, посидеть дома со мной, — но ему также доставляло удовольствие, если люди с ним носились. И в период болезни все оставалось, как прежде. За одним исключением: с тех пор как мы узнали о его почечной недостаточности, он перестал путешествовать, как раньше (и это стало главной причиной, почему он не поехал на церемонию Галереи славы).

Заболевание почек привело не только к тому, что Нортону требовалось гораздо больше пить и регулярно ставить капельницу, он еще стал гораздо чаще мочиться. Обойдемся без деталей — пусть мой кот сохранит достоинство. Надеюсь, и обо мне не будут судачить, сколько раз я бегал в туалет, если и у меня когда-нибудь сдадут почки, но подходил к лотку он чаще, чем прежде. Поэтому мне казалось, что ему не стоит и даже вредно летать на самолетах, где невозможно пользоваться кошачьими туалетами. За свою жизнь он достаточно напутешествовался, и теперь я думал только о том, чтобы насколько возможно облегчить его пожилые годы и старость.

И свой образ жизни я тоже должен был пересмотреть. Много лет я считал, что могу подхватиться и полететь куда угодно и когда угодно, поскольку знал, что могу взять с собой своего лучшего друга. Теперь же, прежде чем купить билет на самолет, предстояло дважды подумать (поездки на машине не представляли трудностей: лоток ставился в ногах заднего сиденья, и кот мог им пользоваться так же, как в квартире). Еще надо было обеспечить, чтобы ему дважды в неделю ставили капельницу. Процедура имела решающее значение для жизни кота, и мне было спокойнее оставаться с ним дома и следить, чтобы все было в порядке. А если приходилось отлучаться по делам, Нортона забирала Дженис и отвозила к ветеринару, или в назначенный день ставить капельницу являлась Иветта — женщина, которую рекомендовала Дайана Делоренцо. Однако большую часть времени я находился рядом. Боялся в этом признаться, чтобы не показаться несколько странным, но предпочитал не уезжать, чтобы обеспечить нужный уход. Меня не огорчало, что я стал меньше путешествовать по миру. В основном это означало, что мы праздновали Рождество в Саг-Харборе, а не в Гу, но это еще не конец света.

Невелика жертва. Если хотите знать, я вовсе не считал это жертвой. Если жертва заключалась в том, чтобы проводить время с Нортоном, я готов был подстроиться под его новый распорядок.

В тот же период, кроме событий кошачьих, произошли события и в мире людей.

Дженис занялась бизнесом — стала работать литературным агентом. Дерзкое решение — круто поменять жизнь, не имея подстраховки, но у нее получилось. Недавно ей даже удалось продать большой роман об отношениях мальчика с котом. Некоторые издатели убеждены, что книгу под псевдонимом написал я, но, клянусь, это не так. Одной из причин, почему автор выбрал именно Дженис, была ее связь с Нортоном. При знакомстве он спросил ее (кстати, очень робко): «Вы ведь его матушка?»

Моя мать тоже совершила бесстрашный поступок — после тридцати проведенных в Лос-Анджелесе лет вернулась в Нью-Йорк. Подтолкнули ее к этому землетрясения и поездки за рулем. Плюс в Нью-Йорке жили большинство ее родных: брат, три сестры, множество племянников и племянниц. Кроме того, в свои семьдесят пять лет она не потеряла вкуса к приключениям. На приключения ей сильно везло. Год или два назад она ездила на сафари в Африку, и там с ней случился удар.

Ночью, в палатке, посреди джунглей. Пришлось протопать пару миль пешком, прыгнуть на паром, переправиться через реку, лететь на маленьком самолете в Лондон, там провести ночь и на другом самолете лететь в Нью-Йорк. Прибыв, она позвонила мне и сообщила, что, вероятно, подхватила вирус, поскольку у нее парализована вся правая часть тела. Я набрал номер Дженис и спросил:

— Как тебе кажется, это похоже на вирус?

— Вези в больницу, — отрезала она. — У нее инсульт.

Дженис оказалась права — у матери был инсульт. Рад сообщить, что мать полностью восстановилась. И хотя она может не согласиться, мне кажется, ей стоило через все это пройти, чтобы потом, рассказывая про свои две мили по джунглям, увидеть выражения лиц медсестер.

В возвращении матери в город ее детства был положительный аспект (мамуля, не обижайся, один из многих других положительных аспектов): мы обзавелись для нашего маленького нянькой. Под «нашим маленьким» я, разумеется, имею в виду кота. Теперь, если нам с Дженис требовалось отлучиться на пару дней, мы были уверены, что Нортон в надежных руках. И время от времени пользовались преимуществами, которые получили с приездом «бабушки». Нортону нравилось оставаться с матерью. Он у нее хорошо ел, в ее квартире в восточной части Нью-Йорка было много всяких закоулков, которые он с любопытством изучал, и мать устраивала интересные застолья, на которых он, конечно, присутствовал. Еще одна причина, которая привела мать в Нью-Йорк, — если не считать того простого факта, что это город, а не джунгли, — возможность проводить больше времени со старшей сестрой Белль, этим женским воплощением шотландского урагана. К сожалению, последний стимул оказался недолговечным: через три месяца после того, как мать переселилась в Нью-Йорк, Белль умерла от опухоли мозга.

Ей было восемьдесят три года — не так уж и мало — и тем не менее казалось, что она ушла молодой, такая в ней кипела жизненная сила, такой она была смешливой, так всем интересовалась и радовалась общению с людьми. Меня попросили произнести на ее похоронах речь. Я согласился и сказал, что по правде эта женщина была совершенно обыкновенной. Она не изобрела вакцину против полиомиелита, не придумала заново колесо и не изменила лицо планеты. Зато какой была потешной и прямой, как вставала на защиту тех, кого любила, и насколько превосходила щедростью всех, кого я знал. Сказал, что не верю в воскрешение из мертвых, но когда дело касается Белль, с суждением повременю, — вот отправимся с матерью куда-нибудь пообедать и поглядим, явится или нет привидение с поредевшими волосами, чтобы за нас расплатиться.

Упомянул, что Белль обладала даром, которого нет у большинства людей. Большинство людей, старея, не становятся лучше — они просто стареют. Белль умела расти. Ездила в незнакомые места, открывала для себя что-то новое, заводила друзей, набиралась мудрости. В восемьдесят была гораздо интереснее, чем в сорок. Совершенствовалась как личность — становилась добрее, отзывчивее, мягче. Если сложить все вместе, можно понять, насколько она была необычной. Просто поразительной. Закончил я тем, что в жизни Белль ценила чувство юмора и вкус к приключениям и делилась этими двумя качествами с теми, кого любила.

Мне особенно запомнилось, как я произносил надгробную речь: то, что должно было длиться минут пять, продолжалось часа три, потому что после каждого предложения я останавливался, всхлипывал и рыдал самым невероятным образом. Я пришел в ужас, что даже какие-то жалкие пять минут не способен держать чувства в узде, но ничего не мог с собой поделать. Что было, то было. Так что запомните и не зовите меня выступать на похоронах. Еще я помню, как после погребения члены Весенней тургруппы — они все приехали на церемонию — отправились в ближайший бар. Мы взяли лишнюю порцию виски и, поставив стакан на середину стола, выпили за Белль. Тост звучал так: «За самую молодую из всех, кого мы знаем». С тех пор в каждом путешествии мы заказываем лишний стакан виски и пьем за сестру моей матери.

Я рассказал эту печальную историю не потому, что хотел выжать из читателя несколько слезинок. То, что случилось после смерти Белль, интересно и важно.

В семьдесят пять мать внезапно разочаровалась в некоторых своих родственниках. Не подумайте, что она их не ценила, — она их по-своему любила, но они оказались не теми людьми, за которых она их принимала. Всю жизнь они были для нее скорее символами, чем живыми людьми. Был брат, ставший главой семьи после смерти папули, был умный племянник с планами, как заработать деньги, был преданный сын, славный мальчик, который продолжает семейный бизнес. Эти символы существовали отчасти потому, что такими их представляла нам Белль и, сообразуясь со своей ролью, их оберегала. Хотя, мне кажется, она искренне в них верила, потому что семья была ее религией. Но внезапно Белль не стало, и мать вскоре осознала, что люди вовсе не такие, какими представлялись. Не добрые и не великодушные, не смелые и не особенно привлекательные. Разумеется, были исключения (оцените хитрую писательскую уловку: теперь любой родственник, прочитав эти строки, может заключить, что он или она и есть исключение).

А случилось, по-моему, вот что: со смертью Белль ушло то, что скрепляло всех воедино. Лишившись соединительного элемента, семья перестала быть семьей и превратилась в группу отдельных личностей. И эта группа, если рассматривать ее не как семью… представляла собой неприглядную картину. А точнее — гротескную,если вспомнить шиньоны некоторых моих кузин. С людьми произошло то, что обычно происходит, когда уходит сильнейший: они помельчали, словно съежились, стали алчными и, хуже всего, жалкими. Для мамы это стало ужасным ударом. Она потеряла самого близкого из семьи человека — сестру Белль, но в каком-то смысле лишилась большинства других родственников. Пусть это и произошло по ее воле в момент прозрения, но они-то были для нее потеряны.

У меня есть знакомый, у которого отец (а мать умерла на несколько месяцев раньше). Когда настали последние минуты, он находился в больнице с отцом и позвонил сестре сообщить печальную новость. Сказал, что задержится на час покончить с формальностями, а потом приедет в родительский дом, где обычно останавливался, когда бывал в городе. Подъезжая, он столкнулся с сестрой, которая грузила в машину картины и другие ценности, которые собралась увезти к себе. Почти в каждой знакомой мне семье случалось нечто подобное. Я слышал и наблюдал десятки подобных сюжетов. Умирает кто-то важный для объединения семьи, и остальные возвращаются к своему исходному состоянию, чаще к алчности. Вот что смерть творит с семьями. Она их разбивает.

Мать видела, что ее долго лелеемый образ семьи гибнет, и перед ней встал выбор: погибнуть самой, что в таких ситуациях часто происходит с людьми, или обзавестись собственной «семьей». К счастью, она выбрала последнее. И еще лучше, что ее вновь обретенный тесный круг включал в себя подлинных родственников: меня, брата и его сына (внука Моргана следовало упомянуть хотя бы потому, что он, безусловно, любимчик), Дженис, дочь Белль Бет, еще одну сестру Лиль, племянников и племянниц. Вдобавок у матери было много близких друзей. Этим людям она верила и любила их. Немногие и в более молодом возрасте способны на такие перемены. А в материнские годы это особенно удивительно. Матери было не привыкать круто менять жизнь. Свою карьеру она начала в пятьдесят лет, к семидесяти пяти написала восемь или девять поваренных книг (включая книгу о шоколаде, которую журнал «Закуски и вино» назвал лучшей кулинарной книгой 2000 года) и до сих пор полна сил. Она внешне тихая и спокойная, но обладает внутренней силой, позволяющей не только принимать решения, но и следовать им.

Выбор приходится делать почти в любой ситуации, но особенно если речь идет о людях, которых вы больше не любите и которым не доверяете. Со мной происходило что-то в этом роде. У меня есть лучший друг, с которым я познакомился лет в восемь. С большинством других друзей меня тоже соединяют долгие годы дружбы. Про Дженис вы уже знаете. А ближе всех мне, конечно, Нортон.

Большинство моих друзей — настоящие. Они могут позвонить и попросить о чем угодно. И я, в свою очередь, могу попросить их о чем угодно. Если не испытываешь в отношении друзей или родных такого чувства, мой принцип таков: «К чему сохранять отношения?» Но если человек проходит отбор и границу доступа, он, как правило, остается со мной. Вот почему мне захотелось рассказать о смерти Белль. Размышляя о ее жизни, вспоминая свою речь на похоронах Белль и обдумывая главное, я понял, что мне повезло с семьей, которой я себя окружил. У меня сложилось ощущение, что я сделал правильный выбор.

После смерти Белль произошло несколько событий, которые должны были произойти и потребовали новых решений.

Откололось несколько не очень близких друзей, выдохлись и угасли долго тянувшиеся отношения. Случилась пара разводов, надо было выбирать, на какой я стороне. Я опубликовал под псевдонимом бестселлер, получил кучу баксов, гулял с Нортоном на Вашингтон-сквер и купил на заработанные деньги квартиру моей (и Нортона) мечты рядом с собачьей площадкой.

Несколько месяцев, пока обустраивалось новое жилище, мы с Нортоном обитали между Саг-Харбором и квартирой Дженис. Дважды в неделю я возил Нортона к Турецкому ставить капельницу. А в городе приходила делать процедуру замечательная женщина Иветта.

Наконец все ремонтные работы были закончены, и вот-вот предстоял переезд. Я был в полном восторге. Свершилось — еще немного, и мы с Нортоном окажемся в потрясающей квартире с видом на парк в нескольких шагах от его самого любимого в городе места.

День переезда настал.

Жизнь явно удалась.

А затем мне пришлось пересмотреть все, что было уже решено, изменить прежние представления о семье и обо всем важном и не важном. Подвергнуть сомнению сам принцип выбора.

Потому что в тот день, когда я переехал в квартиру своей мечты, у моего кота обнаружился рак.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

КОТ, У КОТОРОГО БЫЛА ВОЛЯ К ЖИЗНИ

У Нортона в печени развивалась так называемая медленно растущая злокачественная лимфома.

Я узнал об этом, потому что кот, так долго справлявшийся с почечной недостаточностью, снова начал терять вес. Хотя уплетал корм за обе щеки. Его чаще стало рвать. (Понимаю, вы можете спросить, откуда мне было известно, сколько раз тошнит кота. Уверяю вас, я знал.) Я отнес его к Дайане Делоренцо. Она посерьезнела, сделала несколько анализов и наутро позвонила мне. Я стоял в своей новой с иголочки гостиной и там услышал, что у моего кота рак.

Ситуация была похожа на ту, с доктором Турецким, когда он сказал, что у Нортона почечная недостаточность. Новый ветеринар начала меня успокаивать, заверила, что существует много способов лечения, что мы застали болезнь в ранней стадии и что дело необязательно кончится тем, о чем я, конечно, сейчас подумал. Я ответил, что все понимаю, — да так оно и было — но, повесив трубку, взял Нортона на руки, поцеловав в голову, раз двадцать сказал, как я его люблю, разревелся как маленький и плакал до тех пор, пока совсем не лишился сил. А когда пришел в себя и успокоился, принял несколько безотлагательных решений. Прежде всего — позвонить Дженис и все ей рассказать. И тут обнаружил, что не совсем успокоился, потому что единственное, что смог выдавить: «Сейчас звонила Делоренцо и…» — На этом запнулся, не в состоянии выговорить ни слова. Затем последовал новый приступ рыданий. Дженис терпеливо ждала. Обретя наконец дар речи, я совершил новую попытку, которая оказалась ненамного успешнее предыдущей, но я по крайней мере сумел донести до нее суть того, что произошло. Дженис спросила, не хочу ли я, чтобы она ушла с работы и приехала ко мне, но я ответил, что в этом нет необходимости — я в порядке. Просто мне нужно привыкнуть к мысли… Более верные и откровенные слова так и остались непроизнесенными. Но ведь я действительно должен был привыкнуть к мысли, что мой любимый кот теперь не просто болен — он умирает.

Второе решение я не мог выполнить в течение следующего часа. Оно осуществилось только тогда, когда пришла Иветта ставить капельницу. Потрясающая личность — эта черная женщина работала с несколькими ветеринарами, любила животных и исключительно хорошо обращалась с Нортоном — нашептывала ему всякие нежности вроде «хороший мальчик», «сладкая крошка», а уж до чего-чего, а до этого он был охотник. Время от времени Иветта пыталась учить меня делать мерзкую процедуру. Несмотря на вероятность лишиться части заработка, она не уставала повторять, что Нортону было бы намного приятнее получать помощь из моих рук Когда она это говорила и показывала, что нужно делать, я сознавал ее правоту, но не мог себя перебороть.

Однако в этом и заключалось мое второе решение. Теперь мой кот был по-настоящему болен, и я был потрясен тем, что первой мыслью, которая пришла мне в голову, стало: «Хочу самостоятельно заботиться о Нортоне». Я не желал оставаться в стороне, быть отделенным от него. Не думал о том, как будет надежнее и безопаснее. Стремился к одному — чтобы делать все, что полагалось. И начать немедленно.

Как только Иветта переступила порог, я сообщил ей, что у Нортона рак и что теперь я хочу ставить капельницы сам. Попросил никому не говорить — не о вопиющем для меня решении, а о том, что у кота онкология. Понимаю, звучит глупо, но я не хотел, чтобы об этом знали. Как бы ни казалось странным, я стремился оградить Нортона от вмешательства в его личную жизнь. Он был необычным котом — о нем не только постоянно спрашивали, люди проезжали сотни миль, чтобы с ним познакомиться! Если я обедал с друзьями, меня почти наверняка спрашивали, как поживает Нортон, бывал ли где-нибудь в последнее время и не происходило ли с ним чего-нибудь особенного? Похоже, как если бы у меня был сын-подросток. Не по годам развитый сын-подросток. Люди живо интересовались каждой деталью жизни Нортона, и я понимал, что такой же интерес будет проявлен к его болезни. Я поверил Дайане Делоренцо, которая сказала, что непосредственной опасности нет и кот вот-вот не умрет. Поэтому я, как во всех других обстоятельствах, сделал для него то же, что сделал бы для себя, — решил помалкивать о болезни, чтобы кот, насколько возможно, продолжал вести нормальную жизнь и чтобы люди не испытывали к нему жалости.

Я заплатил Иветте, но сказал, что на этот раз все проделаю сам. Она начала устанавливать капельницу, намереваясь показать, как проводить процедуру, но я отказался: в этом не было необходимости — она учила меня много раз. Я четко помнил, что требовалось. Оставалось взяться за дело и довести до конца. Иветта отошла в сторонку и ждала, но я попросил ее не задерживаться и уйти — хотел поставить капельницу сам. Мое решение ее совсем не возмутило, я же ясно понимал, что у меня ничего не получится, если за мной станут наблюдать. Теперь это касалось только меня и кота. И никого больше.

Иветта ушла, качая головой (прочувствовали, мотив качания головой проходит через всю мою жизнь?). А я остался с Нортоном и чертовым пластиковым сосудом.

Я много раз наблюдал, как это делала Иветта, и теперь повторял ее действия. Она совершала процедуру в ванной. В небольшом замкнутом пространстве ей было удобнее и, по ее словам, комфортнее коту. Легче закрепить сосуд, чтобы жидкость свободно текла, и там можно было удобно сидеть. Я не мог не согласиться. Следовательно, больше никаких обеденных столов для малыша. Я положил капельницу в наполненную горячей водой раковину, чтобы жидкость согрелась. Затем прикрепил сооружение к перекладине, по которой скользила душевая шторка. Пока все шло нормально. Выбор был сделан в пользу красной иглы. Пусть процедура займет больше времени, но я не был уверен, что мне удастся ввести в кота зеленую штуковину, не лишив при этом жизни его (или себя). Присоединив трубку и изготовив иглу, я посадил Нортона на колени, как это делала Иветта. Наклонился над ним и минуту-другую шептал в его загнутое ухо. Не просто всякую ласковую чушь — сказал, что по-настоящему его люблю, что никогда его не обижу, и попросил: пожалуйста, ну, пожалуйста, будь паинькой, не убегай, пока я не закончу, даже если у меня не все гладко выйдет, потому что это очень важно, и мне нужна твоя помощь.

Неужели я в самом деле верил, что он меня понимает?

М-м-м… да, верил.

Ладно, черт возьми, признаюсь. Как на духу — я был на сто процентов убежден: он понимал все, что я говорю.

И до сих пор так считаю.

Потому что дальше он вел себя так. Я собрал его шкурку в щепоть левой рукой, как меня учили, и ввел иглу (при этом услышал легкий хлопающий звук, давший мне знать, что я все сделал правильно). Открыл краник, жидкость потекла в его тельце. И пока продолжалась процедура, кот спокойно сидел у меня на коленях и, слегка откинув голову, мурлыкал.

Секунд через тридцать я начал успокаиваться. Не предполагал, что это будет стоить такого напряжения, и теперь словно выходил из транса. Понял, что сижу в своей ванной, мурлыкающий кот у меня на коленях, и я сумел сделать то, чего боялся полтора года. Я начал ласкать Нортона и, пока продолжалась процедура, поглаживал ему бок и голову, приговаривая, какой он славный парень. От души поблагодарил его за терпение, и он — только не подумайте, что я шучу — в ответ мяукнул. Тихо, очень нежно, и я понял, что он мне ответил. И еще должен сказать, что не только уверен, что он понимал меня, — я тоже его понял.

Он сказал мне «спасибо».

После этого все пошло как по маслу. Эти процедуры превратились для меня из отрезков времени, которые надо было пережить, в минуты, которых я искренне ждал. Летели дни, теперь капельницы требовались Нортону чаще двух раз в неделю. А потом — ежедневно. И эти десять минут стали моим любимым временем дня. Мы удалялись в ванную и закрывали дверь. Нортон устраивался у меня на коленях и, свернувшись в удобной для него позе, начинал мурлыкать. Он мурлыкал, я с ним разговаривал — говорил, какой он замечательный кот и как я его люблю. Затем вводил иглу. Со временем я научился использовать большие зеленые иглы, вместо маленьких красных. Знаете, я стал настоящим профи, и он мурлыкал все громче. Мы сидели пять минут, пока в его организм поступал лечебный раствор. Я говорил без остановки, а кот иногда мяукал в ответ. Или, лизнув руку, прятал нос в изгибе моего локтя. Не было случая, чтобы у меня не возникло теплого чувства, что мы оба там, где нам больше всего нравится, и занимаемся тем, чем должны заниматься: проводим время вместе, стараясь облегчить ему жизнь.

И вот еще что.

Я нисколько не сомневаюсь, что Нортон мне помогал. Он сознавал, как я нервничаю. Понимал, что боюсь сделать ему больно, или как-нибудь напортачить. Как беспокоюсь за него. И поддерживал меня. Не только спокойно сидел — всеми силами демонстрировал дружелюбие, показывал, что я все делаю правильно и ситуация под контролем. Кот понимал, что я ему помогаю, — ежедневные капельницы облегчали его состояние и повышали настроение. Я замечал это, как только открывал краник капельницы, и он отвечал мне тем же. Некошатники могут мне не поверить (хотя любой некошатник, дочитавший до этого места, тоже человек с причудами — может, и поверит). Однако готов поспорить: как только эта книга выйдет из печати, я начну получать письма с рассказами о том, как кошки помогали хозяевам в трудных ситуациях. Но если даже не начну, не сомневаюсь: Нортон, пока я ставил ему капельницы, руководил мною и показывал, что надо делать. Внушал, что у меня получится.

Я вообще привык к тому, что Нортон замечательный учитель, — всю свою жизнь он вбивал важнейшие уроки в мою твердолобую башку.

Но я не ожидал, что он окажется настолько гениальным учителем.

И еще я не ожидал, что эти уроки были только началом.

Надо было что-то решать с его лечением, которое выходило за рамки освоенной мною капельницы, помогавшей коту справляться с почечной недостаточностью. Рак — серьезная штука. С этим не поспоришь.

Я отправился к Дайане, которая очень доходчиво объяснила, какие процессы происходят в организме моего кота. Познакомила с результатами анализа крови, отметила, какие показатели выше, а какие ниже нормы, что еще в норме, где кроется непосредственная опасность и с чем надо немедленно начинать бороться. Пункционная биопсия подтвердила диагноз — лимфома. Но все свидетельствовало о том, что опухоль не распространилась за пределы печени. Это было хорошей новостью. Но Дайана все же посоветовала показать Нортона ветеринару-онкологу. До этого я не слышал, что существует такая профессия, но ответил, что с готовностью запишусь на прием. Она предупредила, что коту скорее всего потребуется химиотерапия.

Вернувшись домой — дорога в нашу новую квартиру из ветлечебницы на Вашингтон-сквер проходила через парк, и у нас вошло в привычку, возвращаясь от ветеринара, задерживаться у собачьей площадки, чтобы понаблюдать за резвящимися псами, при этом Нортон сидел в своей наплечной сумке — так вот, вернувшись домой, я сразу позвонил Марти Голдштейну. Рассказал, что у Нортона рак, и Марти, как обычно, не только успокоил, но и утешил. Сказал, что как бы это странно ни звучало, но поскольку дела с почечной недостаточностью относительно стабилизировались, Нортон во всем остальном, если не считать рака, здоров. У него хороший аппетит, все органы функционируют, рак не распространился за пределы одной небольшой области.

— Он же хорошо себя чувствует? — спросил ветеринар.

Я посмотрел на свернувшегося рядом со мной на столе кота и ответил утвердительно. Да, он чувствовал себя вполне прилично. Марти сказал, что переговорит с Дайаной и попросит переслать ему по факсу результаты последних анализов. А от меня хотел, чтобы я привез Нортона на осмотр. Насколько мне было известно, Марти удалось достигнуть чрезвычайных успехов в лечении рака животных. Посоветовав не тревожиться, он повторил, что у Нортона много шансов на относительно долгую жизнь. Паниковать не стоит. Я рассказал ему про назначение к онкологу, и он ответил, что это обязательно следует сделать, но предупредил, чтобы я не приступал к лечению, предварительно не посоветовавшись с ним.

На следующий день я повез Нортона в Верхний Уэст-Сайд и мы пошли на прием к кошачьему онкологу.

Помните мой неприятный опыт общения с гениальным ветеринаром из Ист-Сайда? Этот был еще более неприятным. Я долго ждал, пока медсестры возьмут у Нортона множество анализов, после чего явился сам врач. Он был любезен и сразу понял, насколько я взволнован и расстроен. Дал мне кое-что почитать — брошюрки, в которых объяснялось, что такое рак и какие способы лечения существуют. Затем рассказал о химиотерапии. Насколько помню, состав еженедельно вводят шприцем в течение шести-семи недель. Но до начала курса Нортону предстояло две недели дважды в день принимать препарат под названием преднизон. Я пытался задавать какие-то умные вопросы, но пребывал в полной прострации, утратив ощущение реальности. Припоминаю, что о двух вещах все-таки спросил. Во-первых, не будет ли кота от уколов тошнить? И во-вторых, что они реально дадут? Другими словами, не испорчу ли я коту жизнь, стараясь продлить ее? И сколько времени вообще он сможет прожить?

Помню, врач ответил совершенно определенно. Объяснил, что химиотерапия не влияет на кошек таким же образом, как на людей. Сказал, что от уколов Нортон хуже себя не почувствует. А затем добавил, что с уколами кот проживет месяцев девять, а без них через два месяца непременно умрет.

— Прошу прощения?

Таковы были мои слова. Ничего другого я изречь не сумел.

Врач бесстрастно повторил сказанное, заметив как бы мимоходом: если я соглашусь на химиотерапию, срок жизни кота продлится до девяти месяцев. А без уколов он не проживет и восьми недель.

— Но… но… — забормотал я, — доктор Делоренцо сказала, что у него впереди еще достаточный срок. А Марти Голдштейн сказал, что он здоров, если не считать рака. — Признаюсь, все это прозвучало довольно нелепо.

Онколог пожал плечами.

— Выбор за вами. Вы вольны поступать, как считаете нужным. — Он потерял ко мне интерес в ту же секунду, как только я намекнул, что советовался с другими о целесообразности химиотерапии. — Хочу сказать одно: если его не лечить, он очень скоро умрет.

На этом консультация завершилась. Если не считать замечания врача, что решение следовало принимать быстро. Любое промедление было губительно.

Выходя из кабинета ветеринара, я чувствовал себя оглушенным. И само собой, наше возвращение домой было не из веселых.

Переступив порог квартиры, я тут же бросился к телефону и набрал номер Марти. Он успокоил меня, прекратил мою истерику, сказал, чтобы я на следующее утро привез к нему Нортона. И прежде чем повесить трубку, добавил: — Если я говорю, что не надо волноваться, значит, не надо. Ваш кот еще поживет.

Хорошо ему советовать не волноваться.

Нет проблем, я спокоен. Хотя доктор Франкенштейн совсем недавно заявил, что моему самому любимому в мире существу осталось два месяца жизни. Как тут не волноваться? Ладно, проехали.

Само собой разумеется, весь остаток дня и всю ночь я только и делал, что волновался. На следующий день мы с Нортоном встали ни свет ни заря и сразу отправились в Саут-Сейлем.

Марти, как всегда, ласково пощупал и помял кота, задержался на результатах анализов, о которых я уже знал, посмотрел рентгеновские снимки, заключение по биопсии и подытожил:

— Все, как я говорил: у вашего маленького дружка рак, но в остальном он здоров.

— Но онколог… — промямлил я. — Он сказал…

И тогда Марти Голдштейн произнес золотые слова:

— Врачи не боги. Случается, мы ошибаемся.

Я не подозревал, что о врачах позволительно говорить нечто подобное. А когда до меня дошел смысл сказанного, Господи, как я обрадовался!

А Марти тем временем продолжал рассуждать. Сказал, что курс химиотерапии, безусловно, полезное дело. Он говорил очень убедительно — сказал, что химиотерапия может и должна помочь Нортону. Но в отличие от онколога заметил, что по крайней мере пятьдесят пять шансов из ста за то, что лечение вызовет ухудшение самочувствия кота. Не такое сильное, как у людей, но тем не менее ухудшение. Он заверил меня, что я не могу ошибиться: любое мое решение будет правильным. Я спросил, как бы он поступил на моем месте, и он ответил: если бы Нортон был моложе, лет пяти-шести, а не четырнадцати, он провел бы курс химиотерапии. Организм кота хорошо бы перенес лечение, и болезнь была бы побеждена или по крайней мере приостановлена. Но в возрасте Нортона вопрос стоит так: что предпочтительнее, качество или количество? Ветеринар сказал, что возможно поддерживать здоровье кота, не прибегая к отравлению организма, а именно такой эффект оказывает курс химиотерапии. Мой замечательный, безупречный кот не может жить вечно, это Марти ясно дал мне понять. Но повторил, что непосредственной опасности нет. Нортон проживет дольше двух месяцев, и, надо надеяться, даже названный онкологом девятимесячный срок не предел. Он снова подчеркнул, что мой дружок счастлив, чувствует себя хорошо и обладает поистине сильной волей к жизни. Марти так и выразился: «У этого кота сильная воля к жизни». Сначала я принял его слова за шутку. Но он не шутил. И в этом отношении оказался совершенно прав.

Марти сказал, что хочет посадить Нортона на новый комплекс препаратов. В мои же обязанности входило обеспечить, чтобы Дайана Делоренцо регулярно делала коту анализ крови, и, таким образом, мы могли наблюдать за прогрессом. Если мне не понравится, как идут дела, я в любой момент смогу вернуться к идее химии. (Марти не произнес этого вслух, но мне стало ясно — онколог лукавил: не было никакой нужды торопить меня с решением, чтобы я мгновенно дал ему ответ.) Затем Марти сказал, что поставит Нортону двухдневную непрерывную поддерживающую капельницу, чтобы полностью очистить его организм. Я спросил, каким образом мне удастся удерживать Нортона сорок восемь часов под капельницей. Ветеринар ответил, что мне ничего не придется делать, я просто оставлю кота у него. Я начал возражать, но он сказал, что это очень важно. И добавил, что не бросит Нортона в клинике одного, — на ночь заберет к себе домой.

Я глубоко вздохнул и, чувствуя себя так, словно отправлял кота в Мексику лечиться абрикосовыми косточками, согласился. Кусая губу, чтобы не разрыдаться, поцеловал на прощание своего любимца, сел в машину и поехал обратно в Нью-Йорк.

Два дня я мерил шагами квартиру, один, как ненормальный, ходил на собачью площадку и терял рассудок от тревоги. В первый же вечер позвонил Марти домой узнать, как у Нортона дела. Отчет был такой: прекрасно. Нортон просто обалденно поладил с кошками и собаками ветеринара, и Марти хотел задержать его еще на один день.

— Послушайте, доверьтесь мне, — попросил он.

По окончании семидесятидвухчасового периода (если хотите знать, я еще пару раз звонил справиться, как себя чувствует Нортон; ладно-ладно, ну, не пару, раз десять) я помчался к ветеринару забирать кота. Нортон, разумеется, в клинике всех очаровал. И меня встретили неохотно, понимая, что я его увезу.

Марти заверил меня, что лечение прошло успешно. Широко улыбнувшись, он велел отвезти Нортона к Дайане, чтобы через сутки у него снова взяли кровь на анализ. После этого я должен буду приступить к новой программе лечения препаратами и витаминами и каждые три-четыре недели делать анализ крови.

Подтвердив, что все понял, я поехал в Нью-Йорк и всю дорогу гладил и ласкал кота, который, надо признать, выглядел окрепшим и бойким. На Вашингтон-сквер мы завернули в ветеринарную лечебницу.

Оказавшись в кабинете Дайаны, я сообщил ей, что принял решение: пока буду наблюдать за результатами лечения, предложенного Марти, а от химиотерапии воздержусь.

Вряд ли она одобрила мой выбор, но отнеслась с пониманием. И тоже сказала, что я в любой момент могу изменить решение. Даже предложила делать уколы химиотерапии, если так мне будет легче. Только онколог должен будет подобрать правильную дозу. Я согласился, что так мне действительно будет легче, но повторил, что пока посмотрю, нельзя ли обойтись без химии. Я обдумывал этот вопрос долго и тяжело. Старался взглянуть на проблему шире, убеждал себя, что речь идет о коте, а не о мировом лидере, не о родственнике и даже не просто о человеке. Все напрасно — широты взгляда не получилось. Я чувствовал, что принимаю самое важное в жизни решение и должен следовать интуиции. А интуиция властно требовала предпочесть качество, а не количество. Поступить, как поступал всегда за время, проведенное бок о бок с моим любимым маленьким приятелем, — обеспечить ему самую лучшую, какую только возможно, жизнь, чтобы, когда она подойдет к концу, ни один из нас не пожалел.

Мне уже приходилось сталкиваться в жизни с подобной ситуацией. Как только мне сообщили, что умирает отец, я полетел к нему (точнее, мы полетели к нему вместе с Нортоном), чтобы быть рядом. Отец еще находился в больнице, и было ясно, что дела его плохи. Лечащий врач отозвал меня в сторону и сказал, что если отец будет испытывать невыносимую боль или перейдет грань, за которой, мы решим, ему нет смысла жить, он может что-то предпринять. И, понизив голос, объяснил — увеличит дозу морфия в капельнице, введет его в кому и… Он не договорил, но слова, которые он не произнес и не мог произнести, были: «и убьет его». Я не сомневался, что его предложение было гуманным и, если бы понадобилось, с готовностью бы на него откликнулся. Поблагодарив врача, который ясно дал мне понять, что официально мы ни о чем не говорили, я вернулся к матери и брату и объяснил ситуацию. Мать считала, что предложением можно воспользоваться, если мы поймем, что отец слишком страдает или что его мозг отключился. Он всегда говорил, что не хотел бы влачить существование овоща. Но еще мать сказала, что у нее не хватит духу принять решение. Брат был полностью с ней согласен, но сильно сомневался, что решение дастся и ему. Я же знал, что смогу, и сказал им об этом. Мы молчаливо договорились, что если дела станут совсем плохи, я поговорю с врачом и никто, включая их, об этом не узнает.

К счастью, до крайности не дошло. То, что я мог это сделать, не означало, что мне было бы легко это сделать. Отец почувствовал себя немного лучше, и у него хватило сил дать нам знать, что он хотел бы умереть дома, что и произошло через несколько дней естественным образом, без всяких искусственных ускорителей. Я помню этот разговор так, словно он состоялся вчера, но, как ни странно, когда настало время принимать решение с Нортоном, это потребовало от меня гораздо большего душевного напряжения. Когда я разговаривал с врачом отца, то непонятным образом почти ничего не испытывал. Уверяю вас, я понимаю разницу между человеком и животным. Не совсем еще свихнулся. Но с отцом речь шла о днях, а может быть, о часах. Вопрос стоял так: не продлить страдания, а избавить от них. Решение не показалось мне трудным — я посчитал его единственно верным. Теперь же, если верить онкологу, я своей рукой лишал самое дорогое мне, нежное, любящее существо шести месяцев жизни. Я не представлял, какие страдания ему предстоит претерпеть с лечением или без лечения. Понятия не имел. Но старался вообразить, как бы поступил, если бы речь шла обо мне самом. И пришел к выводу, что сделал бы то же самое. До этого мне не приходилось задумываться над подобным вопросом. Да, я хотел прожить как можно дольше. В этом нет сомнений. Но это желание было несравнимо с другим — потребностью жить как можно лучше. Если бы дело касалось меня, я бы голосовал за качество и естественность.

И так же решил поступить с котом.

Я понял, что сделал правильный выбор, когда мне позвонила Дайана и начала:

— Не знаю, что и сказать… — Я приготовился к самому худшему, но она имела в виду совсем иное. — Ничего не понимаю… ума не приложу, как это возможно. После той капельницы, которую ему поставил Марти, результаты анализов Нортона таковы, как если бы ему успешно провели химиотерапию.

Так начался мой новый этап в роли главной кошачьей сиделки.

Когда мы оказались в Саг-Харборе, я специально съездил к Турецкому и Пепперу рассказать о раке. Они искренне опечалились. Думаю, их жалость отчасти проистекала от того, что они были людьми сочувствующими, любили животных, и их ранила мысль, что их пациенты болеют раком. Но было и нечто иное, особенно что касалось Турецкого, который лечил Нортона с тех пор, когда тот был еще котенком. Они привязались к моему мурлыке. Он им нравился, и они ощутили в нем неуловимую волю к жизни. Поэтому их грусть была отчасти личным чувством. Они не хотели его терять. Расспрашивали меня о лечении, и я рассказал обо всем, что было сделано. Разумеется, ветеринары предложили свои услуги, но следующие несколько месяцев нам в основном предстояло жить в городе, так что видеться с ними мы могли только время от времени по выходным.

Большую часть времени мы проводили на Манхэттене, и вскоре моя новая замечательная квартира приобрела вид отделения «Скорой помощи» больницы Святого Винсента. Капельница постоянно висела на перекладине душевой шторки. В кладовке лежали несколько коробок с иглами. Марти сказал, что некоторые средства надо колоть подкожно, и у меня повсюду лежали шприцы. Я не только научился делать коту уколы, но делал это довольно хорошо.

Теперь питание Нортона занимало почти целый рабочий день.

Последнюю коробку лекарств Марти прислал с похожими на официальный документ предписаниями и расшифровкой кодов, чтобы я мог понять, что к чему. Всего было тринадцать препаратов, их перечень занимал левую половину листа. Если речь шла о жидкостях, указывалось количество в каплях (две или три) или в пипетках (треть или половина). Пилюли следовало давать либо целыми, либо по половинке, либо по трети. (Кстати, увлекательное занятие пытаться расколоть крохотную пилюлю на три части!) Порошки отмерялись чайной ложкой: половина, треть или четверть. На правой стороне листа напротив каждого средства стояли сокращения. Например, ОД/ПВЕ. Или были такие головоломки: ДЦ, ЧД или КВД. Слава Богу, имелась расшифровка кодов, хотя потребовалось немало труда, чтобы в ней разобраться и понять, что же от меня требуется. Так, ОД значило, что это средство следовало давать один раз в день. ДД — дважды, ТД — трижды. ЧД расшифровывалось как через день, КВД — каждый второй день, PH — раз в неделю. ПВ надо было понимать как для приема внутрь отдельно от еды, ПВЕ — для приема внутрь отдельно от еды или с едой. Если я видел надпись СИ, то следовал инструкциям на пузырьке, ДН — давал при необходимости.

Таким образом, кроме приготовления рыбы, курицы или креветок с рисом, макаронами и свежими зелеными овощами, я занимался другими делами.

Утром, как только мы оба просыпались, я спешил в кладовую, брал несколько маленьких пузырьков, помещал Нортона на разделочную доску кухонного стола и давал из пипетки снадобье под названием «Супергландулярное», которое, судя по этикетке, состояло из трех компонентов: высококонцентрированного 1050, печеночного и гландулярного Б-12. Затем еще полпипетки того, что Марти обозначил просто «Почечное». Не могу сказать, что Нортону нравилось все это принимать, но он не жаловался и очень редко пытался отказаться. Я его гладил, он открывал пасть, и лекарство попадало в рот. Потом следовали печеночные капли — по четыре на прием. Ярлычок называл это «лакомое» средство «Гомеопатическим эндокринным комплексом из протоплазмы одноклеточных». Вкуснятинка. Через день (ЧД, если вы помните наш тайный шифр) Нортон проглатывал две-три капли молочка семени чертополоха. По вечерам он также принимал различные капли. На разминку перед обедом получал почечные капли и другие по формуле 1010. Из таблеток в разное время дня принимал печеночное маслице и лекарства с трудновыговариваемыми названиями: липотроп, бетатим, гемаплекс и мерзко пахнущий концентрат сырых почек, который следовало растолочь в порошок. Это еще не все. К еде подмешивались два других порошка: из кожицы листоблошки и изготовленный по формуле «Вет-Зим-У5». Но и это не конец. Марти дал мне таблетки, которые по своему действию напоминали эффект химиотерапии и назывались природный кортизон. От лекарств кота часто тошнило. Доктор Пеппер дал мне метоклопрам — противорвотное. А Марти — его природный аналог. И то и другое хорошо помогало, но даже с этими средствами Нортона рвало два, а то и три раза в день. Мне надрывало душу слушать, как он кашляет, давится и отрыгивает, я сознавал, что ничего не могу для него сделать, только погладить и успокоить. Часто среди ночи я слышал, как он спрыгивает на пол, а затем раздавалось уже хорошо знакомое тихое покашливание. Оно означало, что кот старался что-то исторгнуть из организма. Он никогда не занимался этим на кровати, всегда соскакивал и делал как можно тише. Я же выбирался из-под одеяла, находил его и проводил пять-десять предрассветных минут, поглаживая и уговаривая взбодриться, чтобы у него и у меня поднялось настроение.

Самым сложным было заставить моего упрямого дружка глотать таблетки. С каплями проблем не возникало — он принимал их без сопротивления. Когда в еде попадался порошок, злился, но, проголодавшись, смирялся. Таблетки — другое дело. С ними приходилось трудно. Если я пытался схитрить и всунуть их в корм, то потом обнаруживал, что корм исчезал, а таблетки оставались в середине миски — чисто вылизанные, но совершенно нетронутые. Если хотел пропихнуть в горло — пожалуй, единственное, что делал с ужасом и так и не достиг сноровки ветеринара, — добивался одного: радовался, уверенный, что Нортон принял лекарство, но через час находил таблетки на полу на кухне. Кот не только умудрялся их каким-то образом выплюнуть, но оставлял на самом видном месте, чтобы я знал: он меня перехитрил. Однако со временем я все же научился добиваться девяностопроцентного результата. Недаром же мой мозг больше, чем его (вы поверите в это так же, как и в то, что у меня урановый рудник в Эсбери-Парке, который я готов вам продать). Уловка была такой: я засовывал таблетку в малюсенький комочек арахисового масла, которое кот очень любил. Меня забавляло смотреть, как он это ест. Угощение получалось вкусным, но очень липким, и ему еще с полчаса приходилось облизывать мордочку. Но даже с арахисовым маслом (и с добавлением молотых орехов, и без них) он не спешил набрасываться на таблетку и иногда (правда, нечасто) умудрялся ее выплюнуть.

Однако на этом мои обязанности не заканчивались. Время от времени мне приходилось всасывать в шприц препарат из пузырька с названием «Экстракт коры надпочечников» и всаживать иглу в моего терпеливого кота.

Если бы кому-нибудь пришло в голову обратиться ко мне «доктор Пит», я бы откликнулся, потому что к тому времени неплохо научился разбираться в истории болезни Нортона. Много беседовал с докторами Делоренцо и Голдштейном. Если тот или другой присылали мне факс, я изучал его, затем звонил и говорил нечто вроде: «Гемоглобин низковат, как вы считаете?», или: «Фосфор на среднем уровне, это значительное улучшение», или: «Уровень креатинина все еще высоковат, но радикально снизился по сравнению с прошлым анализом, так что, думаю, все идет хорошо. Не пора ли нам давать почечные капли через день, а не каждый день?» Вел долгие беседы о недостаточности летицина и о пищеварительных ферментах, об анализах билирубина и о многом другом, о чем всего несколько месяцев назад не слышал и слышать не хотел.

Что интересно, болезнь Нортона медленно, но неуклонно меняла мой образ жизни и саму жизнь.

Я наблюдал, как лечебная диета кота сказывалась на его поведении. Уверовал, что она его поддерживала. И это так и было. Если изъять из организма яд и заменить питательными и восстанавливающими веществами, то телу будет легче бороться с недугом. Именно это и происходило. И я решил практиковать то же самое на себе. Нет, не принялся глотать горстями «Вет-Зим-У5», но исключил из рациона многие виды псевдопродуктов, которые мы обычно потребляем, и, не бросаясь в крайность, начал вырабатывать более целостный взгляд на еду. (Согласитесь, никому не захочется жить до ста двадцати лет, если нельзя полакомиться жареным цыпленком в ресторанчиках «Попай», есть чеснок, лук, острую пиццу и, самое ужасное, — отказаться от крема-карамели в ресторане «Грамерси».) Но в целом я следовал примеру кота и начал приходить к выводу, что разумная диета — вещь неплохая. Как обычно, мне не пришлось упоминать об этом Дженис, которая знает кучу всяких медицинских фактов. Она видела, что творится с Нортоном, и находила успокоение в том, что взялась спасать меня, как я спасал кота. Как только я проявил малейший интерес к своему здоровью, она принялась ежедневно слать мне факсы: газетные вырезки, в которых говорилось, насколько эффективны помидоры в борьбе с раком, журнальные статьи, обсуждающие роль витаминов в лечении артрита, списки канцерогенных продуктов, обзоры, какие травы принимать, чтобы не потерять зрение и не жить, как в тумане. Одним советам я следовал, а про другие только говорил, что следую, чтобы Дженис не ворчала, хотя сам ничего не делал. Однако, наблюдая, какое воздействие комплексное лечение оказывает на Нортона, вынужден был признать, что для человека это тоже реальный способ существования.

Еще я стал меньше бояться болезни и малоприятных сторон жизни.

Если Нортона рвало и его тельце содрогалось в конвульсиях, я с радостью брал его на руки и поглаживал ему горло, пока он не приходил в себя. Я постоянно убирал за ним, иногда на протяжении целого дня, потому что он хотя медленно и постепенно, но стал все больше страдать недержанием. Два-три раза в неделю ходил куда попало, а не в свой туалет. Меня это не раздражало. Когда-нибудь придется купить новый ковер (или диван, или, черт возьми, новую квартиру). Это не имело значения. Важно было другое: я хотел, чтобы его жизнь была приятной и безболезненной. Любил потчевать кота загадочными снадобьями, держать на руках, когда делал уколы. Ничего не имел против, чтобы повоевать с ним, запихивая в глотку таблетки. Это была связь — физическая и духовная. И я нисколько не сомневался, что, несмотря на то что его плоть слабела, он понимал, что эта связь соединяет нас все крепче.

Более чем когда-либо я ценил время, которое мы проводили вместе. Почти каждый день ходили гулять или сидели в парке. Дома он всегда вел себя независимо. В отличие от других кошек не льнул постоянно ласкаться, не просился на руки. Ему нравилось следить за мной, и он обычно находился в той же комнате, что и я. Но редко устраивался у меня на коленях, когда я читал или смотрел телевизор. Однако теперь он хотел быть как можно ближе ко мне, как и я к нему. Постоянно сворачивался под боком. Когда я работал, дремал рядом с компьютером в нескольких дюймах от моей руки. Если я отдыхал, он прыгал на диван и старался прижаться потеснее, и я чувствовал, что его тельце касается моего бедра. В постели он вспомнил законное право устраиваться на подушке у моей головы, чего не делал регулярно с тех пор, когда был маленьким котенком.

Такое впечатление, что он хотел сказать: «Я тебе доверяю». Знал, что я понимаю, через какие муки ему приходится пройти, и странным образом наши роли несколько переменились. Все прошлые годы, если я подхватывал грипп и расклеивался, Нортон был тут как тут и утешал своим присутствием и прикосновениями. После операции плеча я несколько дней провалялся в постели и, не в силах пошевелиться, причитал и стонал. Нортон от меня не отходил, мурлыкал, тыкался носом в руку или в лицо, чтобы я знал, как он обо мне беспокоится. Теперь он ждал от меня того же утешения, и я был рад, что утешить его в моих силах.

Задумываясь о прошлой жизни, должен признаться, что был эгоистом. Жил так, как хотел, хотя, разумеется, в рамках разумного (не убил ни одного работника телефонной компании, хотя много раз порывался это сделать, так что мои эгоизм и погружение в себя носили ограниченный характер). Я нарушал некоторые условности и, насколько возможно, старался жить по собственным правилам. У меня получилась странная карьера: я разменивался, пробуя силы на разных поприщах, вместо того чтобы сосредоточиться на чем-то одном. В результате заработал гораздо меньше денег, чем мог бы, но деньги никогда не являлись для меня мотивирующим фактором. Я больше ценил удовлетворение от того, что я делал. В личной жизни в течение долгого времени имел замечательные, близкие отношения, но так и не женился (предвижу письма с вопросами и сразу отвечаю: мы даже не живем вместе — я для этого слишком эгоистичен, и мне повезло: это стало возможным благодаря ангельским качествам моей подруги). Брак тоже условность и ритуал, в который я не верю. Никто меня не убедит, что, сказав несколько слов, получив клочок бумаги и обменявшись кольцами, человек обретает нечто стоящее и постоянное. Мой подход таков: я самрешаю, что стоящее и постоянное. У меня нет детей. Всегда думал, что когда-нибудь захочу их, но мне уже под пятьдесят, а это «когда-нибудь» по-прежнему впереди. Я отказывался от заманчивой работы и строил отношения с людьми исключительно по принципу дружбы, а не пользы и выгоды. Сложив все вместе, думаю, справедливо сказать, что я один из немногих людей, кому по-настоящему нравится жизнь, которую они ведут, и у кого мало сожалений. В основном это стало возможным, потому что я был способен жить эгоистично.

Но уход за Нортоном, когда он заболел раком, научил меня радоваться неэгоистичной жизни. «Научил» не совсем подходящее слово. Этому нельзя научить, это надо прочувствовать. У меня возникло ощущение — вслед за которым появилась убежденность, — что нет ничего такого, чего бы я не сделал для своего кота, если бы это доставило ему хоть кроху того удовольствия, которое он доставлял мне большую часть моей взрослой жизни.

Как сказал однажды великий философ Сёрен Кьеркегор, «найди свой путь».

Признаю, это вольная цитата.

И тем не менее…

Я ухаживал за котом как мог, и он держался молодцом. Был счастлив и на вид здоров, занимался своими делами и не испытывал боли. Подошел и миновал двухмесячный рубеж, о котором говорил онколог. Затем — девятимесячный. С тех пор как у кота обнаружился рак, промелькнул год. Потом еще полгода. Внешне я не замечал признаков, что кот дряхлеет или становится непохожим на самого себя. За исключением продолжающейся рвоты и редких случаев, когда он ходил на пол, в остальном Нортон оставался прежним шотландским вислоухим вундеркиндом.

Почти два года.

Благодаря своей воле к жизни.

Затем я заметил, что он снова теряет вес.

Как-то неуверенно прыгает на пол с кровати. Теряет ориентацию…

Проклятые факсы с результатами анализов продолжали приходить, и внезапно многие показатели стали либо слишком высокими, либо слишком низкими.

Поэтому я поехал к доктору Дайане Делоренцо узнать причину.

И обнаружил, что это было началом конца.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

КОТ, КТОРЫЙ СНОВА ПУСТИЛСЯ В ПУТЬ

Рак распространялся.

Так сказала Дайана Делоренцо, и на этот раз я сразу поверил. Сам все видел. Никогда еще за время нашего знакомства, когда Нортон маленьким котенком шести недель от роду прилетел на самолете из Лос-Анджелеса, мой кот не выглядел таким слабым и болезненным.

Лечение, разумеется, продолжалось, и я, как обычно, изо всех сил заботился о нем. Нортону повезло в одном: я, плюнув на диету, решил, что теперь ему можно есть что угодно. Конечно, не вернулся к ужасным консервированным кошачьим кормам. Это было бы равносильно тому, как сказать умирающему человеку: «Ну вот, теперь ты будешь до конца дней питаться из „Макдоналдса“». Я знал, что Нортону особенно нравятся креветки. Он любил их гораздо сильнее курятины, гамбургеров и даже бифштексов. Я понимал, что это не самая полезная для него еда, но в последний период жизни он ее получал. Дважды в день, если хотел, хотя я старался разнообразить его рацион, чтобы креветки ему не надоели (но похоже, что они ему никогда не надоедали). Признаюсь, я покупал креветки в самых проверенных магазинах морепродуктов, например у «Балдуччи», чтобы они были свежими и отличного качества. Правда, однажды из-за нехватки времени купил пакет креветок в рыбном отделе ближайшего супермаркета. Креветки были вполне приличными, но, сами понимаете, не супер. Пока я стоял в кассу, пожилая дама, живущая явно на скромные средства, сказала, что выбранные мною креветки восхитительно выглядят. Я, не подумав, брякнул, что покупаю их для кота. Она ответила, что может позволить себе креветки два раза в год в качестве деликатеса. В ужасе от собственной бестактности и стараясь выкрутиться из неловкого положения, я начал бормотать, что очень люблю своего кота. Женщина подняла на меня грустные глаза и проговорила:

— Как бы я хотела быть вашим котом.

Я сказал, что многие испытывают такое же чувство, и спросил, не станет ли она возражать, если я сделаю ей небольшой подарок. Она нисколько не возражала, и, к ее большой радости, я купил ей пару фунтов креветок.

Вдобавок к ежедневному удовольствию (часто он получал креветки два раза в день) Нортон наслаждался довольно большими периодами ремиссии, когда вполне прилично себя чувствовал. Один из таких периодов наступил после того, как Марти прописал ему эпогин — препарат, поднимающий уровень красных кровяных телец и препятствующий развитию анемии. Еще более удивительная ремиссия наступила после того, как Марти прислал мне некое средство под названием поли-MBA. Ветеринар недавно наблюдал, какие оно творит чудеса. Воздействие этого препарата на одну кошку засвидетельствовала также коллега Дайаны, тоже замечательный врач Энн Уэйн Лукас. Она наблюдала лимфому на кошачьем носу, и все считали, что в течение нескольких дней опухоль убьет животное. Но после применения препарата лимфома не только уменьшилась в размерах, но совершенно рассосалась.

Я впрыснул Нортону несколько доз этого средства (для чего пришлось воспользоваться шприцем), у него наступило заметное улучшение, и он повеселел. Но даже я понимал, что лечение давало временный эффект, и мне необходимо смириться с мыслью, что скорее рано, чем поздно, я останусь без кота.

Обсуждая это с Дайаной, я немного поплакал в ее кабинете. (Ладно, не цепляйтесь, наревелся от души! Но сейчас пытаюсь представить себя хотя бы отчасти мужественным человеком.) Ветеринар не могла предсказать, сколько Нортон еще протянет. Не исключено, что несколько месяцев, предположила она. Или недель. Как только эта мерзкая болезнь начинает распространяться, процесс может пойти очень быстро и разрушить весь организм.

Дайана подняла еще один вопрос, о котором я никогда не задумывался. Нет, не правда — вопрос, о котором я не позволял себе задумываться. Стала объяснять, что в некий момент — нет, не теперь, сразу оговорилась она, увидев выражение моего лица, — но когда и если это будет необходимо, мне придется принять решение усыпить кота. Я кивнул, как взрослый, способный обсуждать такие вещи человек, принялся задавать вопросы и тут же разрыдался. Плач продолжался несколько секунд, затем я вытер слезы, взял себя в руки и, решив, что я в порядке, снова стал спрашивать. Но после первого же слетевшего с губ слова слезы опять потекли из глаз. Я сидел в кабинете ветеринара, тяжело дыша, и чувствовал себя идиотом. К счастью, Дайана привыкла к подобным сценам, не раз — много-много раз терпела нечто подобное. Она не только предвидела, о чем я спрошу, и могла закончить за меня фразу, но и умела ответить с сочувствием. Я был этому рад, потому что, как ни пытался, ничего не мог произнести.

— Как узнать… когда… когда… — Я снова разревелся.

— Как узнать, когда настанет время? — сформулировала мою мысль доктор Делоренцо, и я сумел кивнуть. — Не забывайте, вы очень хорошо чувствуете своего кота и непременно поймете, когда придет срок. Будете знать, я вам обещаю. А до этого времени ничего не надо предпринимать.

Я сказал нечто вроде:

— И… (всхлипывание)…когда… (фырканье)…придет срок… (сдавленные рыдания)…что надо делать (потоки слез)!

Доктор Делоренцо:Можете принести его сюда.

Я:И?.. (Хрип, переходящий в икоту.)

Доктор Делоренцо:Да, я все сделаю. Если пожелаете, можете находиться рядом, даже держать его.

Я (ничего членораздельного, только мучительные конвульсии и рыдания).

Воспользовавшись перерывами в моей истерике, Дайана сумела мне объяснить, что на случай, если я захочу, чтобы Нортон умер дома, есть специальные врачи, которые приедут на квартиру и окажут соответствующую услугу. Я отказался — желал, чтобы все сделала она. Только выразил это не словами — давился, пыхтел и исторг из себя несколько слогов, которые должны были означать нечто подобное. Затем снова попытался задать практический вопрос. Хотел знать, как обстоят дела с кремацией. Приступал раза два или три, но не пробился дальше звука «к», после чего приходилось лезть за очередным бумажным платком. Дайана и в этом случае отнеслась с пониманием и сказала, что обо всем позаботится. Мне не о чем беспокоиться.

Затем она сказала нечто замечательное — и грустное, и приятное, и необыкновенно точное:

— Единственное, что плохо в наших четвероногих любимцах, они живут не так долго, как мы.

Теперь я ставил капельницу Нортону ежедневно, и мы оба очень ценили те минуты, которые проводили с ним наедине. Были связаны, как редко связаны два живых существа. И поскольку я не сомневался в этой связи, у меня появилась мысль.

Некоторое время я не высказывал ее вслух. Хотел отфильтровать и выяснить, выживет она или исчезнет. Она выжила. Проявилась, когда в середине апреля мы поехали в Саг-Харбор. В те выходные мысль обрела форму и вскоре совершенно завладела мной.

В Саг-Харборе Нортон вел себя активно, как раньше. Упорно прыгал на кровать и с кровати, хотя прыжки ему не очень хорошо удавались. В конце траектории он часто совершал неверное движение и скользил по паркету. Я показал ему, как пользоваться старинным сундуком в ногах кровати в качестве промежуточной площадки при прыжках вверх и вниз, но это ему не понравилось. В конце концов, он все-таки стал пользоваться сундуком, когда хотел залезть на кровать, но по пути вниз игнорировал. Я понял, Нортон считает это недостойным — кот должен уметь сам прыгать с кровати, и он упорно этим занимался. В те дни он отказывался признавать, что тело играет с ним злую шутку. Если мы оставляли его на первом этаже даже на несколько минут, он каким-то образом умудрялся подняться по лестнице, чтобы быть рядом (никогда раньше восхождение на второй этаж не давалось ему с таким трудом, но теперь каждая ступенька была препятствием). Ел в три горла, больше чем когда-либо в последнее время. Все выходные мяукал, чтобы я дал ему еще, и сколько бы я ни клал в его миску, тут же проглатывал.

У меня есть теория по поводу старения. По мере того как люди стареют, в них все больше и больше проявляется их сущность. Если человек в молодости отличался раздражительностью, ближе к старости он становится все сварливее. Пугливый все сильнее испытывает страх. Славившийся в молодости твердостью, с определенного момента жизни становится несгибаемым. Нелюдимый превращается в отшельника. Возраст выявляет причуды, и они расцветают буйным цветом. По-моему, это происходит оттого, что нарушаются защитные и сдерживающие механизмы, и индивидуальным особенностям не остается ничего иного, как проявляться все сильнее и сильнее. Мой кот превосходный тому пример. По мере того как Нортон старел и приближался к концу жизни, он становился все ласковее. Мягче. И даже храбрее. На это стоило посмотреть.

В последние недели я наконец рассказал людям, что Нортон болен. Это было очевидно, и я больше не считал нужным скрывать его недуг. Как только новость разнеслась, сразу начались телефонные звонки. Я был немного ошарашен. Меня спрашивали, как я держусь, но в основном беспокоились о Нортоне и открыто выражали свои эмоции. Он был одним из них, и мне давали это понять. Сьюзен Бердон (это у нее мы были в тот день, когда Нортон видел президента Клинтона) рассказала, что звонила матери во Флориду, и та, узнав, что у моего кота рак, разрыдалась. Справиться о моем дружке позвонила Нэнси Элдерман. Выслушав меня, она подозвала к телефону сына Чарли. Мы немного поболтали и разъединились. Но через несколько минут Нэнси позвонила мне опять. Она спросила сына, задавал ли он вопросы о Нортоне, и мальчик тихо ответил, что нет. Он ни словом не обмолвился о коте. Было что-то очень трогательное в том, как девятилетний ребенок старался оградить меня от боли, которую, как он знал, я испытываю.

Звонили несколько авторов, с которыми я работал, — хотели узнать, как себя чувствует мой парень. Близкий приятель Мишлен справлялся каждый день. Норм Стайлз, у которого появился собственный невероятно обожаемый шотландский вислоухий кот по имени Гоззи, названивал чуть не каждый час. Я разговаривал с давнишним приятелем Романом Полански, который участвовал во многих приключениях Нортона в Париже. Романа огорчило, что мой кот умирает, и в выходные он позвонил в Саг-Харбор узнать, как его дела. Почти все, кто знал меня и знал его, отметились в тот уик-энд. Это меня просто поразило.

Впервые за несколько месяцев я повез показать Нортона докторам Турецкому и Пепперу, и те были просто поражены его немощью. Пеппер осматривал его очень-очень нежно. А когда я сообщил, что у Нортона возникают трудности с отправлением его больших кошачьих дел, поставил ему клизму (это единственное, что я пока не мог заставить себя делать, но тот, кто дочитал до этого места, понимает, что если бы понадобилось, все бы получилось). Доктор Пеппер взвесил кота — по сравнению со своим нормальным состоянием он похудел на пять фунтов.

— Удивительный котик! — сказал Турецкий, когда мы уходили, и я понял, что он таким образом выражает уважение и прощается со своим давним пациентом. Для этого я и привозил к нему Нортона.

Я дождался возвращения в Нью-Йорк и только тогда поделился своей грандиозной идеей с Дженис. Ждал, что она назовет меня ненормальным или по крайней мере сентиментальным придурком. Но вместо этого Дженис улыбнулась, кивнула и заявила, что идея превосходна. А когда я попробовал сам отговорить себя от собственной затеи, велела бросить раздумывать и начать действовать. Сказала, что мне требуется катарсис, нечто особенное, что помогло бы справиться с предстоящей невосполнимой потерей. А мне действительно пришло в голову нечто особенное. Я все правильно придумал. И добавила то, что я хотел услышать больше всего: Нортону это понравится.

Тогда я отправился к доктору Делоренцо и рассказал о своей задумке. Она сочла мою затею немного странной, но, успев привыкнуть к странностям, если речь касалась Нортона и меня, все одобрила. Сказала, чтобы я был готов к тому, что Нортон может угаснуть в любой момент и угаснуть очень быстро. Но в данную минуту выглядит способным выдержать задуманное мною приключение. Затем задала главный вопрос: «А сами-то вы с приключением справитесь?»

Я ответил, что не уверен, но готов попытаться.

Моя идея была проста: мы с Нортоном провели большую часть наших жизней в совместных путешествиях. Бывали повсюду в Европе. Облетели почти всю Америку. Селились в отелях и мотелях, гостили в удивительных домах в средневековых деревушках. Множество часов провели вместе в машинах, самолетах, автобусах и на кораблях. Мы ели в экзотических местах, делили хлеб и участвовали в удивительных приключениях. Ходили на спортивные соревнования, в ночные клубы и в деловые кабинеты, устраивали рекламные встречи, знакомились с интересными, необыкновенными, выдающимися, иногда на чем-то помешанными людьми. Все очень просто: в эти шестнадцать с чем-то лет нас больше всего радовало, когда мы находились в пути и занимались тем, что любили больше всего, — знакомились с чем-то новым, испытывали судьбу и изо всех сил старались прогнать скуку и сделать жизнь непредсказуемой.

Вот это самое я теперь и задумал: хотел снова пуститься с Нортоном в путь.

Разделить с ним его последние мгновения, как мы делили те самые главные, которые придавали смысл нашим жизням. Быть вместе. Только вдвоем. Совершить то, на что у большинства людей нет никаких шансов.

Я хотел предпринять со своим котом последнее путешествие и таким образом попрощаться.

Я действовал быстро: решил, что самое правильное — посмотреть что-то новое и испытать новые приключения, но главное — вернуться в некоторые из любимых мест Нортона.

Тщательно продумал маршрут, учел самые мелкие детали, убедился, что предусмотрел любую случайность. Даже возникло ощущение, будто я собираюсь в поездку в свой медовый месяц.

— Боюсь, как бы не перейти грань и совершенно не съехать с катушек, — пожаловался я Дженис утром в день нашего отъезда.

— Боишься? — переспросила она и, заметив, что я поморщился, нежно и ласково потрепала кота, а затем поцеловала меня, не так нежно, но тоже ласково. — А ты не бойся, поезжай. Пусть вам обоим будет очень хорошо.

Я упаковал все, что могло пригодиться: несколько туалетных лотков (один на пол перед передним сиденьем, один перед задним, чтобы всегда были в шаге от кота), несколько пакетов с наполнителем, полотенца (на случай если Нортон не воспользуется туалетом в машине либо там, где мы остановимся), капельницы, иглы, лекарства, бутылки с водой, еду (даже несколько свежеприготовленных креветок в небольшой герметичной пластмассовой коробочке со льдом, если по дороге не удастся найти его любимого лакомства). У меня были специальные дорожные контейнеры для еды и воды, чтобы в пути Нортон мог получать все, что хотел. Еще я взял пучок кошачьей мяты, считая ее чем-то вроде целебной травки. Кот больше всего на свете любил легкий привкус мяты, и я решил, пусть ее будет сколько его душе угодно. Со всеми этими вещами моя маленькая красная машинка стала похожа на госпиталь на колесах.

Убедившись, что не забыл ничего, что могло бы пригодиться, я посадил кота в его наплечную сумку — он теперь почти ничего не весил, и я, понимая смысл этой перемены, чуть не расплакался, пока нес его к машине. Мы тронулись в путь.

С самого начала поездки я понял, что принял верное решение.

У меня была маленькая «БМВ» 1989 года с откидным верхом. Машину незадолго до смерти купил отец. Мама тоже ее любила, но в Нью-Йорке она стала ей не нужна, и по дешевке ее приобрел я (очень выгодно — за один доллар). Я, как и родители, неровно дышал к этому автомобилю, но не сходил по нему с ума, как Нортон.

Понимаете, кот что-то нашел в этой машине в первую же зиму, когда она у меня появилась. Мы с ним ехали из Саг-Харбора в Нью-Йорк. Кот сидел на пассажирском сиденье рядом со мной, и когда я покосился на него, он показался мне счастливым и чрезвычайно довольным. Мурлыкал, как способны мурлыкать только очень счастливые коты. Сначала меня это растрогало: я решил, что Нортон доволен, потому что мы с ним вдвоем и сидим бок о бок (в ту поездку Дженис с нами не было, и ему не пришлось перебираться на заднее сиденье). Но дело оказалось совсем не в этом. Между сиденьями машины располагались выключатели — черные клавиши, запускавшие подогрев подушек. Я понял, что Нортон радовался вовсе не моей компании, а тому, что, случайно нажав на выключатель, все два часа зимней поездки мог нежиться в уютном тепле.

По крайней мере я решил, что он нажал на выключатель случайно.

И разумеется, снова недооценил своего приятеля.

Потому что с тех пор каждый раз, когда ему разрешалось самостоятельно ехать на переднем сиденье, он небрежно тянулся лапой, щелкал клавишей подогрева и сворачивался в клубочек, устроившись с комфортом на весь оставшийся путь.

Отправляясь в наше последнее путешествие, я не знал, хватит ли ему сил позаботиться о тепле.

Хватило. Подогрев работал всю дорогу. Черт с ним, с раком, кот решил ехать со всеми удобствами. Не успели мы миновать и квартал, как в мою сторону потянулась его лапа, щелкнул выключатель, и Нортон замурлыкал.

Он мурлыкал весь путь до Вашингтона, где, как я решил, будет наша первая остановка. Ни я, ни Нортон раньше не проводили в этом городе много времени, но он показался мне подходящим пунктом для начала путешествия. Мы зарегистрировались в отеле «Мэдисон» — приятной гостинице, недалеко от Белого дома, где довольно доброжелательно относились к кошкам. Я не был уверен, хватит ли у Нортона сил на осмотр достопримечательностей. Но когда мы устроились, он съел небольшую креветку, взбодрился и был готов к прогулке. Мы вышли на улицу, и Нортон первый раз в жизни увидел мемориалы Линкольна и ветеранов Вьетнама. Мы немного посидели в парке напротив Белого дома, но там не оказалось собачьей площадки, и Нортону было не очень интересно. Вскоре я решил, что ему хватит впечатлений, и мы вернулись в «Мэдисон».

Мы изрядно нагулялись, и я подумал, что будет лучше заказать еду в номер, а не ходить в ресторан. Нортон с благодарностью дал поставить себе вторую за этот день капельницу (в последние две недели я ставил ему капельницы дважды в день). После процедуры ему всегда становилось заметно лучше. Затем он поел немного жареной курятины и лег спать.

На следующее утро мы отправились в Пенсильванию, и нашей первой остановкой стал Вэлли-Фордж. Мы вышли из машины в том самом месте, где Джордж Вашингтон переправился через Делавэр. Мне казалось, там должна была чувствоваться духовная или по крайней мере символическая связь времен. Нечто, что спаивало бы все воедино: начало и конец — давнее приключение, расчистившее путь к большому и великому, и современное приключение, завершающее малое и великое. Но ничего не обнаружил, а Нортон, уверен, тем более. Мы оказались не сильны в символике. Однако место впечатляло, внушало благоговение, на что способна только история. Мы немного напитались атмосферой, вернулись в машину и поехали в одну из любимейших маленьких гостиничек Нортона — на ферму Суитуотер.

Если кто-то не обратил внимания, на этой ферме во время одного из наших весенних путешествий произошла стычка моей тети Белль с козлом. Красивейшее, необыкновенное место. Главный дом представляет собой каменное строение, восходящее к 1700-м годам. Флигели — некоторые каменные, некоторые деревянные — были превращены в гостевые комнаты и номера-люкс. Вокруг многие акры покрытой буйной растительностью земли, бассейн, и рядом с ним с дерева свисают очаровательные качели. У качелей под большим дубом расставлены деревянные стулья и деревянный диванчик.

По всему участку разбросаны вишневые деревья. С тех пор как мы здесь были с нашей «весенней группой», на ферме прибавилось лошадей, заметно перестроили и усовершенствовали обнесенный забором загон.

Я зарегистрировался у хозяев фермы, мужа и жены — Рика и Грейс, которые, как всегда, мне обрадовались, но еще больше обрадовались они Нортону. Однако я заметил, как их поразил его вид. Стоило коту высунуть голову из своей сумки, чтобы поприветствовать хозяев дома, они поняли: с котом что-то не в порядке. Рик дружески потрепал его по голове и грустно посмотрел на меня. Я кивнул. Решил, что кивки — лучший способ поведения, поскольку трудно одновременно кивать и реветь в три ручья.

Мы устроились там же, где в первый приезд, — в двухкомнатном номере в одном из деревянных домиков, который назывался «Садовый коттедж». В нем были веранда, гостиная, спальня и ванная. И я тут же начал создавать Нортону удобства. Чтобы ему не пришлось никуда ходить, если не возникнет желания, в гостиной и спальне поставил миски для еды и воды и так же поступил с туалетными лотками, а в ванной укрепил капельницу. Затем взял кота на улицу, и почти весь остаток дня мы просидели в тени дуба на деревянном диванчике. Я предавался двум своим любимым во время того путешествия занятиям — читал и плакал. Похоже, следует предупредить, что вам придется еще много раз услышать, как я плакал, поскольку в той поездке так и не смог закончить ни одного предложения без того, чтобы не пролить немного слез. Вот и на ферме, сидя на диване, делал и то и другое — то попеременно, то сразу. Нортон главным образом лежал рядом, но все-таки немного побродил по высокой траве. На этот раз прогулки давались ему нелегко. И он немного напомнил мне Тэрри Маллоя — героя Марлона Брандо из фильма «В порту», когда в финале тот, избитый, идет в пакгауз разобраться с бандой. Нортон нетвердо держался на ногах, шатался и гнулся, но, как Брандо, ни разу не упал. Сила воли — вот что это такое. А она у него была хоть куда.

Время от времени, когда Нортон не сидел со мной и не бродил по округе, он спрыгивал с диванчика, с трудом ковыляя, находил хорошее место на солнце и устраивался подремать. А я, когда не читал и не плакал, глядел на него. Он красиво смотрелся в траве. И поскольку стал таким маленьким, казался молодым и здоровым — словно превратился в котенка. Приятная была картина: Нортон в траве, порхающие бабочки, повсюду щебечут птицы. Безмятежная картина, спокойнее не придумаешь. Нортон не болен — в эти минуты он совсем здоровый на вид. Его не тошнит. Он не испытывает боли. Просто притих, греется на солнце.

Он угасал.

Иногда мяукал. Ласково, совсем не сердито. У него было особенное мяуканье, когда он чему-то радовался: отрывистое, с трелью, это «мр-р-р» звучало как перестук лодочного мотора с легким шотландским акцентом. И теперь в его «мяу» слышалась радость. По-моему, он хотел сказать мне, что я поступаю правильно.

Мы задержались на ферме Суитуотер на пару дней. По вечерам приходили в общую комнату в главном доме, я чуть не до утра играл в пульку на красном фетровом столе, а Нортон устраивался в кресле на одеяле с изображением игрока в поло и наблюдал. Но с каждым часом днем и ночью я замечал, как он мало-помалу слабеет.

Несмотря на то что я прокапывал его дважды в день, Нортон очень часто отлучался в туалет. Моих медицинских познаний уже хватало, чтобы понять, что это значило. Его организм сдавал. Он не мог перебороть болезнь — болезни — овладевшие его телом. Потерял так много мышечной массы, что стало трудно ходить, прыгать, а теперь еще и отправлять естественные потребности. Даже тонкому кишечнику, чтобы он действовал, требуются мышцы, а рак уничтожил у Нортона большую их часть.

Все развивалось очень быстро. Еще две недели назад кот не выглядел больным и не вел себя как больной. Но болезнь брала свое. Конец приближался. Помню слова Марти Голдштейна, когда я позвонил ему сообщить, что дела совсем плохи. Он сравнил Нортона с украинскими крестьянами, которые доживают до ста тридцати лет. Мы привыкли к растянутой смерти, которая продолжается треть нашей жизни. А крестьяне — здоровые люди. Умирают в одночасье. Так и должно быть, заключил Марти. Живи с удовольствием, оставайся как можно дольше здоровым, а потом умри. Именно это происходит с Нортоном, и я должен радоваться, что он уходит таким образом.

Я радовался. Честно. За несколько месяцев до этого, когда я был у матери, та позвонила двум своим старинным друзьям. Это был один из самых тяжелых разговоров, какие мне приходилось слышать. К телефону подошел муж — человек, которого мать знала не меньше пятидесяти лет. Я слышал, как она сказала: «Генри, это Джуди». Затем повторила: «Джуди». И добавила: «Джуди Гитерс». Лицо у нее стало испуганным — мать поняла, что ее приятель не может сообразить, кто ему звонит. Она попыталась объяснить, но чем больше старалась, тем больше запутывалась. Наконец мать попросила подозвать к телефону Вегу, его жену, но когда он выполнил просьбу, мать расплакалась — полагаю, вы уже поняли, что мы с ней родственные души, — и не смогла говорить. Пришлось взять у нее трубку и, прежде чем разъединиться, принести извинения. Ужасно. С человеком не должно случаться ничего подобного — нельзя, чтобы организм настолько терял свои свойства, чтобы человек оказывался в состоянии, когда вроде бы живешь, но на самом деле это не жизнь. Поэтому я радовался, что с моим котом ничего подобного не происходит. Хотя от этого было не легче принять то, что с ним происходило.

Я стал подумывать, не вернуться ли домой после остановки на ферме Суитуотер, но вспомнил Дайану Делоренцо, которая сказала, что я хорошо понимаю своего кота. Я ясно чувствовал, что правильно, а что неправильно, и решил, что Нортону нравится наша поездка. Его, несомненно воодушевляло состояние катарсиса, и он не меньше меня хотел доиграть до конца.

Поэтому мы сели в наш передвижной госпиталь, он же «красный бумер» и направились в Шарлотсвилл в штате Виргиния.

Этот город Нортон тоже любил, и когда мы оказались в центре, я поехал медленнее, а кот выпрямился, вытянул шею и стал глядеть в окно. Мы не стали останавливаться в городе на обед. Я хотел устроить Нортона со всеми удобствами и повернул к одному из самых больших в стране постоялых дворов — «Клифтону».

Это было волнующее место для нас обоих. Усадьбу построил в 1799 году Томас Рэндолф — губернатор штата и муж дочери Томаса Джефферсона Марты. Об этом доме ходило множество легенд. Во время Гражданской войны им владел Джон Синглтон Мосби — «Серый призрак Конфедерации», который по преданию прятал в здешних тайниках провизию и вооружение, помогавшее мятежникам в борьбе против янки.

Мы остановились в номере-люкс, в котором жили прежде, — части бывшей конюшни. Даже по высоким требованиям Нортона к комфорту это место было превосходным. Вдали от главного здания мы наслаждались уединением и любовались видом из окон на живописные сады и озерцо на территории гостиницы. В спальне стояла широченная кровать, и глаз радовал красивый деревянный пол. В гостиной, кроме кресла-качалки, было еще удобное сиденье на низком подоконнике. И еще: то, что Нортону нравилось больше всего на свете, — камин.

Я посадил кота в сумку и понес в главный дом, чтобы он мог на все посмотреть (вы уже поняли, я не хотел, чтобы Нортон что-нибудь пропустил). Служащие гостиницы пришли в необыкновенное волнение и высыпали поздороваться с ним. Менеджер прочитал две книги о Нортоне — приятель дал их ему задолго до того, как мне пришла в голову мысль привезти сюда кота. Управляющая Рэчел принесла завернутую в бекон креветку, и не стоит говорить, что мой котик проглотил ее в один момент. Дежурившая за конторкой Линда призналась, что раньше разводила собак, но в последнее время стала кошатницей и у нее уже пять кошек Она почувствовала, что Нортон болен, — видимо, выдал мой вид, когда она спросила, сколько Нортону лет, и мои глаза наполнились слезами, дыхание сбилось, и я был вынужден сесть. Яснее некуда. Кот сидел в сумке, высовывалась только передняя часть.

Линда его нежно погладила и сказала, какой он красивый. Затем добавила, что даже если его тело умрет, душа останется жить. Я ответил, что хотя насчет человеческих душ сомневаюсь, но считаю, у души Нортона есть на это неплохой шанс. Она моментально сочла меня язычником — я узнал этот взгляд, — но ее отношение к коту не изменилось: она продолжала его гладить, и он был счастлив на полную катушку.

Вечером в нарушение всех твердых и незыблемых правил Нортона пригласили поужинать в ресторан, но я видел, что он устал и капризничал, поэтому отнес его в номер. Взял у повара несколько креветок в беконе и не сомневался, что кот не огорчится, поужинав в одиночестве.

Мне требовалась передышка — наше путешествие немного напоминало поездку с дедушкой-инвалидом — и, ужиная без кота, я понял, что голоден и чувствую себя спокойнее, чем все последнее время. Я с аппетитом поел (в «Клифтоне» превосходный ресторан, блюда дополняют местные свежие овощи и съедобные цветы, в том числе соус из шампанского и анютиных глазок. Пожалуйста, не хмыкайте, его подают на десерт к щербету из грейпфрутов). Я выпил бутылку красного виргинского вина. Хотел бы выпить бутылок семь, но опустошил всего одну, зато до капли.

Однако когда подошло время десерта, я не выдержал и, сходив за Нортоном, взял его в ресторан. Он скромно сидел на стуле напротив меня, только пару раз мяукнул. Я дал ему две чайные ложки соуса из анютиных глазок, и он ему понравился. После чего мы оба, довольные, возвратились в номер.

Единственное, что тревожило меня в «Клифтоне», — это кровать. Она была большой и красивой, но для ослабевшего Нортона слишком высокой. Я боялся, что он спрыгнет с нее и что-нибудь себе повредит, но эгоистично хотел, чтобы кот спал со мной. Поэтому лежал на спине и держал его в руках. Несколько раз за ночь он начинал шевелиться, собираясь спуститься на пол. Тогда я относил его либо к мискам с едой и водой, либо к туалету. Он делал то, что требовалось, после чего мы возвращались в постель. До следующего раза. И как будто оба были довольны, как все устроилось.

На следующий день он чувствовал себя приличнее, и мы совершили небольшую экскурсию. Я взял его в Монтиселло — место, которое, на мой взгляд, в Америке должен посетить каждый. Пройдясь по дому Джефферсона, начинаешь испытывать не только гордость, благоговение и чувство исторической перспективы. Остается ощущение полной собственной несостоятельности.

Если вам присуще ограниченное самодовольство, задумайтесь вот о чем: Томас Джефферсон завещал выбить на своем могильном камне слова о трех его заслугах перед страной, которыми больше всего гордился. Среди них он не числил то, что был президентом Соединенных Штатов Америки. По его мнению, заслуги были таковы: он был автором Декларации о независимости США, Виргинского статута о свободе религии и создателем Виргинского университета. Не сомневаюсь, что если бы я был президентом США, то поставил бы это на первое место среди трех высших достижений (и поверьте, вам лучше не знать, какие два других. Могу только намекнуть, что одно из них касается бывшей мисс Бермуды).

В Монтиселло узнаешь, что Томас Джефферсон привез в Америку первые розы. Он был нашим первым и величайшим садовником. Вырастил первый виноград и стал первым в Америке виноделом. Привил нам вкус к французской еде. Придумал часы, которые показывали не только время, но еще дни на целую неделю. В его кабинете стояла (потому что это он ее изобрел) первая в мире — я не шучу! — копировальная машина. Он придумал этот удивительный механизм, потому что знал, что был Томасом Джефферсоном, и людям потребуются свидетельства его деяний. Удивительное устройство работало следующим образом: всякий раз, когда он что-то писал, механизм был присоединен к его руке, к механизму — перо, и вся конструкция, как в зеркале, повторяла движения Джефферсона. В результате получалась копия текста. Сегодня человек покидает Монтиселло с убеждением, что Джефферсон изобрел еду, вино, правительство, свободу, ксерокс, Америку и вообще все блага современной цивилизации. Направляясь с Нортоном к автомобильной стоянке, я не сомневался, что и ее тоже изобрел Джефферсон. А может быть, и воздух, которым мы дышим!

После Монтиселло Нортон выглядел вполне бодрым, и мы отправились в Виргинский университет. Прошлись по территории и немного посидели в студенческом городке, который даже при том, что там не было собачьей площадки, произвел на кота впечатление. Затем мы посетили почти не поддающуюся описаниям Ротонду — библиотеку, построенную по проекту Джефферсона (я убежден: он не только наш первый архитектор — не исключено, что он придумал само понятие книги! Видите, он уже начал выводить меня из себя!).

После этой ученой экскурсии настала пора вернуться в «Клифтон». Остаток дня мы отдыхали, я выполнил норму суточного чтения и плача, затем мы вместе поужинали в ресторане. Уставший Нортон почти всю еду продремал, только встрепенулся, чтобы выпить чайную ложку соуса из анютиных глазок и съесть крошку щербета, а в остальное время не открывал глаз. Я же лакал красное виргинское «Пино».

На следующее утро я понял, что наше путешествие подошло к концу. Ночью Нортону стало хуже. Он выглядел заторможенным, и у него впервые во время ходьбы стали подгибаться лапы. За ночь я несколько раз носил его к мискам с едой и водой и к туалетному лотку. Я поступал так и раньше, чтобы облегчить коту жизнь, но теперь понял, что самому ему не дойти.

Пока мы ехали на север, у меня было довольно времени для раздумий. Я вспомнил стихотворение Джерарда Мэнли Хопкинса «Маленькой девочке» — «Маргрит, оттого ль грустна ты, что пустеют рощ палаты?». Не могу сказать, что силен в поэзии. Творения большинства поэтов я читал в колледже. Хорошо, признаюсь, все, что знаю из поэзии, прочитал в колледже, кроме современной классики, начинающейся примерно так: «Жил-был юноша с острова Нантакет…» Хотя нет, неправда, когда мы только начали встречаться с Дженис, я читал ей и Йейтса, и Донна, и Уильяма Карлоса Уильямса. Но все это ради того, чтобы она поняла, насколько я тонко чувствующий человек, и переспала со мной. Так что это не в счет. Но во время той поездки стихотворение Хопкинса не выходило у меня из головы. Блестящий поэтический текст о том, что, когда мы горюем об умерших, мы в действительности горюем о себе. Оплакиваем собственную смертность. Что бы обо мне ни подумали, я не законченный псих. Сознавал — и сознаю — что Нортон был котом, а не ребенком и не моим родственником. Но сознание необязательно смягчает боль. Я старался понять, почему настолько полюбил своего кота и почему мне так горько. Когда умер отец, я испытывал то, о чем пишет в стихотворении Хопкинс. Оплакивал себя — свою утрату, грусть от того, что отца не будет рядом, непреходящую боль потери. С Нортоном все обстояло иначе. Да, конечно, себя я тоже оплакивал. Ведь я терял маленькое существо, которое за прошедшие годы сумело превратиться в ближайшего друга и неоценимого спутника. Нортон меня любил с первого дня нашего знакомства, и я отвечал ему тем же. Наша любовь была настоящей, сильной и ценимой нами обоими. В этом смысле я горевал о том, что терял. В нашей жизни — и в моей, и у других — не так много любви, чтобы с высокомерным равнодушием отнестись к тому, что любовь гибнет. Но в данном случае было нечто большее.

Мне казалось, что я искренне переживал из-за самого кота.

Единственное, чем я могу это объяснить, — люди несовершенны. Даже лучшие из них. Даже те, кого мы глубоко любим, пробуждают сложные, запутанные чувства, поскольку любви всегда сопутствуют боль и разочарование. Человеческие отношения непросты, в них всегда присутствует компромисс. Нортон же недостатков не имел, являлся, по сути, совершенством, потому что был проще большинства людей. Отдавал, ничего не требуя взамен (кроме кошачьего угощения и ласки — любил, когда ему чесали брюшко). Утешал, ни на что не жалуясь, предлагал свое общество и сочувствие. Осознав это, я понял, что мое горе не просто оправданно, оно важно еще и потому, что смерть Нортона не только моя потеря, она потеря для всех. Вокруг нас не так много совершенства, чтобы мы могли терять его без сожаления.

Всю дорогу у меня в голове крутились мрачные мысли, а Нортон в это время лежал на подогреваемой подушке сиденья, хотя на этот раз выключателем щелкнул я, потому что у него не хватило сил. Я говорил с ним весь путь до Нью-Йорка, рассказывал, каким он был восхитительным и как мне будет его не хватать. Он угрюмо мяукал — не от боли, а будто с гневом и досадой, словно хотел сказать: «Почему я не могу вспрыгнуть к тебе на плечо, как в старые времена?» Я чувствовал, что он разуверился в себе. Не понимал, что с ним происходит. Почему он не способен ни прыгать, ни ходить, ни даже писать как положено. Кот смущен своим физическим состоянием и тем, что мне приходилось быть свидетелем этого. Успокаивая, я накрыл его ладонью и не отпускал всю дорогу. Повторял, что ему не надо злиться и расстраиваться. Что совершеннее его ничего не могло быть.

Я понимал, насколько Нортон ослаб. Время от времени он приподнимался взглянуть в окно, что всегда ему очень нравилось. Но большую часть дороги лежал неподвижно. Иногда мяукал, и я догадывался, что ему хочется пить. Но добраться до мисок у него не хватало сил. Я держал рядом с собой бутылку с водой, периодически смачивал пальцы и давал ему слизнуть. Это вызывало у меня улыбку — мне всегда нравилось прикосновение его шершавого язычка. Кошки не улыбаются, поэтому не могу утверждать определенно, но думаю, что и ему доставляли удовольствие капельки влаги, знакомое прикосновение и вкус моей кожи.

Мы миновали половину пути, и от меня осталась одна скорбная оболочка. По дороге нам попались две похоронные процессии. Не обманываю, так оно и было. Оба раза, когда мы с ними сталкивались, я совершенно терял самообладание. После того как увидел вторую, попытался позвонить по мобильному Дженис, но только разрыдался в трубку. Она каким-то образом догадалась, что это я (хотел бы я знать, каким), и сказала:

— Можешь ничего не говорить, но когда сумеешь, позвони.

В приступе меланхолии я всю дорогу слушал компакт-диск Лаудона Уэйнрайта. Он один из моих любимейших певцов-музыкантов, и почти все его песни о разлуке, о тех, кто стареет, уходит, умирает. Должно быть, странное зрелище открывалось тем, кто случайно заглядывал в мою машину. Они видели мужчину, который уже несколько часов сидел за рулем, разговаривал с котом и плакал навзрыд, как ненормальный.

Вернувшись в Нью-Йорк в нашу квартиру на Вашингтон-сквер, я сделал все возможное, чтобы устроить Нортона со всеми удобствами. Прошло совсем немного времени, и он перестал держаться на ногах. А вскоре лишился почти всех остальных способностей. Дыхание стало тяжелым и затрудненным, он чуть слышно мяукал. Аппетит пропал. Даже его любимые креветки оставались в миске нетронутыми.

В пятницу седьмого мая я хотел поставить ему капельницу, но он настолько отощал, что я не мог найти места, чтобы приподнять кожу и ввести иглу. Держа кота на коленях, я чувствовал, что его шкурка совершенно высохла, стала на ощупь шероховатой, как змеиная кожа или упаковочная пленка. Я гладил его как можно осторожнее, но мне казалось, что его кожа под мехом съезжает с тельца. Нортон грустно посмотрел на меня, и я понял, что ему не хочется даже капельницы. И я не стал ее ставить. Знал, какое у него теперь желание. Я долго держал его на коленях, на этот раз ничего не говорил, только прикасался и целовал и принял самое трудное в жизни решение.

Когда Дженис вернулась с работы, я сказал, что трижды пытался позвонить в клинику Дайаны Делоренцо и записаться на следующее утро на прием, чтобы усыпить Нортона, но каждый раз, как только секретарь поднимала трубку, я разражался рыданиями и ничего не мог произнести. Дженис спросила, уверен ли я в своем решении и правильно ли выбрал момент. Я вспомнил слова Дайаны о том, что мне дано будет знать, когда придет срок. Она оказалась совершенно права. Теперь я точно знал. Сомнений не оставалось. Поэтому кивнул — уловка с кивками по-прежнему срабатывала. Дженис позвонила секретарю, и нам назначили прийти в девять тридцать на следующее утро.

Вечером я попросил Дженис уйти к себе. Хотел, чтобы ночью Нортону было как можно удобнее и чтобы он спал со мной. Хотел в последний раз побыть с ним рядом, окружив всем, чем только возможно, — поместил на кровать, обложив полотенцами, поставил рядом мисочки с едой и водой. Для нас троих места бы не хватило. Дженис человек чуткий — она поняла, что в последнюю ночь Нортона на земле я желал побыть с ним наедине. И в девять часов вечера, поцеловав нас обоих, ушла к себе домой.

В десять мы с котом легли в постель. Я был совершенно измотан (хочу заметить: если все время плакать, это лишает сил). Нортон спал в своей излюбленной позе — под одеялом, положив голову на подушку. Я же повернулся так, чтобы постоянно его видеть и при желании прикоснуться.

Спал, но не крепко. То и дело просыпался, вставал, смачивал пальцы, чтобы Нортон мог слизнуть с них влагу. Его дыхание стало тяжелым и хриплым.

В половине второго я внезапно проснулся. Услышал, что он закашлялся. Не громко, словно его что-то душило, и он пытался прочистить горло. Я положил ему на голову ладонь как можно осторожнее и нежнее. Дыхание Нортона замедлилось, было ровным, но почти неслышным. Я вынул его из-под одеяла, поднял, взял на руки. Кот замурлыкал. Мы просидели с полчаса, я гладил его, целовал и говорил, как я его люблю и как буду по нему скучать.

А затем Нортон показал, как он меня любит.

Из всего, что случилось и что должно было случиться, я больше всего страшился того, что мне придется его усыпить. Знал, что способен на это, способен даже присутствовать в кабинете ветеринара, когда это произойдет, но мысль была мне невыносимой. Не хотел, чтобы мой кот уходил из жизни таким образом. Не хотел этого видеть, а затем всю оставшуюся жизнь вспоминать.

Нортон меня от этого избавил.

Он совершил в жизни много удивительных вещей: научился открывать дверь в нашу спальню, составлял мне компанию на прогулках, пробегая целые мили по запруженному людьми побережью, умел пользоваться выключателем подогрева автомобильного сиденья. Но теперь он совершил самое невероятное.

В два часа утра восьмого мая 1999 года Нортон, не прекращая мурлыкать, последний раз неглубоко вздохнул, закрыл глаза и умер у меня на руках.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

КОТ, КОТОРЫЙ ВСЕГДА СО МНОЙ

Реакция на его смерть была неожиданной.

Сразу возникло ощущение удивительного умиротворения и облегчения.

В тот момент, когда Нортон умер, я перестал плакать.

Не потому, что меня не переполняла тяжесть утраты, — его смерть показалась мне более безмятежной, чем последние два-три дня жизни. Мною в тот же миг овладело сознание, что Нортона не стало, и все хорошее, что с ним связано и что я любил, осталось только в памяти, а не в настоящем. Неприятная перемена, к которой чувствам не так легко приспособиться, — ведь мы больше ценим то, что здесь и сейчас, чем то, что хранится в воспоминаниях. Но я радовался, что Нортон больше не испытывает боли.

Я держал его на руках довольно долго, минут пятнадцать, пока не убедился, что он мертв. Никогда раньше мне не приходилось бывать в такой ситуации, и теперь, даже понимая, что он не дышит, я боялся, что начну его оплакивать, а он мяукнет и напугает меня самого до смерти. Поэтому сидел и гладил его, пока не смирился с фактом, что он ушел. Вспомнил сиделку из хосписа, которая сказала, чтобы я положил руку на грудь умирающему отцу, и как от этого прикосновения и близости мне стало легче на душе. Я поцеловал кота в лоб и решил, что это мое последнее физическое прощание.

Потрясение прошло, слезы высохли, я стал сознавать реальность. Сидел и думал, как поступить дальше. Сон исключался. И я решил, что самое правильное позвонить Дженис, даже если на часах всего половина третьего утра. Я сообщил ей, что Нортон умер, она спросила, не хочу ли я, чтобы она ко мне приехала. Я отказался, заверил, что со мной все в порядке, и на этот раз сказал правду.

Но как только положил трубку, сообразил, что у меня появилась новая проблема, которую следовало решить.

Я уже упоминал, что «легкоранимый» могло бы стать одним из моих имен, и я не мог просто закрыть глаза на то положение, в котором очутился. Пусть меня посетило ощущение умиротворения и покоя, но не получалось игнорировать тот факт, что у меня на кровати лежит бездыханный кот. Я снова набрал номер Дженис и спросил:

— А что теперь, черт возьми, мне делать?

В итоге я позвонил в клинику доктора Делоренцо, и ночная дежурная дала мне телефон круглосуточно работающей на Манхэттене ветлечебницы. Я обратился туда и объяснил ситуацию. Женщина спросила, найдется ли у меня сумка.

— Какая сумка? — удивился я.

— Такая, в которую влез бы ваш кот, — не слишком сочувственно растолковала она.

Я ответил, что, вероятно, найдется. Тогда она велела положить в нее кота, завернуть в одеяло, а утром отвезти к своему ветеринару.

— И все? — переспросил я.

— А что бы вы хотели? — не поняла она.

Я решил, что лучше не признаваться, что бы я хотел, и коротко бросил:

— Хорошо.

Самое странное, что все произошедшее потом, не показалось мне странным. Ни противным, ни даже неприятным, ни грустным. Словно было закономерной составляющей цикла. Я оплакивал кота, пока он был жив, а теперь, как я уже говорил, наступило чувство глубокого умиротворения. Поэтому мне не показалось ни странным, ни противным отнести его к кошачьей сумке, в которой он обычно летал в самолетах. Я в последний раз его поцеловал, зная, что больше не смогу к нему прикоснуться. Положил внутрь, застегнул на молнию и обмотал сумку полотенцем.

Когда все было готово, я забрался обратно в кровать. И впервые за много дней, а может быть, недель неожиданно почувствовал, что меня клонит в сон. И не только клонит. Я понимал, что способен наконец крепко уснуть, не страшась того, что обнаружу, проснувшись. Время страхов и боли для меня и Нортона ушло в прошлое.

Утром Дженис поспешила ко мне, и мы доставили Нортона в ветлечебницу на Вашингтон-сквер. Секретарь нас ждала и стала объяснять, что доктор Делоренцо еще не пришла. Я извинился за то, что мы пришли раньше назначенного срока, но сказал, что ветеринар нам не нужен. Нортон умер, и я хотел оставить его в лечебнице для кремации.

Женщина вышла из-за конторки и приняла у меня сумку. Глядя, как она уносит кота в заднюю комнату, я в последний раз всхлипнул. Но на этот раз не разрыдался, скорее подавился стоном. Дженис взяла меня за руку и утешающе, словно икающего ребенка, стала похлопывать по спине, пока я не успокоился. Когда секретарь вернулась с пустой сумкой, мы вышли на улицу, где уже начинался жаркий, сырой весенний день. Мы плотно позавтракали в закусочной на Бликер-стрит. Чокнулись стаканами с апельсиновым соком и, измотанные, с чувством сладкой горечи выпили за шестнадцать с половиной лет моей замечательной дружбы с Нортоном.

Теперь мне предстояло сделать несколько телефонных звонков, разослать электронные письма, чуть-чуть (или как следует) погрустить, сознавая, что небольшая, но ценная часть меня потеряна навсегда, хотя в остальном все будет продолжаться, как прежде.

Угу…

После смерти мой дорогой, любимый кот удивлял еще сильнее, чем при жизни.

Друзья, которым я звонил или посылал электронные письма, тут же сообщали новость своим друзьям, те — своим, и вскоре мне стали названивать все, с кем я когда-либо знакомился, говорил или о ком когда-либо слышал. Близкие друзья и родственники были опечалены не меньше меня. Во всех разговорах сквозило общее чувство: людям казалось, что они потеряли близкое существо.

Знакомый писатель Джон Файнштейн, тоже тот еще кошатник (однажды, узнав, что умерла одна из его кошек, он срочно прилетел к себев Мэриленд из Парижа, где освещал открытый чемпионат Франции по теннису), оставил на моем автоответчике такое сообщение: «Знаю, что ты грустишь, но не надо слишком убиваться, потому что ни у одного кота не было такой хорошей жизни, как у твоего». А его жена Мэри прислала следующие замечательные слова: «Все Файнштейны думают о тебе. Вчера Дэнни (их младший сын) спросил, не сможет ли Нортон стать котом его бабушки на небесах? Мы решили, что тот, кто, как Нортон, много путешествовал, найдет свой путь в загробной жизни, и ответили Дэнни, что кот, которого так искренне любили, сумеет подружиться с кем угодно». Из Парижа позвонил и выразил соболезнования Роман Полански. «А какие у нас с Нортоном были потрясающие обеды», — грустно вспомнил он. Норм Стайлз, который, не считая нас с Дженис, знал Нортона лучше всех, заметил: «Удивительно, как наши кошки врастают в самые незначительные аспекты нашей повседневной жизни». Именно это сказала Дженис, когда я начал извиняться за то, что так сильно грущу и так глубоко горюю. «Он был не просто твоим котом, — втолковывала она мне. — Он находился с тобой практически двадцать четыре часа в сутки. Участвовал в твоей общественной, домашней и творческой жизни. У тебя ни с кем не было такой всеобъемлющей связи, как с ним».

Юный Чарли Элдерман позвонил и, как всегда, поддержал. «Он умер хорошей смертью», — сказал он, и я с ним согласился. Его мать Нэнси рассказала, что когда через несколько дней сыну задали в школе написать биографию, он начал словами: «Мой первый друг умер, когда ему исполнилось шестнадцать лет». Он, конечно, имел в виду Нортона, который на самом деле был самым первым другом Чарли. Они познакомились, когда мальчику было всего несколько дней от роду.

Бен Игл, парень немного старше Чарли и сын моего закадычного друга Пола, написал мне, что посвятил Нортону часть своего сайта в Интернете.

Все стало приобретать лавинообразный характер, когда мне позвонил журналист из «Нью-Йорк таймс» Джеймс Бэррон. Он узнал о смерти Нортона (скорее всего от моего агента Эстер, у которой есть своя кошка шотландской вислоухой породы Тейт и которая приняла кончину Нортона почти так же тяжело, как я) и сказал, что хотел бы написать некролог. Он застал меня врасплох, но, должен признаться, мне пришлась по душе мысль, что Нортон станет первым котом, о чьей смерти известит солидная газета. Уверен, Нортон тоже был бы в восторге. Бэррон проделал отличную работу. Он полностью проникся духом наших с Нортоном отношений. Больше всего мне понравился его забавный ход — он в шутку подал материал так, будто Нортон был человеком, а не домашним животным (хотя именно так я и думал о своем коте). Привожу целиком текст, но хочу отметить любимую строку в конце: «После себя Нортон оставил, кроме мистера Гитерса, его подругу Дженис Доннауд». Уверен, Нортону бы это понравилось.

Нет сомнений, из нас двоих Нортону даже после смерти отводилась главная роль. Вскоре после того, как я ответил на вопросы автора некролога, мне из редакции «Таймс» позвонила женщина и сказала, что они хотели бы вместе с текстом поместить фотографию моего кота. Я ответил, что мне надо поискать. Но у них поджимали сроки сдачи материала, и она попросила поторопиться. Я сказал, что если мне пришлют курьера, я что-нибудь подберу. Однако и на это могло не хватить времени. Женщина сказала, что уточнит и перезвонит. Через пять минут снова раздался звонок. Говорила та же женщина из «Таймс».

— Не беспокойтесь, — сказала она. — Мы нашли фотографию Нортона в своем архиве.

— Вот это да… — удивился я и, прежде чем она повесила трубку, спросил: — Из чистого любопытства: а моя фотография у вас есть?

— Догадайтесь, — последовал ответ.

В память о коте, который прославился.

В субботу умер маленький серый вислоухий кот, чьи приключения были описаны в двух книгах. Ему было 16 лет, сообщил нам писатель Питер Гитерс — человек, который с ним жил.

У Нортона были проблемы с почками и рак, объяснил нам мистер Гитерс, сотрудник издательства «Рэндом-Хаус», автор романов и киносценариев.

— Его подарила бывшая подружка, — рассказал он. — Я в принципе не любил кошек. Она привезла его из Лос-Анджелеса и отдала мне. У нас сразу же установились тесные отношения.

Вскоре человек и кот стали повсюду разъезжать вместе. Одна из первых поездок состоялась на недельную читательскую конференцию в Сан-Диего, штат Калифорния. Во время симпозиума редактор издательства «Баллантайн букс» Леона Невлер выразила обеспокоенность, что мистер Гитерс оставляет кота без присмотра и без поводка у плавательного бассейна в отеле.

— Она не могла взять в толк, почему я не волнуюсь, — продолжал мистер Гитерс. — А мне стоило лишь встать на то место, где я его видел в последний раз, свистнуть, и он тут же выскакивал из кустов.

Мистер Гитерс рассказал ей, что Нортон летал на «Конкорде», жил в отеле с видом на панораму парижских крыш (и с выходом из окна на соседние крыши), встречался с режиссером Романом Полански и актером Харрисоном Фордом.

Леона Невлер воскликнула:

— Вам следует написать об этом книгу!

— Мне полагалось держать руку на пульсе американской культуры, — вспоминал вчера мистер Гитерс, — но я отнесся к этому совершенно несерьезно. Только бросил: «Ладно».

Но мисс Невлер связалась с Эстер Ньюберг, агентом мистера Гитерса, и на книгу был заключен договор. За первым томом, опубликованным в 1991 году, в 1993-м последовал второй — «Кот и хозяин. История любви: продолжение».

Вскоре спутник мистера Гитерса по путешествиям стал настолько знаменит, что ему доходили письма с адресом: «Нортону, Саг-Харбор, штат Нью-Йорк». Он занял достойное место в Хэмптонсе. Его узнавали по всей Европе. Однажды во время прогулки по Амстердаму — мистер Гитерс шел, а Нортон ехал у него на плече — к ним подошли и спросили: «Это тот самый кот, который ездил в Париж?»

Естественно, это был тот самый кот. И как известно читателям мистера Гитерса, кот, который обладал ярко выраженной, своеобразной индивидуальностью. Как заметила мисс Ньюберг, «он был независимым, но без высокомерия».

После себя Нортон оставил, кроме мистера Гитерса, его подругу Дженис Доннауд.

Как только «Таймс» объявила, что Нортон покинул земные пределы, все пришло в неистовство. Другие средства массовой информации подхватили новость, и о смерти Нортона написали «Ю-Эс-Эй тудэй» и благодаря «Ассошиэйтед пресс» сотни местных газет по всей стране. Журнал «Пипл» не только посвятил памяти Нортона целую страницу в номере, который вышел через десять дней после смерти кота, в сдвоенном выпуске в конце года его упомянули в рубрике «Видные смерти». Там (его снимок был сделан на ферме Суитуотер во время нашего последнего путешествия) он оказался в компании джазмена Мела Торме, бейсболиста Джо Ди Маджо, Раисы Горбачевой, оскароносного актера Джорджа Скотта, баскетболиста Уилта Чемберлена, короля Хуссейна, Стэнли Кубрика и, что меня особенно порадовало, испанского чревовещателя сеньора Венсеса, прожившего сто три года. Я усмехнулся, понимая, что моему приятелю очень бы понравилось, что в заметке не последовало разъяснений, кто он такой, — слов вроде «звезда „Истории любви“» или чего-то этом роде. Под фотографией стояло: «Литературный персонаж — искатель приключений», был приведен возраст — 16 лет, а далее замечательная эпитафия Риты Мэй Браун: «Он был рожден котом, а умер джентльменом. Обладал превосходными манерами и был чудесным спутником». Я бы сам не сказал лучше.

Мне позвонила знакомая Линда, с которой мы не общались несколько месяцев. Она сказала, что услышала о смерти Нортона и хотела выразить, насколько это ее опечалило. Я спросил, откуда ей стало известно — из некролога в «Таймс»? Линда ответила, что слышала по радио. Моему изумлению не было предела.

— Что?!! — заорал я в трубку. И она рассказала, что ехала в машине из загородного дома по скоростному шоссе Лонг-Айленда и слушала новостную станцию 880, когда сообщили, что Нортон (его назвали «легендарным котом, который ездил в Париж») скончался. Линда чуть не съехала с дороги, но взяла себя в руки и, продолжая путь, прослушала тридцатисекундный некролог, посвященный известному на весь мир вислоухому шотландцу.

Я немедленно позвонил Дженис рассказать ей об этом и, качая головой, заметил:

— Ты хоть понимаешь, что когда умру я, о моей смерти не станут полминуты говорить по радио.

— Понимаю, — сочувственно ответила Дженис. — Очень хорошо понимаю.

Потоком хлынули обычные и электронные письма. Без преувеличения скажу, что получил их не меньше тысячи — люди скорбели и выражали соболезнования по поводу кончины Нортона. Писали авторы, с которыми я работал, коллеги по издательскому делу, но особенно друзья. Писатель Боб Рейсс, которого я издавал и с которым иногда играл в покер, прислал такие слова: «Я считал Нортона не домашним животным, а вашим другом. В этот день печали примите мои соболезнования». Агент, которую я почти не знал, но которая видела Нортона на разных сборищах в «Рэндом-Хаусе» и на паре читательских конференций, написала: «Он был воплощением нездешней мудрости. Такого больше не встретить. Скорблю с вами». Энн Кинг, у которой Нортон оставался на выходные, когда мы с Дженис ездили в Сан-Франциско, благодарила за то, что ей позволили провести с ним те несколько дней. Я получал письма от торговцев, в чьи магазины приходил за покупками вместе с котом. Вот что написала женщина, которая купила мою старую квартиру и которая почесывала и гладила Нортона, пока размышляла, стоит ли ей соглашаться на запрашиваемую мною цену: «Хотя я видела его только дважды, Нортон произвел на меня глубокое впечатление. В нем было что-то неземное. Я всем рассказываю, что была знакома с ним. Он был поистине уникальным котом».

Одно из моих любимых писем прислала хорошая подруга Бекки Окрент. В конверте оказалась черно-белая фотография, на которой был изображен юноша с котом на плече. На обратной стороне был напечатан комментарий. Кота звали Миссис Чиппи. Он был самцом и принадлежал Генри Макнишу, плотнику с корабля «Эндьюранс», на котором сэр Эрнест Шеклтон ходил в свою знаменитую антарктическую экспедицию. Юноша на снимке был не Макнишем, а другим моряком из команды — Персом Блэкбурном. «Не хочется думать, — писала Бекки, — что случилось с Миссис Чиппи, когда команде пришлось покинуть корабль. Надеюсь, на кошачьих небесах у них с Нортоном будет о чем потолковать и за кружкой пива поделиться рассказами о своих приключениях».

Знакомая и большая любительница кошек Шарон Макинтош прислала по электронной почте такие мудрые слова: «Думаю, нам позволена лишь временная опека кошек. Хотя я не верю в небеса для людей, всегда считала, что наши дорогие кошки встречаются на своих небесах, где вдоволь кошачьей еды и нет блох. Мне кажется, кошки больше чем люди хотят умереть достойно и с любовью. Ты позволил Нортону и то и другое».

Когда рак у Нортона стал прогрессировать, я сообщил об этом очень немногим, в том числе и двум женщинам на Сицилии, Ванде и Джованне Торнабен, чью поваренную книгу я издал. Ванда, мать Джованны, как только узнала о болезни кота, отправила мне следующий факс:

Уважаемый Питер!

Джованна перевела мне ваше письмо, а теперь переводит мое к вам. Мне глубоко понятны ваши чувства к Нортону. Я сама испытываю такие же к Пуффо [ее собаке]. Ему теперь четырнадцать лет, и я не представляю жизни без него. Поэтому сообщайте, как только будет возможность, новости о здоровье Нортона. Для меня он не только ваш любимый кот. Он таинственный посредник, которым решил воспользоваться Господь, чтобы отчасти изменить мою жизнь.

Когда Нортон умер, мне пришли самые трогательные письма из всех, что я получал: одно от Ванды, другое от ее дочери. Я ни слова в них не изменил. Пусть они не совсем совершенны в отношении английского языка, зато в них все в порядке с чувствами. Ванда писала:

Уважаемый Питер!

Мой долгий жизненный опыт говорит, что ничто не утешит вас после потери Нортона и вам долго не удастся заполнить пустоту, которую он оставил в вашем сердце и вашем доме. Дело в том, мой друг, что наши любимые животные — это зеркала, в которых отражается, какими мы, люди, могли бы быть, но часто не становимся. Когда они уходят, то уносят с собой нашу лучшую часть: нежность, огромную любовь, которую мы выражаем просто взглядом и тайными словами, что шепчем в пушистое ушко, словами, которые они, безусловно, понимают, уносят счастливые моменты и пережитые вместе горести. У Нортона была замечательная жизнь, и он сделал вашу жизнь замечательной. Не сомневаюсь, он научил вас понимать себя, как не смогла бы тысяча человек Хочу рассказать, что случилось много лет назад, когда умерла моя маленькая кошечка Лилли. Я спросила у моего доктора и друга Винченцо: «Как ты думаешь, я могу считаться нормальной, если переживаю сильнее, когда умирает животное, чем когда умирает человек?» Он улыбнулся и ответил: «Нет, не можешь… хотя… хотя…» — Его глаза погрустнели, он определенно вспомнил о своей собаке Арго, похороненной на вершине горы в Мадони, где теперь покоится и прах самого Винченцо. Моя огромная «ненормальность» заставляет меня страдать и сегодня. Ваша боль, Питер, — это моя боль.

С любовью, Ванда.

От себя Джованна приписала внизу на этом же листе.

Я перевела мамино письмо, и, поверьте, писать было трудно, потому что я все время плакала, жалея Нортона. Для меня он останется навсегда ироничным, независимым существом, которое несколько лет назад разгуливало и скакало по столам нашего ресторана. Останется навсегда живым под сицилийским солнцем, живым, как наша дружба.

Доктор Джонатан Турецкий направил мне замечательные строки, часть которых я здесь привожу:

«Я искренне опечалился, узнав о кончине Нортона, хотя сознаю, что сам ему никогда особенно не нравился. За годы практики я научился не принимать слишком близко к сердцу неприязнь некоторых моих пациентов. Прекрасно понимаю, это не личное, просто многие не в состоянии принять принцип, что приходится заниматься неприятными вещами для их же блага. Я же довольствуюсь сознанием, что помогаю им».

К письму он приложил трогательную статью, которую написал несколько лет назад на смерть своей собаки. Позвонил Марти Голдштейн и рассуждал о духе Нортона, который, как он утверждал, никогда меня не покинет. Дайана Делоренцо написала: «За то короткое время, что я его знала, он глубоко меня тронул… Человек должен быть счастлив, если встретился в жизни с такой любовью, как Нортон. Вы благословенны, что были друг у друга». Доктора Турецкий, Пеппер и доктор Делоренцо с коллегой доктором Лукас внесли пожертвования от имени Нортона (Турецкий и Пеппер — ветеринарному факультету Тафтского университета, Делоренцо и Лукас — ветеринарному отделению университета Пенсильвании). Кроме них, многие другие сделали пожертвования от имени Нортона ветеринарным лечебницам. У меня появилось ощущение, что недалеко то время, когда на День труда состоится мой личный благотворительный телемарафон.

Мне звонили и присылали письма руководители компаний и официанты, которым довелось обслуживать Нортона в ресторанах, выражали соболезнование сталкивавшиеся с ним обычно циничные, видавшие виды журналисты. Но, как ни странно, масса писем приходила от незнакомых людей, желавших поделиться своей печалью и сказать, как Нортон тронул их и даже изменил их жизни.

Многие считали, что должны разделить мою скорбь или рассказать мне о своих потерях. В большинстве писем чувствовались доброта и участие, и я был поражен, до какой степени Нортон вошел в жизнь их авторов. Но не меньше меня поразило то, как много людей понимали Нортона не хуже меня. Мне писали такие слова: «Нечего говорить, что сегодняшний некролог в „Ю-Эс-Эй тудэй“ меня потряс и я весь день провела в слезах», или: «Узнав, что Нортон ушел из жизни, я испытал гнетущую тоску», или: «Хотя я лично с ним не знакома, но по книгам знала и любила», или «Господи! Товарищ сообщил мне по электронной почте о смерти Нортона, и я никак не могу прийти в себя!»

Многие писали о своих кошках и о том, какое испытали горе, когда те скончались. Большое количество писем начиналось словами: «В моей жизни тоже был Нортон», — после чего следовал рассказ, какую радость приносили хозяевам их Плюшечки, Джуджубики и Снежки. Были подробные описания человеческого горя, вызванного страшными болезнями, внезапными авариями и бегством их любимцев. Некоторые истории показались мне довольно мрачными, но я понимал: авторы прислали их, чтобы показать, что, несмотря на всю свою скорбь, я не единственный, кто испытал подобные чувства. Образовалось кошачье сообщество, и я стал его частью, а в центре находился Нортон.

Было много таких, кто испытывал потребность просто отдать дань любимому представителю кошачьих и признаться, как им грустно, что Нортон ушел из жизни. Некоторые заверяли меня, что Нортон — «бессмертный кот» и будет вечно жить не только во мне, но и в сердцах всех его почитателей. Вскоре я обнаружил, что многие кошачьи организации — и, естественно, Ассоциация шотландской вислоухой породы, где Нортон считался богом среди сородичей, — выложили новость о его смерти на свои сайты. Некоторые даже разослали членам специальное уведомление. Люди были потрясены до глубины души. Я получал от заводчиков заманчивые предложения: мне обещали котенка бесплатно, если бы я решил снова завести себе домашнего любимца. Люди благодарили меня за то, что я открыл им путь к счастью, познакомив с шотландской вислоухой породой (их оказалось так много, что я стал подумывать, не написать ли мне книгу «Дао вислоухих»), И еще было много таких посланий: «Потрясен. Не знаю, что сказать. Надеюсь, вы держитесь».

От одной супружеской пары я годами регулярно получал письма. При первом нашем знакомстве они рассказали мне, что у их маленькой дочки проблемы с умственным и эмоциональным развитием. Единственное, чем можно было привлечь ее внимание и заставить улыбнуться, — почитать из моей книжки о коте, который ездил в Париж. Время шло, супруги информировали меня, как идут дела у их девочки, а они шли довольно неплохо. Неизменным было одно — ее привязанность к Нортону. Когда он умер, они рассказали мне, как грустил их ребенок, но свято верили, что положительные сдвиги у дочери — это заслуга кота.

Были письма, правда совсем немного, написанные от имени кошек. Одно из типичных начиналось так: «Дорогой мистер Гитерс! Меня зовут Джинджербел. Мне четыре года, я из породы бесхвостых кошек, живу с хозяйкой Дилайлой Хеффенфеффер. Я очень огорчился, прочитав о смерти Нортона. Он был моим кумиром».

У меня хранится страница кошачьих хайку, и должен сказать, среди них есть довольно забавные. А особенно мне нравятся вот эти:

Маленькие отважные плотоядные

Расправляются с сосновыми шишками

и москитами,

Боятся пылесоса.

или:

Правило на сегодня:

Коснись моего хвоста, я потрусь

о твою руку.

На завтра другое правило.

или:

Хочу на улицу.

О нет! Помогите! Я уже там!

Пустите обратно, мне здесь неприятно.

Но любимое, разумеется, такое:

Большие вовсю храпят.

В комнатах холодно и темно.

Время чемпионата по хоккею!

У меня скопилось множество кошачьих комиксов и шуток, большинство из них забавные, хотя почти все шутки кончаются так «И собака довольна, и кошке наплевать».

Разумеется, было достаточно посланий от людей набожных. В большинстве своем добрые и теплые, и я был благодарен за хорошие слова, которые в них содержались.

Авторы многих таких писем знали или предполагали, что я не разделяю их верований, но все же присылали то, что им казалось подходящим, — молитву, стихотворение или слова утешения. (Для сведения, я получил и несколько посланий, в которых вновь всплыло слово «ад». Лучше всего запомнилось одно, довольно язвительное. В нем говорилось, что я наверняка кусаю себе локти, потому что Нортон отправился на небеса, а мне, язычнику, дорога туда заказана. И поделом. Вел бы себя по-другому, мы с котом могли бы встретиться. А так… никаких шансов! Я хотел написать автору и спросить: неужели такая непомерная злоба открывает ему путь в райские высоты? Но поступил разумнее — просто выбросил письмо.)

Мне присылали информацию о консультантах и группах поддержки для потерявших любимых животных, но я с ними не связывался. Не мог представить, как стою перед компанией безутешных людей и произношу: «Привет, я Питер. Я лишился кота».

Кто-то отправил мне копию страницы из брошюры здоровья клиники Майо, посвященную горюющим по умершим животным. В ней содержались подсказки, что говорить приятелю, только что лишившемуся четвероногого друга. Надо проявлять сочувствие: «Огорчен твоей утратой». И ни в коем случае не советовать: «Ты же можешь завести другого кота». Полезная информация, решил я.

Из этого же источника я почерпнул, что буду удивлен глубине своего горя. В этом авторы были на сто процентов правы, отдаю им должное. Узнал, что для лиц, лишившихся четвероногих друзей, существуют «горячие линии» поддержки, книги, видео и сайты в Интернете, которые помогают пережить потерю.

Не представлял, что потеря животных настолько масштабный бизнес. Поразился количеству поступивших мне духовных сочинений, купленных в магазинах, где они продаются именно по такому поводу. Большинство из них не просто о смерти и умирании, они рассчитаны на людей, только что похоронивших своих четвероногих питомцев. У меня скопилась масса вычурных открыток с надписью: «Скорбим о вашей потере такого необыкновенного кота». Многие из них были выпущены компанией с названием «Любовь к животным» (где буква «о» в слове «любовь» изображалась в виде сердца). На фотографиях кошки сидят на подоконниках, на них из окон струится солнечный свет и создает небесный ореол. Другие умиротворенно нежатся на мягких подушках. Почти все стихотворения на открытках о том, что мы должны вновь и вновь наполнять миску жизни, гладить мяукающий дух, который продолжает жить, и позволить, чтобы в сердце навечно отпечатались следы нежных лапок любимца.

У меня много экземпляров проникновенного стихотворения «Мост радуги». Штук пятьдесят, не меньше, пришло по почте. В нем благородные чувства, но как только я дохожу до описания лугов и холмов, где резвятся наши сердечные друзья, неизменно ощущаю легкую тошноту. Меня вообще мутит от словосочетания «сердечные друзья». Хотя я и не верю, что Нортон взошел на небеса по радуге, но этому стихотворению обрадовался. Оно помогло мне разобраться с собственными чувствами и мыслями. Принять факт, что мы живем и умираем. И даже если то, что происходит между рождением и смертью, несовершенно, — это все, что у нас есть, и мы должны ценить свою жизнь. Точка. Пусть кто-то не согласится, но осознание этого принесло мне утешение. Мне не придется тоскливо грезить о радостном воссоединении на зеленых травянистых лугах где-то на небесах.

Я горевал о своем коте и горевал спокойно. Утешало то, что я понимал и принимал факт, что моя печаль реальна. И искренне прочувствованна. Я оплакивал то, что потерял, но радовался тому, что когда-то имел. Не хотел тешить себя, притворяясь, что существует нечто большее, чем было в наших отношениях с Нортоном. Или что это нечто когда-нибудь наступит.

Мне больше ничего не нужно.

То, что мы имели, было достаточно прочно, чтобы длиться вечно.

Примерно через неделю после смерти кота мне предстояло идти в ветлечебницу за прахом. Не могу сказать, что эта перспектива меня радовала, но когда мне позвонили и сообщили, что все готово, я сходил и забрал. Секретарь отдала мне маленькую серую картонную коробочку, которая практически ничего не весила и была, словно рождественский подарок, обвязана красной лентой. На ярлычке значилось, что данная упаковка — дар Агентства кремации животных и содержит прах любезного сердцу Питера Гитерса упокоившегося кота Нортона. Я для разнообразия пошмыгал носом и понес прах домой.

Но по пути обратно совершил возвышенный и сентиментальный поступок. Задержался у собачьей площадки на Вашингтон-сквер. Сел на лавочку, где мы обычно отдыхали с Нортоном, водрузил коробку на колени и, откинувшись, подставил лицо солнечным лучам. Там я провел немало времени, а затем, если честно… почувствовал себя немного глупо. Я не из тех, кто обычно способен на подобные жесты. Не понимаю, зачем пришел туда. Наверное, сказать «до свидания». Пришел, конечно, ради себя. Но и ради Нортона тоже.

С тех пор как кот умер, меня спрашивали, собираюсь ли я организовать поминальную церемонию. Сначала я отвечал «нет». Ведь более чем ясно объяснял, какого мнения о навязываемых ритуалах. Но на меня давили со всех сторон. И Дженис наконец сказала, что это совсем не плохая мысль. Его прах у нас, его следует захоронить. Так давай устроим то, что понравилось бы Нортону, и соберем людей. Она меня не убедила, и я сказал, что подумаю.

Через несколько дней мы поехали на выходные в Саг-Харбор. Я достал коробочку с прахом и открыл — внутри находился разноцветный жестяной контейнер. А в нем — то, что некогда было моим котом. Подошла Дженис и положила мне руку на плечо. Я сказал ей, чтобы она начинала обзванивать людей и приглашать в воскресенье на поминки. Когда она спросила, что заставило меня передумать, я ответил — две вещи. Во-первых, я хочу пригласить только тех, кто реально разделял с Нортоном трапезы. Позвать его друзей. У него их было много, и они заслужили, чтобы им дали возможность сказать ему «прощай». Во-вторых, это шанс раз и навсегда развенчать любимую Зигги и ставшую классической цитату из моей бывшей подружки: «Бывают такие моменты, когда юмор неуместен». Хочу, объяснил я, поделиться с теми, кто придет, всем, что случилось с момента смерти Нортона. Чтобы они, как и я, прочувствовали то благоприятное влияние, которое он оказал на жизни людей. Чтобы, как и я, посмеялись над многим, что случилось с того ужасного субботнего утра, когда он испустил последний вздох.

В воскресенье утром двадцать пять человек разместились на нашем заднем дворе. Мы чудесно позавтракали на свежем воздухе, выпили немного шампанского, а затем я сказал короткую речь.

Я уже упоминал, что не силен в панегириках. Но на этот раз справился довольно успешно. Несколько раз запинался, начинал сначала, много кашлял, чтобы скрыть, как дрожит голос. Но за исключением концовки, когда пришлось вмешаться Дженис, сделал все, как надо. Признался, что чувствую себя глупо, устраивая поминки по коту, сказал, что вряд ли сделал бы то же самое ради человека, и объяснил, почему так поступаю. И почему пригласил именно их. Рассказал, что произошло с восьмого мая, — про некрологи, письма, нелепые стихотворения и несравненный поток любви. Несколько раз раздавался смех, и думаю, я был не единственным во дворе, кто пролил слезу. Затем сказал, что мне пора закругляться, потому что если я буду продолжать, то не просто разревусь, а стану достойным кандидатом на роль нового комического супергероя Плаксы. Я напомнил, что мой кот любил этот сад, и предложил оставить его в нем.

Так мы и поступили — похоронили Нортона, рассыпав его прах под его любимой магнолией посреди его любимого сада.

Я писал эти заключительные строки через полтора года после смерти Нортона.

Но мне все еще регулярно приходили обычные и электронные письма, звонили по телефону люди. Некоторые, только что узнав печальную новость, огорченные, спешили выразить соболезнования. Другие, незнакомые, хотели сказать, что помнят меня и Нортона, спрашивали, как я держусь и не завел ли другого кота.

Из посланий, поступивших после погребения Нортона, мне больше других понравилось письмо от человека из Северной Калифорнии, который начал писать мне, прочитав первые две книги. Когда я открыл конверт, оттуда выпала двадцатидолларовая купюра. Я выудил письмо и прочитал, что подходит трехмесячная дата со времени смерти Нортона, и я должен воспользоваться этими двадцатью баксами, чтобы пойти и напиться.

Я написал ему благодарственное письмо и вернул деньги. Но советом воспользовался и не раз помянул рюмкой печальное событие.

Другого кота я пока не завел, точно не знаю почему. Отчасти потому, что боюсь. Нортон был таким удивительным животным, и между нами установилась такая тесная связь, что я не уверен в собственных чувствах, если новый кот окажется не настолько удивительным, а наша связь будет не настолько крепкой. Опасаюсь, как бы не получилось нечто похожее на сцену с лангустом из кинофильма Вуди Аллена «Энни Холл». Вроде бы все то, да не то. Возьму его в поездку, рассчитывая, что он будет вести себя, как Нортон, а он запаникует в самолете и станет одним из тех котов, о которых пишут, что они прожили три недели в багажном отделении, прежде чем их отловил уборщик. И еще: жизнь без кота свободнее. Никакой ответственности. Никакой возни с переносными кошачьими туалетами. Не надо спешить по вечерам домой, чтобы кот не подумал, что тебя сожрали хищники. Не сомневаюсь, что заведу когда-нибудь. Когда настанет время.

Когда буду готов сам.

То, что произошло с моим котом, — долгая, счастливая жизнь, за которой последовала быстрая и относительно безболезненная смерть, — это не трагедия. Это то, что рано или поздно, так или иначе, случается со всеми. Смерть ставит предел жизни, это естественно, и с этим ничего нельзя поделать, но, мне кажется, я до сих пор грущу. Проходит время после смерти любимого существа, и человека посещает мысль, что это навсегда, и когда это случается, появляется чувство всепоглощающего одиночества и сиротства. Раны затягиваются, но шрамы остаются.

Прошлой зимой я снова ездил в Гандживеккьо, месяц провел с друзьями на Сицилии, написал новую книгу. Все было замечательно, но в то же время странно и грустно без Нортона. Меня кормили по-царски, я знакомился с эксцентричными сицилийцами, слушал потрясающие рассказы. Творческая, безмятежная атмосфера, почти возвышенные переживания. Но каждый раз, когда я открывал дверь коттеджа, так и ждал, что мой кот на улице и сейчас сердито мяукнет, потому что я забыл впустить его в дом. Такое случается часто. Сразу после его смерти не проходило и часа, чтобы я не оборачивался на звук, — мне казалось, что Нортон трется о ножку кровати или пытается открыть шкаф и добраться до кошачьих лакомств. Садясь за компьютер, я машинально освобождал для него место. И только потом соображал, что место некому занять. Это происходит до сих пор. Не каждый раз — слишком много месяцев прошло. Но иногда.

Еще долго после смерти Нортона его маленькая черная подружка прибегала во двор и искала своего приятеля. Он не выходил играть, и она ждала около задней двери. А иногда прокрадывалась в дом проверить, не прячется ли он где-нибудь внутри. Она до сих пор появляется во дворе, но думаю, больше ничего не ждет. Просто это место нравится кошкам. И если мы с Дженис дома, то гладим ее и говорим, как она потрясающе выглядит.

С год назад я был в Лос-Анджелесе и остановился в отеле «Времена года» — одной из любимых гостиниц моего кота. Это был какой-то кошмар. Стоило мне выйти из машины, как дежурный на парковке подошел и широко улыбнулся:

— Добро пожаловать, мистер Гитерс. Нортон с вами?

Я пробормотал, что не со мной. Что, к сожалению, он умер.

У дверей удивился привратник:

— Неужели без кота?

Я покачал головой и, немного смущаясь, объяснил:

— Без кота, мой кот умер.

В вестибюле меня окликнула консьержка:

— А где же Нортон?

То же самое спросил портье, таскавший в мой номер пакеты с кошачьими туалетами. Подойдя к конторке регистратора, я был уже настолько на взводе, что когда со мной просто поздоровались и улыбнулись, я не выдержал и завопил:

— Он умер! Вы слышите, он умер!

Теперь во «Временах года» меня принимают далеко не с тем радушием, как это было, когда я останавливался там с Нортоном.

Несколько месяцев назад мне случилось позвонить на ферму Суитуотер, и я сообщил ее владельцу Рику, что Нортон умер. Он ответил что-то вроде:

— И нас смерть не обошла стороной.

Я ожидал, что он скажет, что почил козел, но когда поинтересовался, кого они потеряли, Рик сказал:

— Грейс.

— Грейс?! Вашу жену?! — воскликнул я.

Рик подтвердил и рассказал, что несколько месяцев назад она почувствовала боль в желудке. Боли не проходили три дня, только становились хуже, и она обратилась к врачу. У нее обнаружили рак желудка. Через три недели все было кончено.

Женщина, позвонившая мне сказать, что слышала по радио объявление о смерти Нортона, тоже недавно умерла. Вот видите, это случается не только с кошками. Умер от СПИДа мой давнишний друг. Брат товарища погиб в авиакатастрофе.

Все меняется. Люди умирают. Но жизнь продолжается. И это, должно быть, хорошо.

В этом году весеннее путешествие состоялось на Кубу — самое потрясающее из всех мест, в каких я только побывал. Мы курили сигары и выпили немало выдержанного рома, познакомились с добрыми, мужественными людьми, послушали замечательную, проникновенную музыку в стиле сальсы. Субботним вечером мы провозгласили тост не только за Белль. Бокалы с мохито были подняты за маленького серого вислоухого шотландца. Мы порадовались, что мы там, где есть, с близкими друзьями и чертовски хорошо проводим время.

Несколько недель назад мы с Дженис ездили в Париж. Обедали с Романом Полански и его женой Эммануэль, видели двух их прекрасных детей, останавливались в отеле «Тремуаль», ели в ресторане «Ами Луи» изумительных цыплят и еще более изумительный картофельный пирог — что может быть лучше? Мы ходили по магазинам, гуляли по любимым местам, делали вид, что говорим по-французски. Все, казалось, было как в старые времена. Только не хватало женщины из антикварной лавки, где я встретил Марчелло Мастроянни. Этот магазин исчез. Да еще каждый раз, когда я спускался по лестнице в вестибюль отеля и видел на стуле кота, возникала мысль: «Да это же Нортон. Как ему удалось выскочить из номера?»

И только потом я вспоминал, что он не выскакивал из номера.

Но, думая о коте, я по большей части размышлял, насколько лучше он сделал мою жизнь, потому что был в ней.

Благодаря его существованию многое для меня стало возможным, и он многому меня научил. Любви, умению строить взаимоотношения, независимости, научил ценить приключения. И в конце жизни продемонстрировал, что можно умереть мирно и с достоинством. До некоторой степени так, как скончался сам. Кот продемонстрировал мне, что можно уйти с любовью и без страха, и это очень ценный урок.

Он означает, что даже если грусть неизбежна, жизнь не так уж плоха.

Через несколько недель после его смерти я заказал маленький памятник и поставил на могиле в саду. На нем выбито:

НОРТОН

К.К.Е.В.П.

Чтобы вы неделями не ломали голову над значением букв, поясню: «Кот, который ездил в Париж».

Камень до сих пор там и останется до тех пор, пока мне будет принадлежать дом. Я не хожу смотреть на него каждый день, когда нахожусь в Саг-Харборе. Но время от времени это делаю. Обычно провожу там несколько минут. Стою или сажусь неподалеку на лужайке на лавочку.

Чаще всего, когда я смотрю на могилу, у меня на глаза наворачиваются слезы.

И здесь, у могилы, я всегда улыбаюсь.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Казалось бы, что к этому моменту мне уже все должно быть ясно. Но я всего лишь человек и посему до сих пор поражаюсь, удивляюсь и недоумеваю, как и через несколько лет после кончины моему незабвенному вислоухому шотландскому приятелю удается давать мне уроки жизни, смерти и всего, что происходит с человеком.

Издание в твердой обложке «Кота, который будет жить вечно» вышло из печати седьмого сентября 2001 года. Я гордился этой книгой, считал, что она лучшее из всего мною написанного. Но ни одна книга не давалась мне с таким трудом. Когда конец уже близился, я уехал в Саг-Харбор и три недели провел в одиночестве — работал день и ночь, чтобы уложиться в срок. В уединении мне не только лучше писалось, я чувствовал, что в каком-то смысле это последний отрезок времени, который я провожу наедине с Нортоном. И я знал, что пишу о нем последнюю вещь, во всяком случае, такого объема. Мне хотелось, не превращаясь в шоумена, демонстрирующего в своей передаче на телевидении контакты с теми, «кто в мире ином», установить последнюю связь с дорогим существом, с которым жил бок о бок шестнадцать лет. Поставив точку в последнем предложении книги и выключив компьютер, я — те, кто прочитал весь текст, а не перескочил сразу к этой новой, еще более повышающей ценность книги части, могут предсказать, что было дальше: я остался за столом и, глядя на сад и на могилу Нортона, добрых двадцать минут рыдал. Собравшись и преодолев последний взрыв душевной слабости и решив, что могу держать себя в руках и миновать ступень, где одна мысль о Нортоне была способна повергнуть меня в слезы, я позвонил Дженис сказать, что все закончил. Она подняла трубку.

— Я… — продолжать я не мог, потому что прорыдал еще минут двадцать. Пообещал перезвонить, что сумел сделать часа через три, когда припадок истерии немного утих.

В следующие несколько месяцев рукопись читали многие люди. Первой за нее взялась мой агент Эстер (и, читая, ревела сильнее, чем я, когда писал. Дойдя до последней страницы, она позвонила мне часов в одиннадцать вечера. Я услышал в трубке приглушенные всхлипывания, сопение, шмыганье носом. Потом она пробормотала: «Я тебя ненавижу», — и повесила трубку). Затем с рукописью знакомились редактор, маркетологи, рекламщики. Всем она как будто понравилась, и перспективы казались радужными. Предварительные отзывы были хорошими, и седьмого сентября я появился в программе «Сегодня» Марии Соледад О’Брайен (от которой просто балдел). Больше всего меня пугала мысль о том, как бы, заговорив о Нортоне, не разреветься перед телекамерой. Тогда конец всем моим мужественным мечтаниям, что когда уйдет Пирс Броснан, я стану следующим Джеймсом Бондом. Но я выдержал, и мое достоинство практически не пострадало.

В понедельник 10 сентября мне домой позвонил издатель «Даблдэй/Бродвей» Стивен Рубин. В результате моего любовного свидания с Соледад (можете считать меня идиотом, но мне показалось, что она на меня тоже немного запала) «Кот, который будет жить вечно» оказался двадцатым в списке бестселлеров на сайте amazon.com, и «Нью-Йорк таймс» тоже собиралась включить книгу в свой список.

— Как бы не сглазить, — сказал Стив, — но, похоже, у нас на руках забойный бестселлер.

Но на следующий день было одиннадцатое сентября, а затем несколько месяцев мир шел к концу. Через какое-то время я решился сказать Стиву, что он сглазил не только мою книгу, но и Соединенные Штаты.

Я пишу об этом не для того, чтобы похныкать и пожаловаться, что террористы навредили продаже моего шедевра. Есть такая штуковина, которую я называю «взглядом в перспективе». Я живу на Манхэттене, не очень далеко от того места, которое некогда было Всемирным торговым центром. И поверьте, я не настолько эгоцентричен и себялюбив. Двенадцатого сентября я не лежал похороненным под тоннами обломков и не потерял в трагедии никого из родных и близких. У меня не было (и нет) причин на что-либо жаловаться. Но кое-что действительно нужно было предпринять — отправиться в рекламную поездку. Я так и поступил.

Сначала я хотел потребовать, чтобы тур отменили. Средства массовой информации не желали говорить ни о чем, кроме бактериологического оружия, грязных бомб, сибирской язвы и как мы нанесем ответный удар негодяям. (Раз уж мы этого коснулись, отвлечемся на секунду. При чем здесь сибирская язва? Почему никто не упомянул, что у нас нет ни малейшего представления, кто за все это в ответе, и мы даже близко не подошли к тому, чтобы выяснить, кто все это рассылал. Почему никто не вспомнил, как когда-то нас уверяли, что причина нашего вторжения в Афганистан — охота на Бена Ладена? Единственная причина. Потом мы его не нашли. И тогда нам сказали, что это не важно, нашелся он или нет, он больше не играет никакой роли. Ладно-ладно, не будем превращать данный текст в политический трактат. Есть гораздо более компетентные обозреватели, чтобы объяснять подобные вещи. Но я в своих книгах тоже люблю порассуждать с видом знатока и поэтому задаюсь вопросом: почему мы сначала решили, что все террористы — зло и в деле борьбы с терроризмом ты либо с нами, либо против нас. Впрочем, если ты даже против нас, но от тебя есть финансовая выгода, или мы по какой-то причине в тебе нуждаемся, особенно если ты связан с нефтью или голосами избирателей, тогда мы больше не считаем тебя плохим — пусть даже ты поддерживаешь террористов или сам террорист. Мы на это закрываем глаза и обращаем взгляд в другую сторону. Понимаете, я просто задаю вопрос.)

Ну да ладно…

Из-за неустойчивости положения в мире я понимал, что во время поездки останусь незамеченным прессой. Но у меня были обязательства выступить в книжных магазинах во многих частях страны, и я считал нечестным подводить людей, особенно тогда, когда их многие уже подвели. Все боялись летать (хотя не будем цинично обвинять всех отправляющихся в туры авторов — они скорее опасались двухчасовых очередей во время регистрации в аэропортах и связанных с этим неудобств). Я сомневался, не зная, как поступить. Не хотелось обижать и разочаровывать книготорговцев, но мне казалось, что говорить о моих тесных узах с покойным котом и о моей любви к нему немного неуместно. Уж очень как-то… мелко.

И я предпринял пробный тур — приехал в книжный магазин в Саг-Харборе. Очень нервничал, боялся появляться на публике, пока за час до выступления не переговорил со своей хорошей знакомой Эдриенн Харрис (соседкой, психологом, садовницей, бейсбольной болельщицей — что еще надо?). Я признался, что сильно трушу — уместна ли после произошедших событий моя речь, которая, хотя и о смерти Нортона, но задумывалась как забавная.

— Не представляю, — добавил я, — есть ли в эти дни у людей настроение слушать смешное.

И Эдриенн мне ответила:

— Ты серьезно? Да мы больше всего на свете мечтаем посмеяться.

Ее слова полностью оправдались. Не только в тот вечер, но и во время всей поездки по стране. Меня еще больше удивило, что люди не только с восторгом слушали смешное и всякие шутливые байки, они с готовностью обсуждали то, что я считал центральной темой книги. «Кот, который будет жить вечно» — рассказ не о смерти и не об утрате. Это книга о жизни и о том, как воспользоваться отпущенными нам сроками, чтобы возможно полнее оценить ее. Каким бы банальным ни показался сюжет, в нем содержалась близкая людям мысль, и они ее с готовностью восприняли. Личный рассказ о таком естественном событии, как потеря четвероногого любимца, был доступнее, чем всеобъемлющая трагедия одиннадцатого сентября.

Нортону, как всегда, удалось все расставить по местам.

После выхода книги из печати мне хлынул поток корреспонденции (за годы писательства на кошачьи темы я усвоил, что увлеченные кошатники с готовностью делятся переживаниями). Большинство писем были просто замечательными: сочувственными, трогательными, дружескими. Авторы рассказывали о своих потерях и о том, как книга помогла им перенести утрату — и двуногих, и четвероногих.

Одна тема поднималась чаще других. Скорее вопрос: завел ли я другого кота?

На данный момент ответ «нет». По причинам, которые я объяснял в книге.

Однако…

Я стал задумываться об этом. Впервые после смерти Нортона. И не просто задумываюсь. Уверен, что впущу в свою жизнь новое маленькое живое существо.

Я уже некоторое время испытываю такую потребность, и в последние дни она заметно окрепла. У меня состоялся разговор с приятелем, который по-настоящему меня взволновал. Приятель сказал, что решил не ездить в Европу из-за того, что в мире неспокойно, из-за того, что на Ближнем Востоке кошмар, из-за того, что сохраняется угроза терроризма, из-за того, что многие правительства нестабильны, и, если я правильно понял, даже из-за того, что актеру Чеви Чейзу предлагают новый телесериал. Он боялся уезжать из дома.

Боялся разлучаться с женой и детьми. Это заставило меня задуматься. Меня стало угнетать, что после стольких лет на земле люди не усвоили, что нельзя жить в страхе. Невозможно остановить жизнь из-за того, что мы боимся умереть. Или из-за чего-то другого. Если такое происходит, следовательно, победили плохие парни. Самолеты разбиваются — но разве это означает, что мы должны бояться летать? Машины попадают в аварию — что же, нам больше не садиться за руль? Люди погибают, переходя улицу, — нам перестать ходить? Террористы разгуливают с примотанной к груди взрывчаткой. Расстаются супруги, и конец не всегда бывает счастливым, даже любовь подчас приносит боль. Огромные корпорации, которые заботились бы о своих работниках, приказали долго жить — воротилы хапают миллионы, маленьких людей обирают. Ну и что? Во многих отношениях жизнь разочаровывает. Но не умирать же от этого.

Чем дольше я над этим размышляю, тем больше убеждаюсь, что речь идет не только о самых важных вещах: о семье, о смерти, об утрате. Но и о менее значительных, более банальных сторонах жизни. О нашем отношении к работе, к тем, за кого мы голосуем, к тому, за что стоим. И разумеется, о наших ежедневных отношениях с людьми и, рискну сказать, с животными.

Мне доставили удовольствие шестнадцать с лишним лет, проведенных с Нортоном. Я его любил.

Будет ли мой следующий кот таким же выдающимся и замечательным? Возможно, нет. Будет ли способен оказать поддержку, как удавалось Нортону? Ведь я к этому привык. Не исключено, что не будет. Но разве это означает, что мне следует бояться попытки завязать новые длительные отношения с еще одним котом?

Определенно не следует.

Эти отношения будут другими, но тоже доставят мне удовольствие.

И понравятся годы — сколько бы их ни было — которые я проведу с новым, вошедшим в мою жизнь другом.

В этом я уверен. Следовательно, готов совершить прыжок.

Я ясно представляю Нортона, особенно в то время, когда он был котенком. Он никогда не отличался особенной прыгучестью, но прыгать любил. Помню, однажды кот сидел на высоком кухонном столе, который располагался рядом с входной дверью в мою квартиру. По какой-то причине эта дверь осталась открытой. Я заметил, что Нортон смотрит на ее верхний срез — узкую планку футах в восьми над полом. Стол был высотой фута три. Недурной прыжок, учитывая, что площадка для приземления была не шире двух дюймов. Я наблюдал, как Нортон весь подобрался и принял позу кота-готового-к-прыжку. Помнится, я сказал ему:

— Ты совершаешь ошибку. У тебя не получится.

А он ответил взглядом, в котором, без сомнения, читалось: «Ты так считаешь?»

Затем прыгнул. Качнулся, чуть не упал, но выпрямился и устоял. С точки зрения сегодняшнего дня не важно, прыгнул он тогда или нет. Но факт остается фактом — он это сделал.

Прыгнул.

И был чертовски счастлив, что прыгнул.

Вот и я к этому готов. Прыгнуть и порадоваться этому. Думаю, мы все должны так поступать.

Последний урок, который я усвоил у Нортона.

Спасибо, приятель.

Примечания

1

Небольшой сдвоенный барабан. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Кусочком кала в ванной (фр.).

3

Маленький голубь в возрасте 3–4 недель. Его мясо жарят на гриле или готовят как жаркое.

4

Теодор Сьюз Гейзель (1904–1991) — писатель и иллюстратор. В 1937 г. опубликовал под псевдонимом Доктор Сьюз свою первую книжку для детей.

5

«Зеленые яйца с ветчиной» — детская книжка Доктора Сьюза.

6

Вот (фр.).

7

Элизабет Гриском Росс (1752–1836) — владелица обивочной мастерской и магазина тканей. По преданию, изготовила по просьбе Дж. Вашингтона первый национальный флаг США.

8

Слушаю! (ит.)

9

Да (ит.).

10

Джеймс Эндрю Бирд (1903–1985) — известный американский кулинар и автор поваренных книг.

11

Блин (фр.).

12

Его маленькие подружки (фр.).

13

Вода жизни, спиртное (фр.).

14

Бакалея (фр.).

15

Булочная (фр.).

16

Что нового у нашей приятельницы? (фр.)

17

Такова жизнь (фр.).

18

Антикварный предмет (фр.).

19

Говорить по-французски (фр.).

20

Он очень утонченный (фр.).

21

Адам Ричард Сэндлер (р. 1966) — американский комик, актер, музыкант, сценарист и кинопродюсер.

22

Натан Хейл (1755–1776) — герой Войны за независимость.

23

Джозеф Пол Димаджо (1914–1999) — американский бейсболист. В течение девяти месяцев был женат на Мэрилин Монро.

24

Искаженное «меа кульпа» (mea culpa) — моя вина (лат.).

25

Холодное молоко (фр.).

26

И вот (фр.).

Content

Питер Гитерс
КОТ, КОТОРЫЙ ВСЕГДА СО МНОЙ

ОТ АВТОРА

ПРЕДИСЛОВИЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ МЫСЛИ О КОТЕ

ГЛАВА ВТОРАЯ СНОВА О КОТЕ, ИЛИ ВЗГЛЯД В ПРОШЛОЕ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ АМЕРИКАНСКИЙ КОТ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ КОТ ВЕСНОЙ

ГЛАВА ПЯТАЯ КОТ, КОТОРЫЙ ВЕРНУЛСЯ В ПАРИЖ

ГЛАВА ШЕСТАЯ КОТ НА ПЕНСИИ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ КОТ, КОТОРЫЙ ВСТУПИЛ В СРЕДНИЙ ВОЗРАСТ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ КОТ, КОТОРЫЙ ОСТАВАЛСЯ ДОМА

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ КОТ, У КОТОРОГО БЫЛА ВОЛЯ К ЖИЗНИ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ КОТ, КТОРЫЙ СНОВА ПУСТИЛСЯ В ПУТЬ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ КОТ, КОТОРЫЙ ВСЕГДА СО МНОЙ

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания